Book: Русь Летописная



Русь Летописная

Валерий Никитич Демин

Русь Летописная

Тайны Земли русской

Русь Летописная

Название: Русь летописная

Автор: Демин В. Н.

Издательство: Вече

Год: 2003

Страниц: 448

Формат: fb2

ISBN 5-7838-1126-2

АННОТАЦИЯ

В книге доктора философских наук Валерия Никитича Демина на основе летописных и иных исторических источников прослеживается становление России и населявших ее народов, начиная с древнейших времен и вплоть до эпохи Петровских преобразований. По многим вопросам автор высказывает оригинальные научные суждения, во многом не совпадающие с общепризнанными.

ВАЛЕРИЙ ДЕМИН

РУСЬ ЛЕТОПИСНАЯ

Русь Летописная

ОТ АВТОРА

Летописи — исторический фундамент русского национального самосознания. Их расцвет пришелся на совершенно конкретный отрезок российской истории, охвативший около семи веков: примерно со времени принятия христианства до начала Петровских преобразований. Почти все русские летописцы были христианскими монахами или другими церковными деятелями. Это не могло не наложить отпечатка ни на летописную идеологию, ни на понимание исторического процесса в прошлом, настоящем и будущем, ни на резко негативную оценку предшествующего языческого мировоззрения.

Дохристианская история Руси насчитывает не века, а тысячелетия. Однако достоверных письменных источников той далекой эпохи не сохранилось (судя по всему, они были полностью уничтожены в ходе утверждения новой религии и новой морали). Так называемая «Велесова книга», посвященная событиям ранней русской истории, официальной наукой не признается и считается подложной. Аналогичным образом оцениваются и устные исторические сказания русского народа, которые в литературно обработанном виде были записаны только в XVII веке, после окончания Смуты на Руси и воцарения новой династии, снявшей некоторые прежние политические запреты.

В этом спорном вопросе я ставлю достаточно скромную задачу: отделить зерна от плевел. Пусть читатель решает сам, где правда, а где кривда. Имеется еще один массив фактов, связанный с археологическими находками и открытиями. Несмотря на то что археологи имеют дело с материальными реалиями, они во многих случаях не умеют их правильно объяснить, подгоняя собственные, довольно-таки сомнительные, гипотезы под давным-давно отжившие или утратившие свою актуальность абстрактные схемы. В результате в порядке вещей считается, скажем, такое вопиющее противоречие. С одной стороны, не терпит никаких возражений утверждение, что якобы полнокровная жизнь на севере Евразии началась только после отступления ледника (в высоту до трех километров), что произошло сравнительно недавно, пятнадцать тысяч лет назад — не позже 12-го тысячелетия до новой эры. С другой стороны, многочисленные археологические находки на Севере свидетельствуют совершенно о другом: жизнь здесь кипела всегда, а ее нижняя хронологическая планка теряется где-то на 3-м миллионе (!) лет до новой эры (скажем, открытая археологом Юрием Алексеевичем Мочановым стоянка Диринг-Юрях на правом берегу Лены, вверх по течению, в 140 километрах от Якутска).

Наконец, имеются многочисленные и относящиеся к России свидетельства иностранцев, античных и средневековых писателей и хронистов. Спроецированные на реалии русской долетописной истории, они дают неисчерпаемый материал для углубленного осмысления нашего прошлого. В обозначенных хронологических параметрах, скажем, античные историки — такие же летописцы стародавних событий, происходивших на территории России, как и отечественные историографы. По сей день не утратили своего значения слова самобытного историка Ивана Егоровича Забелина (1820–1909), сказанные почти полтора века тому назад: «…Никакая отрицающая и сомневающаяся <…> критика не может отнять у русской истории истинного сокровища, ее первого летописца, которым является сам Отец истории — Геродот».

В соответствии с вышеизложенным, предлагаемая на суд читателей книга, в которой использованы наработки предшествующих изданий, разделена на две большие части: одна посвящена предлетописной, другая — летописной эпохам.

ЧАСТЬ 1

РУСЬ ДО РУСИ

Все это было, было, было,

Свершился дней круговорот…

Александр БЛОК

Глава 1

САМЫЙ ДАЛЕКИЙ ТУЛЕ

Где океан, век за веком, стучась о граниты,

Тайны свои разглашает в задумчивом гуле,

Высится остров, давно моряками забытый, —

Ultima Thule.

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

Остров, где нет ничего и где все только было,

Краем желанным ты кажешься мне потому ли?

Властно к тебе я влеком неизведанной силой,

Ultima Thule.

Пусть на твоих плоскогорьях я буду единым!

Я посещу ряд могил, где герои уснули,

Я поклонюсь твоим древним угрюмым руинам,

Ultima Thule.

Валерий БРЮСОВ

Наидревнейшая история России начинается… в России, точнее — в тех северных ее частях, где в далеком-предалеком прошлом климат не был еще столь неблагоприятным, как сегодня, и народы, ныне разбросанные по просторам Евразии и остального мира, не были еще столь разъединены по языкам и культурам. Одно из названий прародины человечества — Ultima Thule («самый далекий Туле»; иногда переводят — «крайний Туле»), с таким эпитетом утвердилось имя древней северной земли в мировой истории, географии и поэзии. Устойчивое латинское словосочетание, превратившееся в крылатое выражение, введено в оборот Вергилием в «Георгиках» (I, 30). В греческом языке топоним-символ таинственного и недосягаемого Севера пишется через «тету» и воспроизводится в разных языках по-разному — и как Туле (Тула), и как Фуле (Фула).

В русском языке принята одновременно и та и другая вокализация. Например, название знаменитой баллады Гёте, написанной им в 25-летнем возрасте и впоследствии включенной в 1-ю часть «Фауста», переводится нынче исключительно как «Фульскии король». В немецком же оригинале четко значится «т»: «Es war ein König in Thule…» (дословный перевод: «[Жил]-был [один] король в Туле»). В «Фаусте» эту балладу напевает беззаботная Маргарита, еще не ведающая о своей несчастной судьбе. Между тем практически во всех переводах «Фауста» (а их на русском языке насчитывается до десяти), включая классические переводы В. Брюсова, Н. Холодковского и Б. Пастернака, Thule передается либо как Фуле, либо как «фульский», хотя в оригинале Гёте прилагательное не употребляется. Лишь Афанасий Фет, который также перевел обе части «Фауста», поставил в точном соответствии с оригиналом Туле (через «фиту»), но его перевод не переиздавался с конца XIX века.

Через «ф» — Фула — обозначается загадочная северная земля и в последнем переводе «Географии» Страбона; в остальных случаях чаще пишется Туле (Тула). Впрочем, сам отец европейской географии не смог сообщить о далекой полнощной стране больше, чем узнал из утраченных ныне сообщений античного мореплавателя Пифея (рис. 1). Тот первым, обогнув Британию, приблизился к кромке ледяной шуги, не позволившей ему достичь обетованного северного края. Начиная со II века н. э. в античном мире получил широкое распространение роман Антония Диогена о путешествиях Диния, который после долгих скитаний достиг Ледовитого (Скифского) океана и расположенного в нем острова Туле (до нашего времени роман дошел лишь в византийском пересказе):

Русь Летописная

Рис. 1. Карта путешествий Пифея. Путь Пифея из Марселя обозначен пунктиром

«Диний отправился путешествовать по ту сторону Тулы. <…> Он видел то, что доказывают и ученые, занимающиеся наблюдением за светилами. Например, что есть люди, которые могут жить в самых далеких арктических пределах, где ночь иногда продолжается целый месяц; бывает она и короче и длиннее месяца, и шесть месяцев, но не больше года. Не только ночь растягивается, но соразмерно и день согласуется с ночью. Самым невероятным было то, что, двинувшись к северу в сторону луны, видя в ней некую более чистую землю, они достигли ее, а достигши, узрели там такие чудеса, которые во многом превзошли все прежние фантастические истории».

Но были и другие источники, к сожалению, также не дошедшие до наших дней. Об их существовании, однако, свидетельствуют фрагменты более удачливых авторов: их сочинения не канули в Лету, напротив, послужили исходной базой для древних и средневековых карт, где остров Туле изображался либо невообразимо большим, либо неправдоподобно маленьким, как например, на карте, составленной на основе сведений древнегреческого географа Эратосфена Киренского (ок. 276–194 до н. э.) (рис. 2). В средние века древние сведения продолжали подкрепляться теми же полярными реалиями:

Русь Летописная

Рис. 2. Карта мира, известного при Эратосфене

Имя свое от солнца получила Крайняя Фула:

Ибо летнее там в дни солнцестояния солнце

Вспять обращает лучи, чтобы дальше они не светили;

Дни уводит оно, в непрерывную ночь погружает

Воздух темный над ней, одевает студеное море

Льдом, чтоб праздным оно, для судов недоступное было.

В знаменитой книге крупнейшего византийского историка VI века Прокопия Кесарийского «Война с готами» также содержится подробнейшее описание «острова» Туле (Фуле):

«Этот остров Фула очень большой. Полагают, что он в десять раз больше Британии (Ирландии). Он лежит от нее далеко на север. На этом острове земля по большей части пустынна, в обитаемой же части живут тринадцать племен, очень многолюдных, и у каждого племени свой царь. Здесь каждый год происходит чудесное явление. Около летнего солнцеповорота в течение приблизительно сорока дней солнце здесь никуда не заходит, но в течение этого времени непрерывно сияет над землей. Но (не меньше) месяцев через шесть после этого, около зимнего солнцеповорота, дней сорок солнце совсем не показывается над этим островом и он погружен в непрерывную ночь. [Точнейшее описание полярных дня и ночи, к примеру, на широте северной оконечности Кольского полуострова или Новой Земли. — В.Д.]. Это время живущие здесь люди проводят в полном унынии, так как они не имеют никакой возможности тогда сноситься друг с другом. Лично мне отправиться на этот остров, чтобы своими глазами увидать то, что мне рассказывали, хоть я и очень старался, никак не удалось».

Далее Прокопий подробно описывает образ жизни одного из племен, живущих в Туле, — скритифинов (другие авторы, например Иордан, именуют их скререфеннами). В последней части древнего этнонима недвусмысленно прочитывается современное название народа — финны. Как и другие северные племена, древние тулейцы «не носят одежды, не ходят в обуви, не пьют вина, не добывают себе никакого пропитания посредством возделывания земли». Они не пашут земли, мужчины и женщины заняты только охотой.

«Находящиеся там леса огромны, изобилуют дикими и другими животными, а равно и горы, которые поднимаются там. Скритифины питаются всегда мясом пойманных животных, а в шкуры одеваются, так как у них нет ни льна, ни приспособления, чтобы сучить нитки, но, связав звериными жилами кожи друг с другом, они таким образом закрывают все тело. И их младенцы вынянчиваются у них не так, как у остальных людей. Дети скритифинов выкармливаются не женским молоком, и сосут они не материнскую грудь, но выкармливаются только мозгом пойманных животных. Как только женщина родит, она заворачивает новорожденного в шкуру животного, тотчас же привешивает ее к какому-нибудь дереву, кладет ему в рот мозг, а сама тотчас же отправляется с мужем на обычную охоту. Они все делают вместе и на это занятие охотой ходят вместе. Таков образ жизни этих варваров.

Но другие жители Фулы, можно сказать, все, не очень отличаются от остальных людей: они поклоняются многим богам и демонам (гениям), живущим на небе и в воздухе, на земле и в море, и некоторым другим мелким божествам, считающимся, что они находятся в водах источников и рек. Они непрерывно приносят всякие жертвы, приносят жертвы мертвым и героям. Из жертв они считают самой прекраснейшей принесение в жертву человека, который был их первым военнопленным».

Кровавый обычай человеческих жертвоприношений долгое время сохранялся по всему миру, особенно у народов, не затронутых цивилизацией. Так, вплоть до испано-португальских завоеваний и последующей англо-французской колонизации он практиковался среди индейцев обеих Америк. В далеком прошлом, в эпоху глобальных геофизических и климатических катаклизмов, прапредки индейцев мигрировали из Туле на юг, заняв и освоив постепенно, в течение многих веков и тысячелетий, обширные территории Северной, Центральной и Южной Америки. Память о древней прародине долгое время сохранялась в некоторых принесенных с севера названиях. Так, столица древнего центрально-американского государства тольтеков именовалась, как и сама прародина, — Тула. Да и сам этноним тольтеки происходит от того же корня. Тольтекская столица (на территории современной Мексики) просуществовала до XII века н. э. Предположение о лексической и смысловой сопряженности этнонима тольтеков и названия их главного города с легендарной приполярной территорией Туле в свое время было высказано одним из основоположников современного традиционализма Рене Геноном (1886–1951) в его знаменитом: эссе «Атлантида и Гиперборея».

Тольтекская Тула с ее реставрированными памятниками (включая знаменитую пирамиду Кецалькоатля) — один из известнейших архитектурно-археологических комплексов Нового Света. Однако в данном случае нас интересует этимология тольтекского названия города: 1) восходит ли оно к запредельно-древним временам, когда прапредки индейских племен вычленились из общей этнолингвистической массы и начали свое миграционное шествие по американскому континенту, покинув общую прародину всех народов мира (предположительно не ранее 40 тысяч лет до н. э.); 2) принадлежит ли оно исчезнувшему народу, прибывшему с одного из погибших гипотетических материков или архипелагов Атлантиды или Арктиды; 3) является ли автохтонным — с учетом того, что сама культура тольтеков была кратковременной (в пределах трех столетий) и сравнительно поздней.

Но если даже остановиться на последнем возможном объяснении, — нельзя отрицать, что сами тольтеки появились не на пустом месте и не вдруг — у них были предки и прапредки, в словарном запасе которых непременно были слова с корневой основой «тул[а]». Кроме того, на месте разрушенной столицы государства тольтеков ранее существовал легендарный город индейцев науа — Толлан (или Тольян), чье название созвучно лексеме «тул». И эту цепочку поколений, тянущуюся в глубь веков, можно проследить до начала распада единой этнолингвистической общности всех народов и языков мира.[1]

А что общего между названиями русского города Тула и морского животного «тюлень»? Сразу видно — общий корень! Но почему? Макс Фасмер — автор самого подробного на сегодня, хотя и очень несовершенного 4-томного «Этимологического словаря русского языка», — поясняет: к нам слово «тюлень» попало из восточно-саамского языка, где оно звучит как tulla. У саамов смысл данного слова явно навеян памятью о древнем арктическом материке или архипелаге — Туле. От того же наименования Туле (точнее от лежащего в его основе корня) происходят и различные русские слова с корнем «тул», включая и русский город Тулу.

Конечно, вряд ли российская Тула имеет прямое отношение (по принадлежности) к древнему Туле. Однако налицо самоочевидное свидетельство: прапредки русского (так же, как и саамского) народа вполне могли знать о существовании легендарной страны, название которой означало нечто скрытое и заветное — он-то и дал наименование тому месту, где впоследствии возник современный город Тула (дословно — «потаенное место»). Именно такой смысл имеет, согласно Словарю Владимира Даля, понятие «тула». Это — «скрытое, недоступное место» — «затулье», «притулье» («тулить» — укрывать, скрывать, прятать и т. п.). Есть и другие русские слова с этим корнем: «туловище» — тело без учета головы, рук и ног (более чем фундаментальное понятие); «туло» — колчан в виде трубки, где хранятся стрелы (отсюда — «втулка»). Производными от той же корневой основы в русском языке являются слова: «тыл» — затылок и вообще — задняя часть чего-либо, «тло» — основание, дно (в современном языке сохранилось устойчивое словосочетание «дотла»); «тлеть» — гнить или чуть заметно гореть и т. д. (Интересно, что в финском языке слово tuli означает «огонь», то есть, как и русское «тлеть», связано с горением.) Таким образом, имя города Тула имеет богатейшее смысловое содержание. Топонимы с корнем «тул» вообще чрезвычайно распространены: города Тулон и Тулуза во Франции, Тулча — в Румынии, Тульчин — на Украине, Тулымский камень (хребет) — на Северном Урале, река в Мурманской области — Тулома, озеро в Карелии — Тулос. И так далее — вплоть до самоназвания одного из дравидских народов в Индии — тулу.

О далекой северной островной земле Тулия или Тули наперебой сообщали и средневековые арабские авторы — географы, историки, космографы. Так, философ Аль Кинди (ум. в 961–962 году) писал об огромном острове Тулия и большом городе на нем с тем же названием, расположенных «в северном конце обитаемой земли, под северным полюсом». Хотя упомянутая страна и окружена «великим морем», дальше нее плыть уже некуда — никакой другой земли в Северном (Ледяном) океане больше нет. Космограф Димешки, развивая данные сведения, подчеркивает, что земля Тулия населена славянами. Сказанное перекликается с известиями об Острове русов других арабских путешественников и купцов, побывавших на Руси в основном еще во времена язычества. Почти все они в один голос утверждали, что русские (и славяне) обитают на каком-то далеком острове. Данный факт, кстати, получил отражение в русских средневековых «Космографиях» и прилагаемых к ним картах, где территория России вплоть до XVIII века изображалась наполовину как архипелаг больших островов, вытянутых полукругом (рис. 3).



Русь Летописная

Рис. 3.

1. «Остров соловецкой на нем монастырь…»

2. «Полношть земля темная…»

3. «Царство конское…»

4. «Горы великия стеклянныя… Живут горбатые змеи великия…»

5. «Земля… люди в ней ходят наги…»

6. «…остров макарийский… птицы райския…»

7. «Остров… живут на нем люди главы у них видом песьи…»

8. «Остров… на нем живут люди власы у них имеют видом лбовы».

9. «Остров… живут на нем змии лицы девичьи… змееви крылате а зовимы василиски…»

Космография. Первая половина XVIII в.

Судя по всему, о потомках сих земель подробно говорится в агиографическом литературном памятнике, посвященном одному из создателей славянской письменности Кириллу (в миру Константина). В «Житии Константина Философа, первого наставника и учителя славянского народа» (известном в 48 списках), описывается его путешествие (еще до создания славянской азбуки) по землям Хазарского каганата, захватившего в то время обширные русские земли к подчинившего многие славянские племена. Здесь Кирилл, помимо проповеди христианства и всего прочего, овладел древнееврейским языком. Это оказалось немаловажным и для общения с язычниками. Путешествуя по Руси, Кирилл-Константин столкнулся где-то на обратном пути из Хазарии в Византию с таинственным «тульским народом». Приведу этот исключительно интересный фрагмент жития полностью:

«Был же в народе фульском большой дуб, сросшийся с черешней, и под ним приносили жертвы, называя его Александр, — и женскому полу не позволяли ни подходить к нему, ни (приносить) жертвы. И когда услышал о том Философ, не пожалев трудов, направился к ним. И, став среди них, сказал: „Эллины пошли на вечные муки, поклоняясь [как Богу] небу и земле, столь большим и добрым творениям. Так и вы, кто столь убогому созданию, дереву, приготовленному для огня, поклоняетесь, как избегнуть можете вечного огня?“ Отвечали они: „Не теперь мы стали так делать, но [обычай этот] от отцов приняли, и благодаря ему исполняются все просьбы наши, а больше всего идут частые дожди. И как мы то совершим, что не дерзнул никто из нас совершить? Ведь если кто и дерзнет сделать это, тогда же и смерть узрит, а дождя уж не увидит до [самой своей] кончины“.

Отвечал же им Философ: „Бог о вас говорит в Книгах, как же вы его отвергаете? Ведь Исаия от лица Господня вопиет, говоря: „Иду я собрать все племена и народы, и придут, и увидят славу мою, и положу на них знамение, и пошлю из спасенных от них к народам: в Тарсис и Фулу, и Луд, и Мосох, и Фовел, и в Элладу, и на острова дальние, где не слышали моего имени, и возвестят славу мою народам“. И снова говорит Господь Вседержитель: „Вот пошлю я рыболовов и охотников многих на холмах и скалах каменных изловить вас. Познайте, братья, Бога, сотворившего вас. Вот — Евангелие Нового Завета Божьего, в котором были вы крещены“. И так, сладкими словами уговорив, приказал им срубить дерево и сжечь его. Поклонился же их старейшина и подошел поцеловать Евангелие, а за ним и все (остальные). И, взяв белые свечи у Философа, с пением пошли к дереву, и, взяв топор, ударил Философ тридцать три раза и приказал всем срубить с корнем и сжечь его. В ту же ночь пошел дождь от Бога. И с радостью великою похвалили Бога, и Бог сильно возрадовался этому“».

(Перевод Б.Н. Флори)

Что же это за такой «тульский народ»? Никто и никогда толком объяснить не мог — ни богословы, ни ученые-комментаторы. Высказывались робкие предположения, что, возможно, «тульцы» имеют какое-то отношение к таврическому городу Фулле (в районе современного Коктебеля), где непродолжительное время процветала греческая колония. Но такая версия ничего не прибавляет к знанию (точнее — к незнанию) о загадочном «тульском народе», ибо в житии о нем говорится как о народе языческом, а в Фулле находилась христианская община и одно время даже существовала собственная епархия. Кроме того, в «Житии Константина Философа» говорится не о жителях города, а о целом народе, на худой конец — о некрещеном племени дендропоклонников (между прочим, в болгарском тексте «Жития» именно так и сказано — «племя», а не «народ»).

Я бы рассудил иначе: не «фульское племя» названо так по имени греческого города Фуллы, а наоборот — византийская колония (просуществовавшая здесь сравнительно недолго) получила название по местности, издревле (во всяком случае до появления здесь греков) занимаемой никому не известным «тульским народом». Вот только почему неизвестным? Очень даже известным! Туле (откуда и «тульский народ») это автохтонное название Гипербореи — древнейшей северной территории в акватории Ледовитого океана и праматери мировой цивилизации, которая погибла в результате глобального катаклизма и резкого похолодания не позднее XII тысячелетия до н. э. Уцелевшие гиперборейцы-тульцы (в основном с окраинных континентальных территорий) постепенно мигрировали с севера на юг, где положили начало многим современным культурам и народам. Одним из осколков гиперборейцев-тульцев и был поклонявшийся священному дубу «тульский народ», с которым Константин Философ столкнулся на обратном пути «из хазар в греки».[2] Именно после этого общения с наследниками древней гиперборейской культуры Кирилл-Константин и занялся созданием славянской письменности и русской азбуки.

Но вернемся к проповеди будущего святого и равноапостольного Кирилла среди «тульского народа», который вполне можно именовать попросту туляками (название русского города Тула того же происхождения). Будущий создатель славянской письменности прямо напоминал тульцам-тулякам об их гиперборейском происхождении, ссылаясь на библейскую Книгу пророка Исаии (Ис. 66, 19), где среди «дальних островов» упоминается и легендарная Фула (Тула). Правда, в каноническом переводе Библии этот топоним читается как Пула. Это объясняется тем, что перевод Библии на современный русский язык сделан не с древнееврейского оригинала, а с греческого, где много неточностей (например, в том же ветхозаветном отрывке среди перечисления древнейших стран и народов выпало название народа мосох, родоначальник которого, внук Ноя — Мосох, считается праотцом московитов). Кирилл же пользовался древнееврейским оригиналом Ветхого Завета (вот где пригодилось знание иврита, выученного в Хазарии!), и поэтому библейские цитаты в «Житии» оказались более точными, чем в современном переводе. Между прочим, ссылаясь на книгу другого ветхозаветного пророка — Иеремии (Иер. 16, 16),  — Кирилл напоминает «тульскому народу» о местах, где он жил когда-то, — «холмах и скалах каменных» (это — слова из древнееврейского оригинала; в современном русском переводе добавлены еще «ущелья»). Имеет ли «тульский народ» какое-либо отношение к народу русскому? Вполне! Во-первых, наверняка общие (гиперборейские) корни. Во-вторых (если уже говорить о времени создания славянской письменности), в «Житие» «тульский народ» попал совсем не случайно, а в контексте создания русской азбуки.

Погибший материк Тула-Гиперборея неожиданно появляется из океана забвения в одной из беломорских былин о Потыке, записанных в конце XIX века Алексеем Владимировичем Марковым в Верхней Зимней Золотице от 59-летнего неграмотного крестьянина Власа Ивановича Чекалёва, который сам слышал ее от стариков-поморов, участвуя с ними в рыбной ловле. Усилиями современных интерпретаторов Потык считается второстепенным героем, былинные тексты о нем публикуются (и то далеко не всегда) где-нибудь на задворках фольклорных сборников. Что за имя такое Потык — толком никто объяснить не может, хотя от былинного сюжета так и веет глубокой архаикой: здесь и коварная жена-колдунья Марья Лебедь Белая с ее загадочной смертью и не менее загадочным воскрешением, и погребение заживо (читай — путешествие на тот свет) самого Потыка. Одним словом, захватывающе до невероятного! Но мне придется говорить совсем о другом.

Беломорская былина о Потыке, записанная А.В. Марковым, интересна во многих отношениях. Например, она включает в себя в качестве проходного эпизода основной сюжет былинного цикла о Добрыне Никитиче — бой со Змеем. Добрыня — один из трех названных членов дружинного братства. Два других — Илья Муромец и Потык. Есть еще двенадцать не названных по имени богатырей, которых взял в плен король Тульской земли. Именно так поименована она в фольклорном тексте. А сам ее властитель зовется Тульским королем — ну точь-в-точь как в знаменитой балладе Гёте (вот ведь какие невероятные совпадения случаются!). Другими словами, в русской былине сохранилась память о древней прародине индоевропейских и других народов земли Туле-Гиперборее. Предлагавшееся же маститыми учеными толкование: дескать, под Тульской землей следует понимать Турцию (а под Тульским королем — турецкого султана) — ни в какие ворота не лезет. Хотя бы потому, что сюжету русской былины многие тысячи лет, а турки-османы появились в Малой Азии и стали историческими соседями Руси только в XIV веке. Не подходят на роль туляков-гиперборейцев и летописные торки.

По справедливости говоря, Тульский король захватывает в плен русских богатырей не вероломно, а честным путем: он выигрывает их у князя Владимира в «пешки-шахматы». Стольнокиевский князь сначала проиграл хозяину Тульской земли золотую казну, а затем, войдя в азарт, — в придачу еще двенадцать богатырей-телохранителей. Вызволить заложников из не слишком почетного плена и берется отважный богатырь Потык. Выполняет задание он блестяще — без сучка и задоринки: отыгрывает не только русские деньги и незадачливых пленников, но еще и жену себе — Тульскую царевну (королевичну?) по имени Авдотьюшка:

Да отправилсэ [3] Потык в землю Тульскую,

Ко тому королю-ту (так!) да земли Тульския.

Приезжал ведь Потык да сын Ивановиць,

Ише сам говорил ему таковы речи:

«Уж ты вой (так!) еси, король да земли Тульский!

Я приехал играть во пешки-ти как во шахматы».

Они садились играть с королем де земли как Тульския.

Да недолго ведь Потык как отыгрывал:

Он ведь ступь-ту ступил, на другой ведь мат дает.

Отыграл-то у ёго золотой казны сорок тысячей,

Отыграл у ёго двенадцать-то всих богатырей,

Он ведь выиграл у его да любимую доць,

Да любимую доць да одинокую

Ише по имя Овдотьюшку, Лебедь Белую…

Дочь тульского короля стала второй женой Потыка. Она, как и первая, — носительница гиперборейской символики. Лебедь — древнейший символ гиперборейского Солнце-бога Аполлона и всей Гипербореи-Тулы. Лебедь, первоначально означавший родовой тотем, запечатлелся и в образах других античных богов (Афродита, Зевс-Лебедь, соблазнивший Леду), а также в образах Лебединого рыцаря Лоэнгрина, классических валькирий с лебедиными крылами на шлеме и сказочных Лебединых дев — популярных персонажей русского, германского, кельтского и другого индоевропейского фольклора, — вдохновивших Пушкина на поэтический образ Царевны-Лебеди.

По эзотерическому преданию, столицей легендарной страны Туле был Город Солнца — Гелиополь. Именно с тех пор священное название, превращенное в своего рода символ, начало свое победное шествие по всему миру. Сам топоним греческого происхождения, но он калькирует исконно автохтонные названия. Одна из религиозных столиц Древнего Египта известна под названием Гелиополя. Развалины таких же «гелиополев» — городов-святилищ Солнца разбросаны по всему американскому континенту — от Мексики и Гватемалы до Боливии и Перу. Впоследствии имя Города Солнца как символ достойной и счастливой жизни перекочевал в тайные учения и утопические доктрины — наиболее известной из них явилась знаменитая книга Томмазо Кампанеллы.

Нет нужды говорить также, что в мифологеме русского фольклорно-эпического острова Буяна также нашла отражение родовая память о далекой северной прародине. Архетип Острова широко распространен в мифологиях различных народов мира. Так, в карело-финских рунах, объединенных и литературно обработанных Элиасом Лённротом в стройном тексте «Калевалы», Остров (по-фински — Сара ) — это далекая, забытая и во многом незнаемая северная прародина, откуда ведут свое подлинное происхождение многие герои. Например, одно из прозвищ Лемминкяйнена — Сарилайнен (что переводится как Островитянин). Точно так же и Северная Страна Тьмы — Похъёла, где развертываются многие события «Калевалы», имеет второе, более архаичное, название — Сариола.

Северная островная прародина однозначно отождествлялась в народной памяти со Страной счастья и царившим там некогда Золотым веком. Применительно к Похъёле-Сариоле символом такого неизбывного благополучия выступает мельница Сампо, способная обеспечить постоянным пропитанием и достатком любое количество людей. Античный мир создал более обобщенный образ — процветающие Острова Блаженных, царство любви, согласия и благоденствия. Они расположены «за Бореем — Северным ветром», то есть в северной части Океана, который по античным представлениям являлся бескрайней рекой, опоясавшей Землю. Острова Блаженных — Твердыня Крона и Царство Света, где, согласно Пиндару, «под солнцем вечно дни — как ночи и ночи — как дни»:

Там горят золотые цветы [символика Золотого века. — В.Д.],

Возникая из трав меж сияющими деревьями

Или вспаиваемые потоками.

Там они обвивают руки венками и цепями цветочными

По правым уставам Радаманфа.

Радаманф (Радамант), сын Зевса и Европы, — один из судей, решающих, кого допустить или не допустить после смерти в Северный рай, так как, согласно позднейшим представлениям, Острова Блаженных сделались еще и прибежищем душ умерших. Впоследствии Блаженные острова стали даже ассоциироваться и с Подземным царством Аида, вселявшим живым ужас, где, несмотря на это, продолжали действовать законы справедливости: в подземный счастливый мир попадали души только достойных людей, которые устанавливали между собой естественную гармонию. То, что царство Аида находится не где-нибудь, а далеко на Севере, видно из Гомеровой «Одиссеи». Встреча главного героя поэмы с душами умерших происходит в царстве полярной ночи. Для общения с потусторонним миром Одиссею не пришлось спускаться ни в какие подземелья. Чтобы вызвать для разговора души умерших, нужно, оказывается, выкопать яму — длиной и шириной в локоть (но не где попало, а на краю земли и побережья океана, надо полагать, Ледовитого), совершить возлияние медом, вином и водой, а спустя некоторое время принести в жертву бесплодную корову и черного барана. Вот души и слетятся из-под земли как мухи на сладкое. Детали эти вообще-то не очень существенны для рассматриваемой темы. Важно одно — все описываемое происходит на Севере.

Воспоминания о счастливом прошлом индоевропейцев и далекой северной прародине сохранились в священной книге древних иранцев Авесте и соответствующих ей главах величественной эпической поэмы Фирдоуси «Шахнаме». Здесь рассказывается о благословенном правителе Джемшиде (в Авесте это первопредок Йима), во время 700-летнего царствования которого на земле наступил Золотой век:

Земля отдохнула, раздоры забыв;

Джемшиду и зверь покорился, и див.

И славной людей одарил он судьбой;

Державный престол озарил он собой.

·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

…Забыв о заботах, не помня кручин,

Под говор струны, за ковшами вина,

Вся знать пировала, веселья полна.

И люди тот праздник святой сберегли,

Как память о древних владыках земли.

Три века так жизнь беспечально текла,

Не знали в ту пору ни смерти, ни зла…

Другое название Страны загробного Блаженства и Счастья, перекочевавшее в средневековую, а затем и в современную культуру, — Элизиум, или Елисейские поля. На фундаменте этих архаичных представлений в конечном счете сформировалось и христианское понятие рая. Другими словами, подлинные истоки этого фундаментального представления находятся на Русском Севере. Но вначале был северный остров, поименованный в древнеиндийской мифологии Шветадвипа. «Рамаяна» — великий индийский эпос, переполненный полярными реминисценциями, так описывает блаженный край, где живут люди, не ведающие ни бед, ни забот: «Здесь находится великий Белый Остров (Шветадвипа) вблизи Млечного (Ледовитого) океана (Кширода), где обитают великие, могучие люди, прекрасные, как лунный свет. Они стройны и плечисты, наделены великой как физической, так и духовной силой, и голос их подобен грому». «Махабхарата» в книге «Нараяния» также подробнейшим образом описывает светозарную Страну Счастья — Шветадвипу (Белый Остров) «на севере Молочного моря», — где живут «Люди светлые, сияющие подобно месяцу».

В русском народном мировоззрении данная мифологема Страны всеобщего счастья и индивидуального блаженства известна как апокрифические Макарейские (Макарийские) острова (что, собственно, является греческим эквивалентом Блаженных островов: makarios означает «блаженный», «счастливый»):

На Макарийских островах,



Куда не смотрят наши страны,

Куда не входят смерть и страх

И не доходят великаны, —

На Макарийских островах

Живут без горя человеки,

Там в изумрудных берегах

Текут пурпуровые реки.

Там камни ценные цветут,

Там все в цветеньи вечно-юном,

Там птицы райские живут —

Волшебный Сирин с Гамаюном…

Другой мифопоэтический коррелят Золотого века в его привязке к Русскому Северу и блаженным утраченным землям содержится в знаменитой старообрядческой северорусской легенде о Счастливой стране Беловодье, которую традиция изначально помещала в районе (акватории) Ледовитого океана. Уже в полуапокрифическом «Мазуринском летописце» указывается, что легендарные русские князья Словен и Рус, правившие задолго до Рюрика, «обладали северными землями по всему Поморью: <…> и до реки великой Оби, и до устья Беловодной воды, и эта вода бела, как молоко…». «Молочный оттенок» в древнерусских записях имело все, что относилось к Ледовитому океану, который и сам нередко именовался Молочным.

Известно старинное устное предание о том, что еще во времена Владимира Стольнокиевского, в аккурат перед самым принятием христианства, явился к князю молодой русский монах по имени Сергий, который принял постриг в Афонском монастыре. Он поведал будущему крестителю Руси об обители вечной красоты и истины — Беловодье, что расположено на Краю света. Путь туда долог и опасен, но тех, кто достигнет заветной цели, ждет блаженство и счастье. Князь Владимир с полной серьезностью отнесся к рассказу: выделил отряд дружинников и велел монаху Сергию добраться до Беловодья, чтобы установить дипломатические контакты с тамошними правителями. К сожалению, дождаться возвращения этой экспедиции назад в Киев Владимиру суждено не было. Князь умер, а отец Сергий вернулся домой лишь спустя 49 лет. Он нашел то, что искал, но привезенные сведения и даже точный маршрут сделались тайным преданием. Так и передавалась эта легенда из уст в уста, пока не стала достоянием того человека, который, оказавшись в эмиграции, и опубликовал ее в Америке в конце 40-х годов нынешнего века.

В наиболее древних версиях письменных старообрядческих беловодских преданий (а всего известно не менее 10 списков в 3-х редакциях) так-же говорится о Ледовитом океане:

«Такоже и россияне во время изменения церковного чина Никоном — патриархом московским — и древнего благочестия бежали из Соловецкой обители и прочих мест Российского государства немалое число. Отправились по Ледовитому морю на кораблях всякого звания людей, а другие и сухопутным путем и оттого наполнилися те места».

Здесь уже речь идет о потомках тех обитателей счастливой страны, сведения о которой распространялись на протяжении многих веков. В другой рукописи приводятся более конкретные сведения о жителях (колонистах) Беловодья:

«[Поселенцы] живут в глубине окияна-моря, место называмое Беловодие, и озеров много и семьдесят островов. Острова есть по 600 верст и между их горы. <…> А проход их был от Зосима и Савватия соловецких кораблями через Ледское море».

Впоследствии представления о местонахождении Беловодья изменились. Русские странники, жаждавшие найти Страну Счастья, искали ее и в Китае, и в Монголии, и в Тибете, и в «Опоньском (Японском) государстве». Но мечты об идеале оставались прежними:

«В тамошних местах тяжбы и воровства и прочих противных закону не бывает. Светского суда не имеют; управляют народы и всех людей духовные власти. Там древа равны с высочайшими древами. <…> И всякие земные плоды бывают; родится виноград и сорочинское пшено. <…> У них злата и сребра несть числа, драгоценнаго камния и бисера драгого весьма много».

* * *

Туле — автохтонное самоназвание древней северной страны. Но античные авторы придумали ей и другое имя — Гиперборея (буквально — «за Бореем»). Как выразился по данному поводу Н.М. Карамзин: «Цветущее воображение греков, любя приятные мечты, изобрело Гипербореев, людей совершенно добродетельных, живущих далее на Север».

Вкратце гиперборейская история и ситуация вокруг нее таковы. Древние эллины, утратив контакты с народами Севера и начисто забыв о своей древней прародине, придумали для всех скопом искусственное наименование — «те, кто живут за северным ветром — Бореем» (по-гречески — «гипербореи»). Таким образом, Гиперборея — древнее название Севера. В этом смысле о гипербореях писали еще Гомер и Гесиод (о чем сообщается в «Истории» Геродота), но, к сожалению, именно эти их произведения до нас не дошли. Правда, гипербореи присутствуют в 7-м так называемом Гомеровском гимне, посвященном Дионису, однако принадлежность данного текста самому Гомеру более чем сомнительна — Гомеровыми гимны названы только из-за стихотворного размера и ритмики, сходных с «Илиадой» и «Одиссеей».

Связь между Элладой и Гипербореей сохранялась на протяжении веков и тысячелетий. Это наложило отпечаток на эпитеты некоторых античных героев: Геракл Гиперборейский, который, как писал Пиндар, «достиг земель, что за спиной у ледяного Борея»; Персей Гиперборейский, который сражался со смертоокой Горгоной Медусой во все тех же владениях «ледяного Борея». Солнцебог Аполлон носил тот же эпитет, потому что родился в Гиперборее и возвращался туда на крылатой колеснице каждые 19 лет. Из Гипербореи в Элладу пришли и первые жрецы — служители Аполлона во главе с прорицателем Оленем.

Один из поздних античных историков и писателей Павсаний (II век н. э.) в своем знаменитом труде «Описание Эллады» (X, 5, 4—10) приводит следующие удивительные подробности появления одного из главных святилищ Древней Греции — храма Аполлона в Дельфах. Сначала здесь появились гиперборейцы, в их числе был и будущий первый дельфийский жрец, у него, по «странному совпадению», было славяно-русское имя Олен[ь]. Кстати, имя родоначальника всех древнегреческих племен и единого народа — Эллина также представляет собой грецизированную форму общеиндоевропейского слова «олень» и близкого ему по смыслу и происхождению слова «лань». Олен[ь] — гипербореец, и его спутники были направлены в Дельфы Аполлоном. Отсюда напрашивается бесхитростный вывод: сам (будущий) бог в то время был далеко — скорее всего, в Гиперборее, откуда выехало посольство. Став пророком и прорицателем, Олен[ь] воздвиг в Дельфах первый храм: сначала деревянный, похожий на лачугу, пишет Павсаний (его модель, сделанную из воска и перьев, Аполлон впоследствии пошлет в подарок в Гиперборею), и лишь спустя длительное время, после многих пожаров и разрушений построили тот каменный храм, жалкие остатки которого сохранились по сей день.

История, пересказанная Павсанием, сохранилась и в виде канонических дельфийских текстов:

Так многославное тут основали святилище Богу

Дети гипербореев, Пегас со святым Агийеем.

Также Олен[ь]: он первым пророком был вещего Феба,

Первый, песни который составил из древних напевов.

Как видно, тут прямо указано, что культовый и обрядовый канон Аполлона Дельфийского был составлен на основе гиперборейских преданий. В дальнейшем Олен[ь]-песнопевец передаст искусство стихосложения священных пророчеств в гекзаметрах пифиям — жрицам Аполлона: сидя на треножнике, они предсказывали судьбу в окружении ползающих змей, вдохновленные одурманивающими испарениями или воскурениями.

Гиперборея столь же знаменита, как и ее географическая сестра — Атлантида. Обе — звенья одной цепи, участь обеих одинакова: они погибли в результате мощного природного катаклизма. Но какие бы катаклизмы ни сотрясали Землю, всегда остаются неуничтожимые следы. Во-первых, чудом сохранившиеся свидетельства античных источников — разрозненные, противоречивые, но нисколько не утратившие своей ценности. Во-вторых, материальные памятники (точнее — то, что от них осталось по прошествии тысячелетий), сохранившиеся по периферии и на возвышенностях погрузившегося на дно материка — Арктиды-Гипербореи: наиболее перспективными в данном плане являются Кольский полуостров, край древнего Солнечного Божества — Коло, Карелия, Полярный Урал, Новая Земля, Шпицберген (русский Грумант) и другие северные территории.

Киевский читатель моих предыдущих книг, И.Н. Кисилев, геолог, напомнил в своем письме об уникальной находке гиперборейского артефакта на идном из 191 островов Земли Франца Иосифа во время съемок советско-итальянского фильма «Красная палатка», посвященного гибели экспедиции Умберто Нобиле, который пытался на дирижабле достичь Северного полюса. Фильм вышел на экраны в 1973 году и стал последней работой выдающегося кинорежиссера Михаила Константиновича Калатозова (1903–1973). Натурные съемки проводились в Арктике, и в состав съемочной группы входил отряд профессиональных альпинистов. Прибыв на остров Чамп, расположенный в центральной части архипелага, дабы совершить восхождение на его сравнительно небольшую вершину (620 м над уровнем моря), они, к своему удивлению, обнаружили в 40 метрах от берега три огромных каменных шара (диаметр наибольшего — около 3-х метров). Находка была заснята и наводила на мысль о точно таких же таинственных каменных шарах, во множестве найденных в джунглях Центральной Америки. С точки зрения геологии естественное происхождение подобных феноменов идеально округлой формы абсолютно исключено. О загадочной находке сообщалось в прессе, но открытие не произвело эффекта разорвавшейся бомбы.

Идейное гиперборейское наследие дожило до наших дней в виде мифологемы Золотого века.

О жителях Гипербореи сообщали многие античные авторы. Один из самых авторитетных ученых Древнего мира — Плиний Старший (23–24 — 79 годы н. э.) — писал о гиперборейцах как о реальном древнем народе, жившем у Полярного круга и генетически связанном с эллинами через культ Аполлона Гиперборейского. В «Естественной истории» (IV, 26) дословно говорится:

«За этими [Рипейскими] горами, по ту сторону Аквилона, счастливый народ (если можно этому верить), который называется гиперборейцами, достигает весьма преклонных лет и прославлен чудесными легендами. Верят, что там находятся петли мира и крайние пределы обращения светил. Солнце светит там в течение полугода, и это только один день, когда солнце не скрывается (как о том думали бы несведущие) от весеннего равноденствия до осеннего, светила там восходят только однажды в год при летнем солнцестоянии, а заходят только при зимнем. Страна эта находится вся на солнце, с благодатным климатом и лишена всякого вредного ветра. Домами для этих жителей являются рощи, леса; культ Богов справляется отдельными людьми и всем обществом; там неизвестны раздоры и всякие болезни. Смерть приходит там только от пресыщения жизнью. <…> Нельзя сомневаться в существовании этого народа [выделено мной. — В.Д.] ».

Даже из этого небольшого отрывка из «Естественной истории» нетрудно составить ясное представление о Гиперборее. Первое — и это самое главное — она размещалась там, где Солнце может не заходить по нескольку месяцев. Другими словами, речь может идти только о приполярных областях, тех, что в русском фольклоре именовались Подсолнечным царством. Другое важное обстоятельство: климат на Севере Евразии в те времена был совсем другим. Это подтверждают и новейшие комплексные исследования, проведенные недавно на севере Шотландии по международной программе: они показали, что еще 4 тысячи лет назад климат на данной широте был сравним со средиземноморским и здесь водилось большое количество теплолюбивых животных.

Впрочем, еще ранее российскими океанографами и палеонтологами было установлено, что в 30–15 тысячелетии до н. э. климат Арктики был достаточно мягким, а Северный Ледовитый океан был теплым, несмотря на присутствие ледников на континенте. Академик Алексей Федорович Трешников пришел к выводу, что мощные горные образования — хребты Ломоносова и Менделеева — сравнительно недавно (10–20 тысяч лет тому назад) возвышались над поверхностью Ледовитого океана, который сам тогда — в силу мягкого климата — не был полностью скован льдом. Примерно к таким же выводам и хронологическим рамкам пришли американские и канадские ученые. По их мнению, во время Висконсинского оледенения в центре Северного Ледовитого океана существовала зона умеренного климата, благоприятная для такой флоры и фауны, которые не могли существовать на приполярных и заполярных территориях Северной Америки. В русле тех же представлений Петр Владимирович Боярский — начальник Морской арктической комплексной экспедиции — успешно обосновывает гипотезу о Грумантском мосте, некогда соединявшем многие острова и архипелаги Ледовитого океана.

Убедительным подтверждением неоспоримого факта благоприятной климатической ситуации, существовавшей в прошлом, служат ежегодные миграции перелетных птиц на Север — генетически запрограммированная память о теплой Прародине. Косвенным свидетельством в пользу существования в северных широтах древней высокоразвитой цивилизации являются также находящиеся здесь повсюду мощные каменные сооружения и другие мегалитические памятники: знаменитый кромлех Стоунхенджа в Англии, аллея менгиров во французской Бретани. В России аналогичные менгиры зафиксированы на Таймыре, на Кавказе, на Алтае, в Восточной Сибири — и так до Камчатки. Несомненное гиперборейское происхождение имеют также каменные лабиринты Скандинавии, Кольского полуострова, Соловецких островов и Новой Земли.

Среди античных авторов о Гиперборее несомненного внимания заслуживает сообщение известного римского географа I века н. э. Помпония Мелы:

«Первый народ азиатского побережья — гиперборейцы. Они живут на крайнем севере, по ту сторону Рипейских гор, под самой Полярной звездой, солнце у них не восходит и не заходит каждый день, как у нас: оно восходит во время весеннего равноденствия и заходит во время равноденствия осеннего. Поэтому день продолжается у них шесть месяцев, и столько же месяцев тянется ночь. Это — поистине священная земля, солнца здесь много, и почва плодородна. Жители этой земли — справедливейшие люди, живут они дольше и счастливее, чем другие смертные. Постоянно наслаждаясь веселым досугом, они не знают ни войн, ни раздоров. Они ревностно исполняют священные обряды и особенно почитают Аполлона. Говорят, что первые плоды нового урожая они отправляли на Делос. Сначала они посылали с плодами своих девушек, а затем передавали плоды через посредство народов, живущих на пути к Делосу. Обычай этот сохранялся у них долго, до тех пор, пока он не был осквернен злоупотреблениями племен-посредников. Живут они в рощах и лесах. Когда кто-нибудь почувствует, что насытился жизнью (насладился, по не получил к ней отвращения), он украшает себя гирляндами и в самом веселом расположении духа бросается в море с определенной скалы. Такой вид смерти считается у них самым лучшим».

Сообщение Мелы достаточно приближено к нашему времени. Хотя оно во многом опирается на «Естественную историю» Плиния, в нем имеются некоторые существенные географические детали, касающиеся Гипербореи: она располагается уже не на островах посреди Ледовитого (Скифского) океана, а на материке в окружении скифов. Это нашло отображение и на карте (рис. 4), выполненной, впрочем, уже в наше время (остров Туле на ней неоправданно оторван от Гипербореи: оторван не в географическом, а в культурологическом плане). Еще одно, столь же важное как и вышеприведенные, свидетельство античного историка Диодора Сицилийского (ок. 90–21 годы до н. э.), опиравшегося на утраченный труд историка Гекатея, жившего в VI веке до н. э.:

Русь Летописная

Рис. 4. Мир по Помпонию Меле

«Гекатей и некоторые другие, которые изучают старинные истории и традиции, приводят следующее описание: „Напротив галльского берега к северу есть остров в океане не меньше Сицилии, который населен гиперборейцами, названными так, потому что живут за спиной Северного ветра. На этом острове хороший климат, плодородная земля и много плодов, созревающих дважды в год. Говорят, что здесь родилась Латона, и поэтому местные жители почитают Аполлона больше, нежели других богов. Они в некотором роде его священнослужители, потому что целыми днями восхваляют его в песнях и оказывают ему всякие почести.

На острове есть великолепная роща (владения) Аполлона и прекрасный храм круглой формы, в котором скопилось много богатых священных даров. Здесь есть город, посвященный тому же богу, большинство жителей которого арфисты, они постоянно играют на своих арфах в храме и поют гимны богу, прославляющие его деяния. Гиперборейцы говорят на странном языке и привязаны к грекам, особенно афинянам и делосцам, с которыми дружат с незапамятных времен. Считается, что некоторые греки когда-то посещали гиперборейцев, которым оставили священные дары великой ценности, а еще, и тоже давно, Абарис приплыл из Гипербореи в Грецию и восстановил родственные связи с делосцами.

Говорят, что на этом острове луна спускается очень низко к земле, и различные возвышенности и впадины хорошо на ней видны; что Аполлон посещает остров раз в девятнадцать лет, так как за это время звезды делают полный круг, и потому греки отмечают цикл из девятнадцати лет названием „Великий год“. Когда бог на острове, он каждую ночь играет на арфе и танцует, и это продолжается от весеннего равноденствия до появления Плеяд, которые радуются его успехам. Высшая власть в городе и на всем острове отдана в руки людей, которых называют Бореады, ибо они потомки Борея, и власть переходит от одних к другим по прямой линии“».

Гипербореец Абарис, о котором упоминает Диодор, — одна из самых загадочных личностей античной истории и культуры. Геродот сомневался в правдивости рассказов о посланнике Гипербореи, который странствовал по всей земле со стрелой в руке. Высказывались разные предположения по поводу смысла, заключенного в имени первого «гражданина мира», свободно перемещавшегося по всему свету. Сближали его даже с легендарными обрами (аварами), упомянутыми в русских летописях. Имеется не меньше оснований видеть в певучем гиперборейском имени сокращенный этноним «обдорит» (так называлось одно из древнеславянских племен, по-русски — «бодричи» ). Однако, представляется, ключ к разгадке таинственного имени следует искать в Сибири.

Этимологи считают, что название великой сибирской реки Оби происходит от древнеиранского слова аб, переходящего в об (например, в таджикском языке) и означающего «вода». В коми-языке, относящемся к совершенно другой, финно-угорской, языковой семье, это слово означает «снежная вода». Удивляться всему этому не приходится, так как все языки происходят из общего лингвистического источника. По древнему имени Оби ее низовья еще до недавнего времени именовались Обдорами, а весь северный сибирский край — Обдорией, откуда и город-острог, построенный русскими в конце XVI века в устье Оби был назван Обдорском (в 1933 году он был переименован в Салехард — ныне столица Ямало-Ненецкого автономного округа). Нетрудно заметить, что в имени Абарис явственно просматривается архаичный корень «аб» («об»). Другими словами, есть все основания предположить, что само имя связано с местом рождения или проживания его обладателя. Край этот — бассейн реки Оби (в данном случае даже не важно, о какой именно ее географической части идет речь).

Притчей во языцех для античных авторов стала и знаменитая стрела Абариса. Никто не смог толком объяснить ее предназначение. Впрочем, некоторые давали правильное истолкование, не понимая, однако (как бы ни странно это показалось), подлинного смысла собственных же слов. Например, крупный философ-неоплатоник Ямвлих (не позднее 280–330 годов н. э.) сообщил в своей книге «Жизнь Пифагора» некоторые исключительно важные подробности об Абарисе, почерпнутые, вероятно, из не дошедших до нас письменных источников.

Главное, пожалуй: Пифагор — ученик Абариса, но и независимо от этого, оказывается, был и раньше связан с Гипербореей и даже имел прозвище «Гиперборейский». Между прочим, известный позднеантичный писатель Элиан, живший на рубеже II и III веков н. э., также свидетельствует, ссылаясь на авторитет Аристотеля, что Пифагор был гиперборейцем и носил соответствующее прозвище. Свою таинственную стрелу (или одну из стрел?) Абарис подарил Пифагору. Дабы она (внимание!) «могла ему быть полезной для преодоления встречающихся трудностей во время странствий». Понятно? Ну конечно же — речь идет о компасе, о котором эллины и римляне (как, впрочем, и другие древние народы, кроме китайцев) не имели ни малейшего представления. Выходит, однако, что во времена Пифагора компасом успешно пользовались гиперборейцы. Но Ямвлих сообщает еще об одной «стреле» Абариса, на которой якобы можно было летать. Последнее также согласуется с многочисленными свидетельствами античных источников о летательных способностях гиперборейцев.

* * *

Древнюю технику полета олицетворял Солнцебог Аполлон, родившийся, как уже говорилось, в Гиперборее, носивший соответствующие титул и эпитет, прибывший в свое время из Гипербореи в Элладу, где его соотечественники по гиперборейскому образцу построили Дельфийский храм, и впоследствии регулярно — раз в 19 лет — посещавший на летающей колеснице свою северную родину. Сохранилось несколько изображений Аполлона, летящего к гиперборейцам. При этом художники упорно воспроизводили совершенно нетипичную для античной изобразительной символики крылатую платформу, восходящую, надо полагать, к какому-то реальному первообразу (рис. 5).

Русь Летописная

Рис. 5. Аполлон летит к гипербореям (с античной вазы)

Крылатыми или окрыленными были и другие Божества и герои Древней Эллады, так или иначе связанные с Гипербореей. Нередко изображалась крылатой Аполлонова сестра-близняшка Артемида: вместе с братом она была зачата и рождена в краю незаходящего Солнца. Аполлодор (1, IV, 5) рисует ее заступницей гиперборейцев. О гиперборейской принадлежности Артемиды говорится и в древнейшей оде Пиндара, посвященной Гераклу Гиперборейскому. Согласно Пиндару, Геракл «достиг земель, что за спиной у ледяного Борея» (то есть Гипербореи), чтобы совершить очередной подвиг — добыть Киринейскую Лань. Крылатую атрибутику (летающие сандалии) имеет и бог Гермес, он также был тесно связан с северными широтами. И не мог не быть связан — коль скоро прапредки эллинов были родом из своей индоарийской полярной прародины, откуда они и двинулись на Балканы после климатического катаклизма, унеся с собой и архаичную мифологию. Персей Гиперборейский завладел своими знаменитыми крылатыми сандалиями тоже на родине Солнца — в Гиперборее. Для этого ему пришлось обмануть сестер Горгоны Медусы — грай (старух), у которых был один-единственный зуб и один-единственный глаз на троих.

Воспоминания о летательных способностях наших далеких предков и прапредков теряются в седой древности. Согласно представлениям индоариев, которые сформировали ядро своей идеологии на Полярной прародине, владыкой Севера и хранителем традиций Золотого века был бог богатства Кубера, он же — властелин Подземного царства и хранитель его несметных сокровищ. На отрогах вселенской горы Меру Кубера владел райским садом, но предпочитал жить под землей, где скопил несметные богатства. Среди множества волшебных диковинок, которыми обладал Кубера, была и летающая колесница. Впоследствии ее похитил злой демон (ракшас) Равана — главный соперник и враг всех ведийских богов: на ней он сражался с Рамой — героем великого индийского эпоса «Рамаяна». Но создана летающая колесница была на Севере, что вполне соответствует сведениям древних авторов о гиперборейцах как о летающем народе. Еще Овидий писал об одеянии гиперборейцев — «будто бы тело у них одевается в легкие перья» (Ovid. Met. XV, 357), что дает основание предположить, что в далеком прошлом на Севере существовала чуть ли не «перьевая» (и одновременно — «меховая» и «деревянная») цивилизация. До сих пор у многих народов, включая лапландских саамов, существуют так называемые «птичьи танцы» (рис. 6). Подобные танцы широко распространены во многих архаичных культурах.

Русь Летописная

Рис. 6. Лопарский «птичий танец» на саамских играх в Ловозере (1998 г.). Фото Валерия Демина

Думается, не случайно и в северном искусстве сложился настоящий культ крылатых людей. Во множестве сохранились изображения вероятных летательных аппаратов — типа воздушных шаров — среди наскальных рисунков Онежского озера. Есть среди них и предположительное изображение летящего гиперборейца. Русский фольклор также сохранил немало образов-символов летательных средств: Летучий корабль, Деревянный орел (рис. 7), Ковер-самолет, Ступа Бабы-Яги и др. Уместно также предположить, что особо любимые и чтимые на Руси образы птицедев Сирина, Алконоста, Гамаюна уходят своими корнями в глубокую гиперборейскую древность — необязательно напрямую, а скорее всего, через взаимодействие разных культур, опосредованных в пространстве и во времени. Похожая птицедева — Лебединая богиня — известна и у российских ненцев. Совсем недавно множество литых бронзовых фигурок крылатых людей, вновь заставляющих вспомнить о гиперборейцах, обнаружено при раскопках святилища на острове Вайгач, расположенном в акватории Ледовитого океана — месте прописки древней Гипербореи (рис. 8).

Русь Летописная

Рис. 7. Деревянный орел. Художник Георгий Нарбут

Русь Летописная

Рис. 8. Крылатые люди (гиперборейцы?) с о. Вайгач

Множество стилизованных бронзовых изображений птицелюдей было найдено в разных местах Прикамского региона и Приполярного Урала — образцы так называемого Пермского звериного стиля (рис. 9). Почему-то их принято именовать «чудскими древностями» и односторонне привязывать к финно-угорской культуре: раз последними по времени аборигенами здесь являются коми, ханты, манси и другие народы, значит, именно им и принадлежат обнаруженные археологами предметы и изделия. Однако истоки финно-угорских, самодийских, индоевропейских и всех других народов следует искать в северной Гиперборее с единым языком и культурой. Именно в эту гиперборейскую древность уходят и корни «пермского стиля» с его крылатыми птицелюдьми, распространенными, впрочем, по всему земному шару — вплоть до Южной Америки и острова Пасхи.

Русь Летописная

Рис. 9. «Чудь летающая» — бронзовые фигурки из Прикамья

Описания «механизма» архаичных полетов во множестве сохранились в памяти северных народов в виде устойчивых фольклорных образов, бережно передаваемых из поколения в поколение. В саамских преданиях такой полет описывался очень просто: разжигался костер из стружек, накрывался мокрой рогожей, на рогожку мог садиться всяк желающий, и жаром его поднимало на небеса аж до самого Господа Бога. Одним словом, саамский Ковер-самолет. Такие «полеты» лопарей со слов всю жизнь прожившего среди них русского сказителя записал в начале века Михаил Михайлович Пришвин (1873–1954).

В «Калевале» многие события развертываются на родине саамов — в Лапландии-Сариоле, описывается полет на орле старца-богатыря Вяйнямёйнена к пределам далеких северных земель:

Богатырь из волн поднялся,

На крыло к орлу уселся,

У хвоста, у самой кости.

Вот несет орел небесный

Вяйнямёйнена седого,

Он несет его по ветру,

По пути ветров весенних,

К дальним Севера границам,

К той суровой Сариоле…

Практически теми же словами рассказывается о полете на «самолетном деревянном орле» русских героев в северное Подсолнечное царство. В великой поэме Фирдоуси «Шахнаме», во многом построенной на основе древних фольклорных сказаний, также рассказывается о полете царя Кей-Кавуса на орлах. Безусловно, нельзя не вспомнить и кульминационный эпизод «Калевалы», где рассказывается о решающем морском сражении между главными героями карело-финского эпоса с противостоящим им народом Похъёлы (Сариолы) за обладание волшебной мельницей Сампо. Действие происходит посреди моря-океана. Испробовав все боевые средства против сынов страны Калевы и потерпев неудачу, владычица Похъёлы — ведьма Лоухи — оборачивается гигантской птицей — «летучим кораблем». Вот как это выглядело в передаче народных сказителей:

Сто мужей на крылья сели,

Тысяча на хвост уселась,

Села сотня меченосцев,

Тысяча стрелков отважных.

Распустила Лоухи крылья,

Поднялась орлом на воздух.

Летательными способностями обладает и кельтская волшебница Моргана — она такая же ведьма, как и Лоухи, только помоложе, поутонченней и покрасивее (кстати, по-кельтски ее имя звучит Морриген, что и по смыслу и по вокализации совпадает со славянской богиней смерти Мореной-Мораной):

Знает искусство она изменять обличье и может

В воздухе на новых крыльях взлетать, подобно Дедалу,

Если захочет, летит в Бристиду, в Карнот иль в Папию,

Если захочет, и к нам соскользнет с высокого неба.

Той же волшбе, говорят, и другие обучены сестры…

В древних сказаниях других народов также встречаются упоминания о совершенных средствах воздушного передвижения. Так, в бурятской версии великого дальневосточного эпоса «Гэсэр» рассказывается о железной птице, сделанной, кстати, на Севере:

Стали хитрым трудом трудиться

Три владыки, три колдуна.

Сотворили огромную птицу,

Что, казалось, земле равна.

·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

Рукотворная птица разом

На высокое небо взлетела —

Как земля, велико ее тело!

Распростертые мощные крылья

И луну и солнце закрыли.

Расширялась когтистою тучею,

В небе тварь пожирая летучую.

Однако имеются и более технологические описания подобных летательных аппаратов. И содержатся они, как бы это парадоксально ни показалось на первый взгляд, в преданиях об Атлантиде, которые сохранились в секретных архивах розенкрейцеров, иллюминатов и масонов. В Наполеоновские времена (то есть приблизительно на рубеже XVIII и XIX веков) сведения эти стали достоянием более широкой публики, постепенно просочились в открытую печать, затем ими основательно завладели теософы и антропософы. Не следует думать, что упомянутые легенды — сплошь мистическая выдумка и чепуха. Как раз-таки наоборот. Если Платон, суммируя все известное к тому времени об Атлантиде, опирался в основном на устную традицию, то в секретных архивах тайных орденов наверняка сохранились подлинные документы. К таковым относятся, видимо, и карты эпохи Александра Македонского, которыми пользовался Колумб, а также отец и сын Меркаторы.

Сказанное относится и к сведениям о летательной технике Древности, традиционно связываемой с Атлантидой. Как известно, однако, судьба Атлантиды неотделима от судьбы Гипербореи: их постигла одинаковая участь, по мнению некоторых античных авторов (например, Аполлодора) они попросту тождественны. Скорее всего, на масонско-теософские сведения о высокой технической развитости Северной цивилизации ориентировался и Александр Васильевич Барченко (1881–1938), задумывая свою экспедицию на священное саамское Сейдозеро в Русской Лапландии и в другие сакральные места. Возможно, он видел и сами документы, возможно, рассказывал о них Дзержинскому. А быть может, только намекал, что неплохо было бы всесильной службе безопасности раздобыть эти документы (если, конечно, к тому времени документы давно уже не находились в руках чекистов и не хранились за семью печатями где-нибудь на Лубянке).

Так или иначе, но сообщения о высокоразвитой летательной технике Древности (здесь уже безразлично, идет ли речь об атлантах или гиперборейцах) подверглись взыскательной научно-технической экспертизе со стороны серьезных ученых. Один из видных специалистов и пионеров в области воздухоплавания, авиации и космонавтики профессор Николай Алексеевич Рынин (1877–1942) издал в 1928–1932 годах уникальный 9-томник «Межпланетные сообщения», где собрал все доступные к тому времени сведения по истории и предыстории вопроса, включая древние и средневековые легенды и гипотезы писателей-фантастов. Он-то и попытался дать беспристрастную оценку техническим достижениям древних гиперборейских и атлантидских авиаторов.

По теософским данным, первобытные летательные аппараты строились либо из легкого металла, либо из специально обработанного дерева (последнее в наибольшей степени подходит для летающего корабля Лоухи). Древние «летучие корабли» были разных типов и вместимости. Они могли перевозить по воздуху от 5 до 100 человек (последняя цифра в точности соответствует данным «Калевалы»). Между прочим, беспримерный компендиум Рынина, посвященный мифологическим и научно-фантастическим полетам над Землей и за ее пределами, начинается с «Калевалы», с подъема Лоухи к Солнцу и Месяцу и их похищения.

Летали древние корабли ночью и днем, в темноте светились. В качестве движущей силы использовалась субатомная энергия громадной мощности. Первобытный самолет состоял из центрального корпуса, боковых крыльев, килей и рулей. Сзади имелось два подвижных сопла, через них вырывались потоки огненной субстанции. Короче, принцип движения летательного аппарата был ракетным. Кроме того, под дном корабля находилось еще восемь сопел, с их помощью обеспечивался вертикальный взлет корабля. Реактивные аэропланы управлялись в полете автоматически, навигация осуществлялась при помощи визир-компасов. Скорость полета достигала 200 км/час [вообще-то это не так уж и много. — В.Д.]. Летали аппараты на высоте 300–400 м [тоже, прямо скажем, не слишком высоко, но зато напоминает современную крылатую ракету. — В.Д.]. Горы не перелетались, а облетались. После гибели Атлантиды (по утверждениям теософов, это произошло в 9564 году до н. э.) часть ее уцелевших жителей перелетела на таких кораблях в другие страны и на другие континенты.

Дополнительным доводом в пользу вышесказанного о летательной технике далекого прошлого может послужить еще один факт, продолжающий «крылатую тематику». Археологов не перестает удивлять обилие так называемых «крылатых предметов», постоянно находимых в эскимосских могильниках и относимых к самым отдаленным временам истории Арктики, — многие из них испещрены солярными знаками (рис. 10). (Между прочим, по эскимосским преданиям, прародители этого народа когда-то прилетели на Север на железных птицах.) Сделанные из моржового клыка распростертые крылья из эскимосских могильников, не вписывающиеся ни в какие каноны, сами собой наводят на мысль о древних летательных приспособлениях.

Русь Летописная

Рис. 10. Эскимосские «крылатые предметы»

Впоследствии крылатые символы, передаваясь из поколения в поколение, распространились по всему свету и закрепились практически во всех древних культурах: египетской, ассирийской, хеттской, персидской, ацтекской, майя и так — до Полинезии. Ныне парящие крылья как архетип (подсознательная память о заре человечества) стали эмблемой российской авиации и космонавтики.

Сохранилась карта Меркатора, основанная на каких-то древних знаниях, на которой Гиперборея изображена в виде огромного арктического материка с высокой горой посередине (рис. 11). Вселенская гора прапредков индоевропейских народов — Меру — располагалась на Северном полюсе и являлась центром притяжения всего небесного и поднебесного мира. Любопытно, что, согласно просочившимся в печать ранее закрытым данным, в российских водах Ледовитого океана действительно существует подводная гора, практически достигающая ледяного панциря (есть все основания предполагать, что она, как и упомянутые выше хребты, погрузилась в морскую пучину сравнительно недавно).

Русь Летописная

Рис. 11. Гиперборея на карте Меркатора-сына (1595 г.)

О сопряженности Гипербореи с Россией известно давно. Мишель Нострадамус (1503–1566) именовал россиян «народом гиперборейским». Еще раньше крупнейший средневековый философ Роджер Бэкон (ок. 1214 — ок. 1292) писал в своем главном произведении «Великое сочинение» («Opus majus») о сопряженности русских с гиперборейцами:

«За Руссией, к северу, живет племя гипербореев, которое так именуется от больших гор, называемых Гиперборейскими. И это племя из-за живительного воздуха, живет в лесах, племя до такой степени долговечное, что они не думают о смерти. Племя тихое и миролюбивое, ведущее благонравнейший образ жизни, никому не причиняющее зла и не испытывающее беспокойства со стороны других. Напротив, другие сбегаются к ним, словно в приют…»

Как принято говорить в подобных случаях: «Не твоя ли история это?..» Читателю предоставляется право самому определить, что можно, а что нельзя отнести к характерным чертам народов, ныне населяющих Русскую Землю.

Глава 2

БЕЗДНА ТАЙН В КРАЮ СЕМИЗВЕЗДИЯ

И в небе теплятся лампады Семизвездья.

Максимилиан ВОЛОШИН

Чей разум угадал сквозь льды

Давно желанный путь,

Куда ничьи не шли следы,

Где замерзает ртуть,

Там каждый миг и каждый час

Всему конец готов…

Анна АХМАТОВА

И я, не избежав изгнанья,

Пытаясь скрасить горький век,

Собрал и объяснил названья

Гиперборейских гор и рек.

И, озарен незримым светом,

Я был пред вечностью склонен,

Уподобляя самоцветам

Слова исчезнувших племен.

Сергей МАРКОВ

Septentrio — Страна Семизвездия (Большой Медведицы) — так на некоторых средневековых картах обозначена таинственная Гиперборея-Туле. Издревле здесь обитало множество разных народов. Одни из них были прямыми потомками гиперборейцев, другие — их пришлыми соседями. Геродот, для которого знания о далеком прошлом как его собственного эллинского народа, так и других неэллинских (варварских) народов были практически полностью утрачены, попытался все же нарисовать картину обитания северных племен. Получилась она если уж и не совсем странной, то уж наверняка более чем загадочной и плохо поддающейся расшифровке. Посудите сами:

«В северных областях Европы, оказывается, много золота. Как оно добывается, этого я точно сказать не могу. Говорят, что одноглазые люди — аримаспы похищают его у грифов. Но я в это не верю, равно как и в то, что люди рождаются одноглазыми, имея прочие свойства такие же, как и у остальных людей. Но, по-видимому, самые крайние области, которые замыкают и заключают внутри себя всю остальную землю, действительно имеют то, что считается у нас самым прекрасным и самым редким. <…>

Аристей, сын Каистробия, муж родом из Проконнеса, сказал в своих стихах, что одержимый Фебом, он дошел до исседонов, а что выше исседонов живут одноглазые мужи — аримаспы, а выше этих — гипербореи, достигающие моря. Кроме гипербореев, все эти племена, начиная с аримаспов, всегда нападали на соседей. И как аримаспами вытесняются из страны исседоны, так исседонами — скифы».

Современники обвиняли Геродота в мифотворчестве, имея в виду именно данный фрагмент и ему подобные, хотя сам «отец истории» всячески оговаривается, опасаясь более всего быть обвиненным во лжи. И все же к загадочной личности путешественника и поэта Аристея он обращается вновь и вновь. Дело в том, что эллинский пионер исследования Севера не просто странствовал по приполярным и заполярным областям целых семь лет, но и написал о своих странствиях поэму под названием «Аримаспея». Она была широко известна и популярна в Древнем мире, хотя ко времени написания Геродотовой «Истории» оказалась утерянной (сохранилось всего лишь три строчки).

Во время путешествия в далекие северные края Аристей вовсе не оставался сторонним наблюдателем увиденного и услышанного. Он тщательно вникал во все происходящее и в результате овладел шаманскими навыками (или же был посвящен в них). По сообщениям позднейших античных авторов (Максим Тирский и Суда), Аристей в присутствии многих свидетелей впадал в транс, наподобие хорошо известного и многократно описанного шаманского камлания. В момент, когда он сам впадал в летаргию, его душа отделялась от тела и отправлялась в полет (превращалась в ворона, уточняет Геродот). Это позволяло Аристею видеть и впоследствии описывать страну варваров, ее города, горы, леса, реки, моря, острова, а также, как подчеркивает первоисточник, народы и их судьбы. Неспроста такой человек был обожествлен, в Проконнесе ему была воздвигнута статуя, которой поклонялись как изваянию, творящему чудеса.

Геродот — далеко не первый и не последний информатор об аримаспах и грифах. До него о хозяевах Севера писал Эсхил, после — Плиний Старший. Эсхил поименовал грифов «безгласными псами Зевса», а одноглазых аримаспов — конной ордой, живущей у златоносной реки. Плиний менее эмоционален, зато более точен и подробен:

«…Недалеко от места возникновения Аквилона [Северного ветра. — В.Д.] и так называемой его пещеры, именуемой Гекмитрон (то есть „земная дверь“ или „земной запор“), обитают уже упомянутые аримаспы, отличающиеся одним глазом посередине лба; они будто бы постоянно воюют из-за рудников с грифами, которых предание представляет в виде крылатых зверей, выкапывающих в подземных шахтах золото, причем и звери с удивительной алчностью берегут золото, и аримаспы похищают; об этом писали многие, а особенно знаменитые Геродот и Аристей Проконнесский».

Греку Аристею так понравилась жизнь на Севере, что после написания поэмы он вновь отправился в страну «близ Борея», а возможно, и «за Бореем», откуда уже не вернулся совсем. Что же привлекло уроженца солнечного Средиземноморья в краях, где зимой, случается, солнце и вовсе не светит, а на морозе стынет все живое? И что за народы проживали в тех неведомых краях? Чем вдохновили они пытливого мужа на создание целой поэмы? Прежде всего необходимо разобраться в самом реестре, то есть Геродотовом перечне северных народов.

Отбросив все фантастическое и наносное, можно получить некоторый «сухой остаток». Прежде всего — этимология, то есть объяснение происхождения прозваний самих народов. Прямо скажем, ясности тут никакой. Уже Геродот понятия не имел, кто такие аримаспы или исседоны и что именно означают их имена. С гипербореями проще — это название придумали сами греки, о чем уже говорилось в предыдущей главе. Обращу только внимание: перечисляя жителей Севера и сравнивая их друг с другом, Геродот подчеркивает миролюбие гипербореев — явный отголосок Золотого века.

Далее, за гипербореями, следует «тандем» — аримаспы и грифы. Поскольку грифами (грифонами) изначально считались мифологические монстры с телом животного и головой хищной птицы, их ирреальность автоматически переносилась и на сопряженных с ними аримаспов, которые к тому же считались одноглазыми от рождения. Так ли это? Думается, нет! В отношении грифов Геродот, прекрасно отличавший реальное от баснословного, говорил, что это народ, а никакие не чудища. Даже если согласиться, что грифон изначально означал птицу с львиным туловищем, то и из этого ничего не следует. Такой грифон мог символизировать родовой тотем, быть его отличительным знаком, по которому и весь народ (или племя) именовался грифами. Не лишено вероятности, что широкая распространенность грифонов в скифском (рис. 12) и русском (рис. 13) искусстве — отголосок такого архаичного мировоззрения.

Русь Летописная

Рис. 12. Грифоны на вазе из скифского кургана Чертомлык

Русь Летописная

Рис. 13. Древнерусские изображения грифона на печном изразце

Хорошо известно также, что некоторые северные народы в качестве теплых головных уборов использовали высушенные шкурки водоплавающих птиц, снятые вместе с перьями. У саамов (лопарей) этот древний обычай практиковался еще до недавнего времени (рис. 14). Использование птичьих шкурок в утилитарно-декоративных (или, напротив, в культовых и обрядных) целях в прошлом был повсеместно распространен у многих народов Сибири и Крайнего Севера — ненцев, эвенков, хантов, обских угров и др. На всех континентах, а также на многих островных территориях перья вообще являются культовым материалом. А древнейший обычай помещать шкурку, изображение птицы или ее крылья на головном уборе трансформировался в воинские шлемы (например, у кельтов) или парадные каски с литыми птичьими фигурками на макушке.

Русь Летописная

Русь Летописная

Рис. 14. Головные уборы из шкурок-«чулок» птиц у саамов

Вполне возможно, образ таких «птицеголовых» людей в трансформированном виде наложил отпечаток и на представление о грифах. (Не исключается так же и крылатый аспект грифов, которые вполне могли символизировать летательные аппараты, распространенные в гиперборейские времена на Севере, — о чем речь уже шла в предыдущей главе.) То же самое относится и к аримаспам. Меховой наголовник (куколь), соединенный с нераспашной одеждой мехом наружу и плотно облегающий голову, который зимой носит большинство северных народов, именуется совиком (есть еще малица — с мехом вовнутрь). Издали голова в таком одеянии может выглядеть лицом с одним большим глазом.

Кроме того, одноглазие (например, у классических циклопов) первоначально символизировало солнце, откуда, собственно, и прозвание «циклоп» («цикл» = «круг»). В этой связи символом аримаспов мог вполне быть такой же круг, который прикреплялся, рисовался, татуировался, выжигался или же прорезался на лбу (ритуальные надрезы на лице и сегодня практикуются в некоторых австралийских, африканских, океанийских, индейских, папуасских и других племенах). Среди бронзовых фигурок, найденных в Прикамье, попадаются женские и мужские изображения с большим кругом на лбу (рис. 15). Ну чем не аримаспы! Некоторые лица совмещены с головами остроклювых птиц, которые можно воспринимать как головные уборы (композиция в целом снова наводит на мысль о грифах) (рис. 16).

Русь Летописная

Рис. 15. Великая Богиня Севера с кругом на лбу

Русь Летописная

Рис. 16. Бронзовое изображение трехликого птицеголового существа с третьим глазом во лбу (возможно — аримасы). Прорезная бляха. VIII–IX вв. Один из интереснейших вариантов так называемого космогонического сюжета. Крылатая трехликая богиня стоит на ящере. Над каждым ликом — по грифону (д. Усть-Каиб Чердынского р-на Пермской обл.)

Вопрос лишь в том: какой круг воспроизводился на лбу — солнечный или лунный? Древние народы на разных стадиях своего исторического развития поклонялись и дневному и ночному светилу. Если в данном ракурсе вдуматься в слово «аримаспы», то легко выявить две корневые основы — «ари» + «мас». Они мало чем изменились за тысячи лет. Первая как означала, так и означает по сей день «арьи» или «арии» (агуа в санскрите означает «благородный», «верный», хотя необходимо принять во внимание, что архаичная корневая основа ar образует и другое санскритское слово — arka, означающее «солнце» и «бог солнца»; от данной общеиндоевропейской и доиндоевропейской основы в конечном счете образовано и понятие «Арктика»).

Что касается второго корня в составе этнонима «аримаспы», то он также хорошо известен в индоевропейской языковой традиции: в санскрите, например, mas означает и «месяц» и «луну». Аналогичный корень (с учетом чередования гласных) и в других индоевропейских лексемах, в том числе и в славянском «месяце». Память о древних солнценосных, звездоносных и месяценосных божествах благодаря фольклору дожила и до наших дней. Разве не о том свидетельствует пушкинский образ Царевны Лебеди, заимствованный из русских сказок: «Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит»? (рис. 17).

Русь Летописная

Рис. 17. Царевна Лебедь. Художник Михаил Врубель

Таким образом, этноним «аримаспы» мог вполне означать «лунные арии» (то есть «арии, поклоняющиеся Луне» или «арии тотема Луны» — в отличие от ариев-солнцепоклонников, принадлежавших к соответствующему тотему или поклонявшихся Солнцу — таких было большинство). Между прочим, Геродот самолично пытался расшифровать смысл этнонима «аримаспы», ссылаясь на то, что якобы по-скифски так звучит слово «одноглазые»: арима — «одно» + спу — «глаз». Однако в иранских языках, к коим принято относить скифский язык (да и ни в каких других тоже), такие корни и тем более с такими смыслами даже не просматриваются. Вот и верь после этого «отцу истории»!

Ну а чем конкретно занимались птицеголовые грифы и аримаспы-конники, ясно из вышеприведенных свидетельств античных источников: первые добывали золото, вторые пытались его отнять и присвоить. Золотоносный аспект древней коллизии привел некоторых исследователей к предположению, что все описанное греческими и римскими авторами могло происходить не просто на Русском Севере, а конкретно на берегах и в бассейне сибирских рек Енисея, Лены и даже Колымы, известных своими золотыми запасами, старательской и промышленной добычей. Гипотеза заманчивая, но необязательная. Плиний сообщает очень интересную деталь: люди племени грифон работали в рудниках и шахтах. Безусловно, здесь могло добываться не только золото, но и другие металлы. Такие промышленные разработки на Севере возможны где угодно: и на Таймыре, и на Урале, и на Кольском полуострове. На Мурмане, например, в самом центре Русской Лапландии, богатой рудами редких металлов и платины (есть здесь также и золото), в ходе научно-поисковой экспедиции «Гиперборея» были обнаружены древние карьеры, кратеры, затопленные водой овальные спуски под землю (шахты?) и другие техногенные следы проводившихся в очень отдаленные времена промышленных разработок.

Этническую картину, нарисованную Геродотом, завершают исседоны, относительно которых «отец истории» продолжает нагнетать страсти:

«Об обычаях исседонов рассказывают следующее. Когда умирает чей-нибудь отец, все родственники пригоняют скот, закалывают его и мясо разрубают на куски. Затем разрезают на части также и тело покойного отца того, к кому они пришли. Потом все мясо смешивают и устраивают пиршество. С черепа покойника снимают кожу, вычищают его изнутри, затем покрывают позолотой и хранят как священный кумир. Жертвоприношения совершает сын в честь отца, подобно тому как это происходит в поминальном празднике у эллинов. Этих людей также считают праведными, а женщины у них совершенно равноправны с мужчинами».

Между прочим, исседоны считались такими же «одноглазыми», как и аримаспы. Об этом прямо говорит очевидец Аристей, в тех самых трех строках, которые сохранились от его обширной поэмы «Аримаспея». В подстрочном переводе В.В. Латышева это звучит так:

«Исседоны, чванящиеся длинными волосами (собственно — гривами). / Эти люди живут вверху, в соседстве с Бореем, многочисленные и очень доблестные воины, богатые конями, стадами овец и быков. / Каждый из них имеет один глаз [подчеркнуто мной. — В.Д.] на прелестном челе; они носят косматые волосы и являются самыми могучими из всех мужей».

Аримаспы и исседоны являлись важным связующим звеном между Гипербореей и остальным миром. По сообщению Павсания (I, 31, 2), они служили своего рода «передаточным механизмом» при посылке жертвенных гиперборейских даров в Элладу, на остров Делос. Эти знаменитые жертвенные дары были тщательно упакованы и обернуты в пшеничную солому (эту деталь подчеркивают буквально все, кто писал о гипербореях). Но (!) — обращаю особое внимание — никто и никогда не видел, что же завернуто в таинственную посылку: может, послание, а может, и передающее устройство. Еще одна загадка Гипербореи!

* * *

Необычные экспонаты были выставлены в 1996 году в санкт-петербургском Государственном Эрмитаже: это было золото, найденное на севере Тюменской области. Но за пуленепробиваемыми стеклами и под бдительным взглядом вооруженной охраны демонстрировались не природные самородки. Изумленные зрители замирали перед драгоценными изделиями, посудой, утварью и украшениями разных эпох и народов — скифскими, сарматскими, древнеиранскими, византийскими, хазарскими, булгарскими, скандинавскими и русскими. В Эрмитаже, конечно, можно увидеть и не такое — но при чем же здесь Тюменская область? Зрителям объясняли: выставленные предметы в разное время попали на Русский Север в обмен на меха, которые испокон веков интересовали разные народы независимо от их языка и веры. Удивляло и другое: как все это богатство сохранилось в целости и сохранности до наших дней, какими неведомыми путями эти изделия попали сначала в краеведческий музей, а оттуда и на выставку в Эрмитаж? Наиболее типичное объяснение — «случайно».

Это почти что мистическое «случайно» сопровождает очень многие удивительные и до сих пор вразумительно не объясненные находки на Севере. Приведу наиболее свежий пример. Недавно в Печорском крае была обнаружена старинная бронзовая бляха, похожая на медаль, с искусным изображением крылатого кентавра (рис. 18). Ее нашел доктор биологических наук М.Д. Сонин на берегу реки Надым у поселка Шуга (ближайший город — знаменитый Пустозерск, где томился в земляной тюрьме, а затем был сожжен на костре вместе со сподвижниками неистовый протопоп Аввакум). Так вот, шел, значит, профессор по безлюдному берегу северной реки, глядь — а под ногами валяется бесценная реликвия неизвестного происхождения. Откуда же она тут взялась? Вдумайтесь только: крылатый кентавр в местах, где, как говорится, Макар телят не пас!

Русь Летописная

Рис. 18. Бронзовое зеркало — крылатый кентавр

Дужка для цепочки или тесемки недвусмысленно свидетельствует, что «медаль» носилась на шее, подобно амулету или знаку отличия. На самом же деле это никакая не медаль, а металлическое зеркало. Подобные бронзовые реликвии обнаруживались неоднократно в самых различных частях европейской и азиатской России у представителей разных народностей — ненцев, хантов, манси, бурятов, юкагиров. Шаманы считали их магическими, простые смертные использовали как украшения. Металлические зеркала известны ученым со времен глубокой древности — в особенности в Китайской империи и ее окружении. Однако находки на территории России принято связывать с иными историческими регионами и эпохами, и в первую очередь со средневековыми Средней Азией и Ираном.

Вот почему публикатор памятника археолог О.В. Овсянников поспешил записать его в разряд восточных (предположительно иранских) изделий XVII века. Почему именно XVII век — не раньше и не позже — и, главное, почему среднеазиатское или же иранское бронзовое зеркальце оказалось на Крайнем Севере, объяснить толком никто не может.[4] Заезженный, ответ — «в обмен на меха» — здесь срабатывает не слишком убедительно: ценность бронзовой бляхи не так уж велика, и ее предназначение для товарообмена проблематично. Тем не менее еще в 1950 году была выдвинута версия, призванная объяснить стойкую приверженность северных народов к крылатым кентаврам и происхождение многочисленных металлических зеркал с их изображениями. Автором оригинальной концепции стал будущий академик и в скором времени всемирно известный археолог Алексей Павлович Окладников (1908–1981). Ему удалось опубликовать в 13-м томе академического ежегодника «Советская археология» статью, посвященную находке очередного кентавра — да не где-нибудь, а на острове Фаддея, что расположен на севере от побережья Таймырского полуострова (рис. 19). Обнаружила бляху-зеркало летом 1941 года ленинградская Арктическая экспедиция, привезла на Большую землю, но из-за разразившейся войны руки до таинственной реликвии дошли лишь через десять лет.

Русь Летописная

Рис. 19. Зеркало с о. Фаддея, лицевая сторона

И опять все тот же сакраментальный вопрос: ну откуда, скажите на милость, бронзовый литой кентавр на необитаемом острове Ледовитого океана? За несколько лет настойчивых поисков и размышлений А.П. Окладников собрал и проанализировал весь доступный ему материал и пришел к следующему выводу. Вполне возможно, что металлическое зеркало потеряли (?!) на острове Фаддея погибшие полярные мореходы, чьи останки и вещи были обнаружены на противолежащем таймырском берегу. Само же изображение крылатого кентавра попало к северным народам от русского населения, на протяжении нескольких веков колонизовавшего северные территории. Для русских кентавр — традиционный символический образ, его резные рельефы можно увидеть, к примеру, на стенах Дмитровского собора во Владимире (рис. 20) или Георгиевского собора в Юрьеве-Польском. Есть кентавр и на Васильевских вратах из Софийского собора, что в Великом Новгороде. Эти огромные медные двери были сделаны в 1331 году по заказу новгородского архиепископа Василия, однако после кровавого погрома, учиненного опричниками Ивана Грозного, были в качестве трофея увезены в Александровскую слободу, где и поныне украшают Троицкий собор теперешнего города Александрова.

Русь Летописная

Рис. 20. Резное изображение кентавра на стене Дмитровского собора во Владимире

В древнерусской традиции античный кентавр (фантастическое существо — наполовину человек, наполовину конь) известен под именем Китовраса (рис. 21), представляющего собой искаженный перевод греческого слова «кентавр» и проникшего в православную культуру из византийских апокрифов. Сказания о мудром библейском царе Соломоне и не имеющем никакого отношения к Библии хитром чудище Китоврасе действительно были исключительно популярны на Руси. Впечатляющих подробностей апокрифические тексты не содержат. Скупо описывается его необычная внешность: «станъ человечь, а ноги коровьи», рост, судя по всему, преогромный, ибо он «жену в ухе носил».

Русь Летописная

Рис. 21. Китоврас

Сказанное мало напоминает настоящего кентавра, то есть человека-коня. Китоврас, скорее, человек-бык, похожий на изваяния тех гигантских крылатых быков с человечьими лицами, что сторожили вход во дворцы ассирийских или персидских царей. Кстати, русский апокрифический Китоврас тоже крылат: в древнерусском тексте сказано, что он ударил Соломона не рукой или ногой с копытом, а крылом и забросил царя на край земли обетованной. Про нрав Китоврасов говорится: «Не ходил он путем кривым, но — только прямым». Зато сам был хитрющий-прехитрющий и коварный — самого царя Соломона вокруг пальца обвел. Вот и все — остальное же пусть домысливает воображение. Правда, немедленно обнаруживается досадная нестыковка: византийские апокрифы были впервые переведены на древнерусский в конце XV века, а изображения столь любимого на Руси Китовраса были широко распространены по меньшей мере на триста лет раньше: сооружение Дмитровского собора во Владимире было завершено, к примеру, в 1197 году.

А.П. Окладников объясняет поразительную распространенность Китовраса среди коренных малочисленных народностей Севера вот как. Бронзовые зеркала испокон веков имели широчайшее хождение среди древнейших народов Евразии. Из сопредельных с Россией стран русским купцам особенно полюбились изделия среднеазиатских и иранских мастеров, которые на оборотной стороне зеркал нередко отливали изображения конного охотника с соколом в руках (хорезмийская школа) или же крылатого пса Сэнмурва (персидская школа).

Завезенные в Россию восточные зеркала, в свою очередь, приглянулись русским умельцам, которые решили, что они тоже не лыком шиты, и вскоре стали отливать похожие зеркала, но с одним исправлением: на реверсе стал изображаться не всадник с соколом или Сэнмурв, а свой, родимый Китоврас (впрочем, для данного предмета трудно однозначно определить, какую сторону считать реверсом, а какую аверсом). Это нововведение настолько понравилось северным аборигенам, что все они — от Печоры до Индигирки — по мере появления там русских (у каждого, надо полагать, котомка была переполнена бронзовыми зеркалами) ни о чем другом, кроме как о крылатых кентаврах, и слышать не хотели.

Но опять возникают вопросы. Во-первых, если русские северные умельцы наладили массовое производство зеркал, почему последние не получили столь же широкое распространение среди русского населения и ими не завалены местные краеведческие музеи? А во-вторых, почему ненцы, ханты, манси, юкагиры, буряты, у которых русские этнографы и землепроходцы спустя двести (а то и поболее) лет выменивали или покупали для своих коллекций бронзовые зеркала с крылатым кентавром, не могли толком объяснить, как или хотя бы когда к ним в чум эти самые зеркала попали (хотя, по господствующей версии произойти это должно сравнительно недавно)? И уж тем более никак не вяжется с такой трактовкой крылатый Китоврас, найденный на необитаемом таймырском острове Фаддея в море Лаптевых, где русские офени с котомками, якобы набитыми бронзовыми зеркалами, отродясь не бывали. И не потому что их отпугивали суровые и безлюдные края (русские землепроходцы или добытчики мамонтовой кости и не туда доходили!) — просто товар сбывать было некому.

Безусловно, А.П. Окладников предложил оригинальную версию происхождения северных кентавров. Мудреную до неправдоподобия. Но, может быть, и не стоило улетать мыслью в дальние восточные страны и не выстраивать, а внимательно посмотреть вокруг себя или под ноги (как это случилось с недавней печорской находкой). Не проще ли предположить, что загадочный крылатый кентавр — это обычная трансформация одного из языческих богов, коему некогда поклонялись на Руси и память о котором (а быть может, и тайная вера) продолжала сохраняться и после принятия христианства. По летописям и документам хорошо известно, как непросто шло утверждение новой веры, с каким сопротивлением языческих жрецов и местного населения (особенно на Севере) приходилось сталкиваться православным миссионерам. Многое было уничтожено — капища, идолы, письмена. Но многое и уцелело, сумело приспособиться к новым идеологическим реалиям.

Древние языческие праздники — коляда, масленица, купала, семик, кострома и др. — совместились с христианским календарем. Отголоски архаичных обычаев при рождении, свадьбе, похоронах и по сей день живут своей неуничтожимой жизнью. Нетронутыми остались архаичные нехристианские имена — Владимир, Святослав, Всеволод, Ярослав и другие. Народная вышивка, роспись, резьба, украшения по-прежнему хранят традиционную символику, включая и стилизованные изображения древних языческих богов. Так почему же один из них не мог трансформироваться в некоторый синтетический и устойчивый мифологический образ, с которым вынуждено было мириться православное духовенство. Как оно было вынуждено терпеть традиционные языческие праздники, осуждая последние лишь на словах, но будучи совершенно не в силах преодолеть стойкие, тысячелетиями существовавшие обычаи и убеждения.

Если опираться на такую версию, то становится понятным столь устойчивое и необъяснимое с точки зрения здравого смысла наличие кентавров на стенах православных храмов. Более того, иначе их присутствие среди библейских персонажей и не объяснишь. А так вроде бы все на своих местах — и старые боги и новые. Остается выяснить, о каком именно старом боге может идти речь. Прежде всего, это — конный бог. Таких индоевропейский мир знает немало. У славян самый прославленный бог на коне — Световит. В знаменитом храме Арконы на острове Рюген прибалтийские славяне вагры поклонялись не только самому богу, но и его коню. По свидетельству Саксона Грамматика, Световита символизировали разные знаки, в частности резные орлы и знамена. Кроме того, при нем был конь, совершенно белый, до которого простым смертным нельзя было дотрагиваться и у которого даже выдернуть волос из гривы или хвоста почиталось кощунством. Только верховный жрец мог его кормить и на нем ездить, чтобы обыкновенная узда не унизила божественного животного. Верили, что на этом коне Световит по ночам ведет войну против врагов своего святилища и всего славянского рода. Подтверждением тому служил демонстрируемый всем желающим факт: по утрам конь, остававшийся в стойле, был покрыт пеной и грязью, как будто только что воротился с поля боя.

Но вернемся к крылатому кентавру. Могло бы изображение на бронзовых зеркалах, получивших столь широкое распространение на Русском Севере, функционально соответствовать верховному богу древних славян? Вполне! Однако представляется, что корни крылатого божества уходят еще глубже. Световит являлся главным лишь в ряду других светоносных славянских небожителей, причем на довольно-таки поздней стадии развития общеславянского этноса. Так, мировая мифология знает, как правило, множество Солнцебогов. Каждый из них соответствует либо весеннему, летнему, осеннему и зимнему солнцу (считалось, что все это разные небесные объекты, точнее — божества), либо же дневному светилу, которое каждое утро нарождается заново и потому тоже является новым небесным феноменом (именно поэтому в древнеиндийской мифологии у Солнца более ста имен).

В русской языческой мифологии (по ежегодно отмечаемым народным праздникам) также известно несколько солнц — зимнее Коло (Коляда), весеннее Ярило, летнее Купало (осенние празднества совмещались с Перуновым днем). Были на Руси и другие солнечные божества, не привязанные однозначно к каким-либо временам года, например, Хорс и Дажьбог. Древним символом солнца испокон веков выступало колесо (коло) с разным набором спиц — от трех до восьми. Как раз один из таких солнечных символов и изображен на крупе крылатого кентавра, что свидетельствует о его несомненном солнечном происхождении и предназначении. Известна также и иная солярная символика — концентрические окружности или же точка в круге.

Солярную природу русских китоврасов как раз и подтверждает крылатый кентавр, обнаруженный на острове Фаддея в море Лаптевых: Светобога окружают 12 солярных знаков — шесть однолепестковых и шесть трехлучевых. Общее число солнечных символов здесь вполне может соответствовать годовому двенадцатимесячному циклу (коло), а различное изобразительное решение солнышек и распадение их на две равные части может соответствовать полярной ситуации, когда зимнее полунощное солнце, скрытое от глаз (однолепестковые знаки), в корне отличается от незаходящего и ослепительно сияющего летнего солнца (многолучевые знаки).

Аналогичные мысли также навевает и изображение кентавра на роговой пластинке (предположительно XII век), найденной при раскопках в Пскове, — все оно испещрено циркульно-кружковыми знаками (рис. 22) — всего их 24, то есть ровно вдвое больше, чем требуется для одного годичного цикла. Данный кружковый символ (круг или два круга с точкой посередине), известный еще в древнекаменном веке и в народном искусстве, через древнеегипетскую и древнекитайскую иероглифику попал в современную науку, где круг с точкой посередине все так же обозначает Солнце, как он обозначал его тысячи лет тому назад.

Русь Летописная

Рис. 22. Пластины из Пскова, испещренные солярными (круговыми) знаками:

а — с изображением кентавра;

б — с изображением фантастического зверя

Таким образом, на реверсе бронзовых зеркал мог вполне быть изображен один из древнерусских солнцебогов, например, Коло — Коляда. В день зимнего солнцестояния отмечалось его рождение — коловорот (поворот солнца от зимы к лету). Во все времена это был буйный, красочный и любимый народом праздник (по-славянски он так и прозывался — Коляда) — с веселыми играми, колядованием (выпрашиванием подарков) и исполнением архаичных песен-колядок, доживших до наших дней. Впоследствии решением одного из первых Вселенских церковных соборов рождество Солнца было совмещено с Рождеством Христовым, так как в евангелиях точная дата рождения Бога-сына отсутствует.

Но родословная самого Коляды уходит в еще большие глубины общеиндоевропейского и доарийского прошлого. О том, что солнцебог Коло издревле почитался на Севере, свидетельствует множество сохранившихся здесь топонимов — от реки Колы и названного по ее имени Кольского полуострова до реки Колымы и названного также от ее имени Колымского края. Солнцепоклонниками, как уже было сказано, являлись и гиперборейцы — древний северный народ, владевший техникой полета.

Итак, снова Туле! Снова Гиперборея! Распростертые крылья — вечный ее символ. Так стоит ли после этого удивляться, что крылатый Солнцекентавр получил столь широкое распространение на Русском Севере? И стоит ли после этого искать следы его происхождения в Хорезме или Иране?

* * *

Интересно проследить также эволюцию образа Китовраса, поскольку данная тема непосредственно связана с историей Гипербореи-Туле. В народном сознании образ Китовраса в дальнейшем сомкнулся с образом другого получеловека-полузверя — богатырем-кентавром, прозванным Полканом. Считается, что Полкан этот прижился на Руси благодаря чрезвычайно популярной вплоть до XVIII века переводной сказке о Бове-королевиче. Однако есть все основания полагать, что мифологическое существо с таким именем было распространено среди славян испокон веков. В пользу такого вывода свидетельствует один архаичный заговор, приведенный в знаменитом сборнике Ивана Петровича Сахарова (1807–1863) «Сказания русского народа». Заговоры и заклинания — это наиболее древний пласт всякого фольклора. В сахаровском же сборнике Полкан вообще наделен чуть ли не космическим могуществом, а обращение девушки к нему пронизано глубоким эзотерическим смыслом: «Полкан, Полкан! Разбей ты огненного змея, ты соблюди девичью красу Солнцевой девы». Действительно, по многим, в основном косвенным, данным — Полкан был воинственным и стремительным воином, наделенным невообразимой силой (рис. 23). На интересные мысли наводит и корневая основа данного имени: во всяком случае первая ее часть созвучна с именами других мифологических персонажей — Поллукс и Полифем (у эллинов), Полель (у славян) и др.

Русь Летописная

Рис. 23. Полкан-богатырь. Художник Надежда Антипова

Но образ получеловека-полузверя восходит и к самым истокам индоевропейской общности. Так, нет никакого сомнения, что русская кентавресса «девица Горгония» один к одному соответствует древнегреческой Горгоне Медусе. Согласно славянским преданиям, она знала язык всех животных. В дальнейшем в апокрифических рукописях женский образ Горгоны превратился в «зверя Горгония»: его функции во многом остались прежними: он охраняет вход в рай (то есть, другими словами, является стражем прохода к Островам Блаженных, где царил Золотой век).

В древнерусском апокрифе «девица Горгония» описывается следующим образом — «имуще же лице и перси и руки человечески, а нози и хвост имеет аки у коня, на главе же ей за влас место змии имеет». Проблема же состоит в том, является ли русский вариант змеевласой девы заимствованным у эллинов или же оба они — и славянский и древнегреческий — восходят к тому общему источнику, который был связан еще с нерасчлененной (в рамках общеарийской этнолингвистической общности) культурой и верованиями. Все говорит в пользу последнего предположения.

Медуса — дочь морского Божества Форкия — сына Геи-Земли и прообраза русского Морского царя, сочетавшегося браком с титанидой Кето. У них было шесть дочерей, родившихся в гиперборейских пределах. Изначально они почитались как прекрасные Лебединые девы (лишь значительно позже из идеологических соображений они были превращены в безобразных чудовищ — грай и горгон). Дискредитация горгон шла по той же схеме и, видимо, в силу тех же причин, что и приписывание противоположных знаков и отрицательных смыслов при распаде общего индоиранского пантеона на обособленные религиозные системы, когда «деви» и «ахуры» (светлые божественные существа) становятся «дэвами» и «асурами» — злобными демонами и кровожадными оборотнями. Это общемировая традиция, присущая всем без исключения временам, народам, религиям. Демонизация политических и идеологических противников и сегодня является эффективным, хотя и аморальным, средством конкурентной борьбы. Что же тогда говорить о глубокой древности!

Судя по всему, еще до начала миграции протоэллинских племен на Юг у части их произошла переориентация на новые идеалы и ценности. Особенно наглядно это проявилось на примере самой знаменитой из трех горгон — Медусы (Медусы). Как и многие другие хорошо знакомые имена мифологических персонажей, Медуса — это прозвище, означающее «владычица», «повелительница». Дочь Морского царя и возлюбленная владыки морской стихии Посейдона — прекрасноликая Лебединая дева Медуса властвовала над народами северных земель и морей (как выразился Гесиод, «близ конечных пределов ночи»). Но в условиях господствующих матриархальных отношений Власть не ужилась с Мудростью: соперницей Медусы стала Афина. Скупые осколки древних преданий позволяют восстановить лишь общую канву разыгравшейся трагедии.

Не поделили власти над Гипербореей две девы-воительницы. Борьба была жестокой — не на жизнь, а на смерть. Первым актом изничтожения соперницы стало превращение прекрасной Лебединой царевны Медусы в отвратительное чудовище с кабаньими клыками, волосами из змей и взглядом, обращающим все живое в камень. Данный акт символизирует, скорее всего, раскол протоэллинского этнического и идеологического единства и отпочкование той части будущих основателей великой древнегреческой цивилизации, которые, возможно, под воздействием природной катастрофы и под предводительством или покровительством девы Афины двинулись с Севера на Юг и в пределах жизни отнюдь не одного поколения добрались до Балкан, где, воздвигнув храм в честь Афины, основали город, и поныне носящий ее имя.

Но женская мстительность не знает границ. Афине было мало морально уничтожить Медусу — ей потребовалась еще и голова соперницы. Вот почему некоторое время спустя она отправляет назад, в Гиперборею, своего сводного брата Персея и, по свидетельству многих, сама сопровождает его. Обманным путем Персей и Афина вместе расправились с несчастной Медусой: по наущению Паллады сын Зевса и Данаи отрубил горгоне голову, а Афина содрала с соперницы кожу и натянула на свой щит, в центре которого поместила изображение головы оболганной морской девы. С тех пор щит Афины по имени низвергнутой соперницы носит название «горгонион» (рис. 24). Лик Медусы украшал также эгиду (доспех или же плащ-накидку), которую носили Зевс, Аполлон и Афина (рис. 25). Символ поверженной Медусы и в последующие века продолжал играть для эллинов магическую роль. Ее изображение очень часто помещалось на фронтонах и резных каменных плитах в храмах.

Русь Летописная

Рис. 24. Горгонион — щит Афины с ликом Медусы

Русь Летописная

Рис. 25. Афина-Паллада с ликом Медусы на плаще эгиде

Память о носительнице гиперборейских традиций — Горгоне Медусе — у народов, населявших в разные времена территорию России, не прерывалась никогда. Змееногая богиня-дева, которая вместе с Гераклом считалась греками прародительницей скифского племени, не что иное, как трансформированный образ Медусы. Лучшее доказательство тому не вольное переложение мифов в Геродотовой «Истории», а подлинные изображения, найденные при раскопках курганов (рис. 26).

Русь Летописная

Рис. 26. Скифское изображение змееногой Богини-Девы

В несколько другом обличии и с иными функциями предстает Медуса в знаменитых древнерусских амулетах-«змеевиках». Магический характер головы Медусы, изображенной в расходящихся от нее во все стороны змеях, не вызывает никакого сомнения, его защитительно-оберегательное предназначение такое же, как и на щите Афины-Паллады или эгиде Зевса. Знаменательно и то, что тайный эзотерический смысл доэллинских и гиперборейских верований дожил на русских амулетах чуть не до наших дней: точная датировка даже позднейших находок является крайне затруднительной. В христианскую эпоху неискоренимая вера в магическую силу и действенность лика Медусы компенсировалась тем, что на обратной стороне медальона с ее изображением помещались рельефы христианских святых — Богоматери, Михаила-Архангела, Козьмы и Демьяна и др.

До сих пор не дано сколь-нибудь удовлетворительного объяснения происхождению и назначению русских «змеевиков». Современному читателю о них мало известно, хотя их описано и опубликовано множество (рис. 27). И с каждого из них на нас направлен магический взгляд Девы-охранительницы Горгоны Медусы, в глазах которой навечно застыла неразгаданная тайна Гипербореи-Туле. Эти амулеты-обереги, дожившие чуть ли не до середины 2-го тысячелетия н. э., во многом соответствуют по своему архаичному смыслу бронзовым северным зеркалам с изображением крылатого и кентавроподобного Световита (или же какого-то другого языческого божества).

Русь Летописная

Рис. 27.

Глава 3

ИСХОД АРИЕВ С СЕВЕРА

Преданья Севера изображают Бога

Сидящим высоко над областью громов:

Спокойный, видит он из светлого чертога

И землю, и моря, движенье облаков,

Полет воздушный птиц, могучий ход китов

И быстрый лани бег; он взглядом проникает,

Как накипает медь и золото в горах,

Как дуб растет, как травка прозябает,

Как в человеческих сердцах

Родится мысль, растет и созревает…

Аполлон МАЙКОВ

Славьте на Полюсе вечном,

Павших в упорной борьбе.

Глядевших в лицо судьбе,

Погибших в молчанье беспечном,

Славьте на Полюсе вечном,

Волны, месяц, туман!

Пойте хвалебные песни,

Дети пламенных стран.

Валерий БРЮСОВ

Наиболее существенные факты и свидетельства, позволяющие реконструировать подлинные исходные точки отсчета мировой истории и предыстории, впервые были сформулированы в классической книге выдающегося индийского ученого и общественного деятеля Балгангадхара Тилака (1856–1920) «Полярная родина в Ведах». В ней путем скрупулезного текстологического анализа доказано: в священных книгах древних индийцев и их прапредков описаны не южные, а северные реалии — полярное звездное небо, полярные день и ночь, полярные зори и сияния.

Аргументы, приводимые Тилаком, следующие. В древнейших источниках, например, в Тайттирии-Брахмане (а также в Авесте) описывается Прародина человечества, где Солнце всходит и заходит по одному разу в год, а сам год делится на один долгий день и одну долгую ночь, что, как известно, соответствует ситуации, фиксируемой в высоких полярных широтах. В Ведах же встречаются такие высказывания: «То, что есть год, — это только один день и одна ночь богов»; «В Меру боги видят Солнце восходящим только один раз в году». Общие положения подкрепляются более детальными, основанными на точном математическом расчете современных ученых: в частности, в Ригведе описываются зори более продолжительные, чем они могут быть на юге; там же рассказывается о северном сиянии и летнем поведении Солнца вблизи полюса, когда оно поднимается на максимальную высоту над горизонтом, некоторое время «стоит» на месте, прежде чем начинает опускаться. По расчетам специалистов, растянутые утренние и вечерние зори, как они описываются в гимнах Ригведы, вполне соответствуют тому, что наблюдается сегодня на широте Мурманска.

Характерным образцом доказательств, приводимых Тилаком, могут послужить приводимые ниже отрывки из 4-й главы, озаглавленной «Ночь Богов»:

«В Ригведе (1. 24, 10) созвездие Большой Медведицы описывается как высокостоящее, что говорит о положении, видимом только в циркумполярной области. <…> Утверждение, что день и ночь Богов длятся по шести месяцев, крайне широко распространено в древнеиндийской литературе. Гора Меру признается нашими астрономами земным Северным полюсом. На Меру Боги видят Солнце после его одноразового восхождения и на протяжении его пути, равного половине его обращения вокруг Земли. <…> Это подтверждается и таким авторитетным источником, как „Законы Ману“ (1, 67): „У Богов день и ночь — (человеческий) год, опять разделенный надвое день — период движения Солнца к северу, ночь — период движения к югу“. <…> в Тайттирия Брахмане мы тоже встречаем четкое определение: „год — это всего лишь день Богов“ (111, 9, 22. 1). <…> В Авесте (Вендидад, фаргад 11) в священной книге парсов [зороастрийцев], мы видим аналогичное утверждение, отметающее все сомнения касательно его полярного характера: „Что они считают днем, то есть год“. <…> И здесь же Ахура Мазда говорит: „…Там звезды, месяц и Солнце можно лишь один раз в год видеть восходящими и заходящими, и год кажется только одним днем“…»

Полярные реминисценции, как бы это ни показалось парадоксальным на первый взгляд, обнаруживаются и в Библии. В Книге Исаии говорится об обители (сонме) богов на краю Севера, куда стремился один из возгордившихся и наказанных за это сынов человеческих — Денница, сын Зари (Ис. 14, 13). Северные боги, по Библии, обитают на священной горе, наподобие той, которая хорошо известна в индоиранской традиции под названием Меру. В книге Иова подробно и эмоционально описывается полярная ночь:

«Ночь та, — да обладает ею мрак, да не сочтется она в днях года, да не войдет в число месяцев! О! Ночь та — да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселие! Да проклянут ее проклинающие день, способные разбудить Левиафана! Да померкнут звезды рассвета ее: пусть ждет она света, и он не приходит, и да не увидит она ресниц денницы…» (Иов 3, 6–9).

Эмоциональные заклинания пророка пробуждают в памяти те многочисленные строфы Ригведы, где говорится о долгой и страшной тьме, которая скрывает врагов бога Индры. В библейской Книге Иисуса Навина содержится ссылка на еще более древнюю книгу Праведного, где описывается поведение Солнца в приполярных областях: «Стояло солнце среди неба и не спешило к западу почти целый день» (Нав. 10, 13) . Данный фрагмент практически полностью соответствует строкам Ригведы: «Свою колесницу бог Солнца остановил посреди неба», где также в метафорической форме описывается полярный день.

А есть ли полярные мотивы в древнегреческих мифах? Не могут не быть, если только прапредки эллинов пришли с Севера и принесли с собой ядро тех сказаний, которые, приспособившись к новым условиям и обрастая массой подробностей, приобрели впоследствии привычный для нас вид. Но сквозь оболочку позднейших наслоений нет-нет да и сверкнет Полярная звезда памяти о далеком прошлом. Так, перед битвой со змееногими гигантами Зевс велел Солнцу-Гелиосу, Луне-Селене и Заре-Эос не светить на землю. В небе остались только звезды. Здесь явственный намек: гигантомахия (точнее — события ей предшествовавшие) сопряжена с полнощными странами и полярной ночью.

Также в легендах о рождении Геракла различные источники единодушно свидетельствуют: когда Зевс соблазнил Алкмену, их первая брачная ночь ознаменовалась тем, что Солнце трое суток не поднималось над Землей. Такое может случиться только в Приполярье или Заполярье. Следовательно, именно там и происходили описываемые события. И именно туда, на родину предков, неоднократно возвращался величайший герой древности Геракл, где и совершал некоторые из своих подвигов и освободил Прометея. Лишь в эпоху расцвета античной цивилизации первичное ядро северных легенд было трансформировано и приспособлено к условиям Средиземноморья.

Один из крупнейших представителей сравнительного языкознания и религиоведения, санскритолог и мифограф Макс Мюллер (1823–1900) не без оснований полагал, что в период, предшествовавший образованию современных этносов, каждое слово в первоначальном арийском языке было мифом, каждое имя — образом, каждое существительное — определенным лицом и каждый предлог — маленькой драмой. По этой причине многие языческие боги — индийские, иранские, греческие, германские, славянские и прочие — не что иное, как результат персонификации поэтических обозначений (имен), неожиданных даже для тех, кто их придумал.

За именами же некоторых из них стоят древние этносы или племенные (родовые) тотемы. Так, 12 подвигов Геракла — это никоим образом не индивидуальные поединки, а ожесточенные битвы племен и народов, запечатленные в мифах по именам своих предводителей или тотемов. В этом смысле, например, чудодейственную силу великана Антея, который черпал свою силу у Матери-Земли, истолковывают, как связь с соответствующей территорией (землями) и проживающими здесь народами. Геракл путем военной хитрости отсек эту связь (то есть оторвал Антея от родной земли), и войско Геракла разгромило войско Антея.

Длительное пребывание индоариев на Крайнем Севере запечатлено навечно и в многочисленных топонимах и гидронимах, то есть в названиях мест, гор, озер и рек. Именно на современном Русском Севере во множестве встречаются древние названия с корнями «инд» и «ганг» — прямые свидетельства пребывания здесь индоевропейцев. Вологодская исследовательница — краевед и искусствовед — С.В. Жарникова провела топонимическую ревизию современной карты Русского Севера и выявила десятки подобных корней, сохранившихся здесь и поныне. Когда народы уходят (переселяются или вообще исчезают), прежние названия остаются (а в местах нового обитания они переносятся и на новые географические объекты).

Однако память о былой прародине может сохраняться и другими путями. Интересную трактовку самоназвания уже славянского народа «поляков» (и соответственно наименования страны — Polska или по-латински Polonia ) дает так называемая «Великопольская хроника», составленная на основе древних первоисточников (хотя наиболее ранний список ее латиноязыческого текста относится к XV веку). В первой же фразе (после традиционного обращения к Богу) анонимный автор утверждает, что этноним «пол яки» происходит от названия Северного пол юса! Естественно, большинство ученых-снобов снисходительно усматривает в данной трактовке наивность средневекового хрониста. (Ну, конечно, — где уж таким невеждам и пыдумщикам до нас, которые знают все про все!)

А почему, собственно? Разве не могли сохраниться в памяти народной смутные сведения о былой жизни на Крайнем Севере в Гиперборейском Заполярье? Безусловно, могли! В виде устных сказаний и легенд они бережно сохранялись на протяжении тысячелетий, передавались от поколения к поколению, пока в XV веке их не записал безвестный польский хронист. Между прочим, если принять версию «Великопольской хроники», то в таком случае и наименование древнерусского племени «поляне» может быть (в конечном счете, разумеется) такого же происхождения, то есть от «полюса» (Северного), а не от «поля», как принято считать. Это тем более вероятно, что, по мнению современных этимологов, этнонимы «поляки» и «поляне» генетически и семантически тождественны.

* * *

Разные авторы помещают прародину индоевропейцев (ариев) в разных местах: Г.М. Бонгард-Левин и Э.А. Грантовский — в степях Евразии; Т.В. Гамкрелидзе и В.В. Иванов — в Передней Азии, на территории, примыкающей к Кавказу; В.А. Сафронов — в Восточной Европе; А.И. Асов и Н.Р. Гусева — на Севере и т. д. Каждый автор приводит немало убедительных аргументов в пользу отстаиваемой гипотезы. Одна из всесторонне обоснованных теоретических моделей арийской предыстории принадлежит выдающемуся украинскому археологу Юрию Алексеевичу Шилову. Ценность его фундаментальных трудов «Прародина ариев» (К., 1995), «Пути ариев» (К., 1996), «Праистория Руси» (Екатеринбург — Москва, 1999), а также многочисленных статей — не только во введенных в научный оборот свежих идеях и новых фактах, но и в ломке схоластического догматизма — этой незаживающей язвы современной археологии и филологии.

Шилов совмещает прародину ариев с традиционной и хорошо изученной Трипольской культурой, условно очерчивая ее границы от Среднего Приднепровья (включая Киев) до северо-восточного Придунавья. Эта богатая археологическими памятниками и историческими традициями территория была не просто объявлена прародиной ариев (которая, как было показано выше находилась на Крайнем Севере), но и названа еще той самой Араттой, которая специалистам-востоковедам хорошо известна как прародина древних шумеров. В одной из расшифрованных глиняных табличек, найденных на Ближнем Востоке, говорится: «Аратта — это гора, преисполненная мудрости; она подобна вечерней заре, идущей к своему дому, изгоняющей тьму перед своим светлым ликом; она подобна Луне, вздымающейся на небеса, лицо которой источает сияние».

Из концепции Шилова вытекает, что история начинается с Шумера, Шумер начинается с Аратты, Аратта находится где-то между Днепром и Днестром и шумерская культура тождественна Трипольской. Безусловно, требовались убедительные доказательства, и они не замедлили появиться. В археологическом комплексе Каменная Могила в пойме реки Молочная близ Мелитополя были обнаружены протошумерские письмена. Их расшифровал московский шумеролог Анатолий Георгиевич Кифишин.

При всем уважении к результатам, полученным Шиловым и Кифишиным, ответ на поставленный вопрос напрашивается отнюдь не в их пользу. На какую бы глубину они не опускали хронологическую планку своих изысканий (при всей проблематичности самой датировки), их выводы — всего лишь одна из возможных гипотез. Настаивать на том, что предлагаемое объяснение — истина в последней инстанции, окончательная и бесповоротная, значит, в очередной раз насиловать историю, превращая ее в никому не нужный абсолют. При всем желании Триполье-Аратта никак не тянет на ту единственно возможную прародину, где некогда зародилось человечество. Но в том, что именно здесь был важнейший культурный очаг формирования древнеарийской культуры и становления индоевропейских протоэтносов, сомневаться не приходится. Ибо данный регион на протяжении многих тысячелетий выступал перевалочным пунктом, где оседали различные древнеарийские племена в ходе миграций с Севера на Юг.

Другим таким же перевалочным пунктом стал Аркаим. Около десяти лет тому назад научная общественность была потрясена открытиями в Челябинской области остатков мощных древних поселений с развитыми ремеслами — добычей руды и выплавкой металла. Как и водится, все произошло совершенно случайно. Десятилетиями никто не обращал никакого внимания на близлежащие холмы. Но, когда в 1987 году именно в этих местах задумали возвести плотину (что влекло за собой затопление обширных площадей), археологи забили тревогу. И вскоре мир вздрогнул от нечаянной сенсации! Настоящая уральская Троя! Кольцевидные (можно даже сказать — раковинообразные) крепостные валы (рис. 28), образующие сооружение, похожее на недостроенную Вавилонскую башню, шахты, плавильные печи, фундаменты рухнувших жилых и хозяйственных построек, поделки и утварь — все это позволило связать находки с продвижением на Юг во II тысячелетии до н. э. еще не полностью расчлененных индоевропейских племен.

Русь Летописная

Рис. 28. Карта и схема раскопа поселения Аркаим:

1 — площадь;

2 — внутренний круг жилищ;

3 — основание внутренней оборонительной стены;

4 — круговая улица;

5 — ровик ливневой канализации;

6 — внешнее кольцо жилищ;

7 — основание внешней оборонительной стены;

8 — основания радиальных стен;

9 — юго-западный вход;

10 — северо-западный вход (главный).

В жилищах помечены колодцы и хозяйственные ямы

По имени расположенной поблизости горы новонайденное археологическое чудо получило звучное название — Аркаим. С тех пор здесь полным ходом идут комплексные исследования (рис 29). Многие полагают, что именно в этих местах зарождалась одна из самых впечатляющих религий — зороастризм, основанная великим пророком Древности Зороастром (греческая вокализация), или Заратуштрой (иранская вокализация). По утвердившейся, хотя и заведомо гипотетической, версии время его жизни приходится на VI век до н. э. Где же и когда он родился, творил и умер на самом деле, оставалось загадкой и в античные времена. Так как зороастризм долгое время оставалась государственной религией Персии, то считалось, что и Заратуштра является иранцем и его деятельность также развертывалась на территории Ирана.

Русь Летописная

Рис. 29. Аркаим (реконструкция Г.Б. Здановича)

Но уже древние говорили, что в действительности Заратуштра прибыл откуда-то с Севера, к тому же переплыв огромное море (предположительно Ледовитый океан), что он на 6 тысяч лет (!) старше Платона и т. п. Другими словами, очень и очень похоже, что великий пророк продвигался с Севера на Юг вместе с мигрировавшими из Гипербореи протоиранскими племенами. И в таком случае вместе с ними он вполне мог оказаться в одном из перевалочных пунктов на пути первого великого переселения индоевропейцев. Между прочим, направление миграции зафиксировано в Авесте — зороастрийской Библии: здесь различаются задняя страна света — Север и передняя — Юг (то есть протоиранские переселенцы двигались лицом к югу, спиной к северу).

По дороге к местам нынешнего проживания современных иранцев невозможно было миновать южнорусские степи безотносительно к тому, каким был дальнейший путь — через Кавказ или через нынешний Казахстан и Среднюю Азию. Потому-то Аркаим и является естественным перевалочным пунктом на пути движения древних мигрантов. Здесь они могли задержаться на века и десятилетия. Поэтому вполне понятно, что многие исследователи и энтузиасты видят в величественном комплексе древних сооружений на Южном Урале очаг зороастрийской культуры. Наиболее последовательные сторонники данной гипотезы склонны считать Аркаим столицей Заратуштры, где он умер и похоронен. Показывают даже место его захоронения на берегу реки Синташты, где археологические раскопки проводились за пятнадцать лет до открытия Аркаима. Здесь в древности был насыпан огромный курган, а на нем воздвигнут величественный мавзолей.

Есть ли вероятность того, что в спиралевидной форме Аркаима заложен какой-либо космический смысл? Есть! И потому, что многие аналогичные постройки Древности имели астрономическое предназначение (шумерские и вавилонские зиккураты, храмовые комплексы ацтеков и майя). И потому, что алгоритм спирали лежит в самом фундаменте Мироздания (торсионные поля, генетический код, спиральные галактики и т. п.). И потому, что в округе обнаружено несколько интересных насыпных комплексов — так называемых «курганов с усами»: от обычных древних курганов полукольцами отходят двухсотметровые дугообразные насыпи; они не смыкаются полностью. Образуют 50—60-метровый «зазор», который, по расчетам палеоастрономов, мог служить для астрономических наблюдений и измерений.

Аркаим совершенно закономерно оказался на пути древнейших гиперборейских продвижений. Наиболее важные для судеб индоевропейских и других народов миграционные пути пролегали через территорию современной России, ее северо-западную и центральную части, а также вдоль Уральского хребта и по берегам великих рек Волги и Оби. Впрочем, скрупулезному изучению под «гиперборейским углом зрения» подлежат все без исключения арктические, евразийские и американские регионы, включая океаническое дно и континентальный шельф, в особенности расселение уцелевших после геофизической, гидрогеографической и климатической катастроф насельников заполярных и приполярных областей, которые в течение многих веков продвигались с Севера (места их прежнего обитания) на Юг (где теперь проживают современные народы — давние потомки гиперборейцев). Потому-то и у гиперборейских исследований «несть конца» — на многие поколения пытливых поисковиков, коим всегда хватит места на необъятных северных просторах. В частности, в настоящее время полным ходом разворачиваются проводимые Сибирским отделением РАН археологические раскопки недавно обнаруженного в Барабинской степи (юг Новосибирской области) древнего города, названного по имени близлежащего озера Чича Чичабургом. Уже получены впечатляющие результаты, и есть все основания вписать уникальный памятник в общую гиперборейскую картину…

Гиперборейцы всегда удачно — интуитивно (или же с помощью отработанной практики) — выбирали для своего продвижения и временного расселения такие сакральные места, которые особенно активизировали и подпитывали естественную энергетику человека, а также упрощали каналы его взаимосвязи с ноосферой. Именно к таким эзотерическим точкам относится и Аркаим, сделавшийся на много веков перевалочным пунктом в продвижении индоариев с Севера на Юг. Уникальный спиралевидный город в южно-уральской степи (Челябинская обл.) стал своеобразным символом мощи и красоты древней эпохи. Его гармонические формы и окружающий ландшафт завораживают сами по себе. Останки самой крепости, еще в древности сожженной дотла, сейчас покоятся глубоко под землей: после археологических раскопок, происходивших здесь с лета 1987 года, и тщательного исследования памятника он (по действующим правилам в археологии) был засыпан, и теперь увидеть его можно только на рисунках и фотографиях. Нынче же над мощными некогда крепостными стенами волнуется под ветром степное разнотравье.

Но осталось поле, некогда окружавшее город, а теперь накрывшее его, как первозданные воды. В этом поле именно вся соль! Задумывался ли кто-нибудь, почему место для возведения крепости было выбрано именно здесь, посреди огромного поля, окруженного со всех сторон мелкосопочником? Ведь ближайшее месторождение железной руды, из которой плавили металл в трех тысячах печей безвестные аркаимские металлурги, находится почти в сотне километров от «страны городов» (как прозвали заповедную территорию археологи, ибо обнаружили повсюду множество других городищ, из которых удалось исследовать лишь несколько). А регулярная доставка руды к месту ее выплавки — задача далеко не из легких.

Почему же город не воздвигли прямо вблизи железнорудного месторождения? Ответ прост: место для строительства Аркаима выбрано не случайно, оно было сопряжено с сакральным местом, каковым и является Аркаимское поле. Сначала было Поле и лишь затем Город! Так решили вожди и жрецы (волхвы), которые привели сюда предположительно в XVIII–XVII вв. до н. э. гиперборейских скитальцев. Уловив «точку» пересечения токов космической и земной энергии, они повелели: «Быть городу сему именно здесь — и нигде более!» Окружающий ландшафт, подземные энергетические токи и небесно-космические силы образуют здесь уникальный эпицентр ноосферного воздействия. Аркаимское поле — точно огромная и окаймленная невысокими горами слабовогнутая чаша или телеантенна, «тарелкой» своей направленная прямо в Космос и обшаривающая его по мере вращения Земли. А посреди этой впадины («тарелки») — город-крепость, город-храм!

Русская история вообще тесно привязана к полям, образующим некие смыслозначимые символы русского духа: Куликово поле, Бородинское, Прохоровское, множество безымянных полей русских былин, песен, сказок… И вот еще одно — Аркаимское поле; с него-то, быть может, все и началось. Здесь много что еще предстоит познать и осмыслить. Непочатый край работы у археологов. В Аркаимском музее висят фотографии, сделанные с самолета специальной камерой: повсюду под землей находится еще несколько кольцеобразных и спиралеобразных городищ, их археологическое исследование — задача отнюдь не ближайшего будущего.

И здесь же, в музее на стенде, прорисовки потрясающих бронзовых фигурок из Сапоговского клада, найденного в Кунашакском районе на севере Челябинской области. Особенно выделяется одна: обнаженная юная дева с двумя мечами, заложенными в набедренные ножны. Перед глазами невольно предстает воображаемая картина: стремительная лавина таких уральских амазонок с поднятыми над головой мечами в обеих руках, подобно валькириям, несется на врага, сметая все и вся на своем пути. Быть может, именно такая матриархальная орда, наследница гиперборейских времен и традиций, осаждала некогда легендарный Аркаим, взяла его с помощью дьявольской женской хитрости, разрушила и сожгла.

* * *

Предположение, что многие важнейшие события иранской и индоевропейской предыстории происходили в степных районах Южного Урала, позволяет сделать совершенно неожиданные на первый взгляд привязки. Известно, что многие факты иранской предыстории и общеиндоевропейской истории были в поэтической форме освещены в одной из самых знаменитых и обширнейших по объему книг мировой литературы — «Шахнаме», что в переводе с персидского означает «Книга царей» (народная молва переиначила ее в «Царь-книгу»). Ее создал (другого слова не подберешь, ибо она действительно создавалась на протяжении целой жизни) великий персидский поэт Абулькасим Фирдоуси (ок. 940 — 1020 или 1030).

Полный академический перевод «Шахнаме» на русский язык занимает шесть объемистых томов. Это — 55 тысяч двустиший-бетов, что в несколько раз превышает объем «Илиады» и «Одиссеи» вместе взятых; в данном плане творение Фирдоуси уступает только великому древнеиндийскому эпосу «Махабхарата», насчитывающему 200 000 стихотворных строк (шлок). Помимо бесценных художественных достоинств, творение Фирдоуси является и своеобразным летописным полотном, охватывающим многие легендарные события мировой предыстории, о которых не сохранилось надежных документов и письменных свидетельств. При этом персидский Гомер широко использовал устные сведения, почерпнутые у профессиональных хранителей информации — зороастрийских магов, или, как он их называл, мобедов: «Расспрашивал старцев о древних царях, / О славных воителях-богатырях…» В результате в руках поэта оказалась бесценная информация, которая на сегодня не сохранилась ни в каких летописных и документальных источниках.

Точной датировки в сверхпоэме, конечно, нет, но зато обозначены многие хорошо известные исторические события (вроде походов персидских царей и Александра Македонского, арабского нашествия и т. д.), по ним можно делать точные хронологические привязки, а затем, на основании суммирования прошедших поколений, проецировать века и тысячелетия в прошлое. Нельзя также забывать, что Фирдоуси был правоверным мусульманином, находившимся под влиянием господствующей идеологии и творившим в условиях традиционной исламской цензуры. Поэтому вполне естественно, что многие древнейшие исторические факты мифологизировались, гиперболизировались, обрастая сказочными и беллетристическими подробностями, помноженными на творческое воображение поэта.

Но если отвлечься от всего вышеперечисленного, неизбежно остается «сухой остаток», соответствующий реальным событиям далекого прошлого. При таком подходе и методике анализа текста открываются воистину необозримые исторические пласты и удивительные подробности, каких не почерпнуть в других источниках. Это касается и далекой гиперборейской предыстории, и войны между Ираном и Тураном, борьбы протоиранских племен во время их продвижения через степные южнорусские просторы с обитавшими там тюркскими (туранскими) кочевыми племенами. Кстати, данные события, как они описаны в «Шахнаме», происходили задолго до появления пророка Заратуштры. Последний у Фирдоуси именуется Зердештом и появляется лишь в начале второй половины поэмы.

Нет нужды добавлять, что определенная часть этих событий происходила на территории, древним символом которых сегодня стал Аркаим. Древний арийский город в южноуральской степи погиб, как известно, в одночасье, в результате испепеляющего пожара, после чего жизнь сюда больше никогда не возвращалась. Нетрудно предположить, что мощная цитадель была захвачена коварными врагами, они не смогли взять неприступную крепость лобовым штурмом и использовали для этого военную хитрость. В «Шахнаме» с фотографической точностью описано, как это могло бы случиться:

…Рыть землю под крепостью стали затем;

И до половины подкоп доведя,

Ирана бойцы по веленью вождя

Под стены твердыни столбы подвели,

Их, черною нефтью облив, подожгли,

И рухнул воздвигнутый Туром оплот.

Пыль вздыбив, дружина рванулась вперед.

·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

Мечом защищали родимый свой кров,

Свое достояние, жен и сынов

Туранцы, без устали бились они.

Но лучше б на свет не родились они!

·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

Дыханье огня, ливень гибельных стрел.

Кто б выход найти, кроме бегства, сумел?

Разбитое войско из крепости прочь

В просторы степные бежит во всю мочь.

Ворота замкнулись, и вот уж громят

Бойцы завоеванный вражеский град.

Твердыни защитника полонены,

И старцы, и юноши уведены…

И не важно, что в приведенном фрагменте описывается захват иранцами туранской крепости. В противоположных случаях использовались точно такие же приемы штурма и способы расправы с осажденными. Кстати, никто пока не доказал, что последними защитниками Аркаима были именно индоевропейцы, а не прототюрки, например. Если же верна моя гипотеза: Аркаим — перевалочный пункт мигрантов с Севера на Юг, то защитниками Уральской Трои могли быть какие угодно протоэтносы. В то время и языки, и верования, и культура были дифференцированы слабо. Свидетельство тому — все та же «Шахнаме».

Центральным «нецарским» персонажем сверхпоэмы, которому посвящено больше всего сказаний, является легендарный богатырь Рустам (или Ростем — в разных переводах его имя вокализовано по-разному) (рис. 30). Родился он в результате кесарева сечения и, если пользоваться хронологией самой «Шахнаме», в незапамятные времена мифологических «царей», задолго до принятия иранцами зороастрийской религии. Грубо говоря, это могла быть эпоха от I до III тысячелетия до н. э., то есть время, когда прапредки иранцев в своем продвижении с Севера на Юг еще не достигли конечной точки миграции и своей будущей родины — Иранского нагорья, — а находились в промежуточной зоне вынужденного переселения — в южнорусских степях.

Русь Летописная

Рис. 30. Рустам убивает дракона. Персидская миниатюра

То было время, когда распад индоевропейской этнолингвистической общности был еще весьма далек от завершенности. Применительно к рассматриваемому периоду, который сам по себе сокрыт в тумане тысячелетий, это в особенности относилось к протоиранским и протославянским племенам, в недрах которых уже обозначались контуры и будущей проторусской народности. Отсюда вполне понятно и имя богатыря Рустама (Ростема). Его корневая основа «рус» («рос») имеет непосредственное отношение и к формированию русского языка (в процессе его отделения от некого общего ирано-славянского лингвистического «блока») и, естественно, к происхождению самого русского народа. В поэме Фирдоуси прямо отмечается, что Рустам (Ростем) не является коренным иранцем, а имеет сакское происхождение. Саки — восточные скифы, следовательно Рустам — скиф. Не приходится сомневаться, что прообразом этого богатыря послужил какой-то легендарный ирано-славянский прапредок, этнологически общий для персов, таджиков и русских и имеющий скифское происхождение. Не лишено вероятности также, что речь идет о знаменитом Русе (или Росе), названном в Густинской летописи «Полнощным Князем», то есть Князем Северным, а точнее даже Полярным.

В «Шахнаме» есть и другие любопытные реминисценции. К примеру, многие «цари» (по правлению которых и структура всей книги распадается на «царства») фигурируют в поэме с приставкой «кей»: Кей-Кобад, Кей-Кавус, Кей-Хосров и др. Происходит она от древнеавестийского слова «кави», означающего «господин», «владыка», «царь». В латинском языке это древнеарийское слово трансформировалось в имя Кай, а в русском стало Кием. Таким образом, Кий — легендарный основатель Киева — по своему изначальному смыслу означает «князь». В древнерусском же языке (то есть, спустя тысячелетия после вычленения его из ирано-славянского лингвистического «блока» и ставшего вполне самостоятельным) известны и другие значения слова «кий», дожившего до наших дней в смысле «длинная узкая палка» (например, «биллиардный кий»); но в прошлом значения были совсем другие — «палка» во всех ее видах, «дубинка», «молот» и даже «гиря» (см.: Словарь М. Фасмера).

Мусульманские (в особенности арабские и персидские) авторы оставили немало свидетельств о древней Полярной прародине. Даже о легендарных народах Гоге и Магоге в Коране можно узнать гораздо больше, чем из скупых намеков Библии. Однако в коранических и около коранических мусульманских сказаниях представления о северных — в том числе об уральских и сибирских — народах подверглись еще большему искажению, достигнув предела омерзения, ксенофобии и демонизации. Как уже упоминалось, в Коране северные аборигены названы совокупным словосочетанием Йаджудж и Маджудж, представляющим собой фонетическую трансформацию некоей первичной протолексемы. На арабских и персидских средневековых картах для народов Йаджудж и Маджудж всегда отводилось место на Крайнем Севере, правда, сам север, по средневековой картографической традиции, изображался внизу.

По преданию, у всех Йаджудж и Маджудж по четыре глаза — два на лбу, два на груди; их тело покрыто шерстью, а уши свисают до плеч; вместо слов они издают отвратительные звуки, похожие одновременно и на змеиной шипение и на птичий свист. В Коране они упоминаются в связи с рассказом о мифическом герое Зу-л-Карнайне. Имя это переводится как «Двурогий», и в обыденном представлении оно слилось с образом Александра Македонского — Искандера, также прозванным в народе Двурогим, так как якобы носил рогатый шлем. Подобно Александру, Зу-л-Карнайн-Двурогий обладал по воле Аллаха великой властью и совершил поход к пределам мира. Там, на далеком Севере, он и столкнулся с ужасными и нечестивыми народами Йаджудж и Маджудж, которые терроризировали местное население и замышляли прорваться во владения правоверных. Дабы не допустить этого, Зу-л-Карнайн воздвиг в северных пределах земли высочайшую стену, ее огромные каменные блоки были скреплены расплавленным железом.

Где-то в Сибири, в пространстве от Алтая до Ледовитого океана, а также между Уральскими горами и Байкалом до сих пор находятся останки этой стены (по другой версии — башни). Кроме того, от тех времен повсюду видны развалины древних городов, тех самых, где жили северные аборигены, сдерживавшие натиск воинственных Йаджудж и Маджудж. Где именно находились эти города, современным археологам пока известно очень мало. Зато сохранились многочисленные и подробные описания арабских путешественников, посетивших средневековую Сибирь. Вот одно из таких сообщений, оно принадлежит географу Сихаб эддин Ибн-Фалдаллах ал-Умари (1300–1348), который, в свою очередь, ссылается на рассказ арабского купца Бадр эддин ал-Хасан ал-Руми:

«Страны Сибирские и Чулыманские [на Каме] прилегают к Башкырдам [башкирам]. В земле Башкырдов находится мусульманский кади, пользующийся почетом. В землях Сибирских и Чулыманских сильная стужа; снег не покидает их в продолжение 6 месяцев. Он не перестает падать на их горы, дома и земли. Вследствие этого у них очень мало скота. Это обитатели сердца Севера. Приезжает к ним мало людей, и пищи у них мало <…> Купцы наших стран не забираются дальше города Булгара; купцы Булгарские ездят до Чулымана, а купцы Чулыманские ездят до земель Югорских, которые на окраине Севера. Позади их уже нет поселений, кроме большой башни, построенной Искандером на образец высокого маяка; позади ее нет пути, а находятся только мраки… пустыни и горы, которых не покидают снег и мороз; над ними не восходит солнце; в них не растут растения и не живут никакие животные; они тянутся вплоть до Черного моря; там беспрерывно бывает дождь и густой туман и решительно никогда не встает солнце. За Югрой живет на берегу морском народ, пребывающий в крайнем невежестве. Они часто ходят в море».

В приведенном фрагменте, типичном для арабских географических сочинений, речь идет в основном о территориях, расположенных в заполярных областях Приуралья и Приобья. Описание относится к XIV веку. Но есть еще более ранние свидетельства, записанные по крайне мере на четыре столетия раньше. В «Книге путей и стран», принадлежащей географу Ибн Хордадбеху (820–912), приводится рассказ еще одного арабского купца — Саддама ат-Тарджумана, побывавшего на территории Южной Сибири и Урала и также проследовавшего на Север. Именно он своими глазами видел руины многочисленных городов и как правоверный мусульманин посчитал, что виновниками их разрушения могли быть только легендарные Йаджудж и Маджудж — кому еще как не им произвести столь чудовищное опустошение? Но послушаем самого путешественника, посетившего Сибирь свыше тысячи лет тому назад:

«После 26-дневного пути наш караван достиг местности, где почва была черной и источала отвратительное зловоние. К счастью, мы соблюли предосторожность и запаслись уксусом для борьбы со зловонием. 10 дней мы ехали по этой стране, а затем еще 20 дней по местности, где все селения были разрушены. Нам сказали, что это остатки поселений, которые подверглись нападению Йаджудж и Маджудж и были совершенно ими опустошены. Наконец мы достигли крепостей, построенных рядом с горой, по ущельям которой проходила стена. В этих крепостях живет народ, говорящий по-арабски и персидски. [Речь может идти о людях, владеющих арабской грамотой и понимающих арабский и персидский язык, сами же они необязательно должны быть арабами или персами. — В.Д.]. <…> Затем мы достигли города, называемого Ика. Он занимает площадь, равную квадрату со стороной равной 10 фарсахов [фарсах арабская мера длины, равная расстоянию, которое конь проходит за один час. — В.Д.]. Город имеет железные ворота, вокруг него имеются пашни, а в городе есть мельницы. Это тот самый город, где поселился Зу-л-Карнайн со своим войском, между городом и стеной расстояние в три дня пути. На всем протяжении пути от города до стены, которую достигаешь на третий день, расположены крепости и селения. Эта стена наподобие горы округлой формы [данная фраза не вполне понятна. — В.Д.]. Говорят, что Йаджудж и Маджудж обитают здесь. Их два вида. Говорят также, Йаджудж выше ростом Маджудж с разницей от одного до полутора локтя. Затем мы достигли высокой горы, на которой возвышались крепость и стена, построенная Зу-л-Карнайном. Там между двумя горами есть ущелье, ширина которого 200 локтей. Оно является дорогой, через которую вышли и рассеялись по земле Йаджудж и Маджудж. Фундамент стены заложили на глубине тридцати локтей с помощью железа и меди, затем поставили две опоры… Вся постройка состоит из железных плит…»

Это — лишь начало (примерно третья часть) подробнейшего описания горных и равнинных крепостей, чьи развалины и по сей день затерялись в необъятных сибирских просторах. Где именно? Заманчиво было бы предположить, что их поглотила трясина, и они погрузились на дно болот, как впоследствии скрылся на дне озера легендарный град Китеж. Но из рассказа любознательного арабского путешественника следует, что речь может идти о городах и крепостях, расположенных как в равнинной, так и в горной местности. К последней вполне можно отнести Урал или Алтай, а к первой — Барабинская степь в современной Новосибирской области, где, как уже упоминалось, были обнаружены останки древнего протогорода, большая часть которого находилась под землей. С помощью совершенных геофизических приборов удалось зафиксировать под мощным слоем земли развалины древнего города с четкими очертаниями домов и улиц (рис. 31). Здесь под руководством академика В.И. Молодина проводятся комплексные археологические раскопки. Которые уже стали мировой сенсацией.

Русь Летописная

Рис. 31. Заместитель руководителя археологической экспедиции СО РАН Ю.Н. Гаркуша демонстрирует карту-схему древнего города Чичабурга (июнь 2001 г.). Фото Валерия Демина

Нечто подобное — но уже, так сказать, в ландшафтном исполнении — можно увидеть и неподалеку от Екатеринбурга (Чертово городище) и даже в черте города («каменные палатки» близ озера Шарташ), напоминающие останки крепостных сооружений или святилищ. Особенно впечатляют первые: мощные (похожие на оборонительные) стены (высотой до 15 метров), сложенные из многотонных матрацевидных блоков, тянутся по вершине горы. Принято считать их результатом выветривания и прочих капризов природы. Но, как известно, древние удачно превращали подобные природные феномены в ландшафтные святилища, приспосабливая их для своих сакральных нужд. Имеются пока что документально не подтвержденные сведения, что останки каких-то древних сооружений есть и к югу от Таймыра.

Драгоценные подробности о развитой древней и средневековой евразийской культуре содержатся во многих восточных первоисточниках, в особенности связанных с циклом сказаний о северных походах Александра Македонского. Не надо думать, что в них имеет место сплошной вымысел и необузданная фантазия. Сквозь художественные образы явственно просвечивают непреложные факты, которые подверглись литературно-поэтической обработке. Среди интерпретаторов были не только безвестные компиляторы, но и гениальные личности, чьи имена входят в золотой фонд мировой культуры. Таков великий восточный поэт Низами (ок. 1141 — ок. 1209), он жил и творил на территории нынешнего Азербайджана, но писал на фарси — литературном персидском языке.

Классическую «Хамсе» — «Пятерицу» его поэм венчает грандиозная «Искандер-наме», где среди многих походов Александра Македонского описаны и его невероятные приключения на сибирском Севере, во владениях Йаджудж и Маджудж. Правда, в самой поэме фигурируют только Йаджудж (Яджудж), обитающие в мощных крепостях, примерно в таких, какие описывали арабские путешественники. Думается, Низами во многом опирался и на недошедшие до нас устные или письменные источники, касающиеся Сибири. Поэт одинаково вдохновенно описывает и неповторимые сибирские реалии, и устрашающих обитателей далекого Севера:

За грядой этих гор, за грядою высокой

Страшный край растянулся равниной широкой.

Там народ по названью яджудж.

Словно мы, он породы людской, но исчадием тьмы

Ты сочтешь его сам. Словно волки когтисты

Эти дивы, свирепы они и плечисты.

Их тела в волосах от макушки до пят,

Все лицо в волосах. Эти джины вопят

И рычат, рвут зубами и режут клыками.

Их косматые лапы не схожи с руками.

На врагов они толпами яростно мчат.

Их алмазные когти пронзают булат.

Только спят да едят сонмы всех этих злобных.

Каждый тысячу там порождает подобных.

На сибирском севере Искандер видит идеальные города-государства с идеальными правителями, рассказывая о которых Низами создает одну из впечатляющих средневековых утопий:

…Юный здесь не умрет, нет здесь этой невзгоды.

Здесь умрет лишь проживший несчетные годы.

·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

В мире благо живет. Ты о благе радей.

К миру благо идет лишь от этих людей.

Озарился весь мир перед нами — рабами,

Стали мира они золотыми столпами.

Картина, воссозданная Низами, во многом близка к классическим описаниям Золотого века. Так оно и есть. В русских апокрифах, восходящих к легендарной средневековой «Александрии», рассказывается о том, как Александр Македонский, пройдя со своим войском Сибирское царство, достиг побережья Ледовитого океана и переправился на Острова Блаженных (по-русски Макарейские острова), где царил Золотой век и известна была тайна бессмертия (она-то и интересовала Властелина Вселенной). Здесь на заветном острове Александр нашел подлинный рай:

«Видев же во отоце [на острове. — В.Д.] том древа высока зело, красна, овошми украшена, едина зряху. Друзии же цветяху, инии презреваху, плода же их множество на земле лежаху. Птицы же краснии на древех различными сладкими песни пояху. Под листвием же древ тех людие лежаху и источницы сладкими ис корении тех древ течаху».

Но сладкие источники и молочные реки с кисельными берегами Македонского царя нисколько не соблазнили, ему нужно было одно — эликсир бессмертия, чтобы навеки остаться владыкой мира. Побывав в Солнечном городе с медными башнями и крышами, Александр, наконец, нашел источник вечной молодости, который представлял из себя целое озеро: сушеная рыба, брошенная туда, тотчас же начинала плавать. Но столь желанного бессмертия царь — великий полководец, как известно, не обрел. Судьбой ему было предначертано иное: умереть в возрасте 33 лет и навсегда остаться молодым в памяти последующих поколений.

Уходя с берегов Ледовитого океана и оставляя за спиной Урал и Сибирь, Александр Македонский успел сочинить и оставить на сохранение жалованную грамоту всему роду славян (или мосхов — так сказано в одном из вариантов дошедшего текста) о незыблемых привилегиях на веки вечные. Грамота сия переписывалась и приводилась бессчетное количество раз в русских хронографах и летописцах, где по-разному поминается и Ледовитый океан: и «полунощное оиянское Ледовитое море», и «море полночное великое Окиан Ледовитый», и т. п. Ниже, однако, приводится — в силу большей компактности и внятности — перевод, заимствованный из прижизненного издания «Хроники всего мира» (1551) Марцина Бельского:

«Мы, Александр, сын верховного Бога Юпитера на небе и Филиппа, короля Македонского на земле. Повелитель мира от восхода до захода Солнца и от полудня до полночи, покоритель Мидийского и Персидского королевства, Греческих, Сирийских и Вавилонских и т. д. Просвещенному роду славянскому и его языку милость, мир, уважение и приветствие от нас и от наших преемников в управлении миром после нас. Так как вы всегда были с нами, в верности искренни, в бою надежны и храбры и всегда безустанны были, мы жалуем и свободно даем вам навечно все земли от полунощного моря великого Ледовитого океана до Итальянского скалистого южного моря, дабы в этих землях никто не смел поселяться или обосновываться, но только род ваш, и если бы кто-нибудь из посторонних был здесь обнаружен, то станет вашим крепостным или прислужником со своим потомством навеки». <…>

Конечно, средневековые, к тому же беллетризированные, источники не всякому читателю покажутся убедительными. Но вот, в дополнение к сказанному, известие иного рода: каким являлся неизведанный сибирский берег его первооткрывателю — будущему адмиралу российского флота Гавриилу Андреевичу Сарычеву (1763–1831) во время плавания по Ледовитому океану недалеко от устья впадающей в него реки Колымы:

Мыс Баранов Камень «состоит из смежных нескольких гор, выдавшихся в море мысом, образующим полукружие. На них есть кекуры, или столбы каменные, из коих иные представляют обвалившуюся крепость, другие башни и людей. На одной невысокой горе, близ коей стояли на якоре 28 июня [1787 г.], видели мы один кекур, похожий видом на двух разговаривающих женщин, держащих в середине ребенка».

Похожие природные феномены были отмечены также на открытом несколько позже и совсем другой экспедицией острове Врангеля. Рационалистически мыслящие мореходы не давали волю воображению и не увязывали увиденное с возможным гиперборейским прошлым. Скорее всего, они были правы, говоря не об исторических, а о геологических руинах. Но тем не менее вопрос остается открытым, поскольку многие исторические памятники имеют ландшафтное происхождение.

* * *

Исторические, археологические, географические, геофизические литературные и иные факты легли в основу той концепции, которая ныне именуется «гиперборейской теорией». В научном плане она начала складываться еще в эпоху Возрождения, много сделал для ее поддержания и век Просвещения, в XIX веке наибольший вклад в ее укрепления внесла Елена Петровна Блаватская (1831–1891), а в XX веке ее торжество ознаменовалось работами традиционалистов Германа Вирта, Рене Генона и Юлиуса Эволы. Последний так сформулировал ее главные черты:

«Мы говорили о древней нордической традиции. Это не миф — это наша истина. Уже в древнейшие времена Предыстории, там, где позитивистские суеверия предполагают обезьяноподобных пещерных жителей, существовала единая и могущественная пракультура, отголоски которой слышатся во всем великом, что дошло до нас из прошлого — как вечный, вневременной символ. Иранцы знают о airyanem vaejo [Арианам-Вайджа], стране, лежащей на Крайнем Севере, и видят в ней первое творение „Бога Света“, место, откуда пошел их род. Это также обитель „Сияния“ — hvareno [Хаварно — божественная благодать, харизматическая одаренность, сакральная (по существу — пассионарная) сила] — той мистической силы, которая связана с арийской расой и в особенности с ее божественными монархами; они видят в ней — символически — то „место“, где впервые Заратустре открылась его воинственная религия. В традиции индийских ариев также говорится о Света-двипа, где находится обитель Нараяны, того „Кто есть Свет“ и того „Кто стоит над Водами“, т. е. над случайностью происходящего. В ней говорится и об „утта-ракура“, нордической прарасе; под словом „нордический“ там понимается солнечный путь богов — „дэваяна“ — и в описании „уттара“ преобладает идея всего благородного, всего возвышенного, всего того, что можно назвать „арийским“ в высшем смысле и что отождествляется с идеей Севера. Предками ахейско-дорического племени также считаются мифические северные гиперборейцы: оттуда пришел почитаемый этим племенем бог или герои солнечный Аполлон, победитель Пифона. Оттуда Геракл — союзник олимпийских богов в их борьбе с титанами, истребитель амазонок и существ стихии, „Прекрасный Победитель“, авторами которого считали себя позже многие греческие и римские цари, — принес оливковое древо, и его листвой с тех пор венчают всех победителей (Пиндар).

Эта нордическая тема отождествлялась в Элладе с темой Туле, таинственной северной страны, называемой иногда „Островом Героев“, „Страной Бессмертных“, где правит белокурый Радамантис, и „Солнечным Островом“, — Ultima Thule [Дальняя (Крайняя) Туле = Гиперборея] — воспоминания о котором долгое время оставались настолько живыми, что в преданиях говорится, что Констанций Хлор выступил со своими легионами в Британию не столько ради воинской славы, сколько для того, чтобы в своем апофеозе власти приблизиться к месту, являющемуся „более святым и более близким к небу“, чем любое другое. В нордическо-германских традициях часто Асгард, обитель Асов и преображенных героев, является образом именно этой северной страны, и нордические короли, считавшиеся полубогами и Асами, — и их народы, добивающиеся победы за счет своего мистического могущества „счастья“, видели в той божественной стране истоки происхождения их династии. Северным или северо-западным считается в галльской традиции Аваллон, откуда берет свое начало род Туата де Дананн, героических покорителей доисторической Ирландии, среди которых герой Огм точно соответствует дорическому Гераклу, — Аваллон, отождествляющийся иначе с „Страной Живых“, царством Боадога, „Победителя“. И ацтеки помещают свою прародину на севере в Ацтлане, который называется также „Белой Землей“ или „Страной Света“, откуда они вышли под предводительством бога войны Уицилопочтли.

Тольтеки тоже считают изначальным местом происхождения своего рода Тлалокаи, Толлан или Тулу, так же, как и греческая Туле, обозначающую „Солнечную Страну“, тождественную „Раю“ королей и героев, павших на поле битвы. Таковы ссылки, которые можно найти в различных традициях как воспоминание о нордической родине и нордической культуре, где трансцендентная, нечеловеческая духовность тесно связана с героическим, королевским, триумфальным элементом: в победоносном превосходстве формы над хаосом; в победе сверхчеловеческого и небесного надо всем человеческим и земным; в „солнечности“ как в основном символе трансцендентного мужества; в идеале достоинства и благородства, который на материальном уровне по логике сакральных соответствий сопряжен с фигурами властелина, героя, господина.

И когда мы говорим о том, что следы передачи традиции ведут с Севера на Юг и с Запада на Восток, тем путем, которым двигались сохранившие духовность расы, то лишь потому, что уже в новое время великие арийские народы доказали, что они являются прямыми наследниками этой силы и этой культуры, доказали своими чистейшими ценностями и культами, своей явной божественностью и своей организацией, а также своей борьбой против ничтожных южных рас, связанных с землей и с духами земли, с „демонической“, иррациональной стороной бытия, погрязших в смешении, коллективизме, тотемизме, „титанизме“ и хаосе.

Кроме того — как уже явствует из всего сказанного выше — то, что было историей, стало сверхисторией: „Страна Живых“, „Крепость Героев“, „Солнечный Остров“, с одной стороны, являют собой тайну происхождения, а с другой — тайну пути к новому рождению, к бессмертию, к сверхчеловеческому могуществу: пути, который может привести к высшему королевскому достоинству. И при этом исторические факторы становятся духовными факторами, реальная историческая традиция — Традицией в трансцендентном смысле, стоящим над временем Вечным Присутствием. Символы, знаки и сказания говорят нам о подземных путях этой Единственной Традиции и свидетельствуют о единственной подлинной „ортодоксии“, где навсегда достигнута высшая точка, и где „солнечная“ духовность вечно властвует над низшими силами».

В настоящее время гиперборейская проблема не только успешно разрабатывается теоретически, но получает все большее и большее подтверждение на практике. В 1997/2001 годах в центральной части Кольского полуострова, традиционно именуемой Русской Лапландией, были обнаружены останки древнейшей в истории человечества цивилизации, которую удалось идентифицировать как гиперборейскую. В произведениях античных авторов описывается легендарная северная страна — родина Аполлона, где царил Золотой век и жители которой владели техникой летания. В свою очередь, строгий текстологический анализ ученых показал, что в таких священных книгах, как индийская Ригведа и иранская Авеста, в тибетских и китайских исторических хрониках, в германском эпосе и скандинавских сагах в многочисленных мифах и легендах разных народов описывается северная Прародина с полярными реалиями (полярная ночь и день, северное сияние и северное звездное небо), откуда некогда мигрировали прапредки современных этносов под воздействием неожиданного похолодания (ранее климат на Севере был благоприятным). Гиперборея — родная географическая сестра Атлантиды, обе они звенья одной цепи и у обеих одна и та же участь — гибель в пучине океана. Но если от первой пока не найдено никаких следов, то о существовании великой Северной цивилизации неоспоримо свидетельствуют материальные памятники, сохранившиеся в приполярных и полярных областях Евразии.

Найдены на Кольском полуострове (а также в других регионах Крайнего Севера) памятники наидревнейшего происхождения. Это означает, что отныне мировая предыстория получает совершенно новое звучание, а ее хронология отодвигается в глубь тысячелетий. Сказанное позволяет считать Гиперборею — праматерью мировой культуры и некогда единого пранарода. Сделанное открытие имеет непреходящее значение для установления подлинных корней общих для всех народов Земли обычаев, традиций и менталитета. Великая объединительная идея о прошлом единстве языков и этносов, о былом процветании людей, живших в мире и достатке, могла бы сыграть выдающуюся роль и в формировании современного гуманистического мировоззрения, позволила бы предпринять ряд реальных и эффективных шагов, направленных на укрепление доверия и взаимопонимания не только между деятелями современной культуры и учеными, но и политиками, бизнесменами, молодежью.

В ближайшие годы экспедиция будет продолжена с привлечением специалистов: археологов, геологов, геофизиков, гидрологов, ботаников, аквалангистов, скалолазов, а также экспертов различных профилей. Профессиональные аквалангисты намерены исследовать и заснять таинственные подводные объекты на дне лапландских озер. Намеченные изыскания вызывают колоссальный интерес у многих энтузиастов, особенно у молодежи. Начиная с 2000 года географию поисков предполагается значительно расширить, распространив ее на острова Ледовитого океана, северные территории Европы, Азии и Америки. Первоначально это — Карелия, Новая Земля, Таймыр, Якутия и другие регионы Западной и Восточной Сибири. Особенно важно довести до конца гиперборейские изыскания на всей территории Лапландии (включая ее финскую, шведскую и норвежскую стороны), на Шпицбергене, в Гренландии, на Аляске и в Канадском Заполярье. Исследовательской работы хватит не одному поколению изыскателей, всем, кому не безразлично великое древнейшее прошлое человечества!

Глава 4

ОТКУДА ЖЕ ПОШЛА РУССКАЯ ЗЕМЛЯ?

В стране угрюмой и суровой,

Где отливаясь на снегах,

По долгим зимам блеск багровый

Колышется на небесах;

Где горы льдов вздымают волны,

Где все — лесов и неба ширь —

Величьем дел Господних полны,

Встает избранный богатырь:

Велик, могуч, как та природа,

Сам — как одно из тех чудес,

Встает для русского народа

Желанным посланцем с небес…

Аполлон МАЙКОВ

Большинство возможных объяснений по поводу прозвания русского народа и его отчизны — Руси — было сформулировано еще в XVII веке. Перечень известных гипотез, которые активно обсуждаются и по сей день, можно найти, к примеру, в Густынской летописи:

«Чесо ради нашъ народъ Русью наречеся. Есть зде недоумение многимъ, откуду, и в кая лета, и чесо ради Славенский народ наречеся Русью: не се таково раздрешение имаши. Се вопервых да веси, яко сей народ Словенский, или Руский, отъ своего начала даже доселе неединаго нарицашеся, но различными имены, по временехъ, иногда отъ местъ и странъ, на нихъ же пришедше селяхуся, иногда отъ народовъ, къ нимъ же прихождаху, иногда отъ храбрыхъ вожей своихъ, и проч. Исперва бо егда изъ Пафлягонии изыйдоша, нарицахуся Генеты, Венеды, Венециды, Анты, Аляны, Роксаны, Роксоляны, акибы Русь и Аляны; Славяне отъ славы, понеже бранми славны отъ всехъ бяху и сами любяху славу, якоже и отъ именъ ихъ тогдашных познати: Святославъ, Мстиславъ, Ярославъ, Ростиславъ, Владыславъ, Болеславъ и проч., или отъ слова, яко словни, си есть словохранителны бяху. Грецы ихъ для тиранства Савроматы нарицаху, си есть родъ со ехидними очима, понеже [саврос] значит ехидну, а [омма] око. Такоже и в Сармации седеше различно прозывахуся: Поляне, Древляне, Севери, Кривичи и проч., или якоже и ныне, Москва, Белая Русь, Волынь, Подоля, Украйна, Подгоря и проч. Но обаче аще и различие есть во именовании волостямъ: но вестно есть всемъ, яко сии все единокровни и единорастлны, се бу суть и ныне все общеединымъ именемъ Русь нарицаются. Но откуда взятся сему славному народу сие именование Русь, летописци различне поведаютъ. Едины глаголютъ, яко от Росса князя полунощного, его же пророкъ Езекиль въ главе 38 и 39 поминаетъ, иныи отъ реки Рось, иныи отъ русыхъ власовъ, понеже въ сей стране изъ сисевыми власы мнози обретаются, иныи отъ града Русы, лежащего недалече отъ Великого Новагорода, иныи от Русса сына Лехова, Его же глаголютъ некогда зде княжити; конечнее же глаголют, яко отъ розсеяния Россия именуеся. Сицеваго разумения Страбо и Птоломей географи, и Греци бо ихъ Спорами, си есть, розсеянными нарицаютъ…»

Славянская традиция во многих случаях возводит корни русского народа к легендарному праотцу и первопредку по имени Рус. Об этом можно узнать, например, в уже упоминавшейся «Великопольской хронике». Здесь говорится о происхождении трех братских и близкородственных славянских народов — поляков, русских и чехов — от трех братьев — Леха, Руса и Чеха. Их отцом был Пан — потомок библейского Яфета (Иафета), Ноева сына (в греческой мифологии ему соответствует титан Иапет, отец Прометея). Аналогичные сведения приводятся и в «Истории Польши» крупнейшего польского мыслителя и хрониста Яна Длугоша (1415–1480), который называет Руса основателем «необычайно обширного русского государства». О происхождении русского народа от праотца Руса писал также и Марцин Бельский (1495–1575) в своей знаменитой «Хронике всего мира».

Известны и другие свидетельства. В 1517 и 1526 годах в царствование Василия III, отца Ивана Грозного, Россию посетил Сигизмунд Герберштейн — посол императора Священной Римской империи, которую в то время возглавлял Габсбургский дом. Сам посол, несмотря на немецкую фамилию, был славянином, родом из Словении, входившей тогда в состав Австрийской империи. Через 23 года после последнего путешествия в Вене на латинском языке был издан объемистый труд посла под названием «Записки о Московии». Помимо личных наблюдений и впечатлений, книга содержала краткую историю Руси, основанную на летописных источниках, в том числе и ныне утраченных (эти сведения пытливому и любознательному немцу сообщили сами русские, точнее — перевели по тексту какой-то утраченной летописи). Так вот, историко-этнографический трактат Герберштейна начинается с размышления о происхождении названия страны — Россия — и ее основного населения — русских. Первой приводится версия: оба названия ведут свое начало от имени древнего правителя Руси и праотца русского народа — Руса (в латинском оригинале его имя дается с двумя «с» — Русс).

О Русе как первопредке русского народа сохранились также и свидетельства арабских и персидских авторов, относящиеся к совершенно иным временам, но опирающиеся на личные свидетельства любознательных восточных купцов, они на протяжении многих веков разными путями проникали на Русь, вели успешную торговлю (рис. 32), а по возвращении домой нередко оставляли дневниковые записи. Не приходится сомневаться, что именно такая информация и послужила основой сведений о Русе, о котором рассказывается в анонимной персидской книге «Собрание историй» (1126). То же самое содержится и в арабском географическом сочинении «Чудеса земель и морей», написанном в XIV веке, на которое ссылался еще Карамзин. А в X веке византийский автор Симеон Логофет, главный почтмейстер империи, писал о русских: «Народ Рос — он же дромиты — прозван по могучему богатырю Росу и избег враждебности единоплеменников, которые уступая какому-то божескому совету или приказанию богини, заставили их [росов] выселиться».

Русь Летописная

Рис. 32. Восточные купцы среди древних руссов. Художник С.В. Иванов

Имеется еще одно любопытное свидетельство. Оно позволяет предположить, что в далеком прошлом знавали не одного праотца Руса, но еще и праматерь Русу, и, следовательно, им обоим обязаны мы собственным происхождением. Такой вывод напрашивается при анализе одной исключительно важной сказки, записанной в 1909 году на Алтае от крестьянина села Чемала Бийского уезда Алексея Макаровича Козлова. Благодаря староверам, нашедшим последнее прибежище на окраинных российских землях, в том числе и на Алтае, сбережены от полного забвения многие сокровища устного народного творчества. Такова и сказка о Рэсе-Русб — черной косе. (Имя дожило и до наших дней — достаточно вспомнить поэтичную новеллу Ивана Бунина «Руся»).

Фольклорная Рэса-Русб — высокородного происхождения и звания, живет во дворце, окруженном высоким забором и сплошь увешанным человеческими головами — то женихи, что неудачно сватались к беспощадной героине. Ее полное имя — поэтичнее не придумаешь: Рэса-Русб — черная коса, тридцати братьев сестра, сорока бабушек внучка, трех матерей дочка. Все перечисленное наводит на мысль о глубочайшей архаике русской сказки, запечатлевшей типичные матриархальные реалии (они поддаются реконструкции и в других волшебных сказках). Но в данном случае важно имя — Рэса-Русб. Самим собой напрашивается вывод: раз в тексте, дошедшем из многотысячелетних глубин, сохранилась память о матриархальной старине, то почему бы и имени сказочной героини — Рэса-Русб — не прийти к нам из той же незапамятной эпохи, более того — не запечатлеть образ самой Праматери русского народа?

* * *

Наконец, нельзя игнорировать и упоминание в контексте с северными народами князя Роша (Роса) в Библии (Иез. 38. 2; 39, 1). Данное место из Ветхого завета по сей день вызывает особенно бешеную истерику ненавистников и фальсификаторов русской истории и предыстории. Несмотря на положительное заключение ученых-гебраистов и специалистов по ивриту (включая и современных израильских экспертов), несмотря на канонический русский перевод и официальное истолкование со стороны православной церкви (см.: Толковая Библия, или комментарий на все книги Священного Писания Ветхого и Нового завета. Т. 2. С. 443–447), не прекращается брюзжание со стороны историков-русофобов (коих и поныне даже в самой России — хоть пруд пруди): дескать, и древнееврейский оригинал читается по-другому, и перевод на русский сделан неверно, и смысл текста совсем иной.

Что тут ответить? Если говорить о вокализации, то есть различного звучания одного и того же слова на разных языках и в разные исторические периоды, то можно привести тысячи примеров, когда на глазах, так сказать, слово менялось до неузнаваемости. И для этого не требуется экскурсов в библеистику: например, самая что ни на есть русская (по названию) река Рось в главных летописях наших — Лаврентьевской, Ипатьевской и Радзивиловской — именуется Рша, а жители Старой Руссы в летописях (впрочем, и ныне тоже) зовутся рушане.

Упоминаемая в Библии страна Рош названа в триединстве с еще двумя сопредельными с ней странами — Мешехом [5] и Фувалом. У властителя всех трех мифических стран также есть имя. Это знаменитый Гог, который чаще всего фигурирует в тандеме с другим этнонимом (или же топонимом) — Магог, о которых уже говорилось выше в связи с анализом сведений из арабских и персидских источников. Что же все они означают? В библейских текстах, написанных первоначально на древнееврейском языке, затем переведенных на греческий и только потом на русский, произошло неизбежное фонетическое искажение исходных автохтонных понятий, в результате чего последние приобрели плохо узнаваемое звучание. И все же в наименовании Роша (Роса) нетрудно угадать будущее название России, в Мешехе (Мосхе, Моске) — Москвы и Московии, а в Фу[ва]ле — Фуле (Туле).

Что касается Мосоха (Моска) — так он именуется у Иосифа Флавия, вопреки искаженному в Библии Мешеху, то именно от него, в конечном счете, ведут свое название река и город Москва, а также наименование страны — Московия. Густынская летопись, которую очень не любят историки-снобы, по данному поводу пишет: «Глаголют неции, яко от Мосоха сына шестаго Афетова наш народ Славянский изыйде, и мосхинами си ест Москвою именовася от сея Москвы вси Сарматы, Русь, Лахи, Чехи, Болгаре, Словени изыйдоша». Развивая эти мысли, русский историк и дипломат Петровского времени Алексей Ильич Манкиев (год рожд. неизвестен — ум. 1723), находясь в шведском плену, написал трактат «Ядро истории Российской», до сих пор не изданный. В нем Мосох не просто назван патриархом народов московских, русских, польских, чешских, болгарских, сербских и хорватских, но поименован также родоначальником всей России.

Скрупулезно и панорамно данная проблема была проанализирована также и Василием Кирилловичем Тредиаковским (1703–1768) в обширном историческом труде с подробным, в духе XVIII века, названием: «Три рассуждения о трех главнейших древностях российских, а именно: I о первенстве словенского языка над тевтоническим, II о первоначалии россов, III о варягах-руссах, словенского звания, рода и языка» (СПб. 1773). В этом незаслуженно забытом трактате только вопросу о Мосохе (Мосхе) как прапредке московитов-москвичей посвящено не менее двух десятков страниц. Вывод таков: «…Рос-Мосх есть праотец как россов, так и мосхов… Рoc-Мосх есть едина особа, и, следовательно, россы и мосхи суть един народ, но разные поколения… Рос есть собственное, а не нарицательное и не прилагательное имя, и есть предимение Мосхово».

Тредиаковский, как никто другой, имел право на вдумчивый историко-лингвистический и этимологический анализ вышеочерченных проблем. Всесторонне образованный ученый и литератор, обучавшийся не только в московской Славяно-греко-латинской академии, но также в университетах Голландии и парижской Сорбонне, свободно владевший многими древними и новыми языками, работавший штатным переводчиком при Академии наук в Санкт-Петербурге и утвержденный академиком по латинскому и русскому красноречию, — выдающийся отечественный просветитель стоял вместе с Ломоносовым у истоков русской грамматики и стихосложения и явился достойным продолжателем Татищева в области русской истории. Помимо завидной эрудиции, Тредиаковский обладал редким даром, присущим ему как поэту, — чувством языка и интуитивным пониманием глубинного смысла слов, что неведомо ученому-педанту.

В свою очередь, Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765) по поводу вопроса: можно ли именовать Мосоха прародителем славянского племени вообще и русского народа в частности — высказался гибко и дипломатично. Великий россиянин не принял бесповоротно, но и не отверг категорически возможности положительного ответа, оставляя «всякому на волю собственное мнение». Аналогичным образом было расценено и предположение о вероятном родстве московитов-славян с Геродотовым племенем месхов, оказавшихся в конечном счете в Грузии.

Теперь о последней из упомянутых в Библии северных стран — Фувале. В соответствии с нормами греческой фонетики это слово произносится и как «фувал» и как «тувал», так как начинается с «теты»: в русском озвучивании она произносится и как «ф» и как «т». Так что, если принять во внимание вполне допустимое предположение, слог «ва» в середине названия страны Фувал появился в результате многовековых (если не тысячелетних) трансформаций и многочисленных искажений при переводе с одного языка на другой, то получим исходное автохтонное имя — Туле.

А что же в таком случае означают сакраментальные названия библейских народов, наименованных так по именам их праотцев и вождей, — Гог и Магог? Считается общепризнанным, что за ними скрываются скифы и другие кочевники Евразии. Но к точному пониманию этимологии и семантики самих слов это мало что прибавляет. В разных языках они звучат по-разному: например, в Коране и по-арабски они, как мы помним, зовутся Йаджудж и Маджудж (с русифицированной версией совпадает только начальный корень второго имени). Уже отсюда наглядно видно, каким фонетическим трансформациям могут быть подвергнуты в пространстве и во времени исходные лексемы. А что таковые были — сомневаться не приходится. Восстановить их в первозданном виде — задача невыполнимая. Но некоторые подходы наметить вполне допустимо.

За основу, естественно, будет взята устоявшаяся в русском языке вокализация, опираясь на которую, уместно предпринять попытку проникнуть сквозь тысячелетнюю толщу времени в ту невообразимо далекую эпоху, когда былой общий язык был еще слабо дифференцирован. Итак, на какие мысли наводит лексема «гог» (она же лежит и в основе второго имени, где сопрягается с корневой основой «ма», смысл последней во многих живых и мертвых языках связан либо с материнством — «мать», либо с личной и притяжательной местоименностью — «мы», «мой» и т. д.). Будучи спроецированной в прошлое, лексема «гог» может оказаться оглушенной — «хох» (ср. нем. hoch — «высокий», «сильный», «большой») или же редуцированной (укороченной), лишенной, к примеру, первой согласной: по типу эволюции слова «гишпанский» —> «испанский».

В итоге такой мысленной редукции, опрокинутой в прошлое, получим два коротких односложных слова — «ог» и «ох». Оба, оказывается, несут исключительно важную и ёмкую информационно-смысловую нагрузку. В древнекельтской мифологии был известен бог Ог. По-гречески он прозывался Огмием и был тождествен — не больше не меньше — эллинскому Гераклу, однако вовсе не тому буйному и всесильному богатырю-герою, хорошо известному по популярным мифам, описывающим его двенадцать подвигов. Огмий-Геракл — глубокий старец. Вот как про него рассказывает знаменитый античный писатель и философ Лукиан из Самосаты (ок. 120 — после 180):

«Геракла кельты называют на своем местном языке Огмием, причем изображают этого бога в очень странном виде: он у них оказывается глубоким стариком, с плешью на темени, с совершенно седыми остатками волос на затылке, с кожей, сморщенной и загорелой до черноты, как у старых мореходов. Скорее можно было бы предположить, что перед нами — один из подземных обитателей Тартара, какой-нибудь Харон или Иапет, словом — кто угодно, только не Геракл. Но и в таком образе Огмий сохраняет все же снаряженье Геракла: львиная шкура накинута, палицу держит в правой руке, колчан подвешен, и натянутый лук выставляет вперед левой рукой, — словом, что касается снаряженья, это настоящий Геракл. Я думаю, признаться, что кельты в насмешку над эллинскими богами придают Гераклу столь противный обычаю вид и подобным изображением бога мстят ему за то, что он однажды совершил нападение на землю их и угнал добычу, — когда в поисках стад Гериона он пробежал большую часть западных стран.

Впрочем, самое непонятное в этом изображении — еще впереди. Дело в том, что этот Геракл, хотя и старик, влечет за собой целую толпу людей, причем все привязаны за уши. А привязью служат тонкие цепочки, из золота и электрона сработанные и подобные прекраснейшим ожерельям. И вот, люди, увлекаемые столь слабой цепью, даже не помышляют о бегстве, хотя они могли бы легко убежать, и вообще не сопротивляются и ногами не упираются, не откидываются всем телом назад, борясь с увлекающей цепью, напротив, со светлыми и радостными лицами они следуют за уводящим их богом и, славословя его в один голос, сами спешат и, желая забежать вперед, ослабляют узы, и, кажется, опечалены будут, если получат свободу».

Геракл-Огмий, о котором Лукиан в III веке н. э. мог сказать мало чего вразумительного, а потому предпочел поиронизировать, — в действительности очень древнее божество, его культ восходит к тем далеким временам, когда индоевропейская культура, верования и язык еще не были расчлененными.

Божеству же по имени Ог, хранителю сокровенного эзотерического знания, приписывалось создание одной из первых северных письменностей, так называемого огамического письма — надписи на нем до сих пор не расшифрованы. Так вот он, оказывается, каким был, этот Гог — князь Роша, Мешеха и Фувала (то есть России, Московии и Тулы)! Специалисты, занимающиеся огамическим письмом, называют его также адта. Другими словами, выявленные односложные корни взаимосвязаны по смыслу и по возможности фонетического превращения (перехода) одного в другой: «oг» —> «аг» —> «ах» —> «ох». Круг, как говорится, замкнулся.

Кое-кто увидит в тесно взаимодействующей цепочке из четырех приведенных слов ничего не значащие междометия, относимые обычно ортодоксальным языкознанием к звукоподражаниям. Как бы не так! В этих словах запечатлены позывные возгласы, с которыми древние арийцы обращались к своим языческим богам. В русском архаичном миропонимании кельтско-эллинский Ог известен как вредоносное сверхъестественное существо Ох, зафиксированное в фольклоре. Восклицание «ах!», с исключительно богатым эмоциональным и смысловым диапазоном — от испуга до восхищения — на самом деле может оказаться архетипом коллективного бессознательного воспоминания о божестве Ахе, а точнее — Аге. Последний мог фигурировать в двух вероятных ипостасях: во-первых, в виде женской Аги (Яги = Йаги-Йоги) — откуда утвердительное восклицание «ага!»; во-вторых, в виде мужского Агни — бога Огня («аг» = «ог»). Наконец, тотемный смысл имени Гога мог перейти на русские названия птиц — «гоголя» и «гага».

* * *

Понятно, что многочисленные свидетельства древних и средневековых иноземных авторов не придумывались и, как говорится, не высасывались из пальца, а опирались и на устные предания, бережно сохраняемые нашими пращурами, и на письменные источники, получившие отражение в ряде поздних хроник, но восходящие, быть может, к некоторому тайному протографу (почему тайному — станет понятно из дальнейшего изложения). Что касается позднейших письменных сведений, то речь пойдет о русских исторических сочинениях XVII века, получивших хождение на Руси после завершения Смутного времени. Они специально посвящены праотцу Русу, который вместе с братом Словеном положил начало и русскому народу, и русской государственности — причем задолго до того, как это признается официальной историей:

«Князем убо киевским Словену и Русу мудростию и храбростию в роде своем всех превзошедшим, и начаша размышляти с подданными своими, глаголюще сице: „Или только всей вселенней, иже под нами ныне, егда несть во жребии праотца нашего Афета еще часть земли блажи ко вселению человеком угодны, слышахом ба от отцов своих, яко благословил есть праотец наш Ной прадеда нашего частию земли западного всего и северного и полунощного ветров“».

Здесь четко очерчены территории, подвластные Русу и его брату — вплоть до полярных и заполярных (полунощных) стран. Легендарная история братьев Словена и Руса имеет достославное продолжение со множеством важнейших деталей. При этом подробно излагается история начала государственного устройства Руси задолго до Рюрика и тех событий, которым традиционно уделяется наибольшее внимание и придается первостепенное значение в официальных летописях. Скрупулезно описывается градостроительная деятельность первых русских князей. Словен построил на берегах реки Волхова и озера Ильмень (Ильмерь) первую русскую столицу, наименованную в честь ее основателя Словенском: «И поставиша град, и именоваша его по имени князя своего Словенеск Великий, той же ныне Новъград, от устия великаго озера Ильмеря вниз по велицей реце, проименованием Волхов, полтора поприща. И от того времени новопришельцы скифстии начаху именоватися словяне».

Значение древнерусского исторического сочинения, известного под названием «Сказание о Словене и Русе», вне всякого сомнения, далеко выходит за отводимые ему рамки полубеллетристического исторического апокрифа. Есть все основания предполагать, что именно в нем сохранилась подлинная история, основанная на устных преданиях и передаваемая на протяжении тысячелетий от одного хранителя древних знаний к другому.[6] Недаром ведь, по признанию современных специалистов, общее число списков, имевших в прошлом хождение на Руси, не поддается учету (современным специалистам сегодня известно около 100 разных списков, не всегда совпадающих друг с другом). «Сказание о Словене и Русе» воистину должно было бы быть одним из самых знаменитых произведений русской литературы — пока же оно знаменито только тем, что о нем знают скептически настроенные специалисты и ничего неизвестно широкому читателю. Учитывая важность данного летописного произведения для понимания действительного хода отечественной истории, уместно привести полностью хотя бы один из опубликованных вариантов, вдохновлявших патриотические чувства наших пращуров (что здесь и предпринимается — см.: Приложение 1).

Знакомясь с публикуемым памятником, необходимо иметь в виду, что дошедший текст, безусловно, отличается от утерянного (или уничтоженного) протографа. Возможно, и иное объяснение: устная легенда, в течение многих веков передававшаяся от поколения к поколению, была записана сравнительно недавно (в сравнении с отображенной в ней тысячелетней историей). Этим и объясняется, по-видимому, бросающаяся в глаза позднейшая «редакторская правка» и явная «отсебятина». Однако позднейшие дополнения носят не фактический, а скорее, стилистический характер — так сказать, «украшения ради». При этом наиболее неудачное и явно конъюнктурное «уточнение» относится не к Словену и Русу, а к Рюрику, названному «немцем», род которого возводится к римскому императору Августу.

Нет никаких сомнений также, что известный по хронографам русской редакции текст принадлежит законопослушному царскому подданному и благоверному христианину, нетерпимому к былому язычеству. И все же безвестный автор сумел сохранить и донести до нас ядро, суть и основную канву древнейших преданий, связанных с предысторией русского народа и сохраненных в устной традиции. За то честь ему и хвала!

В списках «Сказания о Словене и Русе» называется совершенно конкретная дата появления праотцев русского народа на Севере и основания первой русской столицы Словенска Великого — 3099 год от Сотворения мира. В переводе на нынешнее летосчисление получается 2409 год до н. э.! Отечественные историки — начиная с Карамзина и вплоть до сего дня — пытаются (и, к сожалению, небезуспешно) укоротить русскую историю более чем на три тысячи лет (2409 лет до н. э. + 852 года н. э. до первого упоминания Руси в византийских хрониках, перенесенного затем Нестором и в «Повесть временных лет»), хотя и эта дата — тоже не предел. Тем самым они продолжают следовать в фарватере тех христианских летописцев, которые имели совершенно четкую задачу: отсечь древнерусскую культуру от ее языческих корней, историю киевских князей — от их северных предшественников, а стартовую точку истории Государства Российского максимально приблизить к дате принятия христианства, объявив все ей предшествовавшее «яко не бывшим».

Интересно, что «Сказание о Словене и Русе» начинается с того же самого временного пункта, что и любые другие начальные летописные сочинения, то есть с послепотопного времени — «по потопе» («после потопа»); в «Сказании» даже уточняется — «на второе же лето по потопе». Еще одна любопытная деталь: первая российская столица прозвана была Словенском Великим. По прошествии некоторого времени на ее месте построили новый город, его так и назвали — Новгород, но приставку оставили старую — Великий. Князь Рус также не отставал от брата: здесь же, на Валдае, поблизости от Словенска, построил он другой город, не уступавший первому, и назвал его также по своему имени — Руса (ныне Старая Русса):

«Другий же брат Словенов Рус вселися на месте некоем разстояннем Словенска Великого, яко стадий 50 у соленого студенца, и созда град между двема рекама, и нарече его во имя свое Руса, иж и доныне именуется Руса Старая. Реку же ту сущую едину прозва во имя жены своея Порусии, другую ж реку имянова во имя дщери своея Полиста. И инии градки многи Словен и Рус поставиша. И от того времени по имяном князей своих и градов их начахуся звати людие сии словяне и руси. От создания мира до потопа лет 2242, а от потопа до разделения язык 530 лет, а от разделения язык до начала создания Словенска Великаго, иже ныне Великий Новъград, 327 лет. И всех лет от сотворения света до начала словенскаго 3099 лет. Словен же и Рус живяху между собою в любви велице, и княжиша тамо, и завладеша многими странами тамошних краев. Такоже по них сынове их и внуцы княжаху по коленом своим и налезоша себе славы вечные и богатства многа мечем своим и луком. Обладаша же и северными странами, и по всему Поморию, даже и до предел Ледовитого моря, и окрест Желтовидных вод, и по великим рекам Печере и Выми, и за высокими и непроходимыми каменными горами во стране, рекома Скир, по велицей реце Обве, и до устия Беловодныя реки, ея же вода бела, яко млеко. Тамо бо берущи дорогою скорою звери, рекомаго дынка, сиречь соболь. Хождаху ж и на Египетъския страны воеваху, и многое храбрьство показующе во еллинских и варварских странах, велий страх от сих тогда належаше».

Приведенный фрагмент из Хронографа 1679 года сообщает множество драгоценных сведений, наверняка почерпнутых из не дошедших до нас летописей или из устного предания. Здесь говорится не только об уже упомянутой выше градостроительной деятельности, о Сибири, низовьях Оби, Крайнем Севере и Ледовитом океане, а также о расширении границ своих владений, но и о воинских походах на Балканы и дальше — вплоть до Египта. Ничего фантастического в этом нет: на протяжении долгого времени, уже после Словена и Руса, славяне наводили страх на Римскую и Византийскую империю. Вне всякого сомнения, в числе несметных варварских орд, наводнивших Европу в рамках так называемого Великого переселения народов, были и проторусские племена. При этом вандалы, как известно, дошли до Египта, основав в Северной Африке свою империю. А в числе дорюриковских правителей Великого Новгорода, как о том сообщает Иоакимовская летопись, был и князь Вандал. Обо всем этом речь пойдет в последующих главах. Сейчас же пока — о праотцах русского народа и оставленных ими повсюду следах вербального порядка.

Вполне естественно, что и народ, легендарным первопредком коего считался Рус (Рос), получил название русов или росов (а по-библейски — рошов ). Под этим именем наши пращуры были вписаны в анналы мировой истории задолго до появления собственного летописания, до призвания варяжских князей, которые в действительности были такими же русскими, как и призвавшие их новгородцы (см. заключительную главу части III), и, наконец, до принятия христианства. Так, в сирийской рукописи VI века, известной под названием хроники псевдо-Захарии Митиленского, прямо говорится о народе рус (рос), живущем к северу от Меотийского «болота», то есть Азовского моря. (Здесь приставка «псевдо» в имени автора говорит не о каком-то подлоге, а о дополнительных приписках к основному тексту, сделанных безымянным хронистом.) О народе рос или рус упоминается также во многих средневековых арабских географических сочинениях и записках мусульманских путешественников (например, в знаменитом дневнике багдадского посланника Ибн Фадлана, добравшегося в 921–922 годы чуть ли не до Приуралья), в византийских житиях Стефана Сурожского и Георгия Амастридского, относящихся к IX веку, а также в западноевропейских средневековых эпосах «Песнь о Роланде» и «Песнь о нибелунгах». Так что наши предки в достаточно обозримом и далеком прошлом считались и писались русами или русскими.

Сказанное обусловлено самим смыслом и происхождением слова «русский». В санскрите одно из слов для обозначения понятия света: ruça («светлый», «ясный») и ruç («свет», «блеск») [ç — читается как «шь»]. В последующем языковом развитии «шь» и «ц» превратилось в «с» (чередование согласных и гласных звуков — обычное фонетическое явление даже на протяжении небольших временных периодов) и достаточно неожиданным (на первый взгляд) образом осело в столь значимых для нас словах, как «русский» и «Русь». Первичным по отношению к ним выступает более архаичное слово «русый», прямиком уходящее в древнеарийскую лексику и по сей день означающее «светлый». От него-то (слова и смысла) и ведут свою родословную все остальные однокоренные слова языка. Данная точка зрения известна давно. Уже в одном из хронографов русской редакции XVII века отмечается: «Русь убо Словяне обое един есть род, понеже Русь нарицается от цвету лица и власов, ниже бо преизличну белость имеют…».

А спустя почти два столетия русский этнограф польского происхождения, один из основоположников отечественной топонимики Зориан Яковлевич Доленга-Ходаковский (1784–1825), критикуя норманистские пристрастия и предпочтения Н.М. Карамзина, писал: «Тогда б увидел и сам автор [Карамзин. — В.Д.], касательно Святой Руси, что сие слово не составляет ничего столь мудреного и чужого, чтобы с нормандской стороны, непременно из-за границы, получать оное; увидел бы, что оно значит на всех диалектах славянских только цвет русый (blond) и что русая коса у всех ее сыновей, как Rusa Kosa i Rusi Warkocz [коса. — В.Д.] у кметей (крестьян) польских равномерно славится. <…> Есть даже реки и горы, называемые русыми».

Уже в наши дни армянский историк Сурен Айвазян, более сорока лет изучавший общие индоевропейские корни происхождения русского и армянского народов, обратил внимание в своем итоговом труде «История России: Армянский след» (М., 1997), что термин «рус», часто встречающийся в древнеармянской клинописи, также означает «русый» в смысле «светловолосый».

* * *

Давно не дает мне покоя один сюжет, как будто специально придуманный на предмет рассматриваемой темы. Ранее я по данному поводу не высказывался, теперь вроде бы время пришло. Речь пойдет об одном из известнейших эпизодов Ригведы, связанных с похищением коров Индры. Таких краж было несколько. Но с точки зрения скотоводческих отношений событие это достаточно заурядное: скот крали всегда и везде. Крадут его и сегодня. Однако в прошлом подобные бытовые явления становились предметом эпической поэзии и пружинами некоторых популярных мифов. Из греческой мифологии, например, хорошо известно, как бог Гермес — «изворотливый ловкач, вор-быкокрад и ушлый пролаза» (так его «славили» в античные времена), — не успев народиться на свет, украл стадо быков и коров у своего сводного брата Аполлона. Данный эпизод лег в основу 3-го Гомерова гимна.

У эллинских богов все закончилось миром, у ведийских, наоборот, — кровавой бойней. К тому же индоарии возвели заурядный бытовой случай с похищением коров в ранг событий по меньшей мере космического масштаба и придали ему вселенскую значимость, определявшую судьбу мира людей и богов. Одновременно, став жертвами обидного, но в общем-то не смертельного покушения на их собственность, индоарии еще и демонизировали своих обидчиков как черные силы зла, над которыми Индра в конечном счете одерживает сокрушительную победу. Но прежде чем началась решающая битва, Верховный бог — владыка молнии и грома — послал для переговоров с похитителями (а может быть — и с разведывательными целями) свою верную спутницу собаку Сараму. У злодеев, покусившихся на собственность Индры, тоже есть имя: их зовут пани — собирательное название (во множественном числе) для демонизированных противников индоариев, скорее всего, какого-нибудь соседствующего народа или племени.

Разговор-перепалку между Сарамой и пани, собственно, и составляет содержание хрестоматийного 108-го гимна Ригведы, включенного в 10-ю мандалу. В ходе диалога пани настроены очень миролюбиво, они называют Сараму «милой сестрой», а Индре предлагают дружбу и даже согласны стать его подданными. Напротив, говорящая собака настроена агрессивно, она грозит похитителям неотвратимым возмездием и неминуемой смертью. Попутно выясняется, что Сараму интересуют не столько украденные коровы, спрятанные в огромной пещере, сколько хранящиеся там же несметные сокровища, ими-то и намерен завладеть Индра. В дальнейшем так оно и случилось. Однако для нас в данном случае важно совсем другое.

Представим события, о которых в сильно мифологизированной форме рассказывает Ригведа, в несколько ином историческом ракурсе. Допустим, что эпизод с похищением коров происходит не в знойной Индии на полуострове Индостан (арийская Индия в прошлом была и на Крайнем Севере, о чем, как уже говорилось выше, свидетельствуют сохранившиеся здесь многочисленные топонимы и гидронимы с корнями «инд», «ганг», «рам» и т. п.). Допустим, что разговор между уличенными в воровстве пани и «арийским Шерлоком Холмсом» Сарамой происходил где-то в средних широтах Евразии во времена Великого переселения арийских народов с Севера на Юг, обремененных тяжело нагруженными возами со скарбом и медленно перемещающимися стадами крупного и мелкого рогатого скота.

Именно это и подтверждает Ригведа! Оказывается, предводителя пани зовут Вала и обитает он вместе со своим народом или племенем в районе реки (внимание — теперь мы подошли к самому главному!) под названием Раса, точнее — за самой этой рекой, если смотреть с позиций индоарийцев, добравшихся к тому времени после долгого и утомительного путешествия, скажем, до южноуральских степей. Что за река окажется у них к западу от основного направления миграции? Ну конечно — Волга, через которую необходимо перебраться, дабы оказаться на ее европейском берегу! А как она прозывалась в те незапамятные времена? Правильно, древнее название Волги — Ра! Практически то же самое, какое упомянуто в Ригведе:

Пани:

В поисках чего пожаловала сюда Сарама?

Ведь изнурителен путь так далеко на чужбину.

С каким поручением к нам? Что явилось поводом?

Как перебралась ты через воды Расы?

С а р а м а:

Я рыщу, посланная как вестница Индры,

В поисках ваших несметных сокровищ, о Пани.

Из страха, что перепрыгну, помогла она нам в этом.

Так перебралась я через воды Расы.

Улавливаете? Название реки Расы не только созвучно с древним именем Волги — Ра, но и имеет тот же самый корень, что и наименование нашей страны — Россия! К слову сказать, подозреваю, и не без оснований, что река Руза и древний город, построенный на ней в Московской области, того же самого происхождения, что и все архаичные топонимы и гидронимы с корнем «рос» — «рус» («руз»). Но в настоящий момент я не ставлю перед собой задачу углубляться в специальный анализ данного круга проблем. Любопытно также: знаменитое волжское Сормово первоначально называлось Сорома (топонимические корни теряются в глубине тысячелетий), что весьма созвучно с тотемным именем «собаки» Индры. Современное название балтийского острова Сааремаа также заставляет думать об индоевропейских корнях.

Имя же Вала — предводителя древнеарийского (быть может, проторусского) народа, обитавшего на ее берегах, — является однокоренным и созвучным традиционному названию Волги («вал» = «вол»). Что касается этимологии, то традиционно название Волги (как и города Вологды) связывают с понятием «влаги», привлекая в качестве аргументов соответствующие лексемы из различных индоевропейских языков (см.: Словарь М. Фасмера). В языковых субстратах и мифологических образах, вне всякого сомнения, закодирована информация о действительных фактах и событиях, имевших место на заре человеческой истории. О людях, разумеется, тоже.

Имя древнеарийского и общеиндоевропейского божества (или предка?) Вала сохранилось и в других известных русских названиях: Валаам (остров), Валдай и др. Особенно показателен второй топоним, образованный путем соединения двух архаичных корней «вал» + «дай» (по типу «Дай, Бог» или Дажьбог). Вряд ли достойно удивления, что словосочетание именно в данном смысле образовало название Валдай. Вала слыл демоном лишь для конкурирующего враждебного племени. Для собственного народа он оставался вождем с непререкаемым авторитетом. Впоследствии многие из таких предводителей обожествлялись соплеменниками («Вал, дай!» = Валдай) или демонизировались противниками.

Божественная ипостась Вала обнаруживается сплошь и рядом. Во-первых, от древнеарийского теонима произошло имя чисто русского скотьего бога Велеса (неудивительно пристрастие ведийского Вала к похищению коров). Во-вторых, корни данного божества уходят в глубины доарийской этнокультурной и лингвистической общности: имя одного из древнесемитских Первобогов-прародителей тоже Ваал (Баал — откуда происходит имя другого славянского божества — Бел, Белбог). В-третьих, архаичный корень «вал» получил широкое распространение и в других мифологических именах: например, у скандинавов известен Вали, ребенок-мститель, сын верховного бога Одина; тот же корень присутствует и в широко известных названиях «валькирии» и «валгалла».

Что касается демонизации ведийского Вала, то данный «прием» лучше всего был отработан именно древними ариями с того самого момента, когда начался процесс расчленения и распада первичной этнолингвистической общности. Выше это уже было продемонстрировано на примере дискредитации образа Горгоны Медусы и превращения благостных богинь деви (у индийцев) в кровожадных и злокозненных дэвов (у иранцев). Теперь предлагается приглядеться повнимательней к ведийскому народу пани, обитавшему, быть может, на Валдае и уж совсем точно — за рекой Расой (Pa). Кстати, надеюсь, не нужно напоминать, что истоки Волги как раз и находятся на Валдае? И что за напасть такая: скажешь пани, снова слышится славяно-русская речь! В «Великопольской хронике» читаем:

«В древних книгах пишут, что Паннония является матерью и прародительницей всех славянских народов, „Пан“ же, согласно толкованию греков и славян, это тот, кто всем владеет. И согласно этому „Пан“ по-славянски означает „великий господин“, хотя по-славянски из-за большого различия в языках можно применять и другое слово, например, „господин“; ксендз же больше, чем Пан, как бы предводитель и верховных король. Все господа называются „Пан“, вожди же войска называются „воеводами“…»

Уточним: в русской (по крайней мере — в южнорусской) традиции практиковалось и словосочетание «пан воевода». Само же понятие «пан» (в смысле «господин») восходит, таким образом, к самым истокам общеарийской древности. Ведийский народ пани — это, по существу, славянские (или точнее — протославянские) «паны». Есть еще одно достаточно красноречивое русское слово — «пани братство». И, быть может, панская пещера с ее несметными богатствами когда-нибудь еще отыщется на необъятных российских просторах?!

Сказанное — не преувеличение. Мой хороший знакомый, известный исследователь и автор множества публикаций Вадим Александрович Чернобров вот уже много лет пытается проникнуть в огромную подземную пещеру, расположенную в Самарской Луке, в районе притока Волги Медведицы (как раз «за рекой Расой»). Сама пещера была взорвана в 1942 году советскими войсками, отступавшими под натиском фашистских полчищ, рвавшихся к Сталинграду. Но сохранились свидетельства очевидцев: размеры пещеры столь велики, что еще в гражданскую войну здесь скрывались целые конные отряды; имелись и многочисленные входы и выходы, через них конокрады и прочий лихой люд гонял табуны коней и украденный скот. (Ну, вот — мы снова и вернулись к похищенным коровам Индры!) Вадим Чернобров прослеживает историю Медведицкой пещеры вплоть до скифского времени, то есть фактически до самой эпохи Великого переселения ариев с Севера на Юг), отголоски которого, возможно, слышны и в древнерусском «Сказании о Словене и Русе».

В заключение еще раз возвращаюсь к смысловым элементам имени священной ведийской «собаки» Сарамы: «cap» + «ма». Лексема «cap» (очень архаичная и распространенная в совершенно разных языках), как уже отмечалось выше, имеет наиболее вероятное значение «царь» (и еще совсем недавно в некоторых русских диалектах слово «царь» произносилось как «cap»). Лексема «ма» в переводе и истолковании не нуждается: в большинстве языков она означает «мать». Следовательно, имя Сарама можно трактовать как «Царская мать». Вполне возможно, что это одно из табуированных тотемных имен или даже псевдонимов разведчика: не следует забывать, что Сарама была отправлена в стан врага, по существу, в качестве лазутчика и отчасти парламентера. Во всяком случае никакого отношения к четырехлапой собаке настоящая (историческая) Сарама не имела. И то, что перед нами женщина, особенно интересно. Не говоря о том, что Сарама — один из немногих матриархальных образов Ригведы, героический поступок отчаянной и решительной женщины, отправившейся в логово врага, не может не вызывать восхищения. По существу, перед нами повторение (или предвосхищение?) подвига библейской Юдифи, но уже на арийской почве.

Ученый-арабист Валерий Данилович Осипов подсказал мне еще одну интересную мысль, но уже относящуюся к другому региону. Он долгое проработал на Ближнем Востоке и обратил внимание на некоторые «русские отголоски», встречающиеся в тех краях: у некоторых топонимов явно русское звучание. Например, в Йемене, примерно в 30 километрах к юго-востоку от столицы Саны, находится местность с названием Биляд эр-Рус, что дословно переводится с арабского как Страна Русских, а огромный солончак в том же районе именуется Аба эр-Рус, что означает Отцы Русских. [7] Никто не может объяснить, когда и почему возникли данные названия, связаны ли они с вандальским нашествием или их лексические корни уходят в более глубокие времена. Ясно одно: «русская топонимика» вполне может быть истолкована как вербальный след пребывания или прохождения здесь русских племен во главе с Русом, что в конечном счете получило отражение и в древнерусском «Сказании о Словене и Русе», где сообщается, что русские полки во главе с Русом ходили на «египетские и другие варварские страны», где наводили «великий страх».

Уже упоминавшийся армянский исследователь С.М. Айвазян проанализировал весь свод данных, касающихся распространения в Закавказье имен и названий с корнем «рус». Как известно, в древнем государстве Урарту еще во времена расцвета Ассирийской державы правила целая династия царей с именем Руса, а одни из городов, бывший, как можно предположить, некоторое время столицей, назывался Русаин (Русин). Армянский исследователь, специалист по древним текстам, разъясняет, что клинописный знак «са» имел также однозвучную вокализацию и алфавитно-буквенное выражение. В таком случае имена урартских царей прочитываются как Рус I, Рус II и Рус III. С.М. Айвазян отстаивает «араратскую концепцию» происхождения славян и армян. Их совместное местонахождение в глубокой древности в Южном Закавказье вовсе не противоречит теории Полярной прародины индоевропейцев и других народов мира. Просто на каком-то отрезке времени Кавказ превратился в своеобразные «ворота» для миграционного продвижения протоэтносов с Севера на Юг. Но если протоармяне навсегда остались в районе, чьим символом стала гора Арарат, то для протославян данный регион стал лишь одним из перевалочных пунктов их блуждания по Ближнему Востоку и Средиземноморью — прежде чем они окончательно обосновались в местах нынешнего расселения.

* * *

Существует еще одна загадка, связанная с основанным князем Русом городом (Старая) Русса. Не приходится сомневаться, что это один из древнейших русских городов. В «Записках» Герберштейна среди множества упомянутых городов только Старая Русса названа «древним». А между тем в летописях он впервые появляется, лишь начиная с 70-х годов XI века, хотя после упадка Киева и до середины XVI века занимал в России четвертое место по количеству населения — после Москвы, Пскова и Новгорода. К сожалению, самые ранние Новгородские летописи безвозвратно утрачены: они либо подверглись жесточайшей цензуре сначала киевских, а затем и московских конкурентов, либо же вообще уничтожены: так, в Первой Новгородской летописи старшего извода начальные листы, относящиеся к предыстории Руси, попросту выдраны, как говорится, «с мясом». Поэтому и остается уповать только на легендарную историю, ее наиболее древние события в известной мере также отображены и на дощечках «Велесовой книги».

Современные историки-снобы, как и их позитивистски настроенные предшественники, не видят в легендарных сказаниях о Русе и Словене никакого рационального зерна, считая их выдумкой чистейшей воды, причем сравнительно недавнего времени. Так, блистательный наш историк Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) (рис. 33) в одном из примечаний к 1-му тому «Истории государства Российского» называет подобные предания «сказками, внесенными в летописи невеждами». Похоже, Карамзину мерещилась примерно такая картина. Сидел, дескать, монах-горемыка в полутемной и полухолодной келье, попивал вино-пиво, и от нечего делать пришла в его захмелевшую голову озорная мысль. «Дай-ка, — думает, — честной народ потешу: присочиню что-нибудь такое да этакое, что никаким потомкам ни в жисть не распутать». Ну, и сотворил, конечно, историю про начало Руси и отца-первопредка Руса.

Русь Летописная

Рис. 33.

Спору нет: конечно, безвестные историки XVII века что-то добавляли и от себя, особенно по части симпатий и пристрастий. А кто, скажите на милость, такого не делал? Карамзин, что ли?

В историографических пристрастиях, верноподданнических восторгах и политических предпочтениях он был большим католиком, чем сам Папа Римский. Уверовав однажды в удобную, с точки зрения самодержавия, версию о призвании варягов и отождествив их с норманнами, Карамзин безапелляционно отвергал любые отклонения от своей абсолютизированной схемы начальной русской истории и, не колеблясь, объявлял ложной или поддельной любую точку зрения, не совпадающую с его собственной. Что касается хронологии, го Древнейший (?!) период отечественной истории, как о том черным по белому написано в предисловии к 12-томному карамзинскому труду, начинается с 862 года (?!).[8]

В сложившейся довольно-таки странной ситуации налицо обыкновенная, хотя и далеко не безобидная, подмена терминов. Вместо того чтобы говорить о многогранной русской литературе до XVIII века как о старописьменной, акцент переносится на ее принадлежность к конкретной (названной почему-то древней) эпохе, причем последняя отстоит по своей верхней планке от нынешних времен чуть больше, чем на три века. Древность для Руси при подобной фальсификации хронологически оказывается совпадающей с европейским Возрождением и Реформацией и даже с эпохой буржуазных революций.

По количеству субъективных домыслов, тенденциозности и так называемой научной отсебятины (талантливо однако преподнесенной) «История Государства Российского» сто очков даст фору любому хронографу и летописцу. Одно меланхолическое начало карамзинского труда чего стоит: «Сия великая часть Европы и Азии, именуемая ныне Россиею, в умеренных ее климатах была искони обитаема, но дикими, во глубину невежества погруженными народами, которые не ознаменовали бытия своего никакими собственными историческими памятниками».

Карамзин как будто пересказывает «злого демона» русской историографии, одного из столпов псевдонаучного норманизма, почетного иностранного члена Санкт-Петербургской академии Августа Людвига Шлёцера (1735–1809). Разве не напоминает вышеприведенный пассаж Карамзина такое, с позволения сказать, шлёцеровское «умозаключение», касающееся древнейшей русской истории (речь идет конкретно о VII веке н. э.):

«Повсюду царствует ужасная пустота в средней и северной России. Нигде не видно ни малейшего следа городов, которые ныне украшают Россию. Нигде нет никакого достопамятного имени, которое бы духу историка представило превосходные картины прошедшего. Где теперь прекрасные поля восхищают око удивленного путешественника, там прежде сего были одни темные леса и топкие болота. Где теперь просвещенные люди соединились в мирные общества, там жили прежде сего дикие звери и полудикие люди».

Поразительно, но факт: сказанное Шлёцером относится как раз к той самой эпохе правления византийского императора Юстиниана, когда славяне вторглись на Балканы и держали в постоянном страхе и Восточную, и Западную Римскую империю. Именно к данному времени относятся слова одного из славяно-русских вождей, сказанные в ответ на предложение стать данниками Аварского каганата: «Родился ли среди людей и согревается ли лучами солнца тот, кто подчинит нашу силу? Ибо мы привыкли властвовать чужой землей, а не другие нашей. И это для нас незыблемо, пока существуют войны и мечи».

Конечно, у автора «Бедной Лизы» стиль поизящней, чем у немецкого историка-рационалиста или же у русских писцов XVII века. Недаром сам Пушкин черпал в «Истории» Карамзина сюжеты и их тенденциозное истолкование: например, образ тирана и убийцы Бориса Годунова с «мальчиками кровавыми в глазах» — он, точно не меняя облика и не переодевая костюма, перекочевал из последнего тома «Истории» Карамзина в трагедию Пушкина. Так что еще вопрос, кто больший «невежда» в русской истории: тот, кто ведет ее начало от Словена и Руса, или тот, кто низводит свой народ до уровня троглодитов, считая, что в подобном состоянии славянские племена пребывали вплоть до принятия христианства?

Еще иногда говорят: записи легенд о Словене и Русе позднего происхождения, вот если бы они были записаны где-нибудь до татаро-монгольского нашествия, тогда совсем другое дело. Что тут возразить? Во-первых, никто не знает, были или не были записаны древние сказания на заре древнерусской литературы: тысячи и тысячи бесценных памятников погибли в огне пожарищ после нашествия кочевников, собственных междоусобиц и борьбы с язычеством. По крайней мере, на дощечках «Велесовой книги» все, что нужно, отображено и сохранилось. Во-вторых, если говорить по большому счету о позднейших записях, то «Слово о полку Игореве» реально дошло до нас только в екатерининском списке XVIII века да в первоиздании 1800 года; оригинальная же рукопись (тоже, кстати, достаточно позднего происхождения), как хорошо известно, сгорела во время московского пожара 1812 года, и ее вообще мало кто видел.

А бессмертная «Калевала»? Карело-финские руны, содержащие сведения об архаичных гиперборейских временах, были записаны и стали достоянием читателей Старого и Нового Света только полтора века назад. И ни у кого не вызывает сомнения подлинность текстов. Еще позже на Севере был записан основной корпус русских былин. Кое-кто скажет: это — фольклор. А какая разница? Родовые и племенные исторические предания передавались от поколения к поколению по тем же мнемоническим законам, что и устное народное творчество.

Между прочим, один из самых непотопляемых «доводов», относящих «Сказание о Словене и Русе» к литературным произведениям, сочиненным в XVII веке (а то и в XVIII веке), не выдерживает никакой критики. Ибо почти за двести лет до того содержащиеся в нем сведения, как уже выше отмечено, были записаны со слов устных информаторов Сигизмундом Герберштейном. С его трактатом были прекрасно знакомы и Татищев и Карамзин — однако на столь важный (можно даже сказать — решающий) момент не обратили никакого внимания. Карамзин даже предпринял попытку определить и вывести на чистую воду злостного выдумщика и фальсификатора. В примечании № 91 к 1-му тому «Истории Государства Российского» прославленный историк с негодованием и плохо скрываемым презрением объявляет имя и фамилию «смутьяна» — некий Тимофей Каменевич-Рвовский, дьякон Холопьего монастыря, что на реке Мологе, одном из верхних притоков Волги.

Сей всезнающий дьяк, о коем нынче ничего уже больше нельзя узнать даже в подробнейшем современном «Словаре книжников и книжности Древней Руси» (здесь XVII веку отведено целых четыре тома), завершил в 1699 году в монастырской келье историческую рукопись, посвященную древностям Российского государства. Во времена Карамзина она хранилась в Синодальной библиотеке (приводится даже номер единицы хранения), вот в ней, дескать, и следует искать первоисток всех недоразумений.[9] При этом полностью игнорируется, что к тому времени существовало уже не менее ста списков «Сказания о Словене и Русе» (многие из них были включены в текстовую ткань конкретных хронографов и летописцев). Далее повторим если «Сказание» было плодом чистого вымысла, сочиненного в конце XVII века, то каким образом содержащиеся в нем сведения могли знать в начале XVI века поляк Ян Длугош и словенец Сигизмунд Герберштейн, а еще на полтысячи лет раньше — византийские и арабские авторы?

Документальное подтверждение тому, что «Сказание о Словене и Русе» первоначально имело длительное устное хождение, содержится в письме в Петербургскую академию наук одного из ранних российских историков Петра Никифоровича Крекшина (1684–1763), происходившего, кстати, из новгородских дворян. Обращая внимание ученых мужей на необходимость учета и использования в исторических исследованиях летописного «Сказания о Словене и Русе», он отмечал, что новгородцы «исстари друг другу об оном сказывают», то есть изустно передают историческое предание от поколения к поколению.

Что представляли из себя подобные устные предания, тоже, в общем-то, известно. Ибо находились все-таки смельчаки, которые отваживались доверить бумаге или пергаменту сокровенное устное слово. Один такой рукописный сборник XVII века объемом в 500 листов, принадлежавший стольнику и приближенному царя Алексея Михайловича Алексею Богдановичу Мусину-Пушкину (ум. ок. 1669), был найден спустя почти двести лет после смерти владельца в его родовом архиве, хранившемся в Николаевской церкви вотчинного села Угодичи, что близ Ростова Великого. Манускрипт, содержавший записи 120 древних новгородских легенд, к величайшему сожалению, вскоре оказался утраченным: вывезти его в столицу для напечатания без разрешения собственника (а тот в момент находки отсутствовал) не представлялось возможным. Сохранился лишь пересказ новгородских предлетописных сказаний, сделанный собирателем русского фольклора Александром Яковлевичем Артыновым (1813–1896). Содержание многих полусказочных преданий практически совпадает с сюжетами «Сказания о Словене и Русе». Однако не владевший методикой научного исследования литератор-самоучка Артынов попытался «улучшить» имевшиеся в его распоряжении тексты, приблизить их архаичный язык к современному, нанеся тем самым древним памятникам непоправимый вред. Тем не менее налицо недвусмысленное доказательство существования корпуса древнейших новгородских сказаний и попыток сохранить их в записи для потомков.

Так было принято во все времена и практически у всех народов до тех пор, пока в их среде не появлялся какой-нибудь местный «отец истории» (вроде эллинского Геродота или русского Нестора) и не превращал устные сказания в письменные. Наиболее показательный пример (по времени, кстати, почти совпадающий с появлением многочисленных копий «Сказания о Словене и Русе»), — «История государства инков», составленная в конце XVI века и опубликованная на староиспанском языке в Лиссабоне в 1609 году. Ее автор — инка Гарсиласо де ла Вега (1539–1616), рожденный в законном браке сын испанского капитана-конкистадора и индеанки, принадлежавшей к высшим слоям инкского полукастового общества. Именно от матери и ее ближайших родственников будущий историк еще в детстве воспринял всю устную историю древнего народа, что дало ему возможность спустя десятки лет, переселившись в Испанию, связно изложить и издать ее в виде почти тысячестраничного труда. Русская версия собственной древней истории скромнее по объему, но «схема» ее устной передачи и история обнародования практически такая же, как и у тайной хроники инков.

Устные легенды о древнейших временах сохранялись в российской глубинке вплоть до XX века. Еще в 1879 году известный фольклорист Елпидифор Васильевич Барсов (1836–1917) опубликовал записанное в Беломоро-Обонежском регионе сказание о князе Рюрике, не совпадающее с официальной версией. Согласно северным преданиям, подлинное имя Рюрика было Юрик, и явился он в Новгород из Приднепровья. Новгородцы «залюбили» его за ум-разум и согласились, чтобы он стал «хозяином» в Новограде. (Р)Юрик наложил на каждого новгородца поначалу небольшую дань, но затем стал постепенно ее увеличивать, пока не сделал ее невыносимой (что впоследствии усугублялось с каждым новым правителем). Первые летописцы, упоминавшие имя Рюрика, вряд ли опирались на какие-то письменные источники, а, скорее всего, использовали устные известия.

В 1909 году братья Б.М. и Ю.М. Соколовы записали на Новгородчине от 70-летнего крестьянина Василия Степановича Суслова устное сказание о Гостомысле и Рюрике, во многом совпадающее с версией «Сказания о Словене и Русе», а также с утраченной Иоакимовской летописью (опубликовано в 1915 году в знаменитом сборнике «Сказки и песни Белозерского края»). В те же годы академик Алексей Александрович Шахматов (1864–1920) указывал в своем классическом труде «Разыскания о древнейших летописных сводах» (СПб., 1908) на стойкую народную память, сохранявшую на протяжении многих веков основные факты, связанные с появлением на Новгородчине Рюрика с братьями.

Подводя некоторые итоги, можно еще провести аналогию с различным изображением одних и тех же сюжетов средствами живописи. Скажем, евангельская сцена казни Иисуса Христа воссоздавалась тысячекратно на протяжении двух тысячелетий различными художниками. Каждая школа вносила свою трактовку и дополняла историю страстей Господних отличными от других подробностями и деталями. Русские иконы не спутаешь с творениями мастеров европейского Возрождения, а сюрреалистическая или иная модернистская трактовка не имеет ничего общего с общепринятыми традициями. Тем не менее все они воссоздают один и тот же эпизод мученической смерти Христа, и по любой из них можно восстановить действительное содержание евангельского рассказа. Точно так же обстоит дело и с преданием о прапредках русского народа: они дошли до наших дней отчасти в искаженном, отчасти в приукрашенном виде, записаны были очень и очень поздно. Тем не менее в них сохранилось то, что позволяет без особого труда восстановить основные события и имена предыстории Руси.

Итак, древнейшая русская история была вовсе не такой, какой это представлялось Карамзину и множеству послекарамзинских историков. В отличие от них М.В. Ломоносов усматривал в древних сказаниях русского народа отзвуки исторической действительности. Как отметил великий россиянин в своем главном историческом труде «Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого…» (изданном посмертно в 1766 году — рис. 34), даже если имена Словена и Руса и других братей были вымышлены, однако есть дела Северных славян в нем [Новгородском летописце. — В.Д. ] описанные, правде не противные [подчеркнуто мной. — В.Д. ].

Русь Летописная

Рис. 34.

У устных преданий совсем другая жизнь, нежели у письменных. Как отмечал академик Борис Дмитриевич Греков (1882–1953), «…в легендах могут быть зерна истинной правды». Поэтому непременным условием аналитического и смыслового исследования исторических сказаний является отделение «зерен от плевел». Легенды о происхождении любого народа всегда хранились как величайшая духовная ценность и бережно передавались из уст в уста на протяжении веков и тысячелетий. Рано или поздно появлялся какой-нибудь подвижник, который записывал «преданья старины глубокой» или включал их в подредактированном виде в летопись. Таким образом, поэмы Гомера (беллетризированные хроники Троянской войны) были записаны еще в античные времена, русские и польские предания — в начале II тысячелетия н. э., Ригведа и Авеста — в XVIII веке, русские былины и карело-финские руны — в XIX веке и т. д.

Отечественное летописание всегда опиралось на устную, зачастую фольклорную, традицию, в которой не могли не сохраняться отзвуки былых времен. Такова и Начальная русская летопись, приписываемая монаху («мниху») Киево-Печерского монастыря Нестору (1050-е годы — начало XII века) (рис. 35): древнейшая часть «Повести временных лет», посвященная событиям, случившимся до рождения Нестора-летописца, опирается главным образом на устные предания. У самого Нестора имена Словена и Руса не встречаются. На то есть свои веские причины. Большинство из дошедших до наших дней древнейших летописей (и уж во всяком случае все те, которые были возведены в ранг официоза) имеет киевскую ориентацию, то есть писалось, редактировалось и исправлялось в угоду правившим киевским князьям Рюриковичам, а в дальнейшем — в угоду их правопреемникам — московским великим князьям и царям. Новгородские же летописи, имеющие совсем иную политическую направленность и раскрывающие подлинные исторические корни как самого русского народа, так и правивших на Руси задолго до Рюрика князей, нередко замалчивались или попросту уничтожались. О том, что там было раньше, можно судить по летописи новгородского епископа Иоакима (дата рождения неизвестна — умер в 1030 году), которая дошла лишь в пересказе Василия Никитича Татищева (1686–1750) (см. Приложение 2).

Русь Летописная

Рис. 35. Нестор летописец. Скульптор М.М. Антокольский

Начальное новгородское летописание в корне противоречило интересам и установкам киевских князей, к идеологам которых относились и монахи Киево-Печерской лавры, включая и Нестора. Признать, что новгородские князья древнее киевских, что русская княжеская династия существовала задолго до Рюрика, — считалось во времена Нестора страшной и недопустимой политической крамолой. Она подрывала право киевских князей на первородную власть, а потому беспощадно искоренялась. Вот почему в «Повести временных лет» нет ни слова о Словене и Русе, в них положили начало русской государственности не на киевском берегу Днепра, а на берегах Волхова. Точно так же игнорирует Нестор и последнего князя дорюриковой династии — Гостомысла, лицо, абсолютно историческое и упоминаемое в других первоисточниках, не говоря уж об устных народных преданиях. Вслед за Нестором этой «дурной болезнью» заразились и современные историки, начиная с Карамзина, которые быстро научились видеть в летописях только то, что выгодно для их субъективного мнения.

Почему так происходило, удивляться вовсе не приходится. Уже в XX веке на глазах, так сказать, непосредственных участников событий по нескольку раз перекраивалась и переписывалась история такого эпохального события, как Октябрьская революция в России. Из книг, справочников и учебников десятками и сотнями вычеркивались имена тех, кто эту революцию подготавливал и совершал. Многие из главных деятелей Октября были вообще уничтожены физически, а хорошо известные и совершенно бесспорные факты искажались в угоду новым временщикам до неузнаваемости. Ну, а спустя некоторое время наступала очередная переоценка всех ценностей, и уже до неузнаваемости искажался облик недавних временщиков. Это в наше-то время! Что же тогда говорить о делах давно минувших дней?

И как при Сталине вычеркивался даже намек на то, что, например, Троцкий вместе с Лениным руководил Октябрьским восстанием в Петрограде (в то время, когда сам Сталин был неизвестно где), а в Гражданскую войну был Председателем Реввоенсовета и фактическим вождем Красной Армии, — точно так же и во времена Нестора и киевского летописания изымались и выскабливались с пергамента любые упоминания про Словена да Руса и про то, что задолго до Киевской Руси в северных широтах процветала Словенская Русь, чьей преемницей стала Русь Новгородская, и лишь только после этого наступило время киевских князей.

Впрочем, исключительно важные, хотя и косвенные, упоминания все же сохранились, несмотря на жесткую установку на полное умолчание и позднейшие подчистки киевских цензоров. Скажем, есть в «Повести временных лет» одна на первый взгляд странная фраза о том, что жители Великого Новгорода «прежде бо беша словени». Переводится и трактуется данный пассаж в таком смысле, что новгородцы прежде, дескать, были славяне. Абсурднее, конечно, не придумаешь: как это так — «были славяне». А теперь кто же они, по-вашему? Объясняется все, однако, очень просто: Новгород был построен на месте старой столицы Словенска (по имени князя Словена — основателя стольного града). Потому-то Новгород и назван «новым городом», что воздвигли его на месте «старого», а прежнее прозвание новгородцев — «словени», то есть «жители Словенска». Вот почему они и «прежде бо беша словени» — и никакие «славяне» здесь ни при чем. А если и «при чем», то только в том смысле, что родовое имя всех нынешни славян ведет начало от имени волховских словен — насельников первой русской столицы Словенска и потомков русского князя Словена.

Однако точно в такой же вокализации — «словене» — употребляется в Начальной летописи и собирательное понятие «славяне» для обозначения единоплеменников — русских, поляков, чехов, болгар, сербов, хорватов и других, говорящих на родственных славянских языках. Подчас на одном и том же летописном листе данное слово встречается в различных смыслах, и для современного читателя неизбежно возникает путаница. Например, Нестор пишет: «Словени же седоша около езера Илмеря [кстати, здесь озеро Ильмень названо точно так же, как и в „Сказании о Словене и Русе“ — по имени Ильмери — сестры легендарных князей], и прозвашася своимъ имянемъ, и сделаша градъ и нарекоша и Новъгородъ. А друзии седоша по Десне, и по Семи, по Суле, нарекошася северъ. И тако разидеся словеньский язык, тем же и грамота прозвася словеньская». Совершенно ясно, что в первом предложении здесь имеются в виду словени — бывшие жители Словенска, а ныне ставшие новгородцами. В последнем же предложении речь идет уже о славянах и общем для них славянском языке. Кроме того, данная фраза дает достаточно оснований для предположения, что некогда единый праславянский народ, говоривший на общем для всех праславянском языке, первоначально обитал там, где воздвигнуты были города Словенск и Руса (впоследствии Старая Русса), а Словен и Рус являлись предводителями того, еще не расчлененного славянского племени: середина III тысячелетия до н. э. вполне подходит для искомого времени.

Кстати, как никто другой понимал подоплеку описываемых событий М.В. Ломоносов. В изданном еще при его жизни «Кратком Российском летописце с родословием» (1760) великий русский ученый-патриот отмечал: «Прежде избрания и приходу Рурикова обитали в пределах российских славенские народы. Во-первых, новгородцы славянами по отменности именовались и город исстари слыл Словенском».

Безусловно, что «словене» были жителями и подданными древнего Словенска, основанного князем Словеном, известно было и Нестору, и его современникам. Но говорить об этом автор «Повести временных лет» не стал — побоялся или не посмел. Вот и пришлось подгонять историю под интересы заказчика. Почему сохранилось косвенное упоминание о древнейшей русской столице в контексте прежнего прозвания новгородцев — «словене» (то есть подданные князя Словена и жители города Словенска, столицы Словенского княжества) — теперь остается только гадать. Были ли в самой Несторовой летописи какие-то другие подробности на сей счет, впоследствии соскобленные с пергамента бдительным цензором, вряд ли когда-нибудь удастся узнать. Скорее всего, — с учетом политической конъюнктуры — каких-либо дополнительных подробностей не было, а случилась непроизвольная оплошность — случайно оговорился монах.

А может, и не случайно. Ведь «Повесть временных лет» — не бесстрастно повествовательное произведение, а остро полемическое и обличительное, что проявляется в особенности там, где православный монах обличает язычество или полемизирует с иноверцами — мусульманами, иудеями, католиками. Но не только! Вся Начальная летопись имеет ясно выраженную тенденциозную направленность. Ее автору необходимо было в первую очередь доказать первородство киевских князей и легитимность династии Рюриковичей.

Сделать это было не так-то просто: население Приднепровья да и всей России в целом свято хранило память о первых русских князьях — Русе, Словене, Кии, Аскольде, Дире и других. Поэтому приходилось прибегать к двум безотказным фальсификационным приемам — искажению и замалчиванию. С Кием, Аскольдом и Диром было проще — им было приписано некняжеское происхождение, и все сомнения в претензии Рюриковичей на киевский престол автоматически отпадали. Со Словеном и Русом было сложнее: оспаривать то, что являлось бесспорным, было бессмысленно и смехотворно. Гораздо надежней было сделать вид, что ничего подобного и в помине не было. Авось со временем народ про то вообще позабудет.

Взглянем в данной связи еще раз на знаменитое вступление (зачин) к «Повести временных лет»: «Се повести времяньных лет, откуда есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее [выделено мной. — В.Д.] княжити, и откуда Руская земля стала есть» (рис. 36). Большинству современных читателей видится в Несторовых словах набор из трех вопросительных, чуть ли не элегических предложений. В действительности же здесь никакие не вопросы, а безапелляционные утверждения (чуть ли не политические лозунги, понятные современникам Нестора). Кое-кто хотел бы видеть в них чуть ли не поэтические повторы. На самом деле здесь налицо чисто риторические приемы, обусловленные полемическими потребностями. Нестору во что бы то ни стало необходимо доказать, что киевские князья Рюриковичи «первее» на Руси кого бы то ни было. «Первее» в смысле «раньше» — вот оно главное, ключевое слово Несторова зачина да и всей летописи в целом.

Русь Летописная

Рис. 36. Начало Лаврентьевской летописи украшено заставкой. Левый угол рукописи оторван. Первые строки: «Се повести временных лет…»

Не все, однако, это правильно понимают, потому и переводят вместо «первее» (что вообще не требует никакого перевода) как «первым»: «Кто в Киеве стал первым княжить». То есть: «Кто был первым киевским князем» — вот и весь, дескать, вопрос. Ничего подобного! Казалось бы, нейтральный Несторов вопрос: «Кто в Киеве нача первее княжити» — имеет важнейший (хотя и скрытый) политический смысл и подразумевает окончание: «Кто в Киеве начал раньше княжить, чем в каком-то там Новгороде, то есть бывшем Словенске Великом». Потому-то и повторено еще раз почти дословно начальное утверждение, которое так и хочется прочитать: Сейчас я вам разъясню, «откуда Русская земля стала есть» — «Отсюда, из Киева, она стала есть, и ниоткуда более!».

Кстати, Киев поминается только в Лаврентьевском списке Несторовой «Повести». В Ипатьевской летописи начертано безо всякого упоминания Киева: «…Откуда есть пошла Руская земля, стала есть, и кто в ней почалъ первее княжити». Здесь Аскольд и Дир все же именуются первыми киевскими князьями. Но, во-первых, это позднейшая приписка (она сделана перед Несторовым текстом), а во-вторых, не меняет главной политической цели киевского летописания — доказать первенство Киева и его властителей на Русской земле и замолчать имена древних русских правителей — Словена и Руса.

Удивительные метаморфозы происходят в летописях и с Новгородом. Сколь вольно и беззастенчиво обращались с Несторовым текстом последующие редакторы и переписчики, видно хотя бы по одной-единственной, но принципиально важной фразе. Она касается распределения русских земель после призвания князей. Во всех современных переводах «Повести временных лет», в хрестоматиях, научных компиляциях и учебниках говорится, что после прибытия на Русь Рюрик (рис. 37) стал княжить в Новгороде, Синеус — на Белоозере, а Трувор — в Изборске. В действительности же в наиболее древних и авторитетных летописях про Рюрика сказано нечто совсем другое. В Ипатьевской и Радзивиловской летописях говорится, что, придя в Новгородскую землю, братья-варяги первым делом «срубили» город Ладогу. В нем-то «сел» и стал править Рюрик. Следовательно, Ладога является первой столицей новой правящей династии Рюриковичей.

Русь Летописная

Рис. 37. Рюрик (из рукописной русской книги XVII века)

Про то, что Новгород Великий был избран Рюриком в качестве стольного града, в данном фрагменте летописей вообще ничего не говорится. В Лаврентьевском списке на этом самом месте вообще зияет пробел. Вот эту-то лакуну Карамзин и заполнил Новгородом. Новгород же создатель «Истории Государства Российского» позаимствовал из никому не доступной теперь и заведомо поздней Троицкой летописи, что сгорела вместе с другими бесценными реликвиями русской культуры во время знаменитого московского пожара 1812 года. Карамзин успел сделать из утраченного списка большие выписки. Но что любопытно: в самом тексте Троицкой летописи так же, как и в Лаврентьевском списке, на месте упоминания первой столицы Рюрика значился пробел. Зато на полях рукой какого-то позднего читателя была сделана приписка — «Новгород» (в те времена украшать поля древних книг собственными замечаниями считалось в порядке вещей). Вот эту-то чужую приписку XVIII века Карамзин ничтоже сумняшеся и выбрал в качестве шаблона для своей версии эпизода с «призванием князей», что стало каноном и для большинства последующих трактовок.

Упоминание Новгорода в конспекте Карамзина, не имеющее никакого отношения к Нестору-летописцу, было немедленно канонизировано, абсолютизировано и объявлено истиной в последней инстанции. Так, вроде бы из благих побуждений происходит элементарный подлог и фальсификация истории. Карамзина по сей день выдают за Нестора, а неискушенному читателю и в голову не приходит, что все это шито белыми нитками. Кстати, самый выдающийся исследователь русского летописания — академик Алексей Александрович Шахматов (1864–1920), являвшийся таким же ярым норманистом, как и Карамзин, нигде Ладогу на Новгород не заменял, хотя и не понимал истинной политической и идеологической подоплеки летописных метаморфоз. Не может не удивлять также и странная разборчивость в выборе кумиров: выписки Карамзина из утраченной Троицкой летописи признаются более достоверными чем текст самого Нестора-летописца, а вот аналогичный конспективный пересказ Татищевым утраченной Иоакимовской летописи, не совпадающей с официальной и официозной точками зрения, считается сомнительным и чуть ли не поддельным.

Из всего вышесказанного становится понятным также и то на первый взгляд странное обстоятельство, почему «Сказание о Словене и Русе» мощным рукописным потоком вошло в обиход русской жизни, начиная только с XVII века. Почему так произошло — догадаться в общем тоже не трудно. В 1613 году на Земском соборе в Москве царем был избран Михаил Федорович Романов — представитель новой династии, правившей в России до 1917 года. Род Рюрика угас, и можно было уже не опасаться преследований и репрессалий за пропаганду крамольных сочинений, опровергающих официальную (в прошлом) точку зрения. Еще недавно за подобное вольнодумство можно было попасть на плаху или на дыбу и в лучшем случае лишиться языка (чтобы не болтал) и глаз (чтобы не читали).

Уместно провести и такую аналогию. До XX съезда КПСС так называемое Ленинское завещание, известное более как «Письмо к съезду», считалось сверхсекретным документом. Тем не менее оно тайно распространялось в списках, хотя за хранение, распространение или даже прочтение данного документа в годы массовых репрессий можно было попасть под «расстрельную статью». Причем самой поразительной в таких случаях была формулировка приговора: «…за чтение (хранение или распространение) фальшивки, именуемой Ленинским завещанием». Теперь эту «фальшивку» можно прочитать в любом собрании сочинений Ленина.

Ну, а как расправлялись с инакомыслием и вольнодумством во времена «независимой» Новгородской республики, с леденящими душу подробностями изложено в документальных повествованиях о походе Государя всея Руси Ивана Васильевича III на Великий Новгород летом 1471 года. После Шелоньской битвы на пепелище Старой Руссы (не мистика ли — в городе, основанном праотцем Русом) самолично Великим князем Московским была учинена показательная расправа над приверженцами новгородской самостийности и сторонниками Марфы Посадницы, ратовавшей за присоединение Новгорода к Речи Посполитой. Для начала у рядовых пленных отрезали носы, губы и уши и в таком виде отпустили по домам для наглядной демонстрации, что впредь ожидает смутьянов, не согласных с позицией верховной московской власти. Плененных же воевод вывели на старорусскую площадь и, прежде чем отрубить им головы, у каждого предварительно вырезали язык и бросили на съедение голодным псам (дабы другим впредь неповадно было болтать чего не следует).

А спустя чуть более двух десятков лет все тот же Иван III преподал еще один урок новгородцам и наглядно продемонстрировал отношение власть предержащих ко всякому вольнодумству. Когда многих православных жителей Великого Новгорода попутал бес и они в массовом порядке вдруг вознамерились принять иудейское вероисповедание (так называемая «ересь жидовствующих»), царь не стал дожидаться конца этой странной истории и задушил ересь в колыбели: многих ее приверженцев заживо сожгли в срубах, остальных люто пытали на дыбе, заставляя отречься от крамольных идей, затем отправили в ссылку.

В дальнейшем также мало что изменилось. Официозная история всегда защищалась всеми доступными властям способами. Любые посягательства на канонизированную точку зрения и отклонения от установленного шаблона беспощадно подавлялись. Разве не приговорил сенат к публичному сожжению уже в XVIII веке трагедию Якова Княжнина (1742–1791) «Вадим»? А почему? В первую очередь потому, что скупые сведения Никоновской (Патриаршей) летописи о восстании новгородцев во главе с Вадимом Храбрым против Рюрика и его семьи противоречили официальным придворным установкам. И так было всегда — вплоть до наших дней.

Воистину «Сказание о Словене и Русе» должно стать одним из самых знаменитых произведений отечественной литературы. Пока же оно знаменито только тем, что известно узкому кругу скептически настроенных специалистов и неизвестно широкому кругу читателей. Восстановление попранной истины — неотложное требование нынешнего дня!

* * *

В самой Несторовой «Повести временных лет» также имеется достаточно фактов, свидетельствующих о развитой и цветущей русской истории задолго до Рюрика. Прежде всего это относится к сказанию об апостоле Андрее (рис. 38). Он посетил территорию современной России в I веке н. э., благословил Русскую землю (рис. 39) и предрек ей великое будущее. Нестор повествует:

Русь Летописная

Рис. 38. Св. Апостол Андрей Первозванный

Русь Летописная

Рис. 39. Андрей Первозванный благословляет Русскую землю. Художник Николай Калита

«Когда Андрей учил в Синопе и прибыл в Корсунь, он узнал, что недалеко от Корсуни — устье Днепра, и захотел отправиться в Рим, и направился в устье Днепровское и оттуда пошел вверх по Днепру. И случилось так, что он пришел и остановился под горами на берегу. И утром поднялся и сказал бывшим с ним ученикам: „Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет город великий и воздвигнет Бог много церквей“. И поднялся на горы эти, благословил их, и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы этой, где впоследствии возник Киев, и пошел по Днепру вверх. И прибыл к словенам, где ныне стоит Новгород, и увидел живущих там людей — каков их обычай и как моются и хлещутся, и удивился им. И отправился в страну Варягов, и пришел в Рим, и доложил о том, как учил и что видел, и рассказал: „Удивительное видел я в Словенской земле на пути своем. Видел бани деревянные, и разожгут их сильно, и разденутся догола, и обольются квасом кожевенным, и возьмут молодые прутья, и бьют себя сами, и до того себя добьют, что вылезут еле живые, и обольются водою студеною, и так оживут. И делают это постоянно, никем не мучимые, сами себя мучат, совершая таким образом омовение себе, а не мучение“. Слушавшие это — удивлялись. Андрей же, побыв в Риме, пошел в Синоп».

(Перевод А.Г. Кузьмина)

Эта легенда, которую вслед за Нестором приводят и другие русские летописи, считается соответствующей реальным событиям и фактам только в рамках истории церкви. Что касается светских историков-«профессионалов», то они в один голос признают ее недостоверной, выдуманной и искусственно вставленной из конъюнктурных соображений. Такая точка зрения доминировала и являлась недискуссионной на протяжении всего времени, когда новозаветные легенды (как, впрочем, и ветхозаветные) считались мифологией чистейшей воды. Лично я так не считаю и никогда не считал. Все апостолы — такие же исторические личности, как и их Учитель. А потому и путешествие Андрея Первозванного по территории южной и северной Руси — вплоть до острова Валаам, древнего русского святилища, — в высшей степени вероятно.

В данном же случае речь идет о другом, а именно о том, что Нестор прекрасно знал: во времена пришествия апостола Андрея жизнь на Руси кипела в полную силу. Всюду, где прошел по Русской земле Андрей Первозванный, он видел не живущих по-скотски, «звериньским образом» людей, как это рисовалось позднейшим христианским хронографистам и историкам шлёцерско-карамзинской ориентации, а процветающие славяно-русские общины, занятые насыщенным и продуктивным трудом — строительством, хлебопашеством, охотой, рыбной ловлей, обучением ратному делу и т. д. Повсюду высились укрепленные города и крепости, окруженные мощными бревенчатыми стенами. И если не было еще Киева (что тоже еще вопрос!), то на берегу Волхова жизнь била ключом. Можно предположить, что слова летописца о месте, где «идеже ныне Новъгородъ», относятся к первой русской столице — Словенску, куда, собственно, и направлялся любимый ученик Иисуса Христа. Грубо говоря, с этих позиций совершенно неважно, кто именно путешествовал в ту пору по Древней Руси. Важно другое: в летописи сохранились достоверные сведения о жизни наших пращуров в те далекие времена.

В устных преданиях Валаамского монастыря сохранились дополнительные подробности о пребывании апостола Андрея на Ладоге. Валаамская обитель подвергалась неоднократному погрому и разграблению, главным образом со стороны шведов, вплоть до Ништадтского мирного договора 1721 года претендовавших на Приладожье. Огню предавались хранилища и архивы. Особенно опустошительным оказался один из последних литовских набегов (еще одни претенденты на Святой остров): переправившись на остров по зимнему льду Ладожского озера, литовцы не только истребили поголовно захваченных в плен монахов, но и сожгли дотла бесценные книги и рукописи. Устное же слово в огне не горит и в воде не тонет. Священные предания Валаама неистребимы так же, как и дух этого сакрального острова. В начале XIX века удалось реконструировать и записать древние предания, согласно которым апостол Андрей Первозванный «прошед Голяд, Косог, Роден, Скеф, Скиф и Словен смежных, лугами [степью] достиг Смоленска, и ополчений Скоф и Словянска Великого и, Ладогу оставя, в лодью сев, в бурное вращающееся (?) озеро на Валаам пошел, крестя повсюду, и поставлял по всем местам кресты каменные…» Ныне близ Никоновой бухты, где некогда апостол Андрей причалил к острову, построен Воскресенский скит. Монастырская братия свято чтит память о пребывании здесь почти две тысячи лет тому назад первого ученика Иисуса.

Апостол Андрей — вообще личность очень загадочная. С одной стороны, он — любимый ученик Христа, ярый приверженец нового учения, первым откликнувшийся на призыв Учителя следовать за ним и первым объявивший его мессией (Иоан. 1, 41), почему и получил прозвище Первозванного. С другой стороны, о нем мало что известно. Евангелия немногословны в отношении апостола № 1. Он — родной брат Петра, о котором Евангелия, последующие книги Нового Завета и церковная история сообщают куда больше. Андрей был рыбаком, вместе с братом ловил рыбу на Галилейском озере, затем ушел к Иоанну Крестителю и некоторое время был его учеником, пока не был призван на Иордан Иисусом. Дальше, после смерти и воскресения Христа, он появляется уже путешествующим и проповедующим на Руси, по возвращении откуда в греческом городе Патры был распят на косом кресте по приказу римского проконсула. Две всегда симпатизировавшие друг другу страны считают Андрея Первозванного своим небесным покровителем — Россия и Шотландия. В память о мученической смерти апостола здесь особо почитается косой Андреевский крест.

Русские летописи лишь добавили загадок к биографии апостола Андрея — и не только подробным рассказом о его путешествии по Приднепровью, Новгородчине и Приладожью. Радзивиловская летопись подкрепляет это сообщение любопытнейшей иллюстрацией, где изображено водружение креста на берегу Днепра (рис. 40). Но что особенно интересно — в правом верхнем углу миниатюры нарисован летательный аппарат, похожий на современный космический корабль (такими были первые автоматические спутники, а впоследствии — и спускаемые аппараты). Что же это такое на самом деле? На комету или звезду совсем не похоже, к тому же существовали незыблемые каноны их изображения. Сходные изображения «летательных аппаратов», то есть практически той же конфигурации да еще с человекоподобными существами внутри, изображены на фресках Дечанского православного монастыря в Косово (Югославия). Что это за традиция? Откуда черпали идентичные образы художники разных времен и стран? Что послужило для них моделью? Современные историки и искусствоведы бессильны ответить на поставленные вопросы.

Русь Летописная

Рис. 40. Загадочный небесно-космический объект (в правом верхнем углу) на миниатюре Радзивиловской летописи

Небесные объекты, напоминающие искусственные спутники, на древнерусских миниатюрах встречаются, как правило, когда речь идет о чудесных явлениях и знамениях. Например, точно такой же «спутник» изображен в иллюстрированной древнерусской рукописной книге «Слово похвальное на зачатие святого Иоанна Предтечи», где рассказывается о спустившемся с небес ангеле и возвещении им чуда: неплодная жена священнослужителя Захарии Елисавета по благословению Господа должна зачать и родить будущего пророка — Иоанна Крестителя. Естественно, перед глазами русских художников были какие-то образцы и шаблоны, но о том, что именно они изображали в глубокой древности, теперь можно только догадываться. Еще более поразительный «неопознанный летательный объект» представлен на одной из икон XVI века на тему Апокалипсиса из собрания Государственной Третьяковской галереи: здесь изображена типичная двухступенчатая ракета с отделяемым модулем и тремя соплами, из которых вырываются языки пламени. О космических реминисценциях в книгах Ветхого и Нового Завета существует необъятная литература; в некотором роде обобщенный материал можно найти в книге Алана Ф. Элфорда «Боги нового тысячелетия» (М., 1998).

* * *

Большинство русских летописей дают целостную и неусеченную панораму событий мировой истории и ее неотъемлемой части — истории Руси и России: она начинается с послепотопных времен, и там, где только возможно, хронологические пробелы заполняются скупыми и, как правило, легендарными фактами. Подобная целостность обеспечивается присутствием в составе основополагающих летописей «Повести временных лет», ведущей начало русского летосчисления от Ноя и его сыновей.

Тем самым в «Повести временных лет» совершенно четко обозначена начальная точка отсчета мировой истории. Это — планетарный катаклизм, получивший название потопа. Данное событие, в результате которого погибла большая и далеко не худшая часть человечества, описано в священных книгах почти всех древних народов, а также во множестве устных преданий. В Начальной русской летописи о потопе подробно рассказано в так называемой «речи философа», излагающего перед князем Владимиром основы христианского вероучения. Но и сама «Повесть временных лет» начинается с упоминания этого события, некогда до основания потрясшего мир в прямом и переносном смысле: «По потопе (то есть „после потопа“ ) три сына Ноя разделили землю — Сим, Хам, Иафет» (рис. 41). Следовательно, хочется нам того или нет, но писаная русская история начинается с потопа и послепотопных времен.

Русь Летописная

Рис. 41. Ной, Иафет, Сим и Хам (а также их жены) выходят из Ковчега (древнерусская миниатюра)

Природный катаклизм, о причинах которого рассказывается в моих предыдущих книгах, подробно описывается и в других древнерусских источниках. В одном из вариантов широко распространенного и популярного в Древней Руси апокрифа «Беседа трех Святителей» говорится, что потоп произошел на «земле Север». Более того, из контекста «Беседы», опирающейся на какие-то древние сведения, следует, что на Севере последовательно произошло два потопа: один канонический — Ноев, другой — при его детях, спустя 89 лет. Каждый народ описывал вселенский катаклизм по-своему. И тем не менее, к примеру, в мифах североамериканских индейцев калапуйя утверждается то же самое, что и у античных авторов — Платона, Сенеки или Нонна Панополитанского: во время светопреставления Земля перевернулась и на ней почти не осталось людей.

События — уже исторические, — последовавшие за глобальной гидросферной катастрофой, на Руси также были хорошо известны, но они долгое время сохранялись, как уже было отмечено выше, в виде тайного и к тому же запретного знания.

Важнейший «блок» российской истории связан с личностями Словена и Руса, чьи фигуры слишком важны и смыслозначимы, чтобы их можно было проигнорировать. Тем не менее произошло именно так: в угоду господствующей идеологии и собственным интересам Карамзин, не задумываясь, срубил живое древо начальной русской истории, а из полученных обрубков попытался соорудить нечто невразумительное (повторяю, речь идет о дорюриковской эпохе). Историографический идол был встречен с восторгом и немедленно канонизирован: дескать, зачем нам легендарно зафиксированное бремя почти 5-тысячелетней истории — хватит с нас и одной тысячи.

Но так было не всегда! Вплоть до конца XVIII века продолжалось повсеместное распространение «Сказания о Словене и Русе», которому благоволил Петр Великий. Не позже 1789 года в Петербурге, когда в Париже штурмовали Бастилию, была издана полная версия одного из списков легендарной истории русского народа под названием «Сказание в кратце о скифех, и о славянах, и о Руссии, и о начале и здании Великого Нова града, и о великих государех российских». Год издания на титуле обозначен не был (издание датируется по другим признакам), зато публикация заканчивалась припиской: «Печатано от слова до слова с древнейшей рукописной тетради».

Менее чем за 20 лет до выхода 1-го тома «Истории Государства Российского» усилиями двух русских подвижников был издан 4-томный труд под названием «Подробная летопись от начала России до Полтавской баталии» (СПб., 1798–1799). В свое время сей анонимный труд в виде обширной рукописи был обнаружен в Спасо-Ефимиевом монастыре и долгое время приписывался известному просветителю и сподвижнику Петра Великого Феофану Прокоповичу (1681?—1736) (собственно, каких-то серьезных оснований сомневаться в данном авторстве никогда не было и по сей день нет). Опубликовал фундаментальный исторический труд, получивший хождение в списках, всесторонне одаренный деятель русской культуры эпохи классицизма Николай Александрович Львов (1751–1803), известный одновременно как поэт, музыкант, архитектор, график, теоретик искусства, фольклорист, изобретатель и издатель (его именем названа Львовская летопись). Помогал ему в предварительном редактировании и комментировании 1-го тома, касающегося древнейшей русской истории, другой выдающийся деятель эпохи Просвещения — профессиональный историк Иван Никитич Болтин (1735–1792).

Авторитет обоих публикаторов говорит сам за себя. Симпатия же их, вне всякого сомнения, на стороне Феофана Прокоповича и его «Подробной летописи». А начинается она, как и полагается для нормальной исторической книги, со Словена и Руса, чья стародавняя деятельность излагается подробно и непредвзято. О серьезном отношении в Петровскую эпоху к легендарной русской истории свидетельствуют хотя бы названия некоторых глав: «О начале великого града Словенска, еже есть ныне Великий Новград; о первых князьях новгородских и их потомках»; «О начале Старой Русы» (в оригинале с одним «с»; в основу первых двух глав как раз и положено «Сказание о Словене и Русе» как отправной пункт писаной русской истории); «О Мосхе прародителе словенороссийском и о племени его»; «О наречении Москвы, народа и царственного града». Кстати, в библиотеке Карамзина имелись все четыре тома этого уникального издания, но он предпочел перекроить историю на свой лад и избавиться, как от ненужного хлама, от «лишних» 25 веков легендарной истории.

Почва для этого, однако, была подготовлена задолго до Карамзина. Наступление на русскую историю началось в самые мрачные годы бироновщины — из стен Российской академии наук, страдавшей, как известно, от засилия немцев. Первый удар с благословения самого Бирона нанес Готлиб Зигфрид Байер (1694–1738) — автор первого «норманистского манифеста», опубликованного в 1735 году, в самый разгар бироновского беспредела. По примеру своего патрона академик даже не говорил по-русски, мало того, считал незнание русского языка одним из отличительных признаков академической культуры. Он-то и взрастил на русофобских дрожжах многих последующих ненавистников русской истории и культуры. Причем национальность в данном случае не играла особой роли: среди русских историков приверженцев так называемой норманнской теории оказалось не меньше, чем среди иноземных злопыхателей.

То же относится и к легендарной предыстории русского народа. На нее по-прежнему наложено табу. Дело доходит до абсурда. Некоторые маститые ученые боятся даже вслух произносить имена Словена и Руса.

Глава 5

ТЕРПКАЯ ПОЛЫНЬ КИММЕРИИ

Тяжелое солнце в огне и туманах,

Поднявшийся ветер упрям и суров.

Полыни горьки, как тоска полонянок,

Как песня аулов, как крик беркутов.

Павел ВАСИЛЬЕВ

Вначале были киммерийцы — первый народ, получивший статус исторического из нескончаемой вереницы реальных и мифических этносов, обитавших в незапамятную старину на территории современной России. Всякие там лестригоны, меланхлены, гиппомолги, андрофаги, каллипиды, ализоны, иирки, моссиники, матикеты, иксибаты, дандарии, кораксы, мары, халибы, будины, невры (а также исседоны и аримаспы, о которых уже говорилось в предыдущей части) — не в счет, хотя они и фигурируют в тех же классических произведениях древних авторов. Другое дело киммерийцы: их имя прочно вошло в произведения греческих авторов, и в книги Ветхого завета, и в анналы ассирийских царей. Ибо в оные времена сей воинственный народ ураганом пронесся по просторам Передней Азии, сметая и сжигая все на своем пути и оставляя за собой горы трупов (рис. 42). Библия устами пророка Иезекииля говорит про конных северных варваров так:

Русь Летописная

Рис. 42. Киммерийцы в Малой Азии. Картина на глиняном саркофаге (VI в. до н. э.) из Британского музея

«И поверну тебя, и вложу удила в челюсти твои и выведу тебя и все войско твое, коней и всадников, всех в полном вооружении, большое полчище, в бронях и со щитами, всех вооруженных мечами…»

(Иез. 38, 4).

В Библии киммерийцы именуются «народ Гомер» (на ассирийских глиняных табличках встречаются написания гамиер, гимра и др.). Здесь же говорится, что киммерийцы пришли «от пределов севера», то есть с Крайнего Севера, или Заполярья. В античные времена даже сложилось крылатое выражение — «киммерийский мрак», но уже тогда мало кто представлял его первоначальный смысл, связанный с полярной ночью на далеком и холодном Севере. Подтверждение тому содержится в Гомеровой «Одиссее», где дается подробное описание северной страны киммерийцев и ее полярных реалий:

«Закатилось солнце, и покрылись тьмою все пути, а судно наше достигло пределов глубокого Океана. Там народ и город людей киммерийских окутанные мглою и тучами; и никогда сияющее солнце не заглядывает к ним своими лучами — ни тогда, когда восходит на звездное небо, ни тогда, когда с неба склоняется назад к земле, но непроглядная ночь распростерта над жалкими смертными».

(Подстрочный перевод В.В. Латышева)

Совпадение библейского этнонима «гомер» с именем автора «Илиады» и «Одиссеи», судя по всему, тоже не случайно. Есть достаточно оснований предположить, что великий слепец был каким-то образом связан с Киммерией: либо он самолично посещал ее (иначе откуда такие точные сведения, неизвестные никакому другому античному автору), либо был как-то связан с киммерийцами по своему происхождению. Последнее нисколько неудивительно: как известно, прадедом Пушкина был «арап Петра Великого» Абрам (Ибрагим) Ганнибал, происходивший по одной версии из Эфиопии, а по другой — из африканского племени, обитавшего на берегу озера Чад. Так или иначе, еще в раннем детстве прадед будущего русского поэта попал в качестве турецкого заложника в Стамбул, был выкуплен русским послом и подарен Петру I. Африканские корни Пушкина и даже появившееся впоследствии прозвище «Африканец» нисколько не повлияли на русскую первозданность и уникальность его творчества. Нечто подобное вполне могло случиться и с Гомером.

Похоже, что приведенное выше описание заполярной страны явно вставлено позднее, так как нарушает все мыслимые и немыслимые маршруты хитроумного грека из Троады к родной Итаке. Попробуйте-ка сегодня проплыть из Турции в Грецию через Заполярье, где, как описывает Гомер, царит долгая ночь. А ведь именно такой немыслимый «крюк» пришлось проделать Одиссею, чтобы спустя почти десять лет попасть наконец в объятия Пенелопы. Для нас же в данном случае интерес представляет не только северное происхождение киммерийцев (что никаких сомнений не вызывает), но их генетическая взаимосвязь с предками русского народа.

В «Велесовой книге» написано, что киммерийцы — наши предки: «…Были же кимры, также наши отцы, и они римлян потрясали, а греков разметали, как испуганных поросят». Судя по всему, однако, они также являются предками и других народов. Племя кимров (кимвров), о котором здесь говорится, хорошо известно в европейской истории. В «Записках о галльской войне» Цезаря, «Географии» Страбона и «Германии» Тацита они считаются германцами. Однако ряд современных авторов — и в частности Роберт Грейвс в своем капитальном труде «Белая богиня», посвященном кельтской мифологии, — считает кимров кельтским племенем, положившим начало населению древнего и современного Уэльса — валлийцам, чей язык и сейчас по-другому именуется кимрским.

Противоречия здесь, скорее всего, никакого нет. Родство германцев, кельтов и славян с киммерийцами восходит к тем временам древней истории, когда все они еще не были достаточно обособлены в этнолингвистическом отношении, сравнительно недавно выделившись из недифференцированной массы языков и этносов. Лишним подтверждением сказанного может служить название русского города Кимры, расположенного в Верхней Волге к востоку от Твери (и входящего ныне в состав Тверской области). Здесь, на традиционной территории проживания русского населения, некогда пересеклись пути славян, германцев и кельтов. Наследниками этого социокультурного триединства и стали впоследствии киммерийцы, мигрировавшие в далеком прошлом вместе с другими народами, говоря языком Библии, от северных пределов к югу и превратившиеся постепенно в классических кочевников, чьим символом стала степная полынь. Но такими их знает уже писаная история.

Что касается тождественности киммерийцев и кимров, то об этом писал еще Диодор Сицилийский, подчеркивая одновременно их северное происхождение:

«Жители северных стран, соседние со Скифией, чрезвычайно дики; говорят, что некоторые из них едят людей. <…> Так как их сила и дикость прославилась повсюду, то некоторые говорят, что именно эти народы под именем киммерийцев в древние времена прошли войною всю Азию, причем время скоро испортило это слово в наименование кимвров…»

Этноним «киммерийцы» породил на свет самые фантастические истолкования. Так, античные комментаторы, опираясь на одну из специфических вокализаций данного слова — «керберийцы» — выводили его из имени свирепого трехглавого пса Кербера (Цербера), стерегущего вход в преисподнюю. Данный факт свидетельствует лишь о том страхе, который внушало эллинам одно имя киммерийцев. Возможно, память о них в какой-то мере запечатлелась также и в русском слове «кикимора». Но что уж точно — имя киммерийцев-кимров сохранилось в древнерусском понятии коумиръ (коумирь), означающем «кумир, истукан, идол». Аналогичным образом ассирийское прозвание киммерийцев — гамиер, гимра — запечатлелось в осетинских словах gymiri, gumeri, gaemeri — «великан, идол» и в грузинском gmiri — «богатырь, герой, исполин».

* * *

Вопрос об общих русско-киммерийских корнях позволяет затронуть еще один нетривиальный вопрос: о кельтско-славянских связях и отношениях вообще. О том, что славяне активно распространялись по различным евразийским направлениям, свидетельствуют и открытия недавнего времени. Они принадлежат известному британскому историку Ховарду Риду и касаются как раз-таки самого символа раннего британского средневековья и любимого персонажа рыцарских легенд — короля Артура, хозяина знаменитого Круглого стола. Так вот, Ховард Рид установил, что Артур был славяно-русский князь, который во II веке н. э. вместе со своей дружиной, входившей в состав войска римского императора Марка Аврелия, переправился с континента на Британские острова. До этого Артур являлся предводителем одного из южнорусских славянских племен, прославившегося своими высокими и белокурыми всадниками, наводившими ужас на степных конкурентов.

Кавалеристы Артура в качестве 8-тысячного (!) «варварского» вспомогательного отряда были взяты на имперскую службу, участвовали во многих сражениях, а после покорения (точнее — временного замирения) Британии остались на ее территории. Основными аргументами Ховарда Рида в пользу своей оригинальной гипотезы являются: введение в оборот ранее не публиковавшихся фрагментов поэмы Гальфрида Монмутского о короле Артуре, а также сравнительный анализ символики — из древних захоронений на территории России и на рисунках знамен, под которыми сражались воины легендарного Артура, в действительности — русского князя.

В прошлом существовало множество кельтских племен, наиболее известными среди которых были галлы, кочевавшие по всей Европе (например, название испанской провинции Галисия досталось от тех времен). В конечном счете они осели на территории современной Франции, где были покорены римлянами, но топонимическая память о путях их миграции сохранилась и в землях восточных славян: Галиция, Галицкое княжество, два города под названием Галич на Украине и один в России — в XIII–XIV веках столица Галицко-Дмитровского княжества (ныне скромная железнодорожная станция), Галичское озеро в Костромской области (где обнаружен знаменитый Галичский клад), Галичья гора в Липецкой области и т. п. (Кстати, фамилия, а первоначально прозвище, Галич — того же происхождения.) В настоящее время прямыми потомками кельтов считаются ирландцы, шотландцы и валлийцы. Кельтская история и кельтская мифология дают немало подтверждений прошлым этническим связям.

Прежде всего в устных преданиях и письменных хрониках обнаруживаются осколки воспоминаний о древней Северной прародине — Туле (Гиперборее). Например, в ирландской саге «Плавание Брана, сына Фебала» она предстает, согласно общей индоевропейской традиции, как далекий северный остров, где царит Золотой век (в ирландском фольклоре эта полярная страна именуется Эйман ):

…Есть далекий-далекий остров,

Вокруг которого сверкают кони морей [волны. — В.Д.],

Прекрасен бег их по светлым склонам волн.

На четырех ногах стоит остров.

·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

Там неведома горесть и неведом обман

На земле родной, плодоносной,

Нет ни капли горечи, ни капли зла,

Все — сладкая музыка, нежащая слух.

Без скорби, без печали, без смерти,

Без болезней, без дряхлости,

Вот — истинный знак Эйман.

Не найти ей равного чуда.

Есть и другие ирландские названия этого чудесного острова (или земли). Особенно привлекает Земля девяти орешников Буан из саги «Приключения Кормака в Обетованной стране». По объяснению комментаторов, Ореховая страна названа так в честь жены одного из королей древней Ирландии, умершей от горя после гибели мужа. На ее могиле и выросли девять волшебных орешников, считавшихся источником Абсолютного Знания. Специалисты по ирландскому фольклору не могут объяснить происхождение данной мифологемы, связанной ко всему прочему еще и с таинственным Иным миром. Мне же представляется всё достаточно простым, если, конечно, не зацикливаться на раннем Средневековье, а обратить свой взор к глубинным пластам индоевропейской истории, когда культура и язык кельтских, славянских и других народов были общими.

Вам не кажется, что ирландское имя Буан очень уж созвучно русской мифологеме Буян? Если это так, то не название Обетованной земли из ирландской саги вторично по отношении к имени королевы Буан, и, напротив, последнее производно от некоторого первичного топонима, которое звучало, как Буан (Буян), откуда самоотверженная героиня ирландского эпоса могла быть родом — сама или ее предки. Более того. Ореховая обетованная земля ирландских преданий очень уж хорошо сопрягается с одной русской поморской легендой, записанной будущим известным литературным критиком Александром Константиновичем Воронским (1884–1943) во время его ссылки на Север. Старый беломорский помор Тихон поведал тогда молодому еще революционеру о том, что где-то далеко за Ледовитым морем есть чудесная Ореховая (!) земля, где на деревьях растут орехи с человеческую голову. Расколешь такой орех, а в нем — мука, сразу можно хлеб печь. Многие поморы пытались доплыть до той Ореховой страны, и, говорят, были такие, кому это удалось.

О плавании к Чудесной стране повествуют и средневековые ирландские легенды — и не только мифические. В «Житии святого Берндана» повествуется о его путешествии по Кронидскому морю (одно из позднеантичных и средневековых наименований Северного Ледовитого океана) в край, где все лето не заходило солнце (полярный день!). Там он достиг Обетованного острова, где увидел не только много чудес, но останки каких-то древних сооружений с огромными кристаллическими колоннами.

Именно с этих далеких и таинственных островов прибыли когда-то в Ирландию племена богини Дану — такое совокупное имя получили в научной литературе древнеирландские языческие боги. Данэ (по-валлийски Дан) — исключительно интересный теоним, который прежде всего выделяется и привлекает своим именем. «Дан» («дон») — архаичный общеиндоевропейский корень, присутствующий в целом ряде смыслозначимых понятий и названий многих древних культур. Сей корень входит в имена великих славянских рек — Дон, Дан апр (Днепр), Донец, Дану вий (Дунай), Дан астр (Днестр).

В конечном счете все эти гидронимы восходят к понятию «давать» и к имени дающего бога. У русских это — Дажьбог (первоначально — Дай-бог, а до наших дней дошло восклицание «Дай Бог!»). Отсюда же происходят и имена других действующих лиц мировой мифологии, например славянская Дана — жена Солнца; она же Дева — божество, олицетворяющее не только Солнце, но и воду (так, по крайней мере, представляет известный русско-украинский историк Николай Иванович Костомаров (1817–1885) в исследовании, специально посвященном славянской мифологии).

О том, что древнее индоевропейское божество Дан (Дон) было связано в первую очередь с водной стихией, свидетельствует и имя морского владыки из осетинского нартского эпоса — Донбеттыр, с которым связано несколько наиболее архаичных сказаний. Однако есть все основания предполагать, что благостно-дарующие (дающие) божества с корнем «дан» характерны для конкретного этапа распада индоевропейской этнолингвистической и религиозно-культурной общности. Во всяком случае благостно-божественный «оттенок» теонимы и гидронимы с коренной основой «дан» («дон») имеют лишь в ареале расселения иранских, славянских, кельтских, греческих племен и этносов. Для древнеиндийского же мировоззрения присуща иная тенденция. Здесь архаичный корень «дан» образует собирательное название злокозненных и вредоносных существ данавов, демонов-гигантов, сопряженных с Вритрой — главным врагом великого бога Индры. Матерью Вритры и данавов в Ригведе названа демоница Дану (дословно переводится с санскрита как «влага»). Все они связаны с водной стихией.

Здесь налицо обычный прием демонизации, когда после дифференциации этносов, верований, языков и культур наступает период противостояния и вражды некогда единых народов и как результат — дискредитация их идеологии и объектов культа. Так было при распаде индоиранской общности, после миграции ее с севера на юг, когда одни и те же прежде единые божества превратились в существ «с обратным знаком». Аналогичные метаморфозы произошли и с богиней Дану. Первоначально в верованиях нерасчлененного индоевропейского пранарода она выступала богиней водной стихии, Матерью воды (наподобие карело-финской Ильматар) и одновременно Праматерью людей. В дальнейшем же, когда этносы обособились, начались идеологические распри, смертельная вражда и кровопролитные войны, у одних (кельтов) Дану так и осталась Великой богиней, у других же (индийцев) она превратилась в демоницу, породившую целый сонм таких же злокозненных демонов данавов.

В дальнейшем в мировой мифологии появляется целая череда героев и персонажей с аналогичной корневой основой, но они уже не носят столь явственно выраженного идеологического клейма, хотя подчас и не лишены трагического оттенка. Таков известный древнегреческий миф о египетском царе Данае и его 50 дочерях — Данаид. По наущению отца последние закололи кинжалами в первую же брачную ночь своих мужей (кроме одного, отомстившего впоследствии за убитых братьев), и за содеянное их постигла вечная кара: после смерти они были обречены в аду (аиде) наполнять водой бездонную бочку («бочка Данаид»).

Еще более популярен был миф о Данае, дочери аргосского царя, запертой им в темницу. Туда проник Зевс, обратившись в солнечные лучи, и от того света Даная родила будущего героя Эллады Персея — победителя Горгоны Медусы. Сходный миф обнаруживается и в недрах совершенно иной неиндоевропейской культуры. В китайских народных поверьях излюбленным образом является Данай Фужень — богиня, помогающая при родах. Образ этот проистекает из цикла сказаний о великой богине Гуань-инь. По преданиям, Данай Фужень родилась от луча света, исходящего из пальца Гуань-инь и попавшего в утробу матери. В русле развиваемой здесь концепции моногенеза всех народов мира, их языков и культур представляется совсем не случайным сходство сюжетов (рождение от луча света) и имен — Даная и Данай (дословно «большая бабушка») Фужень. Любопытно, что корень «дан» присутствует и в имени Данко, легенду о котором и его огненосном сердце поведала молодому Максиму Горькому старуха Изергиль.

* * *

Отголоски других представлений о божествах, общие для кельтов и славян, сохранились до наших дней. Среди них целый пласт сказаний об оборотничестве: наиболее колоритные образы богов-оборотней были как раз присущи кельтской мифологии.

В русском фольклоре к древним общеиндоевропейским истокам восходят, к примеру, все до боли знакомые сюжетные повороты типа «ударился о землю и обернулся: соколом, волком, туром, горностаем, щукой или муравьем». Причем конкретное животное здесь необязательно должно обозначать живую птицу, зверя, рыбу, насекомое — речь может идти и о родовом тотеме. Особенно широко были распространены, вплоть до недавнего времени, суеверия о превращениях людей в волков, по-славянски — в волкодлаков. Подобные мифы были известны и у кельтов. Древнейшее свидетельство о волках-оборотнях есть у Геродота, который упоминал, что невры — предположительно предки славян — почитались у греков и скифов чародеями, умеющими раз в году — как правило зимой — на несколько дней обращаться в волков. Такое же поверье еще в XIX веке существовало у поляков, сербов и русских, которые считали что волки-оборотни особенно опасны в период Святок, посреди зимы. Смешавшись с толпой ряженых, они принимают вид парней и девушек, скоморохов и проникают таким образом в любой дом. Волкодлаки также подкрадываются к гадающим девушкам и также заедают их насмерть. Оборотни задают девушкам на Святки трудные задачи во время святочных игр, о судьбе тех, кто их не разгадает, ничего не известно.

В Древней Руси, по данным Кормчей книги, люди думали, что волкодлаки, обернувшись тучами, закрывали луну и солнце («влъкодлаци лоуну изъедоша или слънце»). Способностью превращаться в волков наделялись многие эпические герои: легендарный князь Всеслав, историческим прототипом которого был князь Полоцкий (XI век); былинный Волх Всеславьевич (Вольга); сербский Змей Огненный Волк и др. На этой мифологической основе в средневековой Европе даже существовал особый вид умопомешательства — ликантропия: больные этой болезнью воображали себя волками. По мнению А.Н. Афанасьева, «волкодлак» состоит из слов: «волк» и «длака» — шерсть, руно, клок волос. Человека-волкодлака можно было узнать по шерсти, растущей у него под языком. Рассказы о волкодлаках распространены преимущественно в центральных и южных районах России, для Русского Севера этот образ не типичен.

Невольный волкодлак — человек, по злобе колдуна превращенный в волка на определенный срок или до тех пор, пока чародей не пожелает вернуть своей жертве прежний облик, — часто бродит возле родного дома, не боясь людей, заглядывает им в глаза. Брошенный кусок мяса такой волкодлак не берет, но с жадностью ест хлеб. Колдуны иногда обращают в волков целые свадебные поезда, набрасывая на людей волчьи шкуры или опоясывая их наговоренными мочалами или ремнями. Рассказывают, что однажды во время охотничьей облавы убили трех волков, а когда стали снимать с них шкуры, то под первой нашли жениха, под второй — невесту в венчальном уборе, под третьей — музыканта со скрипкою. Если волкодлак обращен с помощью пояса, которым колдуну удалось обвязать человека на свадьбе, то он вернет себе человеческий облик не раньше, чем изотрется и лопнет чародейный пояс.

Для защиты от волкодлаков в народе использовались разные средства. Чтобы ночью волкодлак не заел спящего, рекомендовали расстегивать ворот рубахи, крестить подушку и класть возле нее евангелие, Часовник или другую книгу духовного содержания; трижды перекрестить постель. Женщины не снимали головного убора (чепца, повойника), а девушки на ночь повязывали платок. И т. д.

У кельтских племен оборотничество как магическое превращение было свойственно прежде всего особой касте языческих жрецов друидов, обладавших и другими необычными способностями: например, управлением погодой, не говоря уже о предсказании будущего. О былой этнолингвистической индоевропейской и славяно-кельтской общности, что была недавней реальностью свидетельствуют и имена друидов, которые сохранил Гай Юлий Цезарь в «Записках о галльской войне»: в именах Думнориг и Дивитак явственно слышатся знакомые корни «дум» и «див». Не оставляют сомнения и другие кельтские слова — имена, этнонимы, топонимы, гидронимы (все они взяты из «Записок» Цезаря): племена — амбарры, белловаки, бои, леваки, неметы, рутены (русены), туроны, убии; имена — Домнак, Дуратий; города — Коса, Лисс, Нева, Турии; реки — Дубис, Пад, Родан и др.

Одним из самых знаменитых чародеев был британский кельт Мерлин, известный по средневековым сказаниям о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. По легендам, он — сын злокозненного ночного демона-инкуба, по историческим хроникам — реальное лицо древней британской истории. Наставник и покровитель короля Артура с самого момента его рождения, участник многих событий артуровского цикла (рис. 43), седобородый старец Мерлин обладал даром оборотничества и, подобно своей антагонистке — волшебнице Моргане, мог превращаться в кого хотел: и в златокудрого мальчика, и в златорогого оленя.

Русь Летописная

Рис. 43. Мерлин защищает Артура от Черного Рыцаря. Художник Леонид Фейнберг

Всякое оборотничество — это в конечном счете материальное проявление более общих закономерностей, получивших в истории мировой культуры название метемпсихоза, то есть «переселения душ». Данное учение, по существу, является самой первой философией человечества. Наибольшее распространение оно получило в Древнем Египте и в Древней Индии. Но его корни, вне всякого сомнения, уходят в еще большие исторические глубины — к тем временам, когда этносы, языки, идеология и культура еще не были расчленены.

Похоже, что родиной учения о переселении душ являлась Гиперборея. Как известно, в европейской традиции сторонником и пропагандистом учения метемпсихоза был Пифагор. При этом, по сообщению ряда античных авторов, он овладел азами данного учения именно в Гиперборее. Оттуда, из арктической прародины, вынесли философию метемпсихоза и древние кельты — представление о переселении душ лежало в основе их мировоззрения и религиозных верований. И хотелось бы думать, что бессмертные строки «Мабиногиона» и сегодня доносят до нас дыхание древних воззрений наших гиперборейских прапредков (естественно, с учетом поправок и дополнений кельтских бардов):

Множество форм я сменил, пока не обрел свободу;

Я был острием меча — поистине это было;

Я был дождевою каплей, и был я звездным лучом;

Я был книгой и буквой заглавною в этой книге;

Я фонарем светил, разгоняя ночную темень;

Я простирался мостом над течением рек могучих;

Орлем я летел в небесах, плыл лодкою в бурном море;

Был пузырьком в бочке пива, был водою ручья;

Был в сраженье мечом и щитом, тот меч отражавшим;

Девять лет я был струною арфы, год был морскою пеной;

Я был языком огня и бревном, в том огне горевшим…

* * *

Память о киммерийских временах и киммерийских корнях русского народа не исчезла бесследно. Ноосфера периодически напоминает о заложенной в ней информации. Свидетельство тому — впечатляющий цикл «киммерийских стихов», созданных в начале века замечательным русским поэтом Максимилианом Волошиным. В первом из них — «Полынь» — творческая интуиция пробуждает память об эпохе матриархата:

…В гранитах скал — надломленные крылья.

Под бременем холмов — изогнутый хребет.

Земли отверженной застывшие усилья.

Уста Праматери, которым слова нет!

·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

Я сам — уста твои, безгласные как камень!

Я тоже изнемог в оковах немоты.

Я — свет потухших солнц, я — слов застывший пламень,

Незрячий и немой, бескрылый, как и ты.

О, мать-невольница! На грудь твоей пустыни

Склоняюсь я в полночной тишине…

И горький дым костра, и горький дух полыни,

И горечь волн — останутся во мне.

Глава 6

СЫНЫ ГЕРАКЛА — СКИФЫ

Мы — те, об ком шептали в старину,

С невольной дрожью, эллинские мифы:

Народ, взлюбивший буйство и войну,

Сыны Геракла и Ехидны, — скифы.

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

Что были мы? — Щит, нож, колчан, копье,

Лук, стрелы, панцирь да коня удила!

Блеск, звон, крик, смех, налет — все бытие

В разгуле бранном, в пире пьяном было!

Лелеяли нас вьюги да мороз;

Нас холод влек в метельный вихрь событий;

Ножом вино рубили мы, волос

Замерзших звякали льдяные нити!

Валерий БРЮСОВ.

Мы — скифы (1916)

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами!

Александр БЛОК.

Скифы (1918)

Три тысячи лет, начиная с Гомеровых времен, во всем мире русских людей величали скифами. Да и сами мы никогда не отрекались ни от родственности, ни от тождественности с древним народом. Уже в «Сказании о Словене и Русе» праотцы русского народа и всех славян поименованы скифами. В Несторовой летописи Русская земля также зовется Великой Скуфью, то есть Великой Скифией. Одно из первых русских собственно исторических сочинений Андрея Лызлова названо «История Скифийская» (I692), в которой он пишет: «В соседстве [с восточноазиатским регионом. — В.Д.] и в прилеглости с ним всегда жили славяне, прародители наши — москва, россиане и прочие, их же древния историки для общих границ единако и обще скифами и сарматами называли…»

Сохранившиеся изображения скифов, а также их лица, восстановленные по черепу (рис. 44), позволяют сравнить облик современных людей и их далеких предков. В XX веке у русских вновь пробудилось скифское самосознание. Особенно усердствовали поэты. Через увлечение «скифскими корнями и истоками» прошли Валерий Брюсов, Александр Блок, Андрей Белый, Сергей Есенин и другие, о чем красноречиво свидетельствуют два помещенных выше эпиграфа.

Русь Летописная

Рис. 44. Реконструкция М.М. Герасимовым облика скифов и сарматки

И в том нет никакой натяжки: этноним «скифы» (сейчас я это покажу) — чисто русское слово, лишь слегка искаженное в греческом языке. Эллины и византийцы обладали ни с чем несравнимым даром перевирать русские и славянские слова: например, название Смоленска в передаче императора Константина Багрянородного звучит так — Милиниски. А вот самоназвание скифов не оказалось столь изуродованным — просто греки не знали или не понимали его истинного смысла. Еще В.Н. Татищев настаивал на русскости древнегреческого наименования «скифы». В соответствии с нормами греческой фонетики это слово произносится как «скит[ф]ы». Второй слог в греческом написании слова «скифы» начинается с «теты» ~, в русском озвучивании она произносится и как «ф» и как «т», — причем с течением времени произношение звука менялось. Так, заимствованное из древнегреческого языка слово «театр» до XVIII века звучало как «феатр», а слово «теогония» («происхождение Богов») еще недавно писалось «феогония». Отсюда же расщепление звучания в разных языках имен, имеющих общее происхождение: Фе[о]дор — Теодор, Фома — Том[ас]. До реформы русского алфавита в его составе (в качестве предпоследней) была буква «фита» ~, предназначенная для передачи заимствованных слов, включающих букву «тета». И слово «скифы» в дореволюционных изданиях писалось через «фиту». В действительности же «скит» — чисто русский корень, образующий лексическое гнездо со словами типа «скитаться», «скитание». Следовательно, «скифы-скиты» дословно означает: «скитальцы» («кочевники»).

Данное толкование содержится еще в знаменитой «Истории русов», которая долго приписывалась белорусскому архиепископу Георгию Конисскому (1717–1795), однако его авторство нынче оспаривается. На этом основании известный в прошлом археолог и историк русского права Дмитрий Яковлевич Самоквасов (1843–1911) удачно реконструировал и восстановил автохтонное название Древней Скифии, поименовав ее Скитанией. Вторично, в качестве позднейшего заимствования из греческого языка, где оно служило названием пустыни, общая корневая основа «скит» вновь вошла в русское словоупотребление в смысле: «отдаленное монашеское убежище» или «старообрядческий монастырь».

Гораздо большему искажению подверглось в греческом мировосприятии самоназвание одного из скифских племен, озвученное в «Истории» Геродота как сколоты. Между тем в этом странном на первый взгляд слове легко угадывается русское «с[о]колоты» (от тотемного имени «сокол» — одного из главных символов русского народа и всех славян). В передаче арабских географов, описавших наших предков задолго до введения христианства, их самоназвание звучало практически по-геродотовски: «сакалиба» («соколы»). Отсюда и знаменитые «саки» — одно из названий славяно-скифов — «скит альцев»-кочевников.

* * *

От скифской эпохи до нашего времени дошло наибольшее число памятников (рис. 45). Подробнее всего о скифах рассказал Геродот (между 490 и 480 — ок. 425 года до н. э.) в 4-й книге своей «Истории», носящей название «Мельпомена». Основоположник европейской исторической науки, как известно, странствуя по миру, лично побывал в Северном Причерноморье, много общался со скифами и непосредственно от них записал известные легенды о происхождении всего народа:

Русь Летописная

рис. 45. Сосуд из кургана Куль-Оба с изображением скифов

«По рассказам скифов, народ их — моложе всех. А произошел он таким образом. Первым жителем этой еще необитаемой тогда страны был человек по имени Таргитай. Родителями этого Таргитая, как говорят скифы, были Зевс и дочь реки Борисфена (я этому, конечно, не верю, несмотря на их утверждения). Такого рода был Таргитай, а у него было трое сыновей: Липоксаис, Арпоксаис и самый младший — Колаксаис. В их царствование на Скифскую землю с неба упали золотые предметы: плуг, ярмо, секира и чаша. Первым увидел эти вещи старший брат. Едва он подошел, чтобы поднять их, как золото запылало. Тогда он отступил, и приблизился второй брат, и опять золото было объято пламенем. Так жар пылающего золота отогнал обоих братьев, но, когда подошел третий, младший, брат, пламя погасло и он отнес золото к себе в дом. Поэтому старшие братья согласились отдать царство младшему. <…>

Так вот, от Липоксаиса, как говорят, произошло скифское племя, называемое авхатами, от среднего брата — племя катиаров и траспиев, а от младшего из братьев — царя — племя паралатов. Все племена вместе называются сколотами, т. е. царскими. Эллины же зовут их скифами. Так сами скифы рассказывают о себе и о соседних с ними северных странах. Эллины же, что живут на Понте, передают иначе. Геракл, гоня быков Гериона, прибыл в эту тогда еще необитаемую страну (теперь ее занимают скифы). Герион же жил далеко от Понта, на острове в Океане у Гадир за Геракловыми Столпами (остров этот эллины зовут Эрифией). Океан, по утверждению эллинов, течет, начиная от восхода солнца, вокруг всей земли, но доказать этого они не могут. Оттуда-то Геракл и прибыл в так называемую теперь страну скифов. Там его застали непогода и холод. Закутавшись в свиную шкуру, он заснул, а в это время его упряжные кони (он пустил их пастись) чудесным образом исчезли.

Пробудившись, Геракл исходил всю страну в поисках коней и наконец прибыл в землю по имени Гилея. Там в пещере он нашел некое существо смешанной природы — полудеву, полузмею. Верхняя часть туловища от ягодиц у нее была женской, а нижняя — змеиной. Увидев ее, Геракл с удивлением спросил, не видала ли она где-нибудь его заблудившихся коней. В ответ женщина-змея сказала, что кони у нее, но она не отдаст их, пока Геракл не вступит с ней в любовную связь. Тогда Геракл ради такой награды соединился с этой женщиной. Однако она медлила отдавать коней, желая как можно дольше удержать у себя Геракла, а он с удовольствием бы удалился с конями. Наконец женщина отдала коней со словами: „Коней этих, пришедших ко мне, я сохранила для тебя; ты отдал теперь за них выкуп. Ведь у меня трое сыновей от тебя. Скажи же, что мне с ними делать, когда они подрастут? Оставить ли их здесь (ведь я одна владею этой страной) или же отослать к тебе?“. Так она спрашивала. Геракл же ответил на это: „Когда увидишь, что сыновья возмужали, то лучше всего тебе поступить так: посмотри, кто из них сможет вот так натянуть мой лук и опоясаться этим поясом, как я тебе указываю, того оставь жить здесь. Того же, кто не выполнит моих указаний, отошли на чужбину. Если ты так поступишь, то и сама останешься довольна и выполнишь мое желание“.

С этими словами Геракл натянул один из своих луков (до тех пор ведь Геракл носил два лука). Затем, показав, как опоясываться, он передал лук и пояс (на конце застежки пояса висела золотая чаша) и уехал. Когда дети выросли, мать дала им имена. Одного назвала Агафирсом, другого Гелоном, а младшего Скифом. Затем, помня совет Геракла, она поступила, как велел Геракл. Двое сыновей — Агафирс и Гелон не могли справиться с задачей, и мать изгнала их из страны. Младшему же, Скифу, удалось выполнить задачу, и он остался в стране. От этого Скифа, сына Геракла, произошли все скифские цари. И в память о той золотой чаше еще и до сего дня скифы носят чаши на поясе (это только и сделала мать на благо Скифу)».

Эллины на протяжении нескольких веков соприкасались или же вообще тесно общались со скифами — и когда те, преследуя киммерийцев, достигли Египта (где фараону лишь чудом удалось откупиться от орды, нахлынувшей из Русских степей, и избежать разгрома), и в более продолжительные мирные времена, когда между Грецией и Скифией налажена была взаимовыгодная торговля. Безусловно, эллины видели в детях приднестровских, приднепровских, придонских и прикубанских просторов исключительно диких варваров, но ценили их природную сметку, беспримерное мужество, выносливость и жизнестойкость (рис. 46). И еще скифы оставили о себе память как разудалые пьяницы, не знавшие меры винопитию в нескончаемых пирах и дружеских попойках (рис. 47). Традиция эта, как нетрудно догадаться, впоследствии перешла к русским.

Русь Летописная

Рис. 46. Скифы, отбивающиеся от окруживших их врагов

Русь Летописная

Рис. 47. Пирующие скифы

На Руси долгое время в ходу была поговорка: «Пьет как сапожник». Эллины говорили: «Пьет как скиф». Анакреонт вынужден был даже откреститься от входивших в моду скифских привычек. В вольном пушкинском переложении Анакреонтовы слова звучат так:

Мы не скифы, не люблю,

Други, пьянствовать бесчинно…

В конечном итоге пристрастие к вину скифов и погубило. 28 лет были они безраздельными хозяевами Передней Азии. Наконец мидяне заманили на очередной пир скифских вождей и, когда те перепились до умопомрачения, перебили всех до одного. Точно так же татары спустя 2 тысячи лет опоили и перебили сподвижников Ермака. А за полтора столетия до этого (в 1382 году, всего лишь через два года после Куликовской битвы, правда, в отсутствии Дмитрия Донского) перепившиеся вусмерть москвичи открыли ворота хану Тохтамышу, и татаро-монголы подчистую разграбили и дотла сожгли Москву, перебив или угнав в полон практически все ее население.

* * *

Геродот посетил южные территории, занятые скифами, примерно в середине V века до н. э. Потому-то на долгое время и укоренилось неверное представление о том, что скифы населяли исключительно южные степи. Сложилось и понятие Геродотовой Скифии, относящееся к Северному Причерноморью, хотя античным авторам было прекрасно известно, что скифское племя саков обитало в Средней Азии. А В.Н. Татищев называл все древние северные народы скифами [г]иперборейскими. Язык скифов был в свое время определен как относящийся к иранской ветви индоевропейской языковой семьи (наиболее близкий к современному осетинскому языку). Оспаривать здесь особенно нечего, если, конечно, ограничиться срезом мировой истории, известной Геродоту. Но были ведь и другие, более ранние времена, когда социокультурная и языковая общность была недостаточно расчленена. Впоследствии же многие общие в прошлом корневые субстраты, мифологемы, обычаи и верования сделались достоянием вновь сформировавшихся этносов. Сходное и тождественное в данном случае — это результат общего прошлого.

Кроме того, Геродот положил начало еще одному стойкому заблуждению: он поименовал скифами не единый народ, а, по существу, совокупность разных народов, заселявших в те времена юг современной России и Украины. Так, именно «отец истории» ввел в оборот понятие «скифы-пахари», имея в виду население степной и лесостепной зоны, занимавшееся земледелием и на протяжении нескольких веков продававшее отборное зерно не только в греческие города и колонии, но и в материковую Грецию. Между тем общеизвестно, что кочевые народы, к коим принято относить скифов, земледелием на постоянной да к тому же еще и товарной основе никогда не занимались. Геродот сам же подчеркивает: скифы-кочевники ничего не сеют и не пашут.

Следовательно, он либо назвал скифами-пахарями совершенно другой (например, славянский) народ, который издревле сеял и убирал хлеб на русской земле, приторговывая к тому же и с остальным миром. Либо же речь идет об оседлых родственниках и предках скифов-кочевников — конниках и степняках. Между тем приручение, одомашнивание и повсеместное использование коня — результат сравнительно недавней истории — не ранее III тысячелетия до н. э. Когда первые арии-мигранты устремились с севера на юг, тягловой силой для их тяжелых возов служили быки (волы). Они же использовались при пахоте земли. Ситуация мало менялась на протяжении тысячелетий. Бескрайние степные просторы еще совсем недавно бороздили караваны возов, влекомые волами, и чумаки-обозники блаженно дремали, посасывая трубки, на мешках с солью. И все так же степные земледельцы — крестьяне и казаки — пахали землю на волах. Кони появились значительно позже, и запрягали их первоначально уже не в возы, а в колесницы. Одновременно появились и всадники на конях. Использование лошадей для пахоты — явление совсем уж позднего времени.

Скифы-кочевники, как это следует из книги все того же Геродота, появились в южнорусских степях примерно за четверть тысячелетия до того, как здесь побывал сам автор знаменитой «Истории». Около 700 года до н. э. скифская орда вытеснила отсюда прежних хозяев — киммерийцев. Сами же они прибыли сюда из Закаспия, теснимые другим воинственным племенем — массагетами, впоследствии разгромившими считавшееся непобедимым персидское войско Кира (голова самого царя была брошена, как известно, в бурдюк с кровью и стала трофеем предводительницы массагетского войска — воительницы Томирис).

Что было дальше, известно из любых учебников. Преследуя киммерийцев, скифская орда через Кавказ вторглась в Переднюю Азию, завоевала Мидию, Сирию и Палестину, дошла до Египта и лишь случайно не завладела им. Начиная с 70-х годов VII века до н. э. в течение 28 лет скифы безраздельно властвовали в Малой Азии и, как уже говорилось, лишились всего за одну пирушку в результате собственной беспечности. Обезглавленной оказалась верхушка, погибли многие воины, остатки разгромленного войска бесславно вернулись в родные степи. Между прочим, здесь их не очень-то уж и ждали.

Возникшую довольно-таки нетипичную коллизию, не жалея красок, описывает Геродот:

«Когда скифы, проведя на чужбине двадцать восемь лет, после столь продолжительного отсутствия возвращались на родину, им пришлось выдержать войну не меньше мидийской: они встретили выступившее против них немалое войско, потому что скифские женщины, вследствие продолжительного отсутствия своих мужей, вступили в связь с рабами. <…> От этих-то рабов и жен скифских произошла молодежь, которая, узнав о своем происхождении, решила воспротивиться скифам при их возвращении из Мидии. Прежде всего они отрезали свою землю, выкопав широкий ров от Таврических гор до озера Меотиды, где оно было наиболее широко. Затем при всякой попытке скифов вторгнуться они выходили против них и вступали в битву…»

Итак, разразилась первая гражданская война на территории России. Но первая ли? Разве нельзя считать таковыми мифическую титаномахию или гигантомахию, основные события которых развертывались в гиперборейские времена на территории Крайнего Севера? Вполне! С той разницей, однако, что это баснословно далекая и не поддающаяся точной хронологизации эпоха, о которой говорится в моих предыдущих книгах «Тайны русского народа» (М., 1997) и «Загадки Русского Севера» (М., 1999). В настоящей же работе речь идет не о предыстории, а об историческом времени.

Неизвестно, чем бы завершились межплеменные распри и разборки, никогда и никого к добру не приводившие. Новая общая опасность заставила скифов опомниться и сплотиться: с юга надвигались полчища персов. Про вторжение Дария с несметным войском на южные земли современной России и Украины и его позорное поражение знают многие: и как заманили скифы самодовольных и кичливых персов в безводные степи, и как подожгли траву, и как налетали отовсюду молниеносными отрядами на умирающих от жажды врагов (положив начало эффективной партизанской тактике), и как заставили в конце концов царя бежать в ужасе с Русской земли, бросив остатки погибающей рати.

Избежать смерти или плена Дарию помогли греки-ионяне из подвластных персам средиземноморских колоний: они переправили остатки разбитого войска через Дунай, а скифов пустили по ложному следу. С тех пор гордые сыны степей навсегда затаили обиду на эллинов, считая их подлыми трусами, вероломными предателями и бессовестными лгунами. Даже мудрейший из них — скиф-философ Анахарсис — был убит собственными сородичами только за то, что слишком уж увлекся греческой культурой. Зато эллины сохранили о нем светлую память и включили его в состав «семи мудрецов», представлявших в античном мире критерий и эталон философской просвещенности. Хотя представление о составе «семи мудрецов» не совпадало у отдельных авторов, в подавляющем числе списков, наряду с Солоном и Фалесом, обязательно присутствовал Анахарсис. Одним из главных действующих лиц выступает он и в известном диалогическом трактате Плутарха «Пир семи мудрецов», где блещет своим умом, не уступая в мудрости ни одному из великих греков.

Вот что можно прочесть об Анахарсисе в известной книге Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»:

«…В Афины он прибыл в 48-ю олимпиаду, в архонтство Евкрата. Гермипп говорит, что он явился к дому Солона и велел одному из рабов передать, что к хозяину пришел Анахарсис, чтобы его видеть и стать, если можно, его другом и гостем. Услышав такое, Солон велел рабу передать, что друзей обычно заводят у себя на родине. Но Анахарсис тотчас нашелся и сказал, что Солон как раз у себя на родине, так почему бы ему не завести друга? И пораженный его находчивостью, Солон впустил его и стал ему лучшим другом.

По прошествии времени Анахарсис воротился в Скифию; но там по великой его любви ко всему греческому он был заподозрен в намерении отступить от отеческих обычаев и погиб на охоте от стрелы своего брата, произнесши такие слова: „Разум оберег меня в Элладе, зависть погубила меня на родине“. Некоторые же утверждают, что погиб он при совершении греческих обрядов… Это он сказал, что лоза приносит три грозди: гроздь наслаждения, гроздь опьянения и гроздь омерзения.

Удивительно, говорил он, как это в Элладе участвуют в состязаниях люди искусные, а судят их неискусные. На вопрос, как не стать пьяницей, он сказал: „Иметь перед глазами пьяницу во всем безобразии“. Удивительно, говорил он, как это эллины издают законы против дерзости, а борцов награждаю за то, что они бьют друг друга. Узнав, что корабельные доски толщиной в четыре пальца, он сказал, что корабельщики плывут на четыре пальца от смерти. Масло он называл зельем безумия, потому что, намаслившисъ, борцы нападают друг на друга как безумные. Как можно, говорил он, запрещать ложь, а в лавках лгать всем в глаза? Удивительно, говорил он, и то, как эллины при начале пира пьют из малых чаш, а с полными желудками — из больших. На статуе его написано: „Обуздывай язык, чрево, уд“.

На вопрос, есть ли у скифов флейты, он ответил: „Нет даже винограда“. На вопрос, какие корабли безопаснее, он ответил: „Вытащенные на берег“. Самое же удивительное, по его словам, что он видел у эллинов, — это что дым они оставляют в горах, а дрова тащат в город. На вопрос, кого больше, живых или мертвых, он переспросил: „А кем считать плывущих?“

Афинянин попрекал его, что он скиф; он ответил: „Мне позор моя родина, а ты позор твоей родине“. На вопрос, что в человеке хорошо и дурно сразу, он ответил: „Язык“. Он говорил, что лучше иметь одного друга стоящего, чем много нестоящих. Рынок, говорил он, — это место, нарочно назначенное, чтобы обманывать и обкрадывать друг друга. Мальчику, который оскорблял его за вином, он сказал: „Если ты, мальчик, смолоду не можешь вынести вина, то в старости придется тебе носить воду“»…

Память о скифе-философе продолжала жить и в последующие эпохи. Во времена Великой французской революции его имя даже присваивали себе некоторые якобинцы: например, Анахарсис Клоотс — выходец из Пруссии, просветитель и атеист, известный своими крайне радикальными взглядами, которого Робеспьер отправил на гильотину.

* * *

Довелось скифам соприкоснуться и с «повелителем Вселенной» — Александром Македонским. Первый раз это произошло, когда его отец Филипп поручил тогда еще юному Александру разгромить несметную орду приближающихся с севера скифов (рис. 48). Эллинистический историк Псевдо-Каллисфен называет цифру 400 000; македонян было в десять раз меньше. Далее произошло следующее:

Русь Летописная

Рис. 48. Скиф, сражающийся с греческим всадником

«Скифское войско было бесчисленно, но счастье Александра было непреодолимо. И вот он берет с собою немногих людей, занимает одну горную вершину и, видя значительное число неприятелей, высматривает удобное место, которое было для них выгодно, а скифам неизвестно. Вернувшись, он берет с собою всю свою рать и ночью расставляет ее вокруг скифских полчищ. В недоступном месте он ставит засаду, приказав спрятаться в ней двум тысячам отборных мужей, а всем окружавшим скифов он приказал зажечь костры по группам в 38 человек и больше. Когда это было сделано, скифы, осмотревшись повсюду, видят в том месте, где Александр устроил засаду, как бы свободу от огней. Увидев величину македонской рати и испугавшись, они решили ночью спастись оттуда бегством. Они немедленно обратились в бегство, покинув весь обоз. Александр, увидев это, бесшумно последовал за ними со всеми своими войсками. Когда скифы вступили в место засады, Александр в тылу их затрубил в трубы, македоняне подняли крик, скифы стали толкать друг друга, засадный отряд оказался впереди их, другие напали на них сверху, — и скифы остановились, ничего не ожидая, кроме смерти. Они стали просить пощады, но македоняне беспрепятственно резали всех их. Александр сжалился над ними и тотчас повелел прекратить резню, приказав всех связать и привести в его войско, чтобы придумать, что с ними делать. Когда они отошли на указанное место, Александр приказал представить их начальников. Они предстали, дрожащие от страха, и Александр говорит им: „Вы видели, как провидение предало вас в руки македонян и вы не могли противостать следам ног наших. Рабы вы мои или нет?“ Они со страхом сказали: „Мы рабы твои, государь, и мы будем служить тебе вовеки по желанию твоему“. И, пав ниц на землю, поклонились ему. Александр, отнесясь к ним благосклонно, приказал освободить их от оков и велел войти вместе с ними в столицу Филиппа, чтобы показать трофей своей победы, а затем дозволил возвратиться восвояси и приказал платить ежегодную дань македонянам».

В следующий раз встреча произошла в пределах завоеванной Центральной Азии, в древнем городе Мараканде (современный Самарканд). У ног баловня судьбы лежало уже полмира. Скифский царь, памятуя о прошлом разгроме, прислал послов к Александру с предложением о мире и союзе. Речь шла о нынешних российских территориях, коими владели скифы, — придонских степях. На берегу Дона (по-гречески Танаиса) Александр Македонский велел скифам воздвигнуть неприступную крепость — северный форпост мировой державы и опорный пункт для дальнейшего продвижения на север. Однако донской Александрии не довелось поражать своим блеском покоренные народы — величайший полководец Древнего мира вскоре неожиданно скончался в самом расцвете сил.

Эллины, а впоследствии и римляне, относившиеся к скифам высокомерно, как к диким варварам, не жалели красок для описания жутких нравов, царивших в скифской среде: поедание родителей, ставших обузой для детей, ослепление пленников, отрезание голов у побежденных врагов, вываривание черепов и превращение их в сосуды для винопития — такие свидетельства древних авторов и поныне заставляют содрогаться читателей. Впрочем, Геродот повествует обо всем вполне бесстрастно:

«Военные обычаи скифов следующие. Когда скиф убивает первого врага, он пьет его кровь. Головы всех убитых им в бою скифский воин приносит царю. Ведь только принесший голову врага получает свою долю добычи, а иначе — нет. Кожу с головы сдирают следующим образом: на голове делают кругом надрез около ушей, затем хватают за волосы и вытряхивают голову из кожи. Потом кожу очищают от мяса бычьим ребром и мнут ее руками. Выделанной кожей скифский воин пользуется как полотенцем для рук, привязывает к уздечке своего коня и гордо щеголяет ею. У кого больше всего таких кожаных полотенец, тот считается самым доблестным мужем. Иные даже делают из содранной кожи плащи, сшивая их, как козьи шкуры. Другие из содранной вместе с ногтями с правой руки вражеских трупов кожи изготовляют чехлы для своих колчанов. Человеческая кожа, действительно, толста и блестяща и блестит ярче почти всякой иной. Многие скифы, наконец, сдирают всю кожу с вражеского трупа, натягивают ее на доски и затем возят ее с собой на конях.

Таковы военные обычаи скифов. С головами же врагов (но не всех, а только самых лютых) они поступают так. Сначала отпиливают черепа до бровей и вычищают. Бедняк обтягивает череп только снаружи сыромятной воловьей кожей и в таком виде пользуется им. Богатые же люди сперва обтягивают череп снаружи сыромятной кожей, а затем еще покрывают внутри позолотой и употребляют вместо чаши. Так скифы поступают даже с черепами своих родственников (если поссорятся с ними и когда перед судом царя один одержит верх над другим). При посещении уважаемых гостей хозяин выставляет такие черепа и напоминает гостям, что эти родственники были его врагами и что он их одолел. Такой поступок у скифов считается доблестным деянием.

Раз в год каждый правитель в своем округе приготовляет сосуд для смешения вина. Из этого сосуда пьют только те, кто убил врага. Те же, кому не довелось еще убить врага, не могут пить вина из этого сосуда, а должны сидеть в стороне, как опозоренные. Для скифов это постыднее всего. Напротив, всем тем, кто умертвил много врагов, подносят по два кубка, и те выпивают их разом».

Греческие и римские писатели почему-то нигде не вспоминают, что на заре формирования средиземноморских цивилизаций и тем более еще раньше — когда предки и прапредки основателей высокоразвитых культур еще находились в состоянии варварства — среди них бытовали не менее страшные обычаи. Сатурн-Крон, оскопляющий отца и проглатывающий собственных детей, Антей, воздвигающий кумирни из черепов убитых им путников, — все это мифологизированные воспоминания о далеком и сравнительно недавнем прошлом самих хранителей подобных преданий. Похожие обычаи, связанные с черепами, бытовали и у других народов. У кельтов существовал даже культ черепов. Из черепа киевского князя Святослава был сделан кубок для победившего его печенежского князя Кури. Славяне в древности насаживали головы убитых врагов на кол и окружали ими свои жилища: память о том сохранилась хотя бы в архаичной русской сказке о Василисе Прекрасной, запечатлевшей матриархальные времена: здесь описана избушка Бабы Яги, где на заборе из человечьих костей торчат людские черепа с горящими глазами.

Запомнились античным авторам и устрашающие скифские военные значки в виде драконов, развивающихся на длинных шестах. Про них рассказал известный историк II века н. э. Арриан, правда, в связи с событиями, происходившими задолго до того. Скифы сшивают своих страшных драконов из цветных лоскутьев в большом множестве. Однако главная выдумка заключается в другом. Когда кони стоят смирно, видны только обвисшие лоскутья. Но стоит подуть ветру или всем конникам устремиться вперед — картина незамедлительно меняется: над головами скифских всадников появляются огромные змеевидные тела с оскаленными мордами, которые к тому же издают устрашающий свист, похожий на громкое шипение, переходящее в вой: так воздух проходит через хитроумно вмонтированные свистульки.

Античные историки и географы достаточно точно представляли ареал расселения скифов как в Европе, так и в Азии. Не было для них секретом и генетическое родство между азиатскими саками и европейскими скифами. Имя последних, как уже упоминалось, нередко переносилось и на другие народы, что, впрочем, свидетельствует и об их прошлом этническом единстве. Так, в сочинениях античных землеописателей можно встретить утверждение, что скифы живут близ Кронийского (Кронидского) моря — так в древности именовался Северный Ледовитый океан. А назван он был так по имени Крона — вождя «партии титанов», отца Зевса и многих других олимпийских богов. Когда-то (как уже говорилось в 1-й части) Крон и другие титаны властвовали на северных Островах Блаженных (коррелят Гипербореи-Туле), где царил Золотой век. Эсхил в «Прометее прикованном» также называет Крайний Север «безлюдною пустыней диких скифов». Поэтому неудивительно, что у Плиния Старшего и в некоторых средневековых источниках Ледовитый океан именуется также и Скифским.

Насколько были связаны тогдашние народы, населявшие север Европы и Азии с собственно скифами (их древнейшее родство не подлежит сомнению), истории и археологии еще предстоит ответить. Впрочем, и здесь особой проблемы нет. Археологические раскопки в Сибири позволили раздвинуть границы скифско-сакской культуры, главной отличительной чертой которой является так называемый «звериный стиль» (рис. 49), до Забайкалья и Монголии. На Алтае, в течении Нижней Оби, в Туве были открыты выдающиеся памятники скифской и доскифской истории, позволяющие лучше представить как происхождение самого этноса, так и неразрывные связи между европейскими и азиатскими скифами.

Русь Летописная

Рис. 49. Золотые и бронзовые украшения древних скифов, выполненные в «зверином стиле»

Достаточно познакомиться с сокровищами Пазырыкских курганов, раскопанных на Восточном Алтае, дабы воочию убедиться в сказанном. Сделать это нетрудно, так как большинство наиболее ценных и интересных в историческом плане предметов выставлено в Государственном Эрмитаже в Санкт-Петербурге (рис. 50). Для экспозиции потребовался огромный зал, ибо только такой вмещает огромный сруб из прекрасно сохранившихся лиственничных бревен — общей площадью около 12 квадратных метров, и высотой до полутора метра. Причем это лишь внутренняя часть погребальной камеры: имелась еще и внешняя обшивка. Вырытая же археологами в грунте могильная яма имела площадь 55 квадратных метров и глубину 4 метра. В срубе находилась огромная колода-саркофаг, а в ней — мумифицированные трупы мужчины и женщины, по всей видимости, вождя и его жены (или наложницы). По определению антропологов, вождь умер в 55-летнем возрасте, его рост 176 сантиметров, что мало соответствует низкорослому монголоидному типу, представители которого испокон веков обитали на данной территории.

Русь Летописная

Рис. 50. Конь в уборе. Реконструкция. Первый Пазырыкский курган

Тем не менее для европейцев — особенно в прошлом — скифы ассоциировались прежде всего с причерноморскими и околочерноморскими (циркумпонтийскими) степями. Для античных авторов скифы и припонтийские территории были связаны неразрывно. Однако Черное море (Понт Евксинский — дословный перевод «Море Гостеприимное») в сочетании с обитавшими по его берегам скифами далеко не всегда вызывало у греков и римлян положительные эмоции. Эти настроения прекрасно переданы в одной из «скорбных элегий» поэта-изгнанника Овидия (43 год до н. э. — ок. 18 года н. э.), сосланного «божественным императором» Августом на десять лет в захолустный причерноморский город Томы (современный румынский порт Констанца):

Времени ход для людей одинаков ли ныне, как прежде,

    Только ли к жизни моей стало жестоким оно

Здесь, где у моря живу, что прозвано лживо Евксинским,

    Скифским прибрежьем пленен, истинно мрачной землей?

Дикие тут племена — не счесть их! — войной угрожают,

    Мнят позорным они жить не одним грабежом.

Небезопасно вне стен, да и холм защищен ненадежно

    Низкой непрочной стеной и крутизною своей.

Ты и не ждал, а враги налетают хищною стаей,

    Мы не успеем взглянуть — мчатся с добычею прочь.

Часто в стенах крепостных, хоть ворота всегда на запоре,

    Стрелы, сулящие смерть, мы подбираем с дорог.

Редко решается кто обрабатывать землю; несчастный

    Пашет одною рукой, держит оружье другой.

·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

Нас укрепленья едва защищают, и даже внутри их,

    Смешаны с греками, нас скопища диких страшат.

Ибо живут среди нас, безо всякого с нами различья,

    Варвары: ими домов большая часть занята.

Пусть в них опасности нет, но они отвратительны с виду

    В шкурах звериных своих, с космами длинных волос…

Похоже, Овидий сочинял очередную элегию в состоянии глубочайшей депрессии. Искусные воины (рис. 51), доходившие до Египта, сокрушавшие бесчисленные полчища персов и не раз одержившие победы над эллинами, римлянами и разными кочевыми соседями, заслуживают более возвышенных стихов.

Русь Летописная

Рис. 51. Скифские воины (реконструкция)

* * *

Скифы вполне обустроили кочевой образ жизни. Одни погружали войлочные кибитки на четырехколесные возы, впрягали в них по две, а то и по три пары волов с отпиленными рогами, и сей город на колесах отправлялся в свободное плавание по безбрежному степному морю. Модели таких жилищ (то ли детские игрушки, то ли памятные фигурки) сохранились до наших дней (рис. 52). Когда требовалось, кибитки снимались и превращались в обычные юрты. Они использовались и для жилья и в качестве бани, первенство в ее открытии и дальнейшем повсеместном распространении также принадлежит скифам. Причем мылись примерно так же, как и сейчас: калили на костре камни, клали их в чаны с водой и парились, пока не сойдет семь потов.

Русь Летописная

Русь Летописная

Рис. 52. Юрты скифов:

вверху — юрта Анфестерия (фреска из Керчи);

внизу — юрта на колесах (детская игрушка из глины)

Как рассказывает Геродот, процедура омовения в бане практиковалась и после похоронного обряда, по истечении 40 дней после смерти скифа. Как видим, в смысле сороковин ничего с тех пор не изменилось. Правда, скифы в течение всего названного времени возили забальзамированного покойника по ближним и дальним родственникам, устраивая всюду поминки, во время которых умершему предлагались те же яства, что и остальным. И только через 40 дней, когда полагающиеся поминальные обычаи были полностью выполнены, умершего хоронили, насыпая над телом высокий курган.

А бывало еще — собирались мужики в юрте, закрывали все щели и разжигали на костерке какие-то наркотические травы, вроде конопли, и дурманили себе башку. Курительных трубок ведь тогда еще не знали; вместе с табаком они впервые попали в Европу на каравеллах Колумба, возвратившихся в Испанию после открытия Нового Света.

Хотя у скифов практиковалось многоженство, насильников чужих жен карали безжалостно и жестоко. В одном из описаний Скифии, принадлежащих Псевдо-Плутарху, рассказывается о необычном «орудии» казни, получившем у скифов название «уста нечестивых». Это — круглое отверстие в земле, похожее на колодец. Туда бросали уличенного в покушении на честь чужой жены, предварительно зашив насильника в кожу. Спустя 30 дней полусгнившее тело, кишащее червями, доставалось и демонстрировалось народу, дабы впредь кому-то еще неповадно было.

И сколько бы времени ни прошло, какие бы новые напасти ни обрушились на Русскую землю, все новые и новые поколения будут по-прежнему обращаться к историческим истокам русского народа и, быть может, по-новому переосмысливать старые-престарые стихи. Например, такие:

Мы блаженные сонмы свободно кочующих скифов.

Только воля одна нам превыше всего дорога.

Бросив замок Ольвийский с его изваяньями грифов,

От врага укрываясь, мы всюду настигнем врага.

Нет ни капищ у нас, ни богов, только зыбкие тучи

От востока на запад молитвенным светят лучом.

Только богу войны темный хворост слагаем мы в кучи

И вершину тех куч украшаем железным мечом.

Саранчой мы летим, саранчой на чужое нагрянем,

И бесстрашно насытим мы алчные души свои.

И всегда на врага тетиву без ошибки натянем,

Напитавши стрелу смертоносною жёлчью змеи.

Налетим, прошумим — и врага повлечем на аркане,

Без оглядки стремимся к другой непочатой стране.

Наше счастье — война, наша верная сила — в колчане,

Наша гордость — в незнающем отдыха быстром коне.

Глава 7

САРМАТИЯ — ЗНАЧИТ, РОССИЯ

Рысья шапка и глаза косые,

Уходите, скройтесь от беды!

Вихрь железный на степях России

Заметет поблекшие следы…

Сергей МАРКОВ

Долгое время с легкой руки знаменитого античного ученого-энциклопедиста II века н. э. Клавдия Птоломея, составившего подробную карту мира и начертавшего на месте современной России — «Сарматия», русских — особенно их западные соседи — именовали «сарматами». Еще в начале XVI века один из основоположников польской историографии Мацей Меховский (1457–1523) следующим образом излагал географию России в популярном «Трактате о двух Сарматиях»:

«Древние различали две Сарматии, соседние и смежные друг с другом, одну — в Европе, другую — в Азии. В Европейской есть области: руссов, или рутенов, литовцев, москов [так именовались жители Москвы и подданные Московского князя — по имени Ноева внука Моска, якобы первым основавшего нынешнюю столицу России. — В.Д.] и другие прилегающие к ним между рекой Вислой на западе и Танаисом [Доном] на востоке, население которых некогда называлось гетами. В Азиатской же Сарматии от реки Дона, или Танаиса, на западе до Каспийского моря на востоке, ныне живет много татарских племен».

Далматинский историк XVII века Мавро Орбини, родоначальник южнославянской исторической мысли, опираясь на ныне утраченные летописи, в своем фундаментальном труде «Славянское царство» (1601), написанном по-итальянски, сообщает: «Когда все остальные славяне оставили Сарматию и направились кто к Немецкому морю, кто, избрав иной путь, к Дунаю, московиты остались на своих исконных землях. <……> Сейчас, как и в прежние времена, живут они в Европейской Сарматии, значительно раздвинув силой оружия границы своей империи». (Кстати, хроника Мавро Орбини была переведена на русский язык и издана в 1722 году по личному указанию Петра I под названием «Книга Историография початия имене, славы и расширения народа славянского…».) С подобного же утверждения начинается и очень любопытная в фактологическом отношении, хотя и поздняя (XVII век), Густинская летопись: «Розшедшуся Словенскому народу в Сармации седешу комуждо на своем месте…» Аналогичным образом высказывался и М.В. Ломоносов в «Кратком российском летописце»:

«Славяне и чудь по нашим, сарматы и скифы по внешним писателям были древние обитатели России. Единородство славян с сарматами, чуди со скифами для многих ясных доказательств неоспоримо. Народ славенский усилясь притеснил чудь к сторонам восточным и северным и часть оные присовокупил в свое соединение».

Античные авторы дают двоякое написание этого народа — «сарматы» и «савроматы». Современные исследователи истолковывают такое разночтение по-всякому: одни считают, что речь идет о разных народах; другие — что об одном и том же народе, но на разных стадиях развития; третьи же видят в различной вокализации этнонима всего лишь непонимание греческими и римскими писателями смысла и этимологии автохтонного названия и передачу его понаслышке.

Безусловный интерес представляют корневые основы данного слова — «cap» и «мат»: обе они наидревнейшего происхождения. Например, корень «cap» является базисным во множестве географических понятий: Сарды (столица древней Лидии), Саркел (столица Хазарского каганата), Сарай (столица Золотой Орды), города Сараево и Сарагоса, Саар — река во Франции (отсюда Саарский угольный бассейн), Саргассово море, Саронический залив в Эгейском море, эстонский остров Сааремаа в Балтийском море, в России — города Саров, Саратов, Саранск, Сарапул и т. п. Тот же корень положен в основу личных имен: Саргон и Сарданапал (библейская вокализация царских имен правителей Ассирии), Сардури (царь в Урарту), Саркис (древнеармянское Божество), Сарра (распространенное еврейское женское имя; дословно — «знатная», «княгиня»); названий древних племен: помимо сарматов, еще и сарацины, сарды (от последнего — современное название Сардинии ); других понятий: сарыч (птица из семейства ястребиных), сарафан, сари (женская одежда в Индии), саранча и др.

Несомненное внимание привлекает и древнее карело-финское название Лапландии — Сариола (известное по «Калевале»), и имена архаичных индоарийских женских божеств — Сарасвати и Саранью. Сарасвати — священная река древних ариев, ставшая богиней и женой бога-Творца Брахмы. Ее речная и шире — водная — сущность (имя Сарасвати так и переводится — «относящаяся к воде») сопрягается с лапландскими мифологическими и реальными реками. Так, река Сара, которая фигурирует в карело-финском эпосе «Калевала», относится именно к Лапландии-Сариоле. Порожистая река точно с таким же названием Сара известна и сегодня в Русской Лапландии, где она впадает в Ловозеро (здесь же находится и Саранчозеро ). Есть все основания полагать, что и в данном случае гидронимы Кольского полуострова сохранили следы древнейшего мировоззрения и взаимодействия пракультур, впоследствии сделавшихся самостоятельными. Значение другой ведийской богини — Саранью — в структуре индоарийского пантеона не меньшее чем у Сарасвати. Саранью — дочь одного из космических демиургов — Тваштара, жена первосоздателя людей — Вивасвата, мать бога подземного царства Ямы, его сестры Ями и светлоликих близнецов Ашвинов. Она тесно связана с архаичным солярным культом, и поэтому неудивительно, что именно ее следы обнаруживаются в краю древнего Солнечного божества — Колы, по имени которого названы и река Кола, и сам Кольский полуостров.

В хронике средневекового историка Иордана «О происхождении и деяниях гетов» рассказывается об эпохе, когда славянские племена в преддверии нашествия гуннов попали под германское иго. Последний властитель готской оккупационной империи — Германарих — был смертельно ранен (мечом — в бок) двумя русскими витязями, которые мстили за поруганную честь и смерть сестры (Германарих вскоре скончался от полученной раны, а его лоскутная держава распалась под ударами восставших славянских племен и гуннской орды). Имя одного из мстителей было Сар. Считается, что данное имя собственное породило русское слово «царь». Как уже говорилось, в некоторых северных диалектах (и соответственно — в фольклоре) «царь», собственно, так и произносится — «cap» (например, некоторыми сказителями-старообрядцами Русского Устья на Индигирке): «Жил-был cap. У сара три дочери». И т. д.

Возможно, это поможет разгадать и значение этнонима «сарматы», приблизить его к общеиндоевропейскому и общемировому лингвистическому первоисточнику. В главе 4 части I мы уже рассматривали лексемы «cap» и «мат»: если «cap» означает «царь», а «мат» — «мать», то «cap» + «мат» означает «царская мать». Напомню в данной связи еще раз и верного слугу Индры из собачьего тотема — Сараму, чье имя также можно интерпретировать в указанном смысле. Не лишено вероятности, что оно напрямую связано с индоевропейским этнонимом «сарматы». Такая семантика вполне соответствует стойким матриархальным традициям, бытовавшим в этом племени, где верховодили женщины, нося одинаковую с мужчинами одежду и наравне с ними участвуя в боевых действиях. Об этом в один голос сообщают многие античные авторы:

«…Их женщины ездят верхом, стреляют из луков и мечут дротики, сидя на конях, и сражаются с врагами, пока они в девушках; а замуж они не выходят, пока не убьют трех неприятелей, и поселяются на жительство с мужьями не прежде, чем совершат обычные жертвоприношения. Та, которая выйдет замуж, перестает ездить верхом, пока не явится необходимость поголовно выступить в поход…»

О решительности, мужественности и воинственности сарматских женщин свидетельствует рассказ историка II века н. э. Полиена, помещенный в его сборнике «Военные хитрости». Царица Амага, жена Медосакка, царя сарматов, живших в то время на Понтийском побережье, видя, что супруг предается необузданному пьянству, взяла власть в свои руки и стала во главе войска, сражавшегося со скифами. Дабы остановить беспрестанные скифские набеги на союзный Херсонес, она послала скифскому царю ультиматум. Но царь не внял голосу разума и отверг предложения о мире. Тогда Амага самолично отобрала 120 человек, «сильнейших душой и телом» (как отмечает рассказчик), дала каждому по три лошади и, проскакав с ними в одни сутки 1200 стадиев (более 200 километров), внезапно появилась в ставке скифского царя и перебила всех охранявших его стражников. Скифы опешили, решив, что на них напало огромное войско, а Амага тем временем стремительно ворвалась во дворец, убила царя вместе со всеми родственниками и друзьями за исключением одного сына, которого немедленно заставила подписать договор о «вечном мире» с эллинами и сарматами.

Но не одна лишь беспредельная храбрость явилась причиной впечатляющих побед сарматов над противниками. Моральный фактор они не менее успешно подкрепляли материальным, обогатив историю военного искусства созданием тяжеловооруженной конницы. Себя и коней они облекали в чешуйчатые панцири, сделанные из распиленных на пластины лошадиных копыт. Такой панцирь легко выдерживал прямые удары мечей и копий даже в ближнем бою. Тяжелая же панцирная конница, собранная в наступательные отряды, представляла собой практически несокрушимую силу. Построенная клином в тесно сомкнутом строю, она прорывала любое построение и при массированном кавалерийском ударе не знала себе равных. Сарматский воин в панцирных доспехах с длинным мечом и невероятных размеров пикой получил название катафрактария. При этом конь у сарматов не всегда закрывался панцирем (рис. 53). В дальнейшем их тактику переняли парфяне и союзные с ними армяне, успешно громившие римские легионы. К тому времени панцирные пластины были заменены на металлические, что еще больше усилило мощь броненосной конницы. Античные авторы оставили впечатляющие описания неотразимых ударов катафрактариев:

Русь Летописная

Рис. 53. Катафорактарий (современная реконструкция)

«…Все они сидели на своих лошадях, как статуи, к их конечностям были подогнаны доспехи, которые точно соответствовали формам человеческого тела. Они покрывали руку от запястья до локтя, а оттуда до плеча, в то время как пластинчатая броня защищала плечи, спину и грудь. Голова и лицо были покрыты шлемом с металлической маской, которые делают их носителя выглядящим, как статуя, потому что даже бедра и ноги и самые кончики ног покрыты доспехом. Он соединен с панцирем прекрасным кольчужным плетением, наподобие ткани, так что ни одна часть тела не остается видимой и непокрытой, потому что это плетеное покрытие защищает руки и является таким гибким, что носители его могут даже сгибать пальцы».

Особенно поражали пики, достигавшие в длину четырех с половиной метров. Широким ремнем они крепились к шее лошади, и всадники держали их обеими руками, свободно направляя в нужную сторону. На скаку подобная боевая конструкция приобретала невероятную убойную силу, запросто пробивая насквозь сразу двух человек со щитами и в латах. По существу, каждый катафрактарий представлял собой мчащийся таран, тысяча катафрактариев — летящую стену из тысячи таранов:

«Когда наступает время битвы, то, ослабив поводья, он [катафрактарий. — В.Д.] мчится на противника, подобный какому-то железному человеку или движущейся кованой статуе. Острие копья сильно выдается вперед, само копье ремнем прикреплено к шее коня; нижний его конец при помощи петли держится на крупе копя, в схватках копье не поддается, но, помогая руке всадника, всего лишь направляющей удар, само напрягается и твердо упирается, нанося сильное ранение, и в своем стремительном натиске колет кого ни попало, одним ударом часто пронзая двоих. <…> Вся сила этой броненосной конницы — в копьях, у нее нет никаких других средств защитить себя или нанести вред врагу, так как она словно замурована в свою тяжелую негнущуюся броню».

Не правда ли, некоторые виды сарматского вооружения и доспехов во многом напоминают воинское снаряжение русских богатырей, какими мы их представляем по былинам или картинам Виктора Васнецова или Ивана Билибина? Удивляться не приходится: мы — прямые наследники сарматов, в том числе и по воинским доспехам (сказанное, правда, не относится к тактике конного боя катафрактариев — ее славяне не переняли).

Одним из сарматских племен были роксоланы, известные более под именем росолан или же росалан. В первом слоге данного этнонима многие видят название проторусских племен. Думается, такое предположение близко к истине. В «Географии» Страбона росоланы описываются как кочевники, перемещающиеся по степи в кибитках из войлока, пасущие скот и собирающие дань с подвластных народов. В «Велесовой книге» они поименованы русколанами, а Русская земля — Русколанью.

Основным врагом сарматов с самого момента их появления в придонских и причерноморских степях были скифы. Превосходство в организации, численности, вооружении и боевой тактике быстро привели к тому, что скифы оказались вскоре вытесненными со своих исконных территорий. При этом сарматы действовали безжалостно, нередко истребляя на своем пути все живое. Диодор Сицилийский свидетельствует, что сарматы «опустошили значительную часть Скифии и, поголовно истребляя побежденных, превратили большую часть страны в пустыню». Беллетризированное свидетельство самих скифов о своем противоборстве с сарматами вложил в уста героя одного из своих диалогов Лукиан. Как рассказывает скиф Токсарид, сарматы, напав на скифов, ведут себя, как и любые захватчики: хватают пленных, угоняют скот, грабят жилища, насилуют женщин, убивают безвинных.

Естественно, при такой ситуации Скифия стала называться по имени новых властителей и хозяев Сарматией. Затем это название было перенесено на всю Россию и сохранялось таковым особенно на Западе до Нового времени. Римляне (в отличие от эллинов) также предпочитали именовать северные от Черного моря территории Сарматией, хотя прекрасно понимали отличие скифов от сарматов, одинаково ненавидя и презирая тех и других. Не избежал этого и Овидий: в одной из «скорбных элегий» он ожесточенно обрушивается на сарматов — «народ дикарей», лишающий одним видом своим его, Овидия, творческого вдохновения. С ужасом описывает он и «сарматские реалии»: тяжелые телеги, которые медленно тянут волы по льду замерзшего Дуная (Истра), вино, обратившееся в куски льда, сарматские стрелы, наконечники которых смазаны красящим ядом, и т. д.

* * *

Неудивительно, что именно с сарматами, у которых сохранились наиболее четко выраженные матриархальные отношения, связано и популярное античное предание об амазонках. Смысл данного романтического этнонима далеко не романтический. Амазонки — значит, «безгрудые» (a — «без»; mazos — «грудь»): матери выжигали каленым железом малолетним дочерям правую грудь, чтобы, когда те вырастут, им было удобнее натягивать тетиву и стрелять из лука (рис. 54). Аналогичный обычай существовал и у сарматов. Считалось, что именно они являются прямыми потомками амазонок. Геродот, пытаясь освободиться от мифологического тумана, всю историю излагает следующим образом:

Русь Летописная

Рис. 54. Амазонки. С греческой вазы. V век до н. э.

«Эллины вели войну с амазонками (скифы называют амазонок „эорпата“, что по-эллински означает мужеубийцы; „эор“ ведь значит муж, а „пата“ — убивать). После победоносного сражения при Фермодонте эллины (так гласит сказание) возвращались домой на трех кораблях, везя с собой амазонок, сколько им удалось захватить живыми. В открытом море амазонки напали на эллинов и перебили [всех] мужчин. Однако амазонки не были знакомы с кораблевождением и не умели обращаться с рулем, парусами и веслами. После убиения мужчин они носились по волнам и, гонимые ветром, пристали наконец к Кремнам на озере Меотида. Кремны же находятся в земле свободных скифов. Здесь амазонки сошли с кораблей на берег и стали бродить по окрестностям. Затем они встретили табун лошадей и захватили его. Разъезжая на этих лошадях, они принялись грабить Скифскую землю.

Скифы не могли понять, в чем дело, так как язык, одеяние и племя амазонок были им незнакомы. И скифы недоумевали, откуда амазонки явились, и, приняв их за молодых мужчин, вступили с ними в схватку. После битвы несколько трупов попало в руки скифов, и таким образом те поняли, что это женщины. Тогда скифы решили на совете больше совсем не убивать женщин, а послать к ним приблизительно столько молодых людей, сколько было амазонок. Юношам нужно было разбить стан поблизости от амазонок и делать все, что будут делать те, если амазонки начнут их преследовать, то они не должны вступать в бой, а бежать. Когда же преследование кончится, то юноши должны опять приблизиться и вновь разбить стан. Скифы решили так, потому что желали иметь детей от амазонок.

Отправленные скифами юноши принялись выполнять эти приказания. Лишь только женщины заметили, что юноши пришли без всяких враждебных намерений, они оставили их в покое. Со дня на день оба стана все больше приближались один к другому. У юношей, как и у амазонок, не было ничего, кроме оружия и коней, и они вели одинаковый с ними образ жизни, занимаясь охотой и разбоем. В полдень амазонки делали вот что: они расходились поодиночке или по двое, чтобы в стороне отправлять естественные потребности. Скифы, приметив это, начали поступать так же. И когда кто-нибудь из юношей заставал амазонку одну, женщина не прогоняла юношу, но позволяла вступить с ней в сношение. Разговаривать между собой, конечно, они не могли, так как не понимали друг друга. Движением руки амазонка указывала юноше, что он может на следующий день прийти на то же место и привести товарища, знаком объясняя, что их будет также двое и она явится с подругой. Юноша возвратился и рассказал об этом остальным. На следующий день этот юноша явился на то же место вместе с товарищем и застал там уже ожидающих его двух амазонок. Когда прочие юноши узнали об этом, они укротили и остальных амазонок.

После этого оба стана объединились и жили вместе, причем каждый получил в жены ту женщину, с которой он впервые сошелся. Мужья, однако, не могли выучиться языку своих жен, тогда как жены усвоили язык мужей. Когда наконец они стали понимать друг друга, мужчины сказали амазонкам следующее: „У нас есть родители, есть и имущество. Мы не можем больше вести такую жизнь и поэтому хотим возвратиться к своим и снова жить с нашим народом. Вы одни будете нашими женами и других у нас не будет“. На это амазонки ответили так: „Мы не можем жить с вашими женщинами. Ведь обычаи у нас не такие, как у них: мы стреляем из лука, метаем дротики и скачем верхом на конях; напротив, к женской работе мы не привыкли. Ваши же женщины не занимаются ничем из упомянутого, они выполняют женскую работу, оставаясь в своих кибитках, не охотятся и вообще никуда не выходят. Поэтому-то мы не сможем с ними поладить. Если вы хотите, чтобы мы были вашими женами и желаете показать себя честными, то отправляйтесь к вашим родителям и получите вашу долю наследства. Когда вы возвратитесь, давайте будем жить сами по себе“.

Юноши послушались жен и так и поступили: они возвратились к амазонкам, получив свою долю наследства. Тогда женщины сказали им: „Мы в ужасе от мысли, что нам придется жить в этой стране: ведь ради нас вы лишились ваших отцов, и мы причинили великое зло вашей стране. Но так как вы хотите взять нас в жены, то давайте вместе сделаем так: выселимся из этой страны и будем жить за рекой Танаисом“. Юноши согласились и на это. Они переправились через Танаис и затем три дня шли на восток от Танаиса и три дня на север от озера Меотида. Прибыв в местность, где обитают и поныне, они поселились там. С тех пор савроматские женщины сохраняют свои стародавние обычаи: вместе с мужьями и даже без них они верхом выезжают на охоту, выступают в поход и носят одинаковую одежду с мужчинами».

Предания об амазонках распространены по всему миру. Естественно, в разных странах они именуются по-разному. Но дошедшие до нас и, к счастью, записанные сказания — несомненный отголосок древнейшей эпохи, когда миром правили женщины. В одном из старинных русских Азбуковников, опубликованном Иваном Петровичем Сахаровым во 2-м томе «Сказаний русского народа» (1836–1837), поясняется: «Амазонки: есть в Мурских странах земля, наричемая Амазоницкая, в ней же царствуют едины девы чистыя, нарицаемые Амазонки, иже храбростью и умом всех одолевают». Исследователи данного текста предположили, что «мурские» здесь означает «мурманские», и речь в Азбуковнике идет о Кольском полуострове.

Память о тех временах сохранилась и в других районах Крайнего Севера — от Лапландии до Чукотки. Матриархальные традиции лопарей-саамов общеизвестны. Что касается чукчей, то еще в прошлом веке в петербургской немецкоязычной газете (выходила и такая — «Petersburgische deutsche Zeitung» . 1876. № 126) была опубликована архивная запись почти столетней давности, сделанная на Чукотке: «На берегу Ледовитого океана есть страна, где живут только одни женщины, оплодотворяемые волнами моря, и родят только девочек…»

Глава 8

НАВОДИВШИЕ УЖАС (ВАНДАЛЫ)

Народы хлынули, свирепы, дики;

Мрак разостлался, тягостен, уныл;

Казалось: луч наук навек почил…

Валерий БРЮСОВ

Имя вандалов (рис. 55) и производное от него слово «вандализм» давно уже занесены в разряд полуругательных, предполагающих необузданную дикость и бессмысленное разрушение. Такое представление о вандалах возникло и укрепилось после того, как они захватили и разграбили Рим. Однако истинное положение дел не вполне соответствует устойчивому и живучему клише. Во-первых, почти за полвека до вандалов (в 410 году н. э.) основательный погром Рима учинили вестготы во главе с Аларихом: после длительной осады Вечный город был взят штурмом, сожжен и разграблен. Во-вторых, появление вандалов у стен столицы Западной Римской империи в 455 году под водительством «короля» Гензериха произошло по приглашению императрицы Евдоксии, она с помощью варваров хотела расправиться с собственным мужем — императором Петронием Максимом, отомстив ему таким образом за ранее учиненное насилие.

Русь Летописная

Рис. 55. Вандальский всадник. Мозаика. VI век

Предшествующая история оказалась запутанной и полной невероятных интриг. Популярный в народе сенатор Петроний Максим участвовал в заговоре и убийстве императора Валентиана III, правившего целых 30 лет и отличавшегося по примеру большинства римских императоров крайней распущенностью. Среди прочих он склонил к сожительству добродетельную жену сенатора Петрония Максима, которая, не вынеся позора, покончила с собой. Сенатор решил отмстить и, когда после убийства Валентиана он был неожиданно для всех провозглашен императором, тотчас же обвенчался со вдовой-императрицей против ее воли. Но теперь месть замыслила Евдоксия. Не имея иной поддержки, она обратилась за помощью к вандалам. И те не заставили ждать. В скором времени мощнейший варварский флот преодолел расстояние от Карфагена, ставшего к тому времени столицей вандальского государства, до Италии и двинулись на Рим.

Новоиспеченный император Петроний Максим оказался «факиром на час»: он процарствовал всего три месяца. Как только стало известно, что полчища Гензериха движутся к Вечному городу, народ восстал, императора забили камнями, а тело сбросили в Тибр. Ворота Рима, однако, оставались открытыми настежь. К предвкушавшим легкую добычу варварам выехал лишь римский первосвященник папа Лев, но его увещевания окончились ничем. Что было дальше, можно узнать из классического многотомного сочинения Эдуарда Гиббона (1737–1794) «История упадка и разрушения Римской империи».

Итак, не встретив никакого сопротивления, Гензерих подошел к воротам беззащитного города. Рим и его жители сделались жертвами бесчинства вандалов и мавров, которые, удовлетворяя свои страсти, отомстили за старые унижения, вынесенные Карфагеном. Грабеж продолжался четырнадцать дней и ночей, и все, что было ценного в городе, все сокровища как духовенства, так и мирян были перенесены на Гензериховы корабли. В числе добычи находились драгоценные украшения и реликвии всех храмов. С храма Юпитера Капитолийского, символа былого величия Рима, была снята и увезена половина крыши.

Украшения императорского дворца, великолепная императорская мебель и гардероб, буфеты, наполненные посудой из цельного золота и серебра, — все это сваливалось в кучу с неразборчивой жадностью; стоимость награбленного золота и серебра доходила до нескольких тысяч талантов; тем не менее варвары с усердием переносили на свои корабли даже медь и бронзу. Во дворцах и виллах знати не осталось не одной металлической вещи. Вторично овдовевшая Евдоксия, вышедшая навстречу к своему «другу и освободителю» Гензериху, скоро стала оплакивать неблагоразумие своего поведения. С нее грубо сорвали все драгоценности, и несчастная императрица вместе с двумя дочерьми была вынуждена следовать в качестве пленницы за надменным вандалом, который немедленно пустился в обратный путь и после благополучного плавания возвратился в карфагенский порт. Несколько тысяч римлян обоего пола, от которых можно было ожидать какой-нибудь пользы или удовольствия, были насильственно увезены на кораблях Гензериха, а их бедственное положение еще ухудшалось от бесчеловечия варваров, которые при распределении пленников разлучали жен с мужьями и детей с родителями. Одну из подобных душераздирающих сцен попытался изобразить на достаточно впечатляющем и экспрессивном полотне известный русский художник Карл Брюллов (рис. 56).

Русь Летописная

Рис. 56. Нашествие Гензериха на Рим. Фрагмент. Художник К.П. Брюллов

Вообще ничего нового в хрониках разграбления Рима не сообщается. Победители вели себя подобным образом всегда. Римляне во времена своего могущества точно так же грабили захваченные города, а пленников либо убивали, либо уводили в рабство. До них так же поступали египтяне, ассирийцы, хетты, персы, македонцы, после них — крестоносцы, воины Чингисхана и Тимура. Нравы всегда были жестокие. Предки русских здесь не исключение. Сохранились доподлинные свидетельства на сей счет. Они относятся к тем временам, когда славяне вступили в противоборство с Византийской империей. Тогда одно только появление русов наводило на византийцев дикий ужас. Житийная литература, вообще чуждая каким-либо эмоциям, бесстрастно сообщала:

«Было нашествие варваров, руси, народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверские правами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чем другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они — этот губительный на деле и по имени народ, — начав разорение от Пропонтиды и посетив прочее побережье, достигли, наконец, и до отечества святого, посекая нещадно всякий пол, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но противу всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы. Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются: на месте их нечестивые алтари, беззаконные возлияния и жертвы, то древнее таврическое избиение иностранцев, у них сохраняющее силу. Убийство девиц, мужей и жен; и не было никого помогающего, никого готового противостоять. Лугам, источникам, деревьям воздается поклонение…»

Примечательно, что этноним «русь» применительно к коренному населению Русской земли употребляется здесь намного раньше «Повести временных лет», где он сопряжен с именем варягов, впрочем, тоже русских людей (см. заключительную главу 3-й части). Константинопольский патриарх Фотий посвятил нашествию россов на Византию в 860 году специальное сочинение. Его лапидарные формулировки не дают никаких поводов для двусмысленных толкований:

«… Я вижу, как народ грубый и жестокий окружает город, расхищает городские предместья, все истребляет, все губит — нивы, жилища, пастбища, стада, женщин, детей, старцев, юношей, — всех поражает мечом, никого не жалея, ничего не щадя. Всеобщая гибель! Он, как саранча на жатву и как плесень на виноград, или, лучше, как зной или тифон, или наводнение, или не знаю, что назвать, напал на нашу страну и истребил целые поколения жителей… Этот скифский, и грубый, и варварский народ, как бы выползши из самых предместий города, подобно полевому зверю, истребляет окрестности его. …Достигший блистательной высоты и несметного богатства, народ, где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, незамеченный, без военного искусства, так грозно и так быстро нахлынул на наши пределы, как морская волна, и истребил живущих на этой земле, как полевой зверь траву или тростник или жатву… Все было наполнено мертвыми телами. В реках вода превращалась в кровь, источники и водоемы, одни нельзя было распознать от того, что вместилища их были завалены мертвыми телами, от других оставались совершенно неясные следы прежнего вида, потому что брошенное в них наполняло остальные их части… Пещеры наполнились ими. Горы и холмы, лощины и овраги нисколько не отличались от городских кладбищ. Таких страданий было исполнено это разрушение; так зараза этой войны, несомая на крыльях грехов наших, пролетала всюду, погубляя все встречающееся!»

Параллель между вандалами и русами проведена здесь вовсе не случайно, ибо речь идет об очень близких по духу и происхождению народах. Более того, по Иоакимовской летописи, наиболее важные и не дошедшие до нас фрагменты приводятся в «Истории Российской» Татищева, среди легендарных правителей Словенска, первой столицы Древней Руси, значится князь Вандал, который «владея славянами, ходя всюду на север, восток и запад морем и землею, многи земли на вскрай моря повоева и народы себе покоря, возвратися во град Великий». Далее летописец рассказывает о сыновьях Вандала — Изборе, Владимире и Столпосвяте, носивших, как нетрудно убедиться, чисто русские имена. Между прочим, на картине Карла Брюллова «Нашествие Гензериха на Рим» и сам «король» и воины-вандалы изображены как типичные русские дружинники.

Имя Вандал тоже славянское: об этом прямо говорят некоторые средневековые хронисты. В Польше до сих пор широко распространено одно из популярных женских имен — Ванда. Да и исконно русское имя Ваня, скорее всего, унаследовано от древнейшей эпохи, и лишь сравнительно недавно, после принятия христианства, было совмещено с еврейским Иоанном (сопряжение же последнего с русским Иваном, скорее всего, происходило по упомянутой схеме). Дело в том, что древнескандинавский эпос знает целый класс богов — ванов, соперников асов. Наиболее известной представительницей ванов является богиня любви и красоты Фрейя (коррелят античной Афродиты-Венеры) — наперсница верховного скандинавского бога Одина.

Уместно предположить, что на определенной стадии распада одной из ветвей былой арийской общности ваны представляли собой идеологическую или религиозную доминанту (об этом косвенно свидетельствуют и недолго просуществовавшее Ванское царство, и легендарная земля Вантит, которая, согласно средневековым арабским источникам, располагалась где-то между Окой и верховьями Дона, и связующее слово «ван» в голландских фамилиях). Так вот, не лишено вероятности, что имя Вандал изначально означало «ван» + «дал», то есть «бог дал» (по аналогии с более поздним Богданом и образованным по той же схеме Валдаем и Дажьбогом).

Также и Мавро Орбини указывал в своем «Славянском царстве», что вандалы имели то же наречие, обычаи и веру, что и русские. И именно вандалы, по Орбини, послали на княжение в Великий Новгород Рюрика с братьями. Автор даже составил словарь русско-вандальских параллелей, из коего видно поразительное языковое сходство, переходящее в ряде случаев в полную тождественность лексем.

* * *

Данные южнославянского историка подтверждают и другие источники. Так, Сигизмунд Герберштейн прямо пишет в своих «Записках о Московии», что вандалы, к коим относились и варяги, «имели общие с русскими язык, обычаи и веру», что Гостомысл, «муж благоразумный и уважаемый новгородцами», посоветовал землякам пригласить на княжение «вандала» Рюрика вместе с братьями. Сообщение венского посла ценно еще и тем, что оно подтверждает факты, приводимые в Иоакимовской летописи (в частности, о посреднической роли знаменитого Гостомысла, историчность которого оспаривали русские историки XIX и XX веков, начиная с Карамзина).

На близкое родство с вандалами претендовали представители и других славянских народов. Уже упомянутый во 2-й части Мацей Меховский утверждал в своем «Трактате о двух Сарматиях»:

«В тех местностях Великой Польши и Силезии лехиты, они же поляки, размножились, волей божьей весьма возросли числом и наполнили Вандалию, то есть Польшу у реки Вандала, ныне именуемой Вислой, а также Померанию, Касубию и всю область по Германскому морю, где ныне Марка, Любек и Росток, вплоть до Вестфалии. Они получили разные наименования, соответственно разным местам жительства. Те, что жили у реки Свены (по-тевтонски Спре или Спрева), названы были Сиевы. Другие близ них — от хижин и куч, которые они на своем польском языке зовут бурги, стали именоваться бургундами. Так и с прочими: древляне и травяне получили имя по обилию дерева и травы (позднее бургунды сели по Рейну, а Октавиан перевел их в Галлию». [Стоит ли после этого удивляться, что Ванда до сих пор остается в Польше одним из самых популярных женских имен? — В.Д.].

Вандалы — канонизированное название одного из ответвлений древнеславянской этнолингвистической общности, известной у поздних античных авторов под названием «венеды» (в ряде случаев «вандалы» так и писались — «венды»). В начале нового тысячелетия венеды заселяли обширные территории от западных рубежей современной России до нынешнего датского побережья Балтики, занимая практически всю территорию теперешней Германии. Германские племена в то время обитали намного западнее и лишь впоследствии вытеснили и ассимилировали славянские племена на их исконно славянских землях. Вполне допустимо, что германцы, завоевав балтийскую Вандалию, восприняли ее имя, подобно тому, как в дальнейшем это произошло с покоренной негерманской Пруссией. Впрочем, «исконность», так сказать, в данном случае не имеет никакого значения, ибо чем дальше в прошлое, тем меньше различий и больше социокультурного и языкового сходства у некогда единых индоевропейских этносов. Лишним подтверждением тому может служить и тот факт, что одно из кельтских племен на берегу Атлантического океана (территория современной Франции) также носило название венетов. О них подробно рассказывается в «Записках о галльской войне» Гая Юлия Цезаря. С учетом чередования гласных в корневой основе «вен — ван» можно предположить, что к ней восходит и название знаменитой французской «мятежной» провинции Вандеи.

Корень «вен» сохранился во многих словах русского языка: вено (выкуп за невесту, приданое), вена (кровеносный сосуд), венец, венок, веник и др. Данная корневая основа содержится и в персидском названии вступительной и наиболее архаичной части священной книги древних иранцев Авесты. В местах былого расселения венедов остались названия городов и рек, образованные от родового имени исчезнувшего народа. Среди них — достославные Вена и Венеция, а также города в Латвии в местах, где раньше жили древние славяне, — Вентспилс на реке Вента и Венден (первоначальное название Цесиса). Среди древних богов, коим поклонялись венеды, — знаменитая богиня любви Венера (по-латински Venus ): ее культ восходит к истокам индоевропейской и доиндоевропейской этнокультурной общности, но соответствующее имя было воспринято лишь той частью отпочковавшихся народов, которые, мигрируя с севера и минуя Альпы, оказались в конечном счете на Апеннинском полуострове на территории Древнего Рима и современной Италии.

* * *

Вандалы в пору своего расцвета и могущества использовали военную тактику, хорошо знакомую по боевым действиям славян и их предшественников. Она изобиловала военными хитростями, настолько оригинальными и неожиданными, что подчас решала исход сражений. Особенно впечатляет уничтожение мощнейшего византийского флота, господствовавшего в те времена в Средиземном море. Вандалами командовал все тот же разрушитель Рима — «король» Гензерих, ромейским, то есть византийским флотом — полководец Василиск. Последний, утратив всякую бдительность, поддался на коварное предложение варваров о переговорах. Что за этим последовало — превосходит всякое воображение. Вот как о том рассказывает Эдуард Гиббон.

Легковерный Василиск согласился на роковое перемирие, а своей неблагоразумной беззаботностью как будто хотел доказать, что уже считает вандалов побежденными, а Африку завоеванной. В этот короткий промежуток времени ветры приняли направление, благоприятное для замыслов Гензериха. Он посадил самых храбрых мавров и вандалов на самые большие из своих кораблей, привязав к этим последним множество больших лодок, наполненных зажигательными снарядами. Среди ночного мрака ветер понес эти разрушительные лодки на флот беспечных римлян, пробудившихся ото сна только тогда, когда уже нельзя было избежать гибели. Так как римские корабли стояли густыми рядами, то огонь переходил с одного на другой с непреодолимой быстротой и стремительностью, а ужас этого ночного смятения еще увеличивался от ветра, от треска горевших кораблей и от бессвязных криков солдат и матросов, лишенных возможности ни давать, ни исполнять приказания. Между тем как они старались увернуться от зажигательных лодок и спасти хоть часть флота, Гензериховы галеры нападали на них со сдержанным и дисциплинированным мужеством, и многие из римлян, спасшихся от ярости пожара, были убиты или захвачены в плен победоносными вандалами.

Среди бедствий этой злополучной ночи один из высших генералов Василиска, Иоанн, спас свое имя от забвения благодаря своей отчаянной храбрости. В то время как корабль, на котором он храбро сражался, был почти совершенно объят пламенем, он презрительно отверг предложение сдаться, с которым к нему обратился из уважения и из сострадания Гензерихов сын Гензо; Иоанн бросился в полном вооружении в море и исчез в волнах, воскликнув, что ни за что не отдастся живым в руки этих нечестивых негодяев. А Василиск еще в самом начале сражения обратился в позорное бегство. Он возвратился в Константинополь, потеряв более половины флота и армии, и укрыл свою преступную голову в святилище Св. Софии до тех пор, пока его сестра не вымолила слезами и просьбами его помилование у разгневанного императора.

Однако дьявольская хитрость вандалов не спасла их в конечном счете от полного разгрома. Случилось это уже позже, в царствование блистательного Юстиниана, направившего к берегам Африки войска во главе с самым выдающимся византийским полководцем Велизарием. Как и в других походах, его сопровождал главный летописец Юстиниановой эпохи Прокопий Кесарийский, написавший с позиций очевидца подробнейшую хронику «Война с вандалами». Он был свидетелем сдачи последнего вандальского «короля» Гелимера и препровождения его в качестве пленника в Константинополь, где победителя Велизария ждал триумф, которого в старину удостаивались лишь немногие из римских полководцев и императоров.

Исключительно интересны и личные наблюдения Прокопия. Он рисует совокупный портрет вандалов, весьма далекий от позднейших клише. Вандалы, по Прокопию, «белы телом, имеют русые волосы, рослые и хороши на вид». Психологически же, как бы это ни странно прозвучало, вандал представляет собой обломовский тип с его медлительностью, невозмутимостью и леностью. Другая отличительная черта, абсолютно не вяжущаяся с образом дикого варвара, — жалостливость, тоже, можно сказать, типично русская черта. Византийский историк описывает более чем поразительный факт. Окруженный византийцами и загнанный в горы Гелимир вместе с преданными войсками и гражданским населением терпел неимоверные лишения без воды и пищи. Вандалы не помышляли о сдаче, предпочитая гибель позорному плену. Но однажды «король» увидел, как два голодных ребенка подрались из-за куска лепешки, и в его сердце проснулась жалость к подданным. Поразмыслив и прослезившись, он принял решение сдаться на милость победителя, дабы сохранить в живых вандальских женщин и детей.

Глава 9

ДЕРЖАВА ГЕРМАНАРИХА —

ИМПЕРИЯ ОТ МОРЯ И ДО МОРЯ (ГОТЫ)

<…> И был наш день — одна большая рана,

И вечер стал — запекшаяся кровь.

В тупой тоске мы отвратили лица.

В пустых сердцах звучало глухо: «Нет!»

И, застонав, как раненая львица,

Вдоль по камням влача кровавый след,

Ты на руках ползла от места боя,

С древком в боку, от боли долго воя…

Максимилиан ВОЛОШИН

IV век н. э. — один из самых роковых в русской истории. Жаль только, сведений о тех судьбоносных временах сохранилось мало. А ведь по трагизму, накалу страстей, гибели сотен тысяч безвинных людей и последствиям для потомков IV столетие может сравниться разве что с XIII веком, когда на русские земли хлынула татаро-монгольская орда. Разница лишь в том, что за девять веков до начала так называемого татаро-монгольского ига было не одно, а целых два нашествия — готское и гуннское. Выстояв против того и другого, русские окончательно сформировались как самостоятельная и великая нация.

Готы — общее и в некотором роде сокращенное название большой группы первоначально разрозненных и разношерстных германских племен. Как и все остальные индоевропейские народы, они некогда вычленились из единой этнолингвистической общности, сформировавшейся на севере Евразии. Последующая история вполне самостоятельных готских племен связана уже со всей Европой. О ранней истории готов рассказывает обстоятельная, но во многом противоречивая и не всегда стыкующаяся с другими первоисточниками, хроника написанная в VI веке, на латинском языке историком Иорданом. Полное название книги — «О происхождении и деяниях гетов» (сокращенно — «Гетика») [геты — совсем другое племя фракийского происхождения, однако в Средние века их считали прародителями германцев-готов, потому-то и имя их попало в заголовок книги, создавая неизбежное недоумение и путаницу у читателей-непрофессионалов. — В.Д.]. Данный труд является во многом компилятивным (в хорошем смысле данного слова), так как за неимением других первоисточников сам Иордан опирался на не дошедшее до нас сочинение своего предшественника Кассиодора, которого цитировал много и дословно.

Не случись такого — мы бы вообще сегодня ничего не знали об истории готов до их подключения к движению народов, получившему название «Великое переселение» (рис. 57). Да и о важнейшем периоде своей собственной истории — тоже. Ибо в упомянутом уже IV веке готы, до той поры спокойно обитавшие в районе Балтики, испытали пассионарный подъем и неожиданно для всех устремились на юг, за короткое время они захватили обширные территории, населенные славянами. Готы дошли до Черного моря и Крыма, но опорные базы предпочитали иметь на берегах рек. Те, кто поселился на берегах Днепра, стали именоваться остготами (то есть «восточными готами»), те же, кто закрепился в низовьях Днестра, — вестготами (то есть «западными»). В средневековой литературе встречается разное написание названия этих народов: первые известны также как остроготы, вторые — как визиготы или везеготы. Властителем первой и достаточно рыхлой германской империи, распростертой от моря и до моря, стал король остготов Германарих.

Русь Летописная

Рис. 57. Германские варвары в эпоху Великого переселения народов

Так славяне оказались под пятой первой германской оккупации. Она отличалась невообразимой — жестокостью и кровавостью. Эпизоды, известные исключительно благодаря Иордану, говорят сами за себя. Предоставим слово самому историку и полностью приведем тот фрагмент, содержание которого уже упоминалось вскользь в предыдущей части:

«Вероломному же племени росомонов, которое в те времена служило ему в числе других племен, подвернулся тут случай повредить ему [Германариху]. Одну женщину из вышеназванного племени [росомонов] по имени Сунильду, за изменнческий уход [от короля], ее мужа, король, движимый гневом, приказал разорвать на части, привязав ее к диким коням и пустив их вскачь. Братья же ее, Сар и Аммий, мстя за смерть сестры, поразили его в бок мечом. Мучимый этой раной, король влачил жизнь больного. Узнав о несчастном его недуге, Баламбер, король гуннов, двинулся войной на ту часть [готов, которую составляли] остроготы; от них везеготы, следуя какому-то своему намерению, уже отделились. Между тем Германарих, престарелый и одряхлевший, страдал от раны и, не перенеся гуннских набегов, скончался на сто десятом году жизни. Смерть его дала гуннам возможность осилить тех готов, которые, как мы говорили, сидели на восточной стороне и назывались остроготами».

Но сначала разберемся с именами и этнонимами, которые сильно германизированы и искажены (последнее характерно для любых авторов, не владевших русским языком: и арабов, и греков, и римлян, и германцев). Даже наиболее «родные» для Иордана названия племен — вестготы и остготы — звучат непривычно. Тем более это относится к наименованию русских, которое в передаче латинского автора звучит как росомоны. Сомневаться не приходится — речь здесь идет о русах (росах) ; вторая часть слова — «моны» («маны»)  — обычное в таких случаях добавление, означающее «люди». Поэтому академик Б.А. Рыбаков совершенно справедливо указывает на росомонов из «Гетики» как на «ядро будущей русской народности».

Но у Иордана искажены и имена представителей этой русской народности, по крайней мере два — Сунильда и Аммий (имя Сар, как уже говорилось, означает «царь» и в данной вокализации сохранилось в некоторых диалектах до наших времен). Несчастная Сунильда, разорванная на куски готскими конями, выглядит персонажем «Песни о нибелунгах». Действительно, в соответствии с литературными канонами средневековья, латинский автор германизировал славянское имя (точно так же эллинизировали славянские слова и имена греческие и византийские авторы, не говоря уже об арабских или армянских писателях).

Для правильного понимания женского имени, приведенного в Иордановой хронике, важно вникнуть в смысл корневой основы «сун», и тогда все встает на свои места. В русском языке (см. Словарь Владимира Даля) есть слово «суника» — так в южных регионах называется земляника; аналогично прозывается она и в других славянских языках: в украинском — суниця ; в болгарском — суница (в сербскохорватском то же слово означает «малина»); в древнепольском — sunica. Исходя из данного значения, русское женское имя, превратившееся у Иордана в Сунильду, на самом деле могло означать, к примеру, прозвище Ягодка. В русском языке и по сей день (см. любой словарь русских личных имен) употребляются уменьшительные женские имена — Суна (якобы от Сусанны), Сюня (якобы от Ксении), Сана (якобы от Оксаны или Роксаны), Сона (якобы от Софьи) и др. Учитывая тот факт, что большинство так называемых уменьшительных имен на самом деле является исконно русскими и древними (а христианизированные полные личные имена были искусственно привязаны к языческим значительно позже), есть все основания полагать, что именно одно из них и попало в поле зрения хрониста готской истории. То же в принципе можно сказать и об имени Аммий: основанием для подобной вокализации могло послужить любое прозвание или прозвище — от редко употребляемых ныне имен Аммон и Амос до восклицания «Аминь!». Кроме того, латинский автор мог перевести (калькировать) на латинский же язык русские прозвища, образованные от глагола «любить» — ато (ср. Amor — Амур, Купидон). В данной связи имя Аммий, приведенное в латинской хронике, может оказаться попросту калькированным русским именем Любим.

Описанное Иорданом событие относится ко времени наибольшего расцвета и величия готской империи Германариха, раскинувшейся от Балтийского до Черного моря и жесточайшим образом подавлявшей покоренные славянские народы. Однако сам эпизод с казнью Сунильды-Ягодки и местью за ее смерть со стороны братьев красноречиво свидетельствует о непримиримой вражде между готскими захватчиками и не покорившимися им русами. О том, что речь здесь вовсе не идет об обычной кровной мести, свидетельствуют последующие события, описанные Иорданом, да и та традиционно высокомерная германская неприязнь к славянам, с которой все это излагается.

Произошло же дальше вот что. Появление на нынешней российской территории гуннов (подробнее о них — в следующей главе) лишь усилило крепнувшее день ото дня русское сопротивление германской оккупации. После смерти Германариха власть в трещавшей по швам готской империи унаследовал его внучатый племянник Винитарий. Ему пришлось вести настоящую войну на два фронта — против гуннов и против славяно-русского племени антов. Винитарий действовал огнем и мечом, а непокорных (впрочем, других не было) карал с невероятной жестокостью. Потерпев поражение от антов, он сумел хитростью захватить их предводителя князя Божа и распял его вместе с сыновьями и семьюдесятью старейшинами для устрашения и (самодовольно добавляет Иордан) «чтобы трупы распятых удвоили страх покоренных». Со страхом вряд ли что вышло, а вот ненависть удвоилась (если не удесятерилась) — это уж точно. Про те черные времена на Руси вспоминали еще тысячу лет.

В «Слове о полку Игореве» роковое событие, связанное с казнью русского князя с сыновьями и сподвижниками, поименовано двумя словами — «время Бусово». Хотя существует немало взаимоисключающих толкований загадочного имени Бус, в настоящее время, благодаря усилиям многих исследователей и интерпретаторов (включая академиков А.А. Шахматова, Б.А. Рыбакова и Д.С. Лихачева) утвердилась точка зрения, согласно которой князь («король») Бож из хроники Иордана и легендарный Бус из «Слова о полку Игореве» — одно и то же лицо. Его имя кажется непонятным или загадочным лишь для современного читателя. В русском языке зафиксировано несколько слов с данным корнем и разным значением (все они относятся к разряду отмирающих или диалектизмов): бус — «моросящий дождик, туман»; буса — «примитивная выдолбленная лодка»; бусать — «кутить»; бусель — «аист»; бусорь — «глупость»; бустурган — «домовой»; бусурман — «язычник»; бусый — «темно-серый, пепельный»; бусорь — «хлам, старье» (см. «Этимологический словарь русского языка» Макса Фасмера). В современном русском языке, помимо перечисленного лексического многообразия (свидетельствующего к тому же о катастрофическом сокращении былого словарного запаса), продолжает жить слово «бусы» (в смысле «ожерелье») да былинное имя Буслай (что означает «гуляка, кутила», а попросту — все тот же «пьяница»; кстати, имя это или прозвище вполне могло быть сокращено до искомого Буса).

Память о Бусовом времени сохранилось также в памяти народов, населявших сопредельные со славянами-антами территории. Еще в начале XIX века под Пятигорском можно было увидеть впечатляющую статую древнерусского князя (ныне остался только курган). Памятник работы греческих мастеров (рис. 58) и его непростая история были досконально исследованы Александром Игоревичем Асовым. Статую Буса Белояра (так он именуется в «Велесовой книге») воздвигла его вдова после мученической смерти мужа. На камне руническими письменами высечена и хвала бессмертному подвигу Буса и его сподвижников. Сам князь назван здесь «саром», то есть «царем». Отголоски событий того времени нашли свое отражение и в богатырских сказаниях некоторых народов Северного Кавказа.

Русь Летописная

Рис. 58. Статуя Буса из книги Гюльденштедта

Курган Буса Белояра — величайшая святыня Кавказа. Он расположен в 30 километрах от Пятигорска. Рядом с ним возвышаются еще два кургана, вероятно, того же времени. Курган был насыпан на вершине холма. Ранее на кургане находился монумент князю Бусу. О памятнике было известно давно. Первым его описал немецкий путешественник и естествоиспытатель Иоахим Гюльденштедт, который был на Кавказе летом 1771 года и зарисовал статую, увиденную им на холме на берегу реки Этоки — притока Подкумка. В изданной вскоре на немецком языке книге он опубликовал рисунок статуи, полностью воспроизвел руническую надпись и дал подробнейшее описание монумента.

«На холме, на восточном берегу Этоки, прямо к западу от средней горы Темиркубшек и немного к северу от прекрасного родника стоит статуя с надписью… У черкесов статуя называется Дука Бек, однако неизвестно откуда, происходит это имя. Буквы имеют много сходства как с греческими, так и со славянскими… Фигура мужская, волос на голове не видно, так же как и бороды. Шея короткая. Руки и тело защищены панцирем… Лицо статуи смотрит на запад».

Рисунок Гюльденштедта в дальнейшем неоднократно воспроизводился. На него обратил внимание и канцлер Николай Петрович Румянцев (1754–1826), известный древностелюб, основатель Румянцевской библиотеки (ныне Российская Государственная библиотека, более известная как «Ленинка»). В письме от 23 июня 1823 года митрополиту Евгению Болховитинову из Целительных Вод Н.П. Румянцев рассказал о том, как он совершил поездку в сопровождении 50 казаков к этому изваянию. Дал он и подробнейшее описание памятника:

«Монумент состоит из одного гранитного камня вышиною в 8 футов и 8 дюймов. Очень грубо изображает человеческую фигуру с руками до самого пояса, а ниже пояса видна надпись. Она тем более интересна, что начертана на неизвестном языке буквами, составленными частью из греческих, а частью из славянских. После подписи <…> высечены разные грубые фигуры. Одна изображает двух рыцарей. <…> Лицо у статуи похоже не на монгольское, ибо нос длинен, и не на черкесское, будучи слишком кругло. <…> Но что всего любопытнее, и что может привести к разным заключениям, то это изображение маленького креста, находящееся на задней части воротника… Сам памятник называется (кабардинцами) Дука Бех».

Просветитель кабардинского народа Шора Бекмурзович Ногмов (1794–1844) в своей книге «История адыхейского народа» (изданной в Нальчике в 1847 году) также дал подробное описание памятника князю Бусу. Он указал, что в конце надписи, высеченной на постаменте, стоит дата — IV век н. э. Эта легенда стала вскоре известна многим, и судьба памятника круто изменилась, поскольку имя Буса упоминалось в «Слове о полку Игореве». В те же годы в некоторых масонских обществах уже были известны дощечки «Велесовой книги», где также говорилось о Бусе Белояре. В 1849 году трудами члена Одесского общества любителей древностей Авраама Фирковича памятник с древнего кургана у реки Этоки был перенесен в Пятигорск и помещен у бульвара, ведущего на Елизаветинскую (ныне Академическую) аллею. Тогда же были произведены первые попытки прочитать надпись на монументе.

Дальнейшая судьба самого монумента Буса Белояра также известна. В 1850-х годах статуя князя Буса была перевезена в московский Исторический музей, где ее изучали многие историки, в том числе и знаменитый археолог Алексей Сергеевич Уваров (1825–1884). Ныне этот монумент находится в Москве, в запасниках Исторического музея. Он забыт, не выставляется и не причисляется к славянским древностям.

Итак, русский князь Бус (Бож), согласно Иордановой хронике, правил в пределах славяно-русского племени антов. Данный этноним, судя по всему, этимологически восходит к очень далеким арийским и даже доарийским временам. Так, корневая основа «ант» сохранилась в имени эллинского великана Антея (сына Матери-Земли Геи и морского владыки Посейдона), задушенного Гераклом. Тот же корень нетрудно вычленить и в имени другого хтонического великана Антеро Випунена из карело-финских рун, сведенных воедино в гениальной «Калевале». Иной пытливый читатель спросит: «А как же быть с такими интернациональными понятиями, как „антик“, „античность“, „антиквариат“ и им подобным, образованным от общего латинского слова antiquus, что означает „древний“?» Вопрос вполне закономерный! Безусловно, не лишено вероятности, что все выше упомянутые слова, понятия и имена восходят к общей архаичной лексеме.

Анты — непосредственные предшественники будущего государственного объединения Киевской Руси. Их имя встречается не только в латинском тексте Иордана, но и у греческих историков — Прокопия Кесарийского, Агафия Миринейского, Менандра Протектора, Феофилакта Симокатты и др.

* * *

Последние звездные часы готской истории связаны с битвой при Адрианополе в 378 году и взятием Рима Аларихом в 410 году. Августовское сражение под Адрианополем (современный город Эдирне в европейской части Турции на границе с теперешней Грецией) закончилось не просто полным разгромом римской армии и гибелью императора Валента. На адрианопольском поле был, по существу, переломлен хребет Западной Римской империи, а мировая история перешла в новое временное измерение: завершилась Древность — началось Средневековье. Взятие Рима лишь поставило точку в этом необратимом процессе.

Подробное описание эпохальных событий, изменивших ход и лицо истории, к счастью, сохранилось благодаря последнему крупному позднеантичному историку IV века н. э. Аммиану Марцелину (даты рождения и смерти неизвестны). Последние часы и минуты уже давно агонизировавшего Рима, чья дальнейшая судьба оказалась в руках готов и других «варварских» народов, описаны «бывшим солдатом и греком по происхождению», как именовал себя Аммиан Марцелин, с подлинно шекспировским трагизмом:

«Со всех сторон слышался лязг оружия, неслись стрелы. Беллона [богиня войны. — В.Д.], неистовствовавшая со свирепостью, превосходившей обычные размеры, испускала бранный сигнал на погибель римлян; наши начали было отступать, но стали опять, когда раздались задерживающие крики из многих уст. Битва разгоралась, как пожар, и ужас охватывал солдат, когда по несколько человек сразу оказывались пронзенными копьями и стрелами. Наконец, оба строя столкнулись наподобие сцепившихся носами кораблей и, тесня друг друга, колебались, словно волны во взаимном движении.

Левое крыло подступило к самому табору, и если бы ему была оказана поддержка, то оно могло бы двинуться и дальше. Но оно не было поддержано остальной конницей, и враг сделал натиск массой; оно было раздавлено, словно разрывом большой плотины, и опрокинуто. Пехота оказалась, таким образом, без прикрытия, и манипулы были так близко один от другого, что трудно было пустить в ход меч и отвести руку. От поднявшихся облаков пыли не видно было неба, которое отражало угрожающие крики. Несшиеся отовсюду стрелы, дышавшие смертью, попадали в цель и ранили, потому что нельзя было ни видеть их, ни уклониться.

Когда же высыпавшие несчетными отрядами варвары стали опрокидывать лошадей и людей, и в этой страшной тесноте нельзя было очистить места для отступления, и давка отнимала всякую возможность уйти, наши в отчаянии взялись снова за мечи и стали рубить врага, и взаимные удары секир пробивали шлемы и панцири.

Можно было видеть, как варвар в своей озлобленной свирепости с искаженным лицом, с подрезанными подколенными жилами, отрубленной правой рукой или разорванным боком, грозно вращал своими свирепыми глазами уже на самом пороге смерти; сцепившиеся враги вместе валились на землю, и равнина сплошь покрылась распростертыми на земле телами убитых. Стоны умирающих и смертельно раненных раздавались повсюду, вызывая ужас. В этой страшной сумятице пехотинцы, истощенные от напряжения и опасностей, когда у них не хватало уже ни сил, ни умения, чтобы понять что делать, и копья у большинства были разбиты от постоянных ударов, стали бросаться лишь с мечами на густые отряды врагов, не помышляя уже больше о спасении жизни и не видя никакой возможности уйти. А так как покрывшаяся ручьями крови земля делала неверным каждый шаг, то они старались как можно дороже продать свою жизнь и с таким остервенением нападали на противника, что некоторые гибли от оружия товарищей. Все кругом покрылось черной кровью, и куда бы ни обратился взор, повсюду громоздились кучи убитых, и ноги нещадно топтали повсюду мертвые тела. Высоко поднявшееся солнце, которое, пройдя созвездие Льва, передвигалось в обиталище небесной Девы, палило римлян, истощенных голодом и жаждой, обремененных тяжестью оружия. Наконец под напором силы варваров наша боевая линия совершенно расстроилась, и люди обратились к последнему средству в безвыходных положениях: беспорядочно побежали, кто куда мог.

Пока все, разбежавшись, отступали по неизвестным дорогам, император, среди всех этих ужасов, бежал с поля битвы, с трудом пробираясь по грудам мертвых тел, к ланциариям и маттиариям, которые стояли несокрушимой стеной, пока можно было выдержать численное превосходство врага. Увидев его, Траян закричал, что не будет надежды на спасение, если для охраны покинутого оруженосцами императора не вызвать какую-нибудь часть. Когда это услышал комит по имени Виктор, то поспешил к расположенным неподалеку в резерве батавам, чтобы тотчас привести их для охраны особы императора. Но он никого не смог найти и на обратном пути сам ушел с поля битвы. Точно так же спаслись от опасности Рихомер и Сатурнин.

Метая молнии из глаз, шли варвары за нашими, у которых кровь уже холодела в жилах. Одни падали неизвестно от чьего удара, других опрокидывала тяжесть напиравших, некоторые гибли от удара своих товарищей; варвары сокрушали всякое сопротивление и не давали пощады сдававшимся. Кроме того дороги были преграждены множеством полумертвых людей, жаловавшихся на муки, испытываемые от ран, а вместе с ними заполняли равнину целые валы убитых коней вперемежку с людьми. Этим никогда не восполнимым потерям, которые так страшно дорого обошлись римскому государству, положила конец ночь, не освещенная ни одним лучом луны.

Поздно вечером император, находившийся среди простых солдат, как можно было предполагать, — никто не подтверждал, что сам это видел, или был при том, — пал, опасно раненный стрелой, и вскоре испустил дух; во всяком случае, труп его так и не был найден. Так как шайки варваров бродили долго по тем местам, чтобы грабить мертвых, то никто из бежавших солдат и местных жителей не отваживался явиться туда. Подобная несчастная судьба постигла, как известно, Цезаря Деция, который в жестокой сече с варварами был сброшен на землю падением взбесившейся лошади, удержать которую он не смог. Попав в болото, он не мог оттуда выбраться, и потом нельзя было отыскать его тело. Другие рассказывают, что Валент не сразу испустил дух, но несколько кандидатов и евнухов отнесли его в деревенскую хижину и скрыли на хорошо отстроенном втором этаже. Пока там ему делали неопытными руками перевязку, хижину окружили враги, не знавшие, кто он. Это и спасло его от позора пленения. Когда они попытались сломать запертые на засовы двери и их стали обстреливать сверху, то, не желая терять из-за этой задержки возможности пограбить, они снесли вязанки камыша и дров, подложили огонь и сожгли хижину вместе с людьми. Один из кандидатов, выскочивший через окно, был взят в плен варварами. Его сообщение о том, как было дело, повергло в большое горе варваров, так как они лишились великой славы взять живым правителя римского государства. Тот самый юноша, тайком вернувшийся потом к нашим, так рассказывал об этом событии. Такая же смерть постигла при отвоевании Испании одного из Сципионов, который, как известно, сгорел в подожженной врагами башне, в которой скрывался. Верно, во всяком случае, то, что ни Сципиону, ни Валенту не выпала на долю последняя честь погребения. <…>

По свидетельствам летописей только битва при Каннах была столь же кровопролитна, как эта, хотя при неблагоприятном повороте судьбы и благодаря военным хитростям неприятеля, римляне не раз оказывались временно в стесненном положении; точно так же и греки оплакали в жалобных песнях, недостоверных в своих сообщениях, не одну битву».

Что касается повергшего весь мир в шок беспрецедентного штурма, взятия и разграбления Рима готами под водительством Алариха (рис. 59, 60), то данный эпизод вошел во все учебники и не переставал поражать воображение во все времена всех без исключения школяров, гимназистов, студентов и многих других, кто изучал всемирную историю. Когда король вестготов, не скрывавший своих намерений, появился во главе своей армии под стенами столицы, объятый ужасом сенат, не рассчитывавший ни на какую помощь извне, приготовился к отчаянному сопротивлению в надежде по крайней мере замедлить гибель города. Но он был не в состоянии уберечься от заговора рабов и слуг, которые желали успеха варварам, либо потому, что были одного с ними происхождения, либо потому, что находили в этом свой интерес.

Русь Летописная

Рис. 59. Взятие Рима. Художник Ю.А. Станишевский

Русь Летописная

Рис. 60. Разграбление Рима (из книги: Всемирная история. Энциклопедия для детей. Т. 1. М., 1993)

В полночь Салаирские ворота были тайком отворены, и жители проснулись от страшного звука готских труб. Через тысячу сто шестьдесят три года после основания Рима этот царственный город, подчинивший себе и просветивший значительную часть человеческого рода, сделался жертвою необузданной ярости германских варваров. Готы безжалостно убивали римлян. Городские улицы были усеяны трупами. Отчаяние граждан иногда переходило в ярость, а всякий раз, когда варвары были раздражены сопротивлением, они убивали без разбора и слабых, и невинных, и беззащитных. Сорок тысяч рабов удовлетворяли свою личную злобу без всякой жалости или угрызений совести, и за полученные ими позорные удары плетьми виновные и ненавистные им семейства заплатили своей кровью сполна. Римские женщины и девушки подвергались пыткам, более страшным для их целомудрия, чем самая смерть.

После опустошения Вечного города готы рассеялись по всей Италии. Под грубой рукою варваров погибли плоды продолжительного спокойствия, а сами они не были способны оценить тех изящных утонченностей роскоши, которые предназначались для изнеженных и цивилизованных итальянцев. Тем не менее, каждый варвар требовал себе крупной доли из тех обильных запасов хлеба, говядины, оливкового масла и вина, которые ежедневно стекались и поглощались в готском лагере, а начальники опустошали разбросанные вдоль живописного побережья виллы и сады, где когда-то жили Лукулл и Цицерон. Попавшиеся в плен сыновья и дочери римских сенаторов, дрожа от страха, подавали надменным победителям в золотых и украшенных драгоценными каменьями кубках изысканное вино, в то время как те возлежали под тенью чинар, ветви которых были искусно переплетены так, что защищали от палящих солнечных лучей, а вместе с тем не лишали возможности наслаждаться животворной солнечной теплотой. Этим наслаждениям придавало особую цену воспоминание о вынесенных лишениях на далекой и давно уже ставшей чужой родине. Так заканчивает свой рассказ о последних днях еще недавно великой империи Эдуард Гиббон. Апокалипсическую картину дополняет поэт, описывающий продолжение варварского нашествия на Европу:

…Костры шипели.

Женщины бранились.

В навозе дети пачкали зады.

Ослы рыдали.

На горбах верблюжьих,

Бродя, скисало в бурдюках вино.

Косматые лошадки в тороках

Едва тащили, оступаясь, всю

Монастырей разграбленную святость.

Вонючий мул в оческах гривы нес

Бесценные закладки папских библий,

И по пути колол ему бока

Украденным клейнодом —

Царским скиптром

Хромой дикарь,

Свою дурную хворь

Одетым в рубища патрицианкам

Даривший снисходительно…

Орда шла в золоте,

На кладах почивала!

Глава 10

ОРДА, КОТОРАЯ ПОТРЯСЛА МИР (ГУННЫ)

Замолкни и вслушайся в топот табунный, —

По стертым дорогам, по травам сырым

В разорванных шкурах бездомные гунны

Степной саранчой пролетают на Рим!..

Павел ВАСИЛЬЕВ

И вот с востока послышался грозно нарастающий топот сотен тысяч копыт — на Русскую землю надвигалась орда народа прежде неведомого. Гунны пришли от Великой китайской стены, которая, собственно, когда-то и была воздвигнута только для того, чтобы не допустить предков будущей грозы Европы на территорию Поднебесной империи. Тысячекилометровая стена сыграла свою оборонительную роль и по сей день продолжает восхищать людей, как восьмое чудо света. Гунны перестали беспокоить Китай (рис. 61), повернулись лицом к Западу и постепенно, через множество поколений и перекочевок, достигли сначала Урала, а затем и Волги. Существует легенда, что их гнали вперед на запад голод, холод и бескормица. Так или иначе, но в одну из суровых зим в начале 70-х годов IV века н. э. гуннская орда преодолела закованную в лед Волгу и вышла на просторы европейских степей. С этого момента начался новый отсчет мировой истории, а судьба и будущее многих народов оказались в руках диких азиатских варваров, которых современники рисовали следующим образом:

Русь Летописная

Рис. 61.

1 — изображение гунна на китайском рельефе;

2 — фигурки гуннских всадников (Монголия)

«Племя гуннов, о которых древние писатели осведомлены очень мало, обитает за Меотийским болотом в сторону Ледовитого океана и превосходит своей дикостью всякую меру. Так как при самом рождении на свет младенца ему глубоко прорезают щеки острым оружием, чтобы тем задержать своевременное появление волос на зарубцевавшихся надрезах, то они доживают до старости без бороды, безобразные, похожие на скопцов. Члены тела у них мускулистые и крепкие, шеи толстые, они имеют чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей или уподобить тем грубо отесанным наподобие человека чурбанам, которые ставятся на краях мостов. При столь диком безобразии человеческого облика они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть. Никогда они не укрываются в какие бы то ни было здания; напротив, они избегают их, как гробниц, далеких от обычного окружения людей. У них нельзя встретить даже покрытого камышом шалаша. Они кочуют по горам и лесам, с колыбели приучены переносить холод, голод и жажду. И на чужбине входят они под крышу только в случае крайней необходимости, так как не считают себя в безопасности под ней. Тело они прикрывают одеждой льняной или сшитой из шкурок лесных мышей. Нет у них разницы между домашним платьем и выходной одеждой; один раз одетая на тело туника грязного цвета снимается или заменяется другой не раньше, чем она расползется в лохмотья от долговременного гниения. Голову покрывают они кривыми шапками, свои обросшие волосами ноги — козьими шкурами; обувь, которую они не выделывают ни на какой колодке, затрудняет их свободный шаг. Поэтому они не годятся для пешего сражения; зато они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид, и часто, сидя на них на женский манер, занимаются своими обычными занятиями. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны. Когда приходится им совещаться о серьезных делах, то и совещание они ведут, сидя на конях.

Не знают они над собой строгой царской власти, но, довольствуясь случайным предводительством кого-нибудь из своих старейшин, сокрушают все, что попадает на пути. Иной раз, будучи чем-нибудь обижены, они вступают в битву; в бой они бросаются, построившись клином, и издают при этом грозный завывающий крик. Легкие и подвижные, они вдруг специально рассеиваются и, не выстраиваясь в боевую линию, нападают то там, то здесь, производя страшное убийство. Вследствие их чрезвычайной быстроты никогда не приходилось видеть, чтобы они штурмовали укрепление или грабили вражеский лагерь. Они заслуживают того, чтобы признать их отменными воителями, потому что издали ведут бой стрелами, снабженными искусно сработанными наконечниками из кости, а сойдясь врукопашную с неприятелем, бьются с беззаветной отвагой мечами и, уклоняясь сами от удара, набрасывают на врага аркан, чтобы лишить его возможности усидеть на коне или уйти пешком. Никто у них не пашет и никогда не коснулся сохи. Без определенного места жительства, без дома, без закона или устойчивого образа жизни кочуют они, словно вечные беглецы, с кибитками, в которых проводят жизнь; там жены ткут им их жалкие одежды, соединяются с мужьями, рожают, кормят детей до возмужалости. Никто у них не может ответить на вопрос, где он родился: зачат он в одном месте, рожден — вдали оттуда, вырос — еще дальше. Когда нет войны, они вероломны, непостоянны, легко поддаются всякому дуновению перепадающей новой надежды, во всем полагаются на дикую ярость. Подобно лишенным разума животным, они пребывают в совершенном неведении, что честно, что нечестно, ненадежны в слове и темны, не связаны уважением ни к какой религии или суеверию, пламенеют дикой страстью к золоту, до того переменчивы и гневливы, что иной раз в один и тот же день отступаются от своих союзников. Без всякого подстрекательства, и точно так же без чьего бы то ни было посредства опять мирятся. Этот подвижный и неукротимый народ, воспламененный дикой жаждой грабежа, двигаясь вперед среди грабежей и убийств, дошел до земли аланов, древних массагетов».

Аммиан Марцелин. Римская история. XXXI, 2, 1—11.

Чувства онемевших от ужаса римлян и византийцев (как, впрочем, когда-то и китайцев) понять нетрудно, однако страх и ненависть никогда не способствовали постижению истины. Археологические данные свидетельствуют, что гунны представляли собой высокоорганизованный и сплоченный социум с достаточно развитой культурой. Поначалу гунны действовали в одиночку. Первое, что они совершили, — смели с лица земли древнее Боспорское царство, сожгли и разграбили жемчужины Причерноморья — античные города Фанагорию (нынешнюю Тамань) и Пантикапей (нынешнюю Керчь). Особенно впечатляющим был штурм бывшей Митридатовой столицы Пантикапея — по льду замерзавшего в те времена Керченского пролива, отделявшего Черное море (Понт Евксинский) от Азовского (Меотийского).

* * *

После опустошения богатого Боспорского государства, которое после того уже больше никогда не возрождалось, гунны обрушились на державу Германариха — ударили в подбрюшье готской лоскутной империи. Здесь их поддержали славянские отряды, давно и с переменным успехом сражавшиеся с германскими поработителями Русской земли. Вместе они одолели сильного и опасного врага. С тех пор судьбы славянских и гуннских племен переплелись. Часть русских дружин в дальнейшем присоединилась к степной орде и ушла искать удачи в далеких западных краях. Но основная масса русского населения конечно же осталась на своих исконных территориях, освободившихся от готского ярма.

Памяти от тех времен практически не осталось никакой. Похоже, что родовое имя гуннов сохранилось в русских глаголах «гунить», «гундорить», «гундосить» и т. п. Все они так или иначе характеризуют какие-то особенности живой речи: либо лепетание ребенка («гунить»), либо невнятную болтовню («гундорить»), либо же косноязычие и говор в нос («гундосить»). Есть все основания предположить, что все вышеназванные слова возникли под влиянием соприкосновения наших предков с гуннами, чья речь воспринималась, как сплошная гундява. Точно так же, но, так сказать, с обратным знаком возникло чуть позже понятие «немцы»: людей (главным образом, с запада), говоривших на непонятном языке, попросту объявляли немыми, или немцами.

Имеется еще одно смутное воспоминание о временах гуннского нашествия, которое, как бы странно это ни показалось на первый взгляд, трансформировалось в былинный образ Соловья-Разбойника. Дело в том, что у гуннов существовал очень необычный способ нагонять страх на противника — стрелы-свистульки. Еще китайских хронистов поражало, что гуннские боевые стрелы снабжены особыми костяными шариками с отверстиями, издававшими при полете стрелы пронзительный свист. Когда же орда открывала непрерывную стрельбу и одновременно выпускались тысячи и тысячи стрел, поднимался такой ужасающий свист, что на ходу цепенели лошади врага, с неба замертво падали мертвые птахи, а ничего не подозревавший неприятель впадал в панику. И по сей день слышны отзвуки того грозного посвиста в былине об Илье Муромце:

Как засвищет Соловей по-соловьиному,

Закричит собака по-звериному,

Зашипит проклятый по-змеиному, —

Так все травушки-муравы уплетаются,

Все лазуревы цветочки отсыпляются,

Мелки лесушки к землям приклоняются,

А что есть людей вблизи, так все мертвы лежат…

В свою очередь, гунны также позаимствовали немало у славянороссов, общаясь с ними на протяжении нескольких десятилетий. Современники гуннского нашествия оставили интереснейшие свидетельства о быте и нравах гуннов, ставших вскоре хозяевами половины Европы. К примеру, сохранились подробные записи Приска Понтийского, секретаря византийского посольства, которое император Феодосий II отправил в 449 году к Аттиле — самому знаменитому гуннскому предводителю, одной из самых заметных личностей мировой истории, прозванной еще при жизни «Бичом божьим». Позже, на основании личных впечатлений греков, Иордан составил портрет Аттилы и дал ему следующую характеристику:

«После того как был коварно умерщвлен брат его Бледа, повелевавший значительной частью гуннов, Аттила соединил под своей властью все племя целиком и, собрав множество других племен, которые он держал тогда в своем подчинении, задумал покорить первенствующие народы мира — римлян и визиготов. Говорили, что войско его достигало пятисот тысяч. Был он мужем, рожденным на свет для потрясения народов, ужасом всех стран, который, неведомо по какому жребию, наводил на все трепет, широко известный повсюду страшным о нем представлением. Он был горделив поступью, метал взоры туда и сюда и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество. Любитель войны, сам он был умерен на руку, очень силен здравомыслием, доступен просящим и милостив к тем, кому однажды доверился. По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутой сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом [кожи], он являл все признаки своего происхождения. Хотя он по самой природе своей всегда отличался самонадеянностью, но она возросла в нем еще от находки Марсова меча, признававшегося священным у скифских царей. Историк Приск рассказывает, что меч этот был открыт при таком случае. Некий пастух, говорит он, заметил, что одна телка из его стада хромает, но не находил причины ее ранения; озабоченный, он проследил кровавые следы, пока не приблизился к мечу, на который она, пока щипала траву, неосторожно наступила; пастух выкопал меч и тотчас же принес его Аттиле. Тот обрадовался приношению и, будучи без того высокомерным, возомнил, что поставлен владыкою всего мира и что через Марсов меч ему даровано могущество в войнах».

В то время, когда ее посетило византийское посольство, гуннская орда находилась в Паннонии (на территории нынешней Венгрии), где располагалась ставка Аттилы и был воздвигнут на холме величественный дворец с огромными башнями. Дворец Аттилы был полностью деревянный: выстроен из бревен и обшит гладко отесанными досками. Он казался сделанным из одного цельного дерева.

Когда Аттила вступал в столицу, его встречала процессия женщин. Выстроившись в два ряда, они держали над головами переброшенные от одного ряда к другому белые покрывала, под которыми проходили группы молодых девушек и пели песни в честь короля. Четверо сильных мужчин подняли серебряный стол на уровень лошади, и Аттила, не сходя с коня, отведал всех блюд, выпил чашу вина и лишь потом вступил в свой дворец, сел на трон, предназначенный для церемоний, и начал прием послов. По окончании всех пригласили на пир.

Зал для пиршества представлял собой огромную продолговатую комнату, уставленную вкруг стульями и маленькими столами. За каждым столом помещалось четыре или пять человек. Посредине возвышались подмостки, на которых стоял стол для Аттилы и ложе. Владыка гуннов уже сидел на своем месте. Как только вошли послы, кравчие подали кубки, наполненные вином, которые нужно было выпить за здоровье короля. По окончании приветствий слуги расставили по столам серебряные или золотые блюда с мясом. На столе же самого Аттилы посуда стояла исключительно деревянная, включая кубок, из которого, впрочем, он почти ничего не пил. Зато гости пили вволю.

Когда зажгли факелы, вошли два поэта и на гуннском языке начали нараспев читать перед Аттилой стихи собственного сочинения: в них прославлялись его воинские доблести и победы. Их песни привели слушателей в восторг, доходивший до исступления: глаза гуннов разгорелись, лица приняли страшное выражение; многие плакали: молодые от жажды новых битв, старцы — от сожаления о прошлых. Один Аттила оставался важным и неподвижным, с непроницаемым лицом внимая хвалебному песнопению. Лишь когда самый младший из его сыновей вошел и приблизился к отцу, в глазах всесильного владыки блеснул луч нежности: взяв ребенка ласково за щеку, он привлек его к своему ложу. Пир продолжался до утра. Назавтра был точно такой же. Миссия византийского посольства завершилась безрезультатно. Но послов все-таки отпустили назад в Константинополь с письмом для императора.

Не правда ли, многое в рассказе византийского посла кажется нам до боли знакомым: и высокий деревянный терем, и церемониал, и «пир на весь мир» с безудержным винопитием? Так оно и есть: ко времени описываемых событий гунны настолько обрусели, что их обычаи во многом трудно было отличить от русских. Обогатились гунны за время непрерывных войн в южнорусских землях и тактикой боевых действий. Прежде всего это касается тяжелой конницы и неотразимого удара сомкнутого строя закованных в костяные латы катафрактариев (рис. 62). Приемы, доставшиеся гуннам в наследство от сарматов (возможно, через славян), помогли им не проиграть одну из самых кровопролитных битв не только средневековой, но и всей мировой истории на Каталаунских полях, в Северо-Восточной Галлии (на территории современной Франции, в Шампани) во второй половине июня 455 года. В состав гуннской орды под водительством Аттилы входили и русские дружины, состоявшие из антов. Римским войском командовал выдающийся полководец Аэций, помимо римлян его армию составляло множество варваров — германцы, готы, франки и бургунды (рис. 63).

Русь Летописная

Рис. 62. Атака тяжелой гуннской конницы. Художник М. Горелик

Русь Летописная

Рис. 63. Атилла и Аэций. Художник А. Зайцев

* * *

Вот как описывается знаменитое сражение в средневековых хрониках, а также в книге выдающегося французского историка Огюстена Тьерри (1795–1856), посвященной Аттиле. Решившись раз на битву, вождь гуннов построил свои кибитки в виде круга, внутри которого были раскинуты палатки. Так поступали всегда и кочевники-арии, а впоследствии — их наследники южнорусские казаки. В тот же день армия Аэция расположилась в виду гуннов: римские легионы — по всем правилам римского искусства фортификации, союзные же варвары — без окопов и по национальной принадлежности.

Аттила провел всю ночь накануне битвы в тревоге. Дурное состояние его расстроенной армии, ослабленной лишениями, делало ее поражение весьма вероятным. К тому же воины захватили в соседнем лесу пустынника, который считался вещим прорицателем, и Аттиле пришла мысль спросить его о своей судьбе. «Ты Бич Божий,  — отвечал ему пустынник, — и палица, которою провидение поражает мир. Знай же, что ты будешь побежден в битве с римлянами и через то поймешь, что твоя сила не от мира сего». Такой смелый ответ нисколько не обескуражил короля гуннов. Выслушав христианского прорицателя, он решил в свою очередь обратиться к гадателям, находившимся при войске. И вот в варварской ставке, раскинутой посреди долин Шампани, при погребальном свете факелов, собрались на совет всевозможные суеверия тогдашней Европы и Азии: жрец из остготов или ругов, с руками, запущенными во внутренности жертвы, наблюдает за ее последними содроганиями; жрец из алан, встряхивая гадательные прутики на белой скатерти, видит в их расположении таинственные знаки будущего; славянский волхв рубит головы петухам в честь бога Перуна; шаман из белых гуннов, вызывая духи умерших, при громе волшебного барабана кружится с быстротою колеса и в изнеможении падает, с пеною у рта, неподвижным; а в глубине палатки Аттила, сидя на табурете, следит за конвульсиями и прислушивается ко всякому взвизгиванию этих адских истолкователей.

Но гунны имели еще особенное, только им свойственное и более торжественное гадание, которое, по сообщениям европейских путешественников, практиковалось в XIII и XIV столетиях, при дворе потомков Чингисхана, а именно гадание по костям животных, преимущественно по бараньим лопаткам. Процесс гадания состоял в том, что от костей отделялось мясо; потом их клали на огонь и по направлению жил или трещин на кости предсказывали будущее. Аттила сам смотрел на кости и по ним узнавал о предстоящем поражении. Жрецы, посовещавшись между собой, объявили, что гунны будут поражены, но предводитель неприятелей падет в битве. Аттила решил, что речь идет об Аэции, и лицо его осветилось радостью. По мнению короля гуннов, купить смерть римского полководца ценою собственного поражения значило бы купить ее еще весьма недорого.

Аттила принял все меры для того, чтобы начать битву как можно позже, с целью сделать невозможным окончательное поражение: наступившая ночь дала бы время принять меры. Около трех часов пополудни, гунны вышли из лагеря. Аттила занял центр со своими гуннами на левом крыле расположился Валамир с остготами (и вероятно — славянами, так как имя у воеводы славянское, а не готское); на правом стал Ардарик с гепидами и другими народами, подчиненными Аттиле. У варваров был простой и четкий план. Сосредоточив лучшую часть тяжелой кавалерии в центре позиции и поблизости от баррикад, устроенных из возов и кибиток, они, очевидно, хотели повести быструю атаку на неприятельский лагерь и в то же время обеспечить собственное отступление к своим укреплениям. Напротив того, Аэций, расположив главные силы на флангах, намеревался окружить Аттилу и, если будет возможно, перерезать ему путь к отступлению.

Между двумя армиями находилась небольшая возвышенность, овладеть которой тактически было очень выгодно. И здесь римляне опередили варваров. Такое неудачное начало было дурным предзнаменованием для гуннской армии. Тогда Аттила для воодушевления войска собрал около себя предводителей и обратился к ним с речью, которая заканчивалась такими словами: «…Покажите же как следует гуннам свое мужество; пусть узнают доброкачественность вашего оружия; пусть раненый ищет смерти своего противника, а тот, кто останется невредим, насытится избиением врага: кому суждено остаться в живых, на том не будет ни одной царапины, а кому нужно умереть, того судьба постигнет и среди мира. Наконец, к чему бы фортуна даровала гуннам победу над столькими народами, если бы она не хотела нас осчастливить предстоящею битвою? К чему она указала бы нашим предкам дорогу через Меотийские Болота, остававшиеся в течение стольких веков неизвестными и непроходимыми. Я не ошибаюсь нисколько относительно настоящего: пред нами то поле битвы, которое обещали нам наши прежние победы, и этот случайно скученный сброд не выдержит и на одно мгновение вида гуннов. Я бросаю первый дротик в неприятеля; если кто-либо может остаться спокойным в то время, когда бьется Аттила, тот уже погиб».

И грянула битва — свирепая, повсеместная, ужасная, отчаянная. Древность не повествует нам ни о таких подвигах, ни о такой резне, а тот, кто не был свидетелем этого удивительного зрелища, тому не встретить того другой раз в своей жизни. Полуиссякшие ручейки, протекавшие по долине, внезапно раздулись от потоков крови, смешавшейся с их водами, и раненые, утоляя жажду таким ужасным питьем, умирали мгновенно.

Баталия началась на правом римском крыле, которое схватилось с левым крылом Аттилы: западные готы боролись с восточными, братья с братьями. Престарелый король Теодорих на глазах у всех вдруг свалился с лошади и исчез под копытами коней. В это время гунны Аттилы бросились на центр римской армии, пробили его и удержали в своих руках позицию, но визиготы, победив на правом крыле, атаковали их с фланга. Аттила, заметив опасность, отступил к своему лагерю. В этой новой борьбе, преследуемый с яростью визиготами, он едва не был убит и спасся только одним бегством. Его армия, смешавшись, последовала за ним в лагерь, загороженный возами и кибитками. Как ни было слабо подобное укрепление, но туча стрел, пускаемых беспрерывно из-за кибиток, остановила нападающих.

Наступила безлунная ночь, и сражающихся окутал такой мрак, что стало невозможно отличить своих от чужих. Но накал битвы не ослабевал, ярость обеих сторон не знала границ. Лишь убедившись, что резня в кромешной тьме не достигает врага, противники разошлись до рассвета. Когда же взошло солнце, глазам предстала долина, вся усеянная трупами. Считается, что убитых было 160 тысяч; по другим сведениям их было до 300 тысяч. Римляне и их союзники посчитали, что Аттила претерпел страшное поражение. В действительности же значительные силы гуннской орды и ее союзников по-прежнему сохраняли боеспособность. Но громадные потери и безрадостная перспектива заставили Аттилу покинуть поле сражения и уйти на восток. В конечном счете обе стороны посчитали себя победителями, аналогично тому как спустя почти четырнадцать веков приписывали себе победу в Бородинском сражении и русские и французы (грубо говоря, предводитель гуннов поступил точно так же, как и впоследствии Кутузов: увел армию, дабы сохранить ее).

* * *

Аттила — воистину знаковая фигура мировой истории, олицетворение ее непредсказуемости. Достаточно назвать одно его имя, и каждому становится ясно без каких-либо объяснений: такие люди не просто так считались повелителями Вселенной — с их появлением круто менялось движение колеса истории и переворачивались судьбы целых народов. В общей сложности за все время существования человечества таких имен не наберется и десятка: Александр Македонский, Цезарь, Аттила, Чингисхан, Тимур, Наполеон, Сталин — читатель может попробовать сам завершить этот список. Все они — живое воплощение Рока, и почти каждый из них стал жертвой того же Рока. Аттила — не исключение. Его ужасный и покрытый мраком неразгаданной тайны конец — лишнее тому подтверждение.

Аттила погиб во время собственной свадьбы. Сменив, как пишет современник, бесчисленных жен, он выбрал себе очередную невесту — девушку необычайной красоты по имени Ильдико. Считается, что она была парфянской царевной, но, скорее всего, это позднейший домысел. По обыкновению был устроен «пир на весь мир», но Аттила заторопился поскорее предаться брачным утехам. Вместе с красавицей женой он удалился в спальню. Больше «повелителя мира» живым никто не видел. Его нашли мертвым, захлебнувшимся в собственной крови, которая пошла горлом. Беллетристы и поэты дополняют красноречивыми подробностями скупые строки хронистов:

Ночь шла.

Как вдруг

Из брачного чертога

К пирующим донесся женский вопль…

Валя столы,

Гудя пчелиным роем,

Толпою свадьба ринулась туда,

Взломала дверь и замерла у входа:

Мерцал ночник.

У ложа на ковре,

Закинув голову, лежал Аттила.

Он умирал.

Икая и хрипя,

Он скреб ковер и поводил ногами,

Как бы отталкивая смерть.

Зрачки остекленевшие свои уставя

На ком-то зримом одному ему…

·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

Так он лежал,

Весь расточенный,

Весь опустошенный

И двигал шеей,

Как бы удивлен,

Что руки смерти

Крепче рук Аттилы.

Так сердца взрывчатая полнота

Разорвала воловью оболочку —

И он погиб,

И женщина была

В его пути тем камнем, о который

Споткнулась жизнь его на всем скаку!

Атиллу неоднократно пытались объявить русским князем, а гуннов сблизить со славянским племенем. Одним из первых в данном плане высказался известный в прошлом и весьма плодовитый русский писатель Александр Фомич Вельтман (1800–1870), опубликовавший в 1858 году книгу «Аттила и Русь в VI и V в.». Предположение о славянстве гуннов поддерживал и выдающийся русский мыслитель-славянофил Алексей Степанович Хомяков (1804–1860). В незавершенном историческом исследовании, получившем у современников и друзей полушутливое название «Семирамида», Хомяков высказал немало интересных соображений о «славянской стихии гуннов» и причинах возвышения гуннской державы: «Не Аттила создал гуннское царство. Он нашел царство готовое от Урала до Эльбы и до лесов Тюрингии. <…> Победы Аттилы утвердили навсегда самобытность освобожденных народов…. Его великим подвигом утверждена возможность Руси, Польши и всех исторических царств славянских…»

Горячим сторонником и пропагандистом идеи о русском происхождении гуннов был также славянский патриот и писатель Юрий Иванович Венелин (настоящая фамилия — Гуца) (1802–1839), сын православного священника из Венгрии, имевшего русско-румынские корни. Ему принадлежит специальное исследование о гуннских именах в их сопоставлении со славянскими. Для этого Венлин предпринял даже специальную экспедицию в Болгарию, находившуюся тогда под властью Османской империи, дабы в глухих деревнях, где сохранялись еще повсюду древние нехристианизированные имена, найти подтверждение своим гипотезам. И нашел! В частности, имя Аттилы он выводил из древнеславянского Тиле (Теле), еще сохранявшееся в XIX веке в Болгарии (ср. также с именами Телемаха — сына Одиссея, Телефа — сына Геракла, Тиля Уленшпигеля и др.).

В русском языке того же корня слова «тело», «телец», «тёлка», «теленок» и др. Анализ — даже поверхностный — русских ономастиконов, то есть сборников имен, выписанных из различных источников, показывает, что на Руси также были долго в ходу народные (нехристианские) имена и прозвища: Телебуг, Телелюй, Теляш, Теленчей, Телепень, Телица, Тельчак, Телюга и др. Вообще корень «тел» весьма распространен и смыслозначим в индоевропейских языках. Достаточно вспомнить, что от греческих слов telos, tele- произведено целое семейство современных понятий от «телескопа» до «телевизора», а римское имя Telus, Telus Mater принадлежит богине — Матери-Земле.

Мнение о славяно-русских корнях Аттилы нередко доводилось до крайности. Типичным примером может служить популярный некогда роман «Бич божий», принадлежащий перу Ивана Кузьмича Кондратьева (1849–1904), автора, ныне совершенно забытого, хотя и известного по приписываемой ему народной песне «По диким степям Забайкалья…» Роман, первоначально назывался «Гунны» и был впервые опубликован в 1878 году. В нем гунны выведены как одно из ответвлений славянского племени венедов, а Атилла предстает как древний киевский князь (рис. 64). Такое на первый взгляд совершенно неправдоподобное предположение опирается на абсолютно бесспорные факты, заимствованные из сочинений западных средневековых историков, и в частности, уже упоминавшихся ранее Саксона Грамматика, Адама Бременского и Гельмольда, которые принимали славян и гуннов за один народ. Так, в объемном и во многом компилятивном труде последнего под названием «Славянские хроники» подчеркивается: «Все славянские земли, лежащие на восток и исполненные богатства, называются Гунигард, по бывшему в них населению гуннов». Строго говоря, Гунигард — это город, одно из латинизированных названий Киева (дословный перевод: «город гуннов»). Сама же Русская земля у ряда латинских авторов именуется Гуниланд (то есть «Страна гуннов»). Встречается и «гуннское» название Днепра — Гуннавар («Река гуннов»).

Русь Летописная

Рис. 64. Атилла — Киевский князь. Художник В. Федоров

Мнение средневековых хронистов в XIX веке поддержали крупнейшие историки: в Чехо-Словакии — Павел Йосеф Шафарик (1795–1861), создавший классический многотомный труд «Славянские древности»; в России — Иван Егорович Забелин (1820–1908) и Дмитрий Иванович Иловайский (1832–1920). Последнему принадлежит специальное научное исследование по данному вопросу. Идея о славянстве и русскости гуннов отстаивается и в капитальном труде А. Нечволодова «Сказания о Русской земле».

Для всех упомянутых и им подобных выводов имеются также лингвистические основания. Например, якобы гуннское имя Аттила можно истолковать как производное от славянского «отец». Слова с аналогичным смыслом и звучанием сплошь и рядом встречаются и в других индоевропейских языках: atta — в греческом, латинском, готском; at — в албанском; aite — в ирландском и т. д. (между прочим, в древнеиндийском слово atta означает мать). Более того, точно такая же лексема, означающая отца, встречается и в неиндоевропейских языковых семьях и группах, например, в турецком и других тюркских языках. Можно также напомнить, что прозвище одного из главных героев карело-финского эпоса «Калевала» бесшабашного весельчака Лемминкяйнена — А[х]ти. Различная вокализация, чередование гласных и согласных здесь в порядке вещей: допустим, в германском эпосе «Песня о нибелунгах» собственное имя исторического Аттилы превратилось в Этцеля. Да и этноним «гунны» претерпел значительные изменения: китайцы именовали их «сюнну», затем они превратились в «хунну» и наконец стали «гунны».

Гораздо интереснее и удивительнее другое. От всего гуннского языка, о конкретной принадлежности которого (как, впрочем, и относительно происхождения самого народа) ученые до сих пор не имеют единой точки зрения, сохранилось всего три слова — и все они русские! Приводят их различные источники — китайский, греческий и латинский. Китайские авторы воспроизводят с помощью иероглифов гуннское слово сагайдак, которое, как известно, в тюркских и славянских языках означает «колчан» (отсюда производное прилагательное и известная фамилия Сагайдачный — так звали, к примеру, одного из запорожских гетманов). Секретарь византийского посольства Приск приводит по-гречески еще одно «гуннское» слово — мёд, которое даже не нуждается в разъяснениях. И, наконец, Иордан, рассказывая о смерти Аттилы и захоронении его в трех гробах — золотом, серебряном и железном, над которыми был насыпан огромный курган (не найденный, кстати, до сих пор) сообщает третье «гуннское» слово — страва. Это — хорошо известная из русской истории славянская тризна, которую справляли по умершим прямо на кургане (рис. 65).

Русь Летописная

Рис. 65. Русская страва (тризна). Художник В.М. Васнецов

Есть еще одно поразительное совпадение, на которое, насколько мне известно, до сих пор не обращено должного внимания. По сообщению Иордана, старшего брата Аттилы звали Роас (другое написание — Руас или Руа). С учетом массовых искажений этнонимов и имен собственных в латинской передаче слово «Роас» читается как рос (или рус ). Переводчики и редакторы последнего издания Иордановой Хроники сближают имя Роаса с именем гуннского вождя Ругилы — предшественника Аттилы. В таком случае остается лишь согласиться с мнением одного из наших интереснейших писателей XVIII века Василия Алексеевича Лёвшина (1746–1826), который в одной из своих сказочных повестей с добротной исторической подоплекой рисовал следующую картину русско-гуннской истории:

«По занятии великой части древней России сильным народом (г)уннов, исшедшим от пределов Китая, Роас, один из их полководцев, основал столицу свою в городе Киеве, который назывался тогда Уннигардом [(Г)уннигард — „Столица гуннов“. — В.Д.]. Сей ли Роас был построителем славного Киева, наносившего через многие веки трепет востоку и западу и иным странам, или только распорядитель оного, назвавший именем своего народа, историческое таковое изыскание не надлежит до нашего намерения: довольно ведать, что он державу свою в цветущем состоянии оставил в наследство сыну своему Баламиру». [Баламир, или Баламбер, — имя одного из гуннских вождей, упоминаемых Иорданом; высказывалось предположение, что это искаженное славянское имя Владимир. — В.Д.].

Все вышеприведенные и другие им подобные факты почему-то тщательно обходятся сторонниками противоположной (и ныне господствующей) точки зрения, согласно которой гунны являются уроженцами дальневосточных степей, тюркоязычными кочевниками-монголоидами, почти за девять веков до Чингисхана проложившими захватническую тропу от границ Китая до «Последнего моря». Данная концепция в настоящем ее виде была сформулирована историком-востоковедом Константином Александровичем Иностранцевым (1876–1941) в монографии «Хунну и гунны» (1926) и впоследствии развита в работах Георгия Владимировича Вернадского (1877–1973), а окончательно внедрена в историческую науку в качестве непререкаемой истины Львом Николаевичем Гумилевым (1912–1992).

Никто, естественно, не возражает против подобного подхода, ибо так оно и было на самом деле. Необходимо только принять во внимание, что за время почти что трехвековой миграции сюнну-хунну-гуннов с востока на запад — сначала медленной, а затем стремительной — и сам этнос, и его язык, и культура могли претерпеть существенные изменения. А соприкосновение с более жизнестойким и высокоразвитым славянским миром закончилось серьезным обрусением былых азиатских кочевников. Гуннский кумыс в конечном счете оказался сильно разбавленным водой из великих русских рек — Волги, Дона и Днепра. Поэтому нет ничего удивительного, что армия Аттилы включала значительное число союзных ему народов (в том числе и славян). Точно так же и в римском войске Аэция варваров было гораздо больше, чем собственно римлян.

Антропологи и этнологи давно ведут спор о расовой принадлежности гуннов. Многие исследователи (среди них известный русский географ и этнограф Г.Е. Грум-Гржимайло) относили гуннов к бледнолицым, зеленоглазым и рыжеволосым сынам Евразии, о которых сохранились сведения в восточных хрониках. Восстановленный по черепу облик некоторых гуннов позволяет отчасти согласиться с подобными предположениями (рис. 66). Но тут необходимо принять во внимание один важный момент: между гуннами, которые некогда не давали покоя Китайской империи, и гуннами, которые несколько столетий спустя свирепствовали в Европе, существует огромное различие. Во-первых, за долгое время кочевой миграции с востока на запад в силу естественных и социальных закономерностей изменился и облик и язык гуннского этноса. Во-вторых, после вторжения в Европу гунны смешались с местным завоеванным населением и теми, кто был увлечен гуннским вихрем и жаждой легкой наживы, а также ненавистью к римлянам и византийцам, составив основную массу людского потока, названного впоследствии Великим переселением народов.

Русь Летописная

Рис. 66. Гунн. Реконструкция М.М. Герасимова по черепу из Кенкольского могильника

Культура гуннов очень похожа на скифскую: тот же «звериный стиль», те же курганные захоронения с помещенными глубоко под землю срубными камерами (рис. 67). Скифские захоронения на Алтае (в том числе и упомянутые выше Пазырыкские курганы) во многом напоминают аналогичные гуннские могильники в Монголии. Особенно впечатляет расположенный в горах к северу от Улан-Батора ноинулинский курганный комплекс, насчитывающий свыше 200 больших курганов, которые датируются I веком до н. э. и началом 1-го тысячелетия новой эры. Открыты они были еще в 20-е годы XX века нашим знаменитым путешественником Петром Кузьмичом Козловым (1882–1935), тогда же начались раскопки, растянувшиеся на десятилетия. Многие из бесценных сокровищ, найденных в срубных камерах, просто поражают воображение зрителей. Особенно завораживает большой войлочный ковер со множеством спиралей в центре и грифонами по краям (рис. 68). Спиральный (а также близкий к нему меандровый) орнамент является лучшим свидетельством в пользу общего происхождения культур Древнего мира.

Русь Летописная

Рис. 67. Разрез по вертикали гуннского кургана

Русь Летописная

Рис. 68. Войлочный ковер со спиралями из гуннского кургана

В одном из гуннских ноинулинских могильников (курган № 25) под толстым слоем земли и бревенчатым накатом могильного сруба был обнаружен портрет-вышивка человека, похожего на… Сталина (рис. 69), который пролежал здесь почти что две тысячи лет. Так вот, оказывается, как выглядели ужасные гунны, наводившие страх на Европу и Византию! На мой взгляд, вполне цивилизованно! Чтобы не было никаких кривотолков в отношении извлеченного на свет Божий портрета, отсылаю всех сомневающихся к первоисточнику — научной монографии-альбому С.И. Руденко «Культура хуннов и Ноинулинские курганы» (М.-Л., 1962).

Русь Летописная

Рис. 69. Вышитый портрет из гуннского кургана, напоминающий изображение Сталина

Что же это за поражающий с первого же взгляда двойник? Откуда такое поразительное сходство и в целом и в деталях: тот же высокий лоб с «политзачесом», тот же пронзительный орлиный взгляд, те же усы, нет только знаменитой трубки? А может, в самом деле в горах Монголии похоронен гуннский предок, который передал свой генофонд последующим поколениям. Они-то уже и рассеивали доминантные гены по разным популяциям. И нечего особенно тут удивляться. Ведь спустя три-четыре столетия пассионарные потомки того, чей портрет сохранился нетленным в срубе одного из двухсот ноинулинских курганов, достигли предгорий Кавказа. Именно отсюда, с Таманского полуострова, гуннская орда начала свое победное шествие по миру. И первым деянием наследников азиатских кочевников было взятие Крыма: по льду замерзшего Керченского пролива они переправились с материка на полуостров и штурмом взяли древний Иантиканей, а вслед за столицей — и другие города Боспора.

* * *

Гунны не только оставили неизгладимый след в истории России и средневековой Европы, но и наподобие скифов сделались знаковым символом русской культуры. «Топчи их рай, Аттила!» — взывал Вячеслав Иванов. А Валерий Брюсов написал знаменитое программно-пророческое стихотворение, обращенное в будущее, которое так и называется — «Грядущие гунны»:

Где вы, грядущие гунны,

Что тучей нависли над миром!

Слышу ваш топот чугунный

По еще не открытым Памирам.

На нас ордой опьянелой

Рухните с новых становий —

Оживить одряхлевшее тело

Волной пылающей крови.

Поставьте, невольники воли,

Шалаши у дворцов, как бывало,

Всколосите веселое поле

На месте тронного зала.

Сложите книги кострами,

Пляшите в их яростном свете,

Творите мерзость во храме, —

Вы во всем неповинны, как дети!

·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

Бесследно все сгибнет, быть может,

Что ведомо было одним нам,

Но вас, кто меня уничтожит,

Встречаю приветственным гимном.

Надо отдать должное провидческому дару Брюсова: в начале XX века он с поразительной точностью предсказал и море крови, и рухнувшие дворцы, и «мерзость во храме», и костры из книг.

Глава 11

ГДЕ ТЫ, СТРАНА ХАЗАРИЯ?

Помним отблеск лезвий ржавый,

Лязг колчанов, высвист стрел,

В стягах шум победной славы,

Вражьи трупы на костре.

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

И в обветренных закатах,

В окровавленных снегах

Видим тенью вороватой

Отступавшего врага.

Сергей ГОРОДЕЦКИЙ

Хазары — неотвратимый рок русской истории — оставили по себе особую память. Почему? Нельзя сказать, что эти соседи-кочевники были более жестоки, чем остальные. В отношении непокорной Руси все были одинаково безжалостными и ненасытными в грабеже — и авары (обры), и угры, и печенеги, и половцы, и татаро-монголы. Однако никто из них не пытался навязать свою идеологию и чуждую русскому народу религию. Одни хазары, исповедовавшие иудаизм, проявили не нужную в таких случаях активность. Себе же на голову, ибо получили такой решительный отпор, после которого уже никогда не смогли опомниться. Между прочим, хребет Хазарскому каганату сломала языческая дружина князя Святослава (рис. 70). Это они — безвестные русичи, веровавшие в Перуна, Дажь-бога, Хорса да Мокошь, не приняли предложенный им иудаизм и сделали все, чтобы впредь такие попытки более не предпринимались.

Русь Летописная

Рис. 70. Князь Святослав с мечом 971 г. (прорисовка из Радзивиловской летописи)

Впрочем, не все обстояло так просто. Например, древнеязыческий Солнцебог Хорс, которому испокон веков поклонялись славяне, не был чужд и «неразумным хазарам». По крайней мере так считали наши пращуры. В одном из сборников Соловецкого монастыря еще в середине XIX века был найден список знаменитого и популярного на Руси апокрифа, насчитывающего десятки вариантов и версий, «Беседа трех святителей» (Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста), где бог Хорс назван Жидовином. Полностью данный фрагмент (вопрос — ответ) звучит следующим образом: «Иван рече: отъ чего громъ сотворен бысть? — Василий рече: два ангела громная есть; елленский старец Перун и Хорс Жидовин, два еста ангела молниина». Под эллинским «старцем Перуном» здесь подразумевается Зевс (римский Юпитер), а вот под Хорсом Жидовином — явно хазарское солнечное божество, ибо у правоверных иудеев — ни в Торе (Ветхом завете), ни в Талмуде — такого бога (и даже слова такого) нет.

Необходимое отступление и разъяснение: хазары известны в русской истории не только как козары (козаре), но и как «жиды хазарские» (при этом имеется в виду их иудаистическое вероисповедание). В этом обличии они запечатлены и в русских былинах. Так, одним из степных супротивников русских богатырей выступает инородец и иноверец Жидовин:

Еще что же за богатырь ехал?

Из этой земли из Жидовския

Проехал Жидовин могуч богатырь

На эти степи Цицарския…

Ничего обидного, ругательного или уничижительного в употребляемом здесь понятии «жид» нет: слово «еврей» долгое время использовалось лишь в церковнославянском языке как переводное из греческого, а в народном и беллетристическом обиходе употреблялся его эквивалент «жид» — тоже переводное слово, но заимствованное через западноевропейские (предположительно — романские) языки. Дабы убедиться в сказанном, достаточно открыть на соответствующих страницах 5-й том «Словаря русского языка XI–XVII вв.» (М., 1978) или же классические произведения Пушкина (например, «Скупой рыцарь»), Гоголя (например, «Тарас Бульба») или Лескова (например, «Жидовская кувырколлегия»). Лишь в XX веке слово приобрело оскорбительный оттенок. Нас же интересуют иные времена и иные реалии.

Однако сначала о еврействе самих хазар. Еще известный русский филолог академик Федор Евгеньевич Корш (1843–1915) высказал вполне заслуживающее внимания предположение, что пресловутое слово «жид» возникло не в романской Европе, а в хазарской среде, откуда (естественно, безо всяких негативных оттенков и смыслов) уже распространилось по всему миру. Современные историки и лингвисты пошли еще дальше: они не без основания считают, что основная масса восточноевропейских и западноевропейских евреев — выходцы из Хазарии, а их разговорный язык идиш — также хазарского происхождения. Казалось бы, сие противоречит самоочевидным фактам: идиш (в отличие от чисто семитского иврита ) базируется на немецкой лексике и грамматике, что и служит якобы неопровержимым доказательством его германского (или, как принято говорить, франко-рейнского) происхождения.

Логика здесь такова: раз Германия находится в Европе, то и идиш, сформированный на германоязычной основе, возник здесь же, на европейской почве, и, следовательно, говорящие на нем евреи не могли расселиться по Европе иначе как отсюда, из немецкого «очага». Логика железная, но далекая от реальной истории: она абсолютизирует позднее средневековье, отрывая его от раннего, то есть того конкретного отрезка времени, когда германоязычные готы обитали на территории нынешней России по соседству с народом (или народами), образовавшими впоследствии Хазарский каганат.

Следовательно, еврейский идиш вполне мог возникнуть в Хазарии на германской языковой основе, если под таковой понимать готский язык. В современном своем выражении идиш представляет собой смесь различных лексических субстратов — семитских, германских, славянских, романских и других слов, совмещенных с древнееврейским алфавитом. Но для того, чтобы возникла языковая смесь, смешаться для начала должны были их носители — конкретные народы в лице живых мужчин и женщин. Так оно и произошло. В результате многовековых гонений часть еврейской диаспоры оказалась на юге нынешней России и Украины, где вступила в непосредственный контакт с германскими (готскими), славянскими, тюркскими и прочими племенами. Так было положено начало будущей народности и языку.

Однако вернемся к поставленному вопросу: почему в апокрифе «Беседа трех святителей» русский Солнцебог Хорс назван Жидовином? Ответ здесь двоякий. Первый ответ связан с общемировыми корнями бога Хорса. Что же касается его евреизации, то И.Е. Забелин писал об этом в своем двухтомном капитальном труде «История русской жизни с древнейших времен» (М., 1876–1879) так: «Это [жидовство Хорса] подает намек на самое место, где существовало поклонение Хорсу, именно у хазар, перешедших потом в Моисеев закон и оттого известных больше под именем жидов хазарских». Вполне возможно, что так оно и было: Хорсу поклонялись и хазары и славяне, а вместе с ними и «хазаризированные» евреи, оказавшиеся в ареале воздействия древней культуры.

Второй ответ относительно «жидовства» Хорса связан с его хазарскими корнями и в свою очередь с родственно-генетическими отношениями между русскими и хазарами. У восточных авторов (например, в персидском сочинении «Собрание историй») прямо говорится, что первопредки обоих народов Рус и Хазар были одной матери и одного отца. Конечно, известия средневековых восточных авторов не для каждого убедительны; всегда можно сказать: это, дескать, из области сказок «Тысячи и одной ночи». В таком случае послушаем древнерусского автора. Вот что, к примеру, говорится по данному вопросу в одном из списков жития святого Кирилла (одного из создателей славянской азбуки), который, как известно, прежде чем прибыть на Русь, побывал сначала у хазар: «Козары бяше народ скифский, языка славянского или русского». Кроме того, нелишне напомнить, что в «Сказании о Словене и Русе» также говорится об общем происхождении хазар и прапредков русского народа.

И удивляться сказанному особенно не приходится, если вспомнить, что в местах расселения якобы сгинувших в небытие хазар (об этом — далее) в скором времени объявились хорошо всем известные казаки, которые всегда говорили по-русски и чье самоназвание «козаки» (именно так писалось поначалу) одного и того же корня с этнонимом «козары». Еще в XVIII веке русский генерал А.И. Регельман записал на Дону народное предание о родословной казаков, ведущих свое начало от слияния воедино черкесских, роксаланских и казарских племен. Ясно, что под ро(к)саланами здесь подразумеваются славянские, проторусские племена, под черкесами — летописные касоги, а под казарами — хазары. Не случайно также, что в этническом названии казаков, казар и касогов один и тот же корень «каз» («кас»).

Но если один из корешков казацкого рода крепко связан с Северным Кавказом, то в родословной хазар обнаруживаются уже совершенно иные составные «элементы». Строго говоря, есть достаточно оснований утверждать, что хазар в каком-то первозданном и так сказать чистом виде — как единого народа, пришедшего откуда-то с востока к южным рубежам Руси, — никогда не существовало. А образовался он путем смешения трех разнородных этнических, языковых и культурных элементов: одного автохтонного (славян, испокон веков проживавших в южных областях России) и двух пришлых — кочевых тюрков, занесенных на исконно русские территории волею случая, и изгнанников-евреев, в силу трагических обстоятельств попавших сюда через Кавказ и отчасти через Крым. На конечной же стадии развития данного суперэтноса (если пользоваться терминологией Л.Н. Гумилева) он особенно оказался разбавленным русским элементом. Однако все по порядку…

* * *

Посмотрим более внимательно, как же все это происходило на Русской Земле. Впервые о хазарах повсеместно заговорили в начале VI века н. э., когда они в царствование персидского шаха Кавада I захватили Грузию, Армению и Кавказскую Албанию (древнее государство на берегах Каспия). Они сразу же сделались грозными и несговорчивыми соседями иранских Сасанидов, и те вынуждены были построить для защиты от них мощное каменное сооружение — знаменитую Дербентскую стену, один конец которой уходил далеко в море, а другой упирался в неприступную горную крепость. Казалось бы, грабительским амбициям кочевников должен был наступить конец. Но не тут-то было.

Любопытно, в какой мере в то время допустимо было говорить о хазарах как о кочевниках? Вот как описывает их появление на Кавказе один из фундаментальных памятников мировой историографии — «История Армении» (V в. н. э.), написанный выдающимся сыном армянского народа Мовсесом Хоренаци: «…Толпы хазар и басилов, соединившись, прошли через ворота Джора под предводительством царя своего Внасепа Сурхана, перешли Куру и рассыпались по сю сторону ее». Описываемое событие случилось еще до гуннского нашествия — либо в конце II, либо в начале III века н. э. Но дело совершенно в другом. Видел ли кто-нибудь, как кочевники ходят толпами? Можно ли представить, скажем, половцев или печенегов в виде бродящей толпы? В данном контексте напрашивается лишь один разумный вывод: при своем появлении на исторической арене хазары никакими кочевниками еще не были. Это случилось значительно позже, когда, преодолев прикаспийский Кавказ, они вышли на степной простор и соединились с тюркскими племенами, — вот они-то были типичными кочевниками (см. карту — рис. 71).

Русь Летописная

Рис. 71. Хазария в VI–VII вв.

Сами хазары представляли свою начальную историю и предысторию довольно-таки смутно. Сохранился важный документ X века, написанный на древнееврейском языке (некоторые ученые-медиевисты, впрочем, склонны считать его позднейшей подделкой). Это ответ хазарского кагана Иосифа на письмо высокого еврейского сановника, служившего в Испании при дворе Кордовского халифа. В своем послании (существующем в двух редакциях — краткой и пространной) хазарский каган продиктовал писцу следующее:

«Ты спрашиваешь в своем письме, из какого народа, какого рода и племени мы (происходим). Знай, что мы (происходим) от сынов Иафета, от сынов его сына, Тогармы. Мы нашли в родословных книгах наших предков, что у Тогармы было десять сыновей, и вот их имена: первый — Агийор, (затем) Тирас, Авар, Угин, Биз-л, Т-р-на, Хазар, 3-нур, Б-л-г-д, Савир. Мы происходим от сыновей Хазара; это седьмой (из сыновей). У него записано, что в его дни предки мои были малочисленны. Но Всесвятой — благословен Он — дал им силу и крепость. Они вели войну с народами, которые были многочисленнее и сильнее их, но с помощью Божией прогнали их и заняли их страну. Те бежали, а они преследовали их, пока не принудили их перейти через большую реку по имени „Руна“. До настоящего дня они расположены на реке „Руна“ и поблизости от Куштантинии, а хазары заняли их страну. После того прошли поколения, пока не явился у них один царь, которого имя было Булан. Он был человек мудрый и богобоязненный, уповавший всем сердцем (на Бога). Он устранил из страны гадателей и идолопоклонников и искал защиты и покровительства у Бога».

В приведенном фрагменте в точном соответствии с древнееврейским текстом перечислены названия десяти племен, для которых историки и специалисты-востоковеды нашли более-менее приемлемые соответствия, например, иверы, тавры (или туранцы?), авары, гузы, булгары, савиры и др. (рис. 72, 73). Последний этноним (савиры) особенно привлекает внимание специалистов. Считается, что речь идет об одном из ответвлений разношерстного гуннского племени, но, что самое главное, давшем название Сибири: «савир» = «сабир» = Сибирь (кстати, у российских татар и сегодня распространено имя Сабир).

Русь Летописная

Рис. 72. Наскальные изображения хазар и представителей соседних с ними племен

Русь Летописная

Рис. 73. Вооружение кочевника

Письмо хазарского кагана написано на иврите, но на каком языке говорили сами хазары? Была ли первооснова хазарского языка тюркской? Можно предположить, что была. Но уже тогда среди народа, называвшего себя хазарами, ключевую роль играли евреи, подвергшиеся жесточайшим гонениям и погромам в сасанидском Иране и вынужденные искать в целях самосохранения новое жизненное пространство. Евреи с самого начала не только привили хазарскому этносу иудаистическую идеологию и религию, но также, вне всякого сомнения, повлияли и на становление и развитие хазарского языка.

Далее, как уже отмечалось, произошло соприкосновение (и взаимовлияние) с тюркскими, славянскими и готскими племенами, в результате чего хазарский язык обрел совершенно иное качество. Как это происходит, можно судить по аналогии с болгарским языком и возникновением болгарской нации. Общеизвестно, что до VII века предки современных болгар именовались булгарами и были кочевниками. Об этнической принадлежности протоболгар высказывались различные, в том числе и взаимоисключающие, точки зрения. Во 2-м томе авторитетного академического издания «Очерки истории СССР. III–IX вв.» (М., 1958) прапредки современных болгар отнесены «к числу сарматских племен, тюркизированных позднее гуннами, аварами и последующими волнами кочевников». Поскольку вопрос об этнической принадлежности гуннов, не говоря уже об их языке, до сих пор остается открытым, приведенное утверждение остается на совести академиков.

Так или иначе, обитали тюркоязычные кочевники-протоболгары первоначально в придонских, приазовских и причерноморских степях, примыкавших к Северному Кавказу. Здесь они основали государство Великая Болгария со столицей в ранее разграбленной и сожженной Фанагорией (современная Тамань). Здесь же они были разбиты наголову хазарами и вытеснены из степной отчины в придунайские степи. Вскоре беглая орда во главе с вождем-пассионарием Аспарухом форсировала Дунай, вторглась на Балканы и, слившись с семью автохтонными славянскими племенами, дала начало болгарской нации и Болгарскому государству.

Все это хрестоматийные факты. Вопрос же совершенно в другом: как случилось, что тюркоязычные булгары, дав свое имя безвестным балканским славянам, стали говорить на славянском языке? Ведь язык вовсе не тот феномен, с которым можно обращаться как вздумается и менять по прихоти как перчатки. Смерть языка означает смерть народа. В Болгарии, однако, ничего подобного не произошло. Почему? Все очень просто: потому что славянский язык, с коим столкнулась орда хана Аспаруха, не был ей абсолютно чуждым. Потому что в составе орды, не скованной никакими религиозными ограничениями и запретами, было множество (если не большинство) славян. Потому что гаремы тюрко-булгар состояли из славянских пленниц, а их дети, естественно, говорили на славянском языке, который в силу чисто географических причин был проторусским.[10] Потому-то, кстати, язык болгар, отделенных от России и Украины неславяноязычными Румынией и Молдавией, оказался более близким русскому и украинскому, чем язык, скажем, граничащих с ними поляков или словаков.

Сказанное с некоторыми оговорками вполне можно спроецировать и на хазарский социум. На протяжении многих столетий сама возможность его выживания и воспроизводства обеспечивалась за счет непрерывного пополнения гаремов прекрасными славянскими полонянками, до которых были столь охочи горячие восточные витязи. Подтверждением тому служат скупые слова Радзивиловской летописи, где говорится, что хазары предпочитали в качестве русской дани «по девице от дыма». Другими словами, от каждого двора, или «дыма», бралась в хазарский гарем красна девица, как впоследствии, спустя почти тысячу лет, брался в военную пору от каждого двора («дыма») парень-рекрут.

Правда, соответствующее место из Радзивиловской летописи считается не просто спорным, но еще и темным. Здесь дословно сказано: «А козаре имаху <…> по бели и девеци от дыма», что означает «А хазары брали по белке и девке от дыма». Раньше Радзивиловская летопись с ее изумительными красочными иллюстрациями считалась личным и бесценным достоянием литовских князей и была практически недоступна для исследователей. Долгое время она хранилась в Кёнигсбергском замке (откуда у нее и другое название — Кёнигсбергский список) и лишь после Семилетней войны в качестве трофея была доставлена в Петербург, где уже имелась копия, сделанная по заказу Петра Великого. Старанием патриотически настроенных ученых в 1767 году текст Радзивиловской летописи был впервые опубликован (как продолжение Несторовой летописи). Непосредственным исполнителем данного проекта стал скандально известный поэт-охальник Иван Семенович Барков (1732–1768), служивший копиистом и переводчиком в Академии наук: в данном своем качестве он помогал Ломоносову переписывать его исторические труды, а сам написал «Краткую российскую историю».

Нынче прекрасное факсимильное издание Радзивиловской летописи напечатано достаточным тиражом и есть во всех научных библиотеках, а кое-где еще и в продаже. Поэтому каждый, кто не поленится открыть 8-й факсимильный лист и взглянет на воспроизведенную здесь раскрашенную миниатюру, может самолично увидеть русского данника, склонившегося перед самодовольным хазарином со связкой шкурок (явно не беличьих, а скорее куньих) и каким-то горшком в руках (что в нем — не сказано), а сзади него жмется испуганная стайка круглолицых русских девушек, коим суждено стать хазарскими наложницами (рис. 74).

Русь Летописная

Рис. 74. Миниатюра Радзивиловской летописи. Хазары (слева) принимают русскую дань девушками. (Подчеркнуто в тексте слово «девеци» мной — В.Д.)

Справедливости ради необходимо отметить, что про девушек, которых хазары требовали в качестве дани от каждого дыма и которые в конечном счете явились причиной постепенного обрусения хазарского социума, говорится лишь в Радзивиловской летописи. Во всех прочих списках, в том числе и в наиболее древних — Лаврентьевском и Ипатьевском — упоминание про девиц вообще отсутствует, а вместо слова «девицы» стоит «веверицы», что переводится и как «белки», и как «ласки», и как «горностаи». Общеизвестно, что каждый переписчик летописей вносил свой «редакторский вклад» и безбожно правил первоначальный текст (а то еще и придавал ему нужную идеологическую направленность), потому разные летописные списки так и отличаются друг от друга. Чем вызвана была замена в летописных текстах «девиц» на «вевериц» — теперь сказать трудно. Скорее всего, это связано с тем, что, когда первые русские князья освободили полян, древлян, северян и вятичей от постыдной хазарской дани, они заменили ее на традиционную для русского полюдья — шкурки куниц, белок да горностаев (вевериц).

Но и обвинять создателей Радзивиловской летописи — переписчиков и художников — в ошибке (а то и подлоге) также не пристало. Сдается, именно они как раз ближе всех к истине и, быть может, опирались на какой-то дополнительный, ныне утраченный протограф. Вдумайтесь сами: ну, что за дань такая — по белке от дыма, когда (правда, несколько позже — во времена Василия I, сына Дмитрия Донского) на Руси был установлен «штраф»: за нанесенную рану — 30 белок, а за синяк — 15. Это свои-то так брали — а тут хазары! Общеизвестно, что последние всех обдирали как липку, хорошо, если сам цел оставался. Так что с одной беличьей шкуркой здесь что-то явно не так. И горностаевая прибавка не спасает. А вот девицы — в самый раз. К тому же вскоре русские красавицы стали самым ходовым товаром на восточных невольничьих рынках.

Ну а что же происходило с детьми русских матерей и хазарских отцов — неизбежными плодами страстных гаремных утех? Естественно, они становились полноправными членами хазарского общества: юноша превращался в отважного джигита (рис. 75), девушка выходила замуж за хазарина. А на каком языке говорили такие бастарды? Разумеется, в первую очередь на том, какому их научила мать и на каком пела она своим чадам колыбельные песни! Стоит ли после этого удивляться, что хазары также постепенно русели, как перед тем булгары, а еще раньше — гунны, готы, сарматы и прочие соседи проторусских племен.

Русь Летописная

Рис. 75. Хазарский воин

Весьма показательной иллюстрацией в пользу высказанной мысли о растворении хазарского элемента в русском может послужить цикл былин о встрече и бое Ильи Муромца с богатырем-бахвальщиком, который, в конечном счете, оказывается его собственным сыном, носящим тотемное имя Сокольничек. Все дело в том, что тот самый Жидовин-богатырь (то есть хазарин), о котором уже говорилось выше, по целому ряду косвенных признаков и есть неузнанный сын Ильи. К такому выводу пришел замечательный русский географ, этнограф и фольклорист Григорий Николаевич Потанин (1835–1920) в специальном исследовании «Ерке: культ сына неба в Северной Азии» (Томск, 1916). На основании сопоставления различных текстов можно высказать предположение, что полюбовница Ильи Муромца и мать Сокольничка оказалась в хазарском плену либо будучи беременной, либо уже с грудным ребенком на руках. Сын вырос и был воспитан в хазарской среде как необузданный джигит с жестокой моралью степняка: он и отца пытался убить, даже когда узнал, кто одержал над ним победу, и родной матери голову срубил. Однако говорил «хазарин» Сокольничек по-русски.

Хазары называли своих славянских соседей В-н-н-тр'ы (если транскрибировать по-русски древнееврейское название). Непривычное на первый взгляд слово можно интерпретировать и как «вятичи» и как «венеды». По словам хазарского кагана Иосифа, эти В-н-н-тр'ы были «многочисленны, как песок у моря». Безусловно, многовековые отношения славян и хазар были разносторонни, но не безграничны.

Совсем недавно ряд исследователей — Н. Глоб и О. Прицак в Израиле, В.Н. Топоров в России — выдвинули довольно-таки экстравагантную гипотезу об основании Киева хазарами. Причем, дескать, произошло это всего-навсего какую-то тысячу лет тому назад. Опираясь на скупые и весьма туманные намеки одной арабской географической рукописи, авторы данной гипотезы утверждают, что «мать русских городов» — Киев был заложен в IX веке на берегу Днепра как пограничная крепость Хазарского каганата неким командиром наемного хорезмийского отряда (хазарских пограничников), носившим родовое имя Куйа. В честь своих предков этот степной ушкуйник якобы и назвал построенный им на днепровском берегу острог Киевом (по-арабски Куйава или Куяба ).

Действительно, город с таким названием встречается в арабских книгах и документах, причем написанных гораздо раньше, чем хазарский наемник Куйа побывал на берегу Днепра (впрочем, вопрос еще, побывал ли он там вообще, ибо в привлеченной в качестве довода арабской рукописи про то не говорится ни слова, а все домыслы о хазарском основателе Киева покоятся на фонетическом созвучии и чересчур богатом воображении). Кроме того, давно и хорошо известны также армянские источники VII века, введенные в научный оборот еще академиком Николаем Яковлевичем Марром (1864–1934). Здесь повторяется русская летописная история основания Киева (по-армянски Куары ), что происходит значительно раньше, чем предполагается в «хазарской версии».

В последнее время получила достаточное распространение еще одна точка зрения, согласно которой Киев был основан в 612 году тюрко-болгарами по указанию создателя первой Булгарской империи хана Курбата, могила которого, кстати, была найдена еще в 1912 году под Полтавой. Якобы это он поручил своему младшему брату Шамбату построить на месте Старокиевской горы и днепровского перевоза военный и торговый форпост, получивший название Башту (Город-голова) . Однако после ссоры и разрыва между братьями младший получил от соплеменников кличку Кый (Кий), что по-тюркски значит «отщепенец», «отторгнутый от рода». В свою очередь, и принадлежащий ему город вскоре стал прозываться Кыев (Киев). (Подробнее см.: Теляшов Р.Х. От индейцев и гуннов до Золотой Орды. СПб., 2001). В древнетюркском языке немало лексем, созвучных славянским. Но сие свидетельствует лишь об одном — о едином источнике происхождения тюркских и индоевропейских языков.

* * *

В 640 году в Закавказье появилось огромное войско под зелеными знаменами ислама. Учение Корана и религия пророка Мухаммеда распространялась по странам Востока подобно степному пожару. Арабы быстро захватили Армению, Грузию и Кавказскую Албанию. Путь в Европу через южнорусские степи был открыт. Но неожиданно неприступной стеной на пути удачливых завоевателей стали хазары. Им-то и суждено было сыграть роль точно такого же щита, каким спустя полтысячи лет стали русские полки, преградившие путь в Западную Европу татаро-монгольской орде.

Хазаро-арабские войны растянулись почти на сто лет и для обеих сторон означали реки крови и горы трупов. Кроме того, неоднократно брались штурмом, разорялись и сжигались дотла цветущие города Закавказья, а их жители становились либо хазарскими, либо арабскими рабами. Поначалу успех способствовал хазарам, но постепенно арабы после нескольких жесточайших поражений переломили ситуацию в свою пользу, вытеснили своих врагов с Кавказа и вторглись в южнорусские степи. Это случилось в 735 году. И здесь хазары применили ту же тактику, что и скифы двенадцать веков назад в отношении персидских полчищ Дария.

Сжигая все на пути отступления и не оставляя врагу никакой поживы, изрядно потрепанная хазарская армия двигалась все дальше и дальше на север, заманивая арабов в глубь незнакомой и враждебной территории. Хорошо знакомая картина: почти через одиннадцать столетий такой же маневр предпримут Барклай-де-Толли и Кутузов в отношении Великой армии Наполеона. Одновременно хазарская орда восстанавливала свои силы, пополняя свои ряды. Нетрудно представить, что это были за люди. Ну, конечно, славяне — никого другого поблизости попросту не было! Вот еще одна причина разбавления тюркоязычной массы и ее обрусения.

Правда, блестящий воинский союз вскоре обернулся трагедией для славянских племен, участвовавших в отражении арабской агрессии: почти на двести лет хазары обложили своих союзников данью. Пока не появился на юге Руси князь Олег и не освободил своих единоплеменников от хазарской дани. Что касается арабов, то с тех пор они раз и навсегда отказались от мысли присоединить Русь и Хазарию к Арабскому халифату. Впредь Волга и Дон видели только мирных арабских купцов. Один из них посетил Хазарию перед ее полным закатом по пути в процветающую Волжскую Булгарию. Это уже упоминавшийся в I части Ибн-Фадлан, составивший дневник своего путешествия на Волгу в 921–922 годах. Проехать мимо обширных владений хазарского кагана было невозможно. Любознательного араба поразили многие обычаи хазар. Как мусульманин не мог он не обратить внимания и на гарем кагана (главный катализатор и регулятор, как мы помним, этнического состава и каганата в целом):

«Еще обычай царя хазар тот, что у него двадцать пять жен, причем каждая из этих жен — дочь кого-либо из царей, соседящих с ним, которую он берет себе волей или неволей. У него шестьдесят девушек-наложниц для его постели, причем только такие, которые отличаются красотой. И каждая из свободных и наложниц находится в отдельном дворце, у нее есть помещение в виде купола, покрытое тиком [имеется в виду юрта. — В.Д.], и вокруг каждого „купола“ есть утоптанное пространство. И у каждой из них есть евнух, который ее стережет. Итак, если каган захочет использовать одну из них как наложницу, он посылает за евнухом, который ее стережет, и тот является с ней быстрее мгновения ока, чтобы положить ее в его постель, причем евнух останавливается у дверей „купола“ царя. Когда же царь использовал ее как наложницу, то евнух берет ее за руку и удаляется и не оставляет ее после этого ни на одно мгновение».

Традиции хазарских властителей переняли и первые русские князья. Если верить Нестору-летописцу (а не верить ему не приходится), только у Владимира-стольнокиевского перед принятием им христианства было не менее 800 наложниц. Надо полагать, после крещения тоже мало что изменилось: не отправил же он свой гарем на невольничий рынок. Описывает Ибн-Фадлан и похоронный обряд для высших лиц государства, и прежде всего кагана. Последнего, оказывается, могли умертвить (задушить петлей), если он переставал удовлетворять подданных из-за старости или оказывался виноватым в крупных несчастьях (например, в стратегическом поражении в ходе военных действий). Но хоронили даже умерщвленного кагана со всеми полагающимися почестями. Покойника помещали в бревенчатый сруб, расположенный в глубоком рву, а поверху пускали воду, так чтобы получилась настоящая река, и никто уже был не в силах добраться до царя и его сокровищ. Между прочим, подобным образом хоронили своих вождей и готы.

Из записей Ибн-Фадлана стало известно, на каких жестоких и бесчеловечных принципах основывалась дисциплина в хазарском войске:

«Если он [каган. — В.Д.] пошлет в поход отряд войска, то он не обращается вспять никоим образом и никаким способом, а если он обратится в бегство, то предается смерти всякий, кто из него к царю возвратится. А что касается предводителя и его заместителя, то если они обратятся в бегство, то приведут их самих и приведут их жен и их детей и дарят их другим в их присутствии, в то время как они [предатели. — В.Д.] смотрят на это, и точно так же раздают их лошадей, и их домашние вещи, и их оружие, и их усадьбы. А иногда он [царь — В.Д.] разрежет каждого из них на два куска [то есть пополам. — В.Д.] и разопнет их, а иногда повесит их за шеи на деревьях. Иногда же, если окажет им милость, то сделает их конюхами».

Ко времени описываемых событий большинство славянских племен оказалось под ярмом Хазарского каганата (см. карту — рис. 76). Не довольствуясь эпизодическими, но сокрушительными набегами, хазары обложили полян, древлян, северян, вятичей и радимичей постоянной данью. Так продолжалось недолго. Русь крепла не по дням, а по часам, заставляя считаться с собой не только Хазарию, но и Византию. Стремительные русские ладьи стали хозяйничать на Черном, Азовском и Каспийском морях. В IX веке русский флот неоднократно появлялся у стен Царьграда. Против силы и напора русских дружин устоять было трудно — необходимо было искать другие пути, дабы обуздать и укротить Русь. Самый простой и надежный способ — идеологический дурман. И хазары засылают к всесильному киевскому князю эмиссаров-талмудистов, надеясь увлечь Владимира Красное Солнышко прелестями иудейской религии. Состоялся знаменитый диспут, обстоятельно описанный в «Повести временных лет»:

Русь Летописная

Рис. 76. Хазария в VIII–X вв.

«…Пришли хазарские иудеи [у Нестора, естественно, написано „жидове козарьстии“. — В.Д.] и сказали [князю Владимиру. — В.Д.]: „Слышали мы, что приходили болгары и христиане, уча тебя каждый своей вере. Христиане же веруют в того, кого мы распяли, а мы верим в единого Бога Авраамова, Исаакова, Иакова“. И вопрошал Владимир: „Каков ваш закон?“ Они же ответили: „Обрезаться, не есть свинины и зайчатины, хранить субботу“. Он же спросил: „А где земля ваша?“ Они же ответили: „В Иерусалиме“. И снова спросил он: „Там ли?“ И ответили те: „Разгневался Бог на отцов наших и рассеял нас по разным странам за грехи наши, а землю нашу отдал христианам“. И сказал на это Владимир: „Как же вы иных учите, а сами отвергнуты Богом и рассеяны. Если бы Бог любил вас и закон ваш, то не были бы рассеяны по чужим землям. Или и нам того же хотите?“»

(Перевод А.Г. Кузьмина)

Кстати, вопреки установившемуся мнению, господство иудаизма в Хазарском каганате (то есть пребывание его в ранге общегосударственной религии) не было продолжительным, оно продлилось не более двухсот лет. Крупнейший специалист в области хазарской истории и археологии Михаил Илларионович Артамонов (1898–1972), скрупулезно проанализировав письма царя Иосифа, отправленные в Испанию, пришел к выводу, что все приводимые в них даты являются позднейшей вставкой и не соответствуют действительности.

На самом деле хазары долгое время придерживались традиционных языческих верований тюрков с преобладанием шаманизма. В VIII веке начались метания и шарахания из стороны в сторону в вопросах выбора новой веры. Еще в 730–731 годы хазарский князь Булан был обращен в иудейство. Однако в 737 году арабский полководец Мерван, разгромив наголову хазарское войско, принудил кагана принять мусульманство. Но и это продолжалось недолго. По данным арабских историков, во времена правления багдадского халифа Харун-ар-Рашида (786–809) иудейская религия в Хазарии почти на два века сделалась господствующей. Так продолжалось до конца X столетия: между 977 и 985 годами Хазария была оккупирована Хорезмом и была принуждена вновь принять ислам. А вскоре начались постоянные атаки русских дружин, в результате которых Хазарский каганат был окончательно сокрушен и как государственное образование прекратил свое существование.

Каганат был разгромлен, но сами хазары выжили, рассеялись и продолжили свою деятельность на территории Руси уже не с помощью мечей и сабель, копий и стрел, арканов и захвата невольников, а путем торгово-ростовщической деятельности. Самым действенным оружием по-прежнему оставалась иудейская религия, которая, однако, никак не приживалась среди коренного русского населения. Еврейско-хазарские колонии представляли собой в то время главным образом замкнутые общины внутри больших городов. Г.В. Вернадский так описывает крупную еврейскую общину в Киеве и ее последующую эволюцию:

«Еврейская колония существовала там с хазарского периода. В двенадцатом веке одни из городских ворот Киева были известны как Еврейские ворота, что является свидетельством принадлежности евреям этой части города и значительного их количества в Киеве. Евреи играли значительную роль как в коммерческой, так и в интеллектуальной жизни Киевской Руси. По крайней мере, один из русских епископов этого периода Лука Жидята из Новгорода был, как мы можем полагать, еврейского происхождения. Иудаизм имел сильное влияние на русских в этот период, в результате чего русские епископы, подобно Иллариону Киевскому и Кириллу Туровскому, в своих проповедях уделяли значительное внимание взаимосвязи иудаизма с христианством».

Богатая событиями история Хазарского каганата на территории современной России и его длительные связи с иудаизмом дала повод некоторым израильским идеологам и политикам поднять вопрос о второй земле обетованной и исконной прародине на юге России и Украины — с далеко идущими целями. В данном случае речь идет об обычной политической конъюнктуре. Тем не менее факт остается фактом: Россия как прямая наследница Гипербореи всегда была мощным этническим котлом, в горниле которого сформировалась не одна современная нация. Русская Земля всегда была открыта для друзей и стала приютом для многих народов — скитальцев и сидельцев. Это — незыблемая истина. Но истина также и то, что всем покушавшимся на Русскую Землю со злонамеренными, корыстными и завоевательными целями она становилась могилой.

Глава 12

СЛАВЯНСКАЯ РЕКА В ПОТОКЕ ИСТОРИИ

Сдается мне: весь род славян — большая

река, что путь величественный свой

хоть медленно, хоть мощно совершая,

течет упорно к цели вековой…

Ян КОЛЛАР

Честь славянам! Пью за Север, пью за Родину мою!

Константин БАЛЬМОНТ

Славянская история полна загадок, белых пятен и нерешенных проблем. Письменных источников, касающихся происхождения этой мощной ветви общеиндоевропейского древа, почти не сохранилось, что дало основание крупнейшему чешскому слависту Любору Нидерле (1865–1944) еще сравнительно недавно утверждать:

«История сама по себе безмолвна. Нет ни одного исторического факта, ни одной достоверной традиции, ни даже мифологической генеалогии, которые помогли бы нам ответить на вопрос о происхождении славян. Славяне появляются на исторической арене неожиданно как великий и уже сформировавшийся народ; мы даже не знаем, откуда он пришел и каковы были его отношения с другими народами. Лишь одно свидетельство вносит кажущуюся ясность в интересующий нас вопрос: это известный отрывок из летописи, приписываемой Нестору и сохранившейся до нашего времени в том виде, в котором она была написана в Киеве в XII веке. Этот отрывок можно считать своего рода „свидетельством о рождении“ славян».

Сказанное — вовсе не преувеличение. Действительно, из всех историков прошлого лишь один автор «Повести временных лет» озабочен судьбой славянства как единого целого. По существу, Нестор — первый славянофил и первый панславист, равных которому не было ни до ни после.

Славянство явно просматривается уже со времен Троянской войны, то есть с начала I тысячелетия до н. э. Причем участвовали славянские племена в знаменитой войне, воспетой Гомером, как с одной, так и с другой стороны. Славяно-скифское племя из муравьиного тотема мирмедионов (от греч. myrmex (myrmekos) — «муравей»), обитавшего где-то в Причерноморье (а может, и гораздо севернее), привел под стены Илиона неистовый Ахилл, присоединив свой совершенно не похожий на эллинский отряд к разномастной армии осаждавших Трою ахейцев.

Но и среди осажденных защитников Трои были славяне. Гомер называет их энетами. Это те самые венеды, которые впоследствии были известны по всей Европе и о которых речь уже шла во II части. Возглавлял троянский отряд энетов (венедов) Антенор (корневая основа «ант» тоже нам уже знакома). У Антенора и его энетов были какие-то особые отношения с греками, поэтому они позволили ему и другому счастливчику — будущему родоначальнику Римской державы Энею (рис. 77) — живыми покинуть Трою после ее взятия и поголовного уничтожения всех остальных защитников. Дальнейшее хорошо известно хотя бы по «Энеиде» Вергилия: Эней и Антерон приплыли в Италию, где положили начало будущей Римской цивилизации. Кстати, имя Эней также созвучно этнониму энеты (венеды), что тоже не случайно.

Русь Летописная

Рис. 77. Эней. Художник Пьер Герон

Все это прекрасно осознавал еще М.В. Ломоносов — он мощными аккордами открывал историю славянских народов:

«Величество славенского народа <…> даже до баснословных еллинских времен простирается и от Троянской войны известна. Енеты, венеты или венды народ словенского поколения, с королем своим Пилимоном бывши в Трое для ее от врагов защищения, лишились своего государя и для того, соединясь с Антенором, отъехали во внутренний конец Адриатического моря и, поселясь по берегам, где ныне Венецейское владение, далече распространились».

Сказанное косвенно подтверждает одна надгробная этрусская надпись, введенная в научный оборот еще в середине XIX века знаменитым историком Теодором Моммзеном (1817–1903). Она приводится в хорошо известной (благодаря репринтным переизданиям) книге Егора Классена «Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и славяноруссов дорюриковского времени в особенности с легким очерком истории руссов до Рождества Христова». Вып. 1 (М., 1854). Фаддей Воланский выявил в моммзеновской надписи не только имя самого Энея, но также и множество славянских корней, включая название России (Расии). Все это вместе взятое позволило Воланскому и Классену предположить, что Моммзеном была найдена могила самого Энея. Выходит, не так уж и далек от истины был Иван Котляревский: хотя он и спародировал Вергилия, но зато почувствовал в латинских гекзаметрах подлинно славянский (малоросский) аромат:

Эней был парубок бедовый

И хлопец хоть куда казак,

На шашни прыткий, непутевый,

Затмил он записных гуляк.

Когда же Трою в битве грозной

Сровняли с кучею навозной,

Котомку сгреб и тягу дал;

С собою прихватив троянцев,

Бритоголовых голодранцев,

И грекам пятки показал.

Вообще-то Троя — тоже славянское название, хотя числительное «три» и звучит одинаково в большинстве индоевропейских языков. Еще Н.И. Костомаров в «Славянской мифологии» (а вслед за ним и академик А.Н. Веселовский) обратил внимание на сходство топонима Троя и этнонима «троянцы» с фольклорным собирательным понятием «трояны», обозначающим, как правило, трех братьев, но относящимся также и к другим лицам, родственно связанным между собой. Классическими братьями-троянами древнерусской истории были основатели Киева Кий, Щек и Хорив. Вот почему в устных народных легендах Киев иногда именовался Троей, не тождественной, естественно, малоазийской Трое-Илиону. Известно также славянское языческое божество Триглав — еще один Троян, которого помнит «Слово о полку Игореве»: «Трояновы века» и «Троянова тропа».

Во времена Гомера троянцами именовали не только защитников стольного города, но всех жителей Троянского царства. Между прочим, основателем Троянского царства и его столицы считается Дардан, сын Зевса и титаниды-плеяды Электры. В честь основателя Трои и по сей день носит свое название пролив Дарданеллы, но несомненный интерес представляет также и имя праотца многих троянских героев «Илиады»: оно состоит из двух чисто славянских корней «дар» + «дан» и не нуждается в переводе, ибо означает то, что означает — «дар дан».

После падения и разрушения Трои часть уцелевших троянцев-дарданцен рассеялась по всей земле. Это относится не только к уже упомянутым энетам (венедам), но к основателям будущей Франкской империи (о чем наперебой сообщают средневековые хронисты). Быть может, это дало основание Прокопию Кесарийскому наименовать славян по-гречески «спорами», то есть «рассеянными». Так или не так, но именно благодаря византийскому историку сохранились драгоценные свидетельства о славянском мире VI века н. э.:

«…Эти племена, славяне и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве (демократии), и поэтому у них счастье и несчастье в жизни считается общим делом. И во всем остальном у обоих этих варварских племен вся жизнь и законы одинаковы. Они считают, что один только бог, творец молний, является владыкой над всеми, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды. Судьбы они не знают и вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-либо силу, и когда им вот-вот грозит смерть, охваченным ли болезнью, или на войне попавшим в опасное положение, то они дают обещание, если спасутся, тотчас же принести богу жертву за свою душу; избегнув смерти, они приносят в жертву и то, что обещали, и думают, что спасение ими куплено ценой этой жертвы. Они почитают реки, нимф и всякие другие божества, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят и гадания. Живут они в жалких хижинах, на большом расстоянии друг от друга, и все они часто меняют места жительства. Вступая в битву, большинство из них идет на врагов со щитами и дротиками в руках, панцирей же они никогда не надевают. Иные не носят ни рубашек (хитонов), ни плащей, а одни только штаны, подтянутые широким поясом на бедрах, и в таком виде идут на сражение с врагами. У тех и у других один и тот же язык, достаточно варварский. И по внешнему виду они не отличаются друг от друга. Они очень высокого роста и огромной силы. Цвет кожи и волос у них очень белый или золотистый и не совсем черный, но все они темно-красные. Образ жизни у них как у массагетов, грубый, без всяких удобств, вечно они покрыты грязью, но, по существу, они неплохие и совсем не злобные, но во всей чистоте сохраняют гуннские нравы. В древности оба эти племени называли спорами („рассеянными“), думаю, потому, что они жили, занимая страну „спораден“, „рассеянно“, отдельными поселками. Поэтому-то им и земли надо занимать много. Они живут, занимая большую часть Истра [Дуная], по ту сторону реки».

Другие византийские историки также зафиксировали немало важнейших подробностей о быте и обычаях славян. Среди многих свидетельств особенно выделяются заметки двух императоров — Маврикия Стратега (582–602) и Константина VII Багрянородного (908–959). Император Маврикий особое внимание обращал на воинское искусство славян, поражавшее даже многоопытных византийцев:

«Сражаться со своими врагами они любят в местах, поросших густым лесом, в теснинах, на обрывах; с выгодой для себя пользуются засадами, внезапными атаками, хитростями, и днем и ночью, изобретая много разнообразных способов. Опытны они также и в переправе через реки, превосходя в этом отношении всех людей. Мужественно выдерживают они пребывание в воде, так что часто некоторые из числа остающихся дома, будучи застигнутыми внезапным нападением, погружаются в пучину вод. При этом они держат во рту специально изготовленные большие, выдолбленные внутри камыши, доходящие до поверхности воды, а сами, лежа навзничь на дне реки, дышат с помощью их. И это могут проделывать в течение многих часов, так что совершенно нельзя догадаться об их присутствии. А если случится, что камыши бывают видимы снаружи, неопытные люди считают их за растущие в воде, лица же, знакомые с этой уловкою и распознающие камыш по его обрезу и занимаемому им положению, пронзают камышами глотки лежащих или вырывают камыши и тем самым заставляют их вынырнуть из воды, так как они уже не в состоянии дольше оставаться в воде.

Каждый вооружен двумя небольшими копьями, некоторые имеют также щиты, прочные, но труднопереносимые. Они пользуются также деревянными луками и небольшими стрелами, намоченными особым для стрел ядом, сильнодействующим, если раненый не примет раньше противоядия или не воспользуется другими вспомогательными средствами, известными опытным врачам, или тотчас не обрежет кругом место ранения, чтобы яд не распространился по остальной части тела.

Не имея над собой главы и враждуя друг с другом, они не признают военного строя, не способны сражаться в правильной битве, показываться на открытых и ровных местах. Если и случится, что они отважились идти на бой, то они во время его с криком продвигаются вперед все вместе, и если противники не выдержат их крика и дрогнут, то они сильно наступают; в противном случае обращаются в бегство, не спеша помериться с силами неприятелей в рукопашной схватке. Имея большую помощь в лесах, они направляются в них, так как среди теснин они умеют отлично сражаться. Часто они бросают добычу как бы под влиянием замешательства и бегут в леса, а затем, когда наступающие бросаются на добычу, они без труда поднимаются и наносят неприятелю вред. Все это они мастера делать разнообразными, придумываемыми ими способами с целью заманить противника».

Константина Багрянородного, казалось бы, интересовали совершенно иные вопросы: регулярные плавания славян по Днепру на лодках-однодеревках, преодоление разными способами семи днепровских порогов, жертвоприношения петухов у тысячелетнего дуба на острове Хортица (где впоследствии обосновалась Запорожская Сечь), соперничество с печенегами. Но это не чисто познавательный интерес. Вот уже более трех веков Византийская империя подвергалась непрерывным атакам со стороны на первый взгляд разрозненных славянских племен, которые в решающий момент превращались в грозную, не ведающую поражений силу. Проникая повсюду, как струи дождевой воды, обрушившиеся на пересохшую степь, славяне наводили страх и ужас на подданных империи даже в пору ее наибольшего могущества и процветания. Послушаем еще раз Прокопия из Кесарии — главного хрониста царствования Юстиниана (речь идет о набеге славян на Балканы):

«До пятнадцати тысяч мужчин они [славяне] тотчас же убили и ценности разграбили, детей же и женщин обратили в рабство. Вначале они не щадили ни возраста, ни пола; оба эти отряда с того самого момента, как ворвались в область римлян, убивали всех, не разбирая лет, так что вся земля Иллирии и Фракии была покрыта не погребенными телами. Они убивали попадавшихся им навстречу не мечами и не копьями или какими-нибудь обычными способами, но, вбив крепко в землю колья и сделав их возможно острыми, они с великой силой насаживали на них этих несчастных, делая так, что острие этого кола входило между ягодицами, а затем под давлением (тела) проникало во внутренности человека. Вот как они считали нужным обращаться с ними. Иногда эти варвары, вбив глубоко в землю четыре толстых кола, привязывали к ним руки и ноги пленных и затем непрерывно били их палками по голове, убивая их таким образом, как собак или как змей или других каких-либо диких животных. Остальных же вместе с быками или мелким скотом, который они не могли гнать в отеческие пределы, они запирали в помещениях и сжигали без всякого сожаления. Так сначала славяне уничтожали всех встречающихся им жителей. Теперь же они и варвары из другого отряда, как бы упившись морем крови, стали некоторых из попадавшихся им брать в плен, и поэтому все уходили домой, уводя с собой бесчисленные десятки тысяч пленных».

Славяне чувствовали свою силу и знали себе цену. Свидетельствует еще один византийский историк VI века, носивший распространенное греческое имя Менандр. Он служил в императорской гвардии, участвовал в битвах со славянами и аварами и потому получил прозвище Протектор. Так вот, по свидетельству Менандра Протектора, когда аварский князь, по «странному совпадению» носивший славянское имя Баян, пытался подчинить себе славянских вождей, утвердившихся на Балканах, те ему ответили: «Родился ли среди людей и согревается ли лучами солнца тот, кто подчинит нашу силу? Ибо мы привыкли властвовать чужой землей, а не другие нашей. И это для нас незыблемо, пока существуют войны и мечи» (эти слова уже приводились в I части).

Между прочим, столь решительный и непреклонный отпор авары получили примерно в то же самое время, когда, поработив другое славянское племя — дулебов, издевались над ними как хотели. Эти дулебы жили где-то в Прикарпатье, отличались мирным нравом и думали, что смирение им поможет. Как бы не так! Пока другие славянские племена отвоевывали себе жизненное пространство на Балканах, дулебы попали под жесточайшее аварское иго, известных в русских летописях под именем обров. Про то, как издевались обры над дулебами, как впрягали в повозки дулебских жен (рис. 78) и насильничали над ними, нынче всяк знает. Но и урок, должно быть, не пропал даром. Славяне лишний раз на собственной шкуре познали простую и старую, как мир, истину: кто не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую. Недаром в дальнейшем русские люди денег и припасов на содержание княжеской дружины или царского войска не жалели. Традиция сохранилась и поныне: Россия сильна не только самой армией, но и поддержкой ее народом!

Русь Летописная

Рис. 78. Обры (авары) используют славянских (дулебских) женщин в качестве тягловой силы. Иллюстрация учебного пособия В.Я. Петрухина «Славяне»

* * *

История славян начиналась с представления об их единстве и целостности. Именно в таком обличии предстают они впервые в Начальной русской летописи: «Спустя много времени сели славяне на Дунае, где теперь земля Венгерская и Болгарская. От тех славян разошлись славяне по земле и прозвались именами своими от тех мест, на которых сели». Однако о конкретном времени — когда же именно сие произошло — и древним хронистам и современным историкам мало что известно. Позади первых упоминаний о славянах зияет непреодолимая временная пропасть. Такое впечатление, будто бы до первых веков н. э. славян как таковых на исторической арене не было вовсе. Собственно, большинство историков — западных и, к сожалению, российских — так и считает.

Действительно похоже: было в славянской предыстории нечто такое, что заставило наших прапредков бросить насиженные места, долго скитаться по миру, пока наконец не занесло их на Дунай, где пришлось, как говорится, начинать жизнь сначала. При этом сведения о былой жизни, то есть о собственной предыстории, были утрачены. Так уже случалось со многими народами — и с египтянами, и с эллинами, и с этрусками, да и мало ли с кем еще. В условиях отсутствия письменности существуют сложившиеся методики сохранения и передачи от поколения к поколению устного знания. Имелись и профессиональные хранители родового знания — как правило, таковыми выступали либо жрецы, либо сказители и поэты. Впрочем, при расцвете устного творчества, песенного, обрядового и танцевального искусства весь народ становился коллективным поэтом.

Если каста профессиональных хранителей родового знания исчезает (например, при появлении и внедрении новой религии языческое жречество либо истреблялось, либо лишалось возможности влиять на паству), обрывается и нить, связывающая настоящее с прошлым, и память о былом быстро стирается. Это прекрасно видно даже на примере отдельных семей. Устные рассказы о том, как жили родители, обычно хорошо запоминаются детьми, но уже частично и выборочно помнятся внуками. Если не ведется никаких семейных летописей, правнуки уже, как правило, мало что знают о жизни прадедов и, главное (за малым исключением), мало этим интересуются.

По рассказам отца я могу рассказать своим детям и внукам о его активном участии в Великой Отечественной войне (к тому же отец успел написать и издать мемуары). Зато я сам уже ничего не знаю (и теперь никогда не узнаю) о жизни моих прадедов в прошлые времена (они были неграмотными крестьянами и мемуаров не оставили). Я могу лишь предположить на основе знания письменных источников об их возможном участии в наиболее заметных событиях реальной истории, привязать их, так сказать, к канве русской и мировой истории. Точно так же и первые славянские историки — хронисты и летописцы — не владели утраченными знаниями о событиях, предшествовавших появлению славян на Дунае и в Подунавье.

Относительно мест, где славяне «сели» в соответствии с Несторовой летописью, среди современных историков особых разногласий нет. А вот относительно краев и времени, откуда славяне явились в места своего нынешнего проживания, ясности нет ни у Нестора-летописца, ни у всех последующих летописателей и исследователей. Впрочем, различного рода гипотез во все времена существовало — хоть отбавляй. Помимо уже названной «классической» балканско-дунайской версии происхождения славян, известны также концепции — балканско-иллирийская, паннонская, скифская, сарматская, вандальская, гуннская, кавказско-колхидская, черноморская, скандинавская, ну и, разумеется, — гиперборейская.

Перечисленные подходы и точки зрения обычно преподносятся, как конкурирующие и даже взаимоисключающие. В этом — трагическая ошибка историков и археологов, большинство из которых больны главной и плохо поддающейся лечению профессиональной болезнью научного сообщества: абсолютизировать и выдавать за истину в последней инстанции исключительно свое видение и понимание проблемы. Так было всегда, наше время — не исключение. На самом же деле выявленные археологами и интерпретированные историками очаги славянской культуры в плане этногенеза не взаимоисключают, а взаимодополняют друг друга. Их следует рассматривать как перевалочные пункты на зигзагообразном пути долгих скитаний прапредков славян по просторам Евразии, прежде чем они окончательно не обосновались в тех местах, где их застали последние века и тысячелетия. Достаточно соединить известные «точки» пунктирной линией, и получится схема таких миграций. Сказанное, естественно, относится и к другим праэтносам.

Несмотря на явную разноголосицу относительно происхождения славян, историки-гуманисты — и русские, и украинцы, и белорусы, и сербы, и хорваты, и чехи, и словаки, и поляки, и представители других славянских народов — всегда исходили из былого славянского единства. В «Великопольской хронике» читаем:

«У славян существует большое разнообразие в языках и в то же время они понимают друг друга, хотя в некоторых словах и в их произношении существуют, по-видимому, кое-какие различия. Языки эти берут начало от одного отца Слава, откуда и славяне. Они и до сих пор не перестают пользоваться этим именем, например, Томислав, Станислав, Янислав, Венцеслав и др. Утверждают, что от этого же Слава произошел Нимрод [библейский великан-богатырь, инициатор строительства Вавилонской башни. — В.Д.]. Нимрод по-славянски означает „Немежа“, что и понимается по-славянски как „не мир“ или „не измеряющий мира“, от которого началось среди людей рабство, в то время как прежде у всех была незыблемая свобода. Сперва он безрассудно пытался подчинить своей власти своих братьев; дерзость его безрассудства навлекла закон рабства не только на его братьев из рода славян, но также и на весь мир».

* * *

Сохранившиеся до наших дней «канонические» летописи и хроники начинают реальную историю славян с того времени, когда они появились в Карпатах и на Дунае. Под эти территории старательно подгоняются и все обнаруженные к настоящему времени археологические памятники. И уже на данной основе стараются всеми правдами и неправдами утвердить «карпатскую теорию» этногенеза славян, дискредитируя одновременно любые конкурирующие концепции и гипотезы. Не отстают от историков и беллетристы. Вот, к примеру, как рисовались первые века славянства известному чешскому писателю Владиславу Ванчуре (1891–1942):

«Между бассейном реки по названию Висла и той рекою, чье имя — Днепр, лежит древняя родина славян. На севере спускается она к низменному берегу Балтийского моря, с полуденной стороны ограничил ее горный массив, получивший название Карпаты. Край пологих холмов, край стоячих вод, край озер, прудов и трясин, край, где трижды в год разливаются полые воды, край медленно струящихся рек, что обтекают островки и ветвятся бесчисленными протоками, изобильными рыбой. В том краю лесные чащобы во многих местах уступили водам, и болота пролегли между едва поднявшимися над ними возвышенностями, между лесами и рощами. Разнородная живность кишела в глубинах и на мелководье: лосось проплывал по стрежню, аист стоял на болоте, стаи птиц кружили над тростниками.

В лесах росли хвойные деревья: сосна, ель, кедр, густой еловый подлесок. Из лиственных деревьев встречались березы, буки, клены, бересты, вязы, грабы, ольхи, тополи, осины, ясени и липы. Ствол жался к стволу. Тела вывороченных деревьев повисали на ветвях соседей, и новые стволы поднимались из трухлявых груд. На более открытых местах зыбились в травах колоски проса, ржи, овса, пшеницы, кустики лебеды и медунки.

Рыскал в чащобе зверь, и многослойные тени укрывали птиц. Сокол, ястреб, лунь кричали в ветвях. Стада буйволов паслись на прогалинах, и с ними — олень, серна, лось. Медведь бортничал в дуплах, рысь скакала по деревьям, выдра и бобер жили у рек, кабан продирался топью, крался волк в тени зарослей, где обитали звери помельче.

И сколь страна славян была дикой и могучей, столь диким и могучим был сам народ. Сила его переливалась через край, и множился он, взрастал и, в восхищении обильным током жизни, чтил плодородие, плодоносные дожди, землю, ветер и солнце».

Однако дунайско-карпатская деятельность славян, известная из сохранившихся летописей и хроник, — всего лишь промежуточное (причем довольно-таки позднее) звено их реального существования на исторической арене. Задолго перед тем, как осесть на Дунае и в Карпатах, а затем расширить ареал своего обитания на запад и восток, славяне имели за плечами многотысячелетнюю историю: сначала в составе нерасчлененной индоевропейской этнолингвистической общности, затем — в составе крупных культурно-языковых объединений (например, кельто-германо-славянской этнической общности) и, наконец, как единый славянский пранарод, говоривший на общем для всех славян праязыке. А до того была еще и яфетическая этнолингвистическая общность, объединявшая прапредков такие современные языковые семьи (и их носителей), как тюркская, финно-угорская, монгольская, тунгусо-маньчжурская, самодийские и некоторые кавказские языки. Но и здесь еще не достигается историческое дно, ибо начальной точкой отсчета служит эпоха полной языковой общности безотносительно к тому, какой степени развитости был в то время единый и неделимый праязык и что представлял из себя антропологически, генетически и культурно-исторически гипотетический пранарод.

В том, что Карпаты во все времена притягивали к себе людей, нет ничего удивительного. Любые горы — и одиночные, и объединенные в системы — являются естественными аккумуляторами и проводниками космопланетарной и геофизической энергии, которая, в свою очередь, имеет положительное биогенное (а иногда и отрицательное — геопатогенное) воздействие на человека.

Если же попытаться ответить на вопрос, как и в каких географических границах происходила дифференциация некогда единого славянского пранарода и как шло развитие обособившихся славянских племен после естественного распада былой общности, в таком случае неизбежно придется вернуться в область так называемых этногенетических легенд, которые представители официальной и официозной науки упорно продолжают считать продуктом чистого домысла — хорошо, если еще не злокозненного умысла.

Я не стану скрупулезно анализировать многочисленные и похожие друг на друга, как инкубаторские цыплята, разглагольствования ученых мужей: моя книга — не диссертационное исследование. Весь необходимый материал такого рода и исчерпывающую библиографию интересующиеся могут найти в информационно ёмкой монографии Александра Сергеевича Мыльникова «Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI — начала XVIII века» (СПб., 1996), а также в продолжающей тему книге того же автора «Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Представления об этнической номинации и этничности XVI — начало XVIII века» (СПб., 1999). Бессмысленно сосредотачиваться на деталях, если неверны исходные методологические принципы.

Вся беда в том, что подавляющее большинство историков — крупных и мелких, отечественных и зарубежных, умерших и здравствующих — односторонне представляют связь между устной и письменной историей. В качестве документальной основы признаются, как правило, только письменные и материальные источники. Так называемая устная традиция передачи сведений о прошлом отвергается начисто, высмеивается и шельмуется. При этом в упор не замечаются самоочевидные истины: многие основополагающие исторические труды (от Геродотовой «Истории» до Несторовой «Повести временных лет») зиждятся (особенно в начальных своих частях) исключительно на устных преданиях и рассказах.

* * *

Пантеон языческих богов, которым поклонялись древние славяне, был чрезвычайно развит и разнообразен. Как и полагается, в нем соблюдалась строгая иерархия. Существовал определенный круг главных первобогов, корни которых уходили в общеарийскую древность. Среди них обязательно выделялись солярные (солнечные) божества, бог грома и молнии (совмещавший, как правило, свои основные функции с воинскими), бог огня, богиня жизни и родовспоможения — она же нередко и вершительница людских судеб, наследница и преемница Великой богини времен матриархата.

В честь своих богов славяне воздвигали величественные храмы. Арабские купцы и путешественники свидетельствовали, что задолго до принятия христианства на территории современной России они видели большие деревянные церкви с куполами и колоколами, посвященные главным божествам, изваяния которых обычно находилось внутри храма. Наиболее известное описание подобного храма принадлежит Саксону Грамматику, он лично видел арконское святилище балтийских славян на острове Рюген (Руяне), сожженное вскоре католическими миссионерами:

«Город Аркона лежит на вершине высокой скалы; с севера, востока и юга огражден природной защитою… с западной стороны защищает его высокая насыпь в 50 локтей… Посреди города лежит открытая площадь, на которой возвышается деревянный храм, прекрасной работы, но почтенный не столько по великолепию зодчества, сколько по величию йога, которому здесь воздвигнут был кумир. Вся внешняя сторона здания блистала искусно сделанными барельефами различных фигур, но безобразно и грубо раскрашенными. Только один вход был во внутренность храма, окруженного двойною оградой. Внешняя ограда состояла из толстой стены с красною кровлею; внутренняя — из четырех крепких колонн, которые, не соединяясь твердой стеной, увешаны были коврами, достигавшими до земли, и примыкали ко внешней ограде лишь немногими арками и кровлей. В самом храме стоял большой, превосходящий рост человеческий, кумир, с четырьмя головами, на стольких же шеях, из которых две выходили из груди и две к хребту, но так, что из обеих передних и обеих задних голов одна смотрела направо, а другая налево. Волосы и борода были подстрижены коротко, и в этом, казалось, художник сообразовывался с обыкновением руян [то есть населения острова Руян. — В.Д.]. В правой руке кумир держал рог из различных металлов, который каждый год обыкновенно наполнялся вином из рук жреца для гадания о плодородии следующего года; левая рука, которой кумир опирался на бок, уподоблялась луку. Верхняя одежда спускалась до берцов, которые составлены были из различных сортов деревьев и так искусно были соединены с коленами, что только при внимательном рассматривании можно было различать фуги. Ноги стояли наравне с землею, их фундамент сделан был под полом. В небольшом отдалении видны были узда и седло кумира с другими принадлежностями. Рассматривающего более всего поражал меч огромной величины, ножны, которого, помимо красивых резных форм, отличались серебряною отделкой… Для содержания кумира каждый житель острова обоих полов вносил монету. Ему также отдавали третью часть добычи и хищений, веря, что его защита дарует успех. Кроме того, в его распоряжении были триста лошадей и столько же всадников, которые все, добываемое ими насилием или хитростью, вручали верховному жрецу; отсюда приготовлялись различные украшения храма. Прочее сохранялось в сундуках под замками; в них, кроме огромного количества золота, лежало много пурпуровых одежд, но от ветхости гнилых и худых.

Можно было видеть и множество общественных и частных даров, пожертвованных с благочестивыми обетами, просящих помощи, потому что этому кумиру давала дань вся Славянская земля. Даже соседние государи посылали ему подарки с благоговением: между прочим, король датский Свенон, для умилоствления его, принес в дар чашу искуснейшей отделки…»

А что же ныне?

Там, где мрамор сверкал на дворцах громовержца Перуна,

Чернь из обломков колонн скотские строит хлева.

Там, где славянка-краса распевала в зеленой дубраве,

Песни умолкли теперь, певчие немы уста.

Где поднимала чело старославная Аркона к небу,

Башен обломки крошит гостя чужого нога…

Имена языческих богов у разных славянских племен не обязательно совпадали. У проторусов, давших начало русской, украинской и белорусской нациям, сложился особый пантеон высших и низших божеств. В последние годы появилось множество книг, посвященных данной теме. В первую очередь следует назвать переиздания классических или незаслуженно забытых книг Александра Афанасьева, Григория Глинки, Владимира Даля, Елены Елеонской, Дмитрия Зеленина, Андрея Кайсарова, Егора Классена, Аполлона Коринфского, Николая Костомарова, Василия Лёвшина, Сергея Лесного, Алексея Лосева, Сергея Максимова, Юрия Миролюбова, Михаила Погодина, Александра Потебни, Бориса Рыбакова, Ивана Сахарова, Ивана Снегирева, Алексея Соболева, Александра Терещенко, Александра Фаминцына, Михаила Чулкова, Дмитрия Шеппинга и других.

Однако по-прежнему ждут своего часа до сих пор не переизданные книги: Е.В. Аничков «Язычество и Древняя Русь»; А.А. Бобринской «Народные русские деревянные изделия»; О.М. Бодянский «О времени происхождения славянских письмен»; Г.О. Булашев «Украинский народ в своих легендах и религиозных воззрениях и верованиях»; Ф.И. Буслаев «Исторические очерки русской народной словесности и искусства»; Ю.И. Венелин «Древние и нынешние болгаре в политическом, народописном, историческом и религиозном их отношении к россиянам»; А.Н. Веселовский «Разыскания в области русского духовного стиха»; А.Я. Гаркави «Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VII века до конца X века по Р.Х.»; С.А. Гедеонов «Варяги и Русь»; А.Ф. Гильфердинг «История балтийских славян»; И.П. Елагин «Опыт повествования о России»; И.Е. Забелин «История русской жизни с древнейших времен»; М. Касторский «Начертания славянской мифологии»; П.Н. Крекшин «Описание о начале народа словенского»; М.В. Ломоносов «Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года»; В.И. Ламанский «О славянах в Малой Азии, Африке и Испании»; В.В. Макушев «Сказания иностранцев о быте и нравах славян»; А.И. Манкиев «Ядро истории Российской»; В.Ф. Миллер «Очерки русской народной словесности»; Ф.Л. Морошкин «Историко-критические исследования о руссах и славянах»; Д.А. Ровинский «Русские народные картинки»; «Памятники отреченной русской литературы, собранные Н. Тихонравовым»; «Подробная летопись от начала России до Полтавской баталии» (СПб., 1798); И.Я. Порфирьев «Апокрифические сказания о ветхозаветных лицах и событиях»; А.Н. Пыпин «История русской этнографии»; самая читаемая в прошлом книга по русской истории, выдержавшая 30 изданий, — «Синопсис, или Краткое описание от различных летописцев о начале словенского народа…» (предположительный автор — Иннокентий Гизель); П.М. Строев «Краткое обозрение мифологии славян российских»; Л. Суровецкий «Исследование начала народов славянских»; Н.С. Тихонравов «Древняя русская литература»; В.К. Тредиаковский «Три рассуждения о трех главнейших древностях российских, а именно: I о первенстве словенского языка над тевтоническим, II о первоначалии россов, III о варягах-руссах, словенского звания, рода и языка»; А.Д. Чертков «Очерк древнейшей истории протословен»; П.Й. Шафарик «Славянские древности»; М.М. Щербатов «История Российская с древнейших времен»; работы Д.Н. Анучина, К.В. Болсуновского, А.Е Бурцева, П.С. Ефименко, В.М. Истрина, Н. Квашнина-Самарина, М.А. Максимовича, Н.И. Надеждина, А.И. Никифорова, И.И. Срезневского, В.В. Стасова, Н.Ф. Сумцова, И.И. Толстого, А.С. Уварова, П.П. Чубинского, изданные мизерными тиражами или же разбросанные по дореволюционной периодике. Нуждаются также в переиздании сборники древнерусских сочинений, в состав которых входят фрагменты и законченные произведения, зачастую игнорируемые современными исследователями: «Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русских редакций» Андрея Николаевича Попова (М., 1869) и «Предания русской начальной летописи» Федора Александровича Гилярова (М., 1878).

Необходимы также переводы (новые или же уточненные) сочинений, имеющих непосредственное отношение к древнейшей славянской истории, — Георгия Арматола, Марцина Бельского, Адама Бременского, Саксона Грамматика, Яна Длугоша, Козьмы Пражского, Иоанна Малалы, Мацея Меховского, Мавро Орбини, Мацея Стрыйковского, Мовсеса Хоренаци и других классиков мировой исторической мысли. Русскому читателю по-прежнему недоступна и мировая культурологическая суперклассика, например, «Немецкая мифология» Якоба Гримма, «Материнское право» Иоганна Бахофена или же «Мать Земля» Альберта Дитериха. Актуальным все также остается и вопрос о переиздании классических сборников русского фольклора, нашего бесценного духовного богатства. Речь идет прежде всего о книгах, чьи титульные листы украшают имена собирателей — Е.В. Барсова, П.А. Бессонова, А.Ф. Гильфердинга, А.Д. Григорьева, П.В. Киреевского, А.В. Маркова, П.Н. Рыбникова, A.M. Смирнова-Кутаческого, П.В. Шейна и других. Невостребованными и неизданными остаются также и неисчерпаемые архивы, где хранятся фольклорные записи былин, сказок, песен, заклинаний, заговоров, которые более века собирались сотнями подвижников.[11] Я уже не говорю о преступно медлительном издании и переиздании русских летописей и хронографов.

После снятия запретов и искусственных ограничений на издания литературы по мифологии появился целый ряд весьма ценных работ современных авторов. Прежде всего необходимо упомянуть коллективные труды: энциклопедический словарь «Славянская мифология» (М., 1995), 5-томный этнолингвистический словарь «Славянские древности» (вышло 2 тома) и «Русский демонологический словарь» (СПб., 1995). Одновременно нельзя не отметить, что стереотипные переиздания фундаментальных энциклопедических справочников — двухтомника «Мифы народов мира» и «Мифологического словаря», принадлежащие издательству «Российская энциклопедия» (а теперь и кучкующимся вокруг него фирмам), по-прежнему страдают досадными пробелами и пренебрежением именно к славянской мифологии. Данная тенденция, полностью не преодоленная и поныне, была обусловлена однобокой политикой прошлого, а также непатриотичной ориентацией узкого круга лиц, которые монополизировали до недавнего времени разработку мифологической проблематики и ухитрились свести многоцветный анализ духовного наследия к омертвелому структурализму, схоластическому теоретизированию и беспредметному умничанию.

Признавая научные и литературные заслуги таких известных исследователей мировой мифологии, как С.С. Аверинцев, В.В. Иванов, Е.М. Мелетинский, В.Я. Пропп, В.Н. Топоров и другие, следует иметь в виду, что представляемая ими школа является лишь одной среди многих, бесспорные результаты которой нельзя отрицать, но нельзя и абсолютизировать, считая их истиной в последней инстанции и препятствуя тем самым выдвижению иных точек зрения и развитию новых подходов. Так или иначе, идеологическая и научная монополия, существовавшая до начала 90-х годов XX века, была успешно преодолена и круг авторов, профессионально занимающихся славянской мифологией, за последние годы значительно расширился. Их усилия привели к формированию свежего взгляда на традиционные проблемы и ознаменовались появлением новых книг и статей. Заслуженное признание у значительной читательской аудитории получили публикации А. Асова, Г. Беляковой, А. Бычкова, М. Власовой, Т. Волошиной и С. Астапова, Е. Грушко и Ю. Медведева, В. Грицкова, Н. Гусевой, С. Жарниковой, Е. Лазарева, Н. Николаевой и В. Сафронова, Ю. Петухова, М. Семеновой, С. Телегина, П. Тулаева, Ю. Шилова, В. Шуклина, В. Щербакова и других. Тем не менее изучение и систематизация языческого пантеона древнерусских и славянских божеств пока еще далеки от завершенности.

Древнерусская языческая вера, уходящая своими корнями к самым истокам человеческой цивилизации и мировой культуры, рухнула и исчезла с лица Земли под ударами новой религии (рис. 79), уступив место библейской картине мира и системе христианских ценностей. Но русские боги не сгинули в небытие — они сохранились в русском духе и тех его неповторимых чертах, которые делают русского человека непохожим на любого другого. Прекрасно сказал об этом известный русский публицист Михаил Осипович Меньшиков (1859–1918):

Русь Летописная

Рис. 79. Христиане и язычники. Художник С.В. Иванов

«Ничто не умирает. Не умирают души людей и явлений. Не думайте, что умерли древние боги… Они живут гораздо ближе к нам, чем мы думаем, они живут в нас самих. Эти наши страсти, эти племенные свойства, созданные вместе с нашей природой. Идолы богов разрушены, имена их исчезли или послужили материалом для поэтического творчества, самое же существо богов осталось. Тот же попирающий Гнев, та же Жадность, то же Великодушие, та же Красота, та же Любовь. Не где-то в Греции, а под черепом вашим помещается Олимп, управляющий судьбой вашей, и хотите ли вы этого или нет, сознательно или бессознательно вы до сих пор служите древним богам — мрачным или светлым, смотря по преобладанию в вас темного или светозарного начала».

Примерно в том же духе и примерно в то же самое время высказался и известный русский мыслитель Василий Васильевич Розанов (1856–1919):

«„Языческое“, „язычники“ вовсе не умерли с Зевсом и Палладою; но живут среди нас то как странствующие люди, то как странствующее явление, то как оттенок нашей биографии, души, совести; наших идеалов, чаяний и надежд ».

Таким образом, традиции и обычаи, верования и пристрастия, сложившиеся многие тысячелетия назад, однажды войдя в плоть и кровь народной жизни, сохранились там навсегда. Они впитываются русским человеком с молоком матери и передаются от поколения к поколению. Другое дело, что каждое новое поколение распоряжается этим неисчерпаемым духовным богатством по-своему и не всегда достойно.

ЧАСТЬ 2

ЛЕТОПИСНОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

И мы сохраним тебя,

Русская речь,

Великое русское слово.

Анна АХМАТОВА

Глава 1

ЛЕТОПИСНАЯ ПАМЯТЬ РОССИИ

Но это было! Было! Было!

Николай КЛЮЕВ

Летописи — рукотворные литературные памятники русского народа, по существу — его овеществленная и навсегда сохраненная для многих поколений историческая память. Начертанные в разные времена пером на пергаменте или особо прочной, сделанной из льна бумаге, они запечатлели в документальных текстах события минувших веков и имена тех, кто творил реальную русскую историю, ковал славу или, напротив, покрывал позором Отечество. Редкие летописи сохранили имена своих создателей, но все они были живыми людьми со своими страстями и симпатиями, что неизбежно отражалось и в вышедших из-под их пера рукописных текстах. В архиве великого нашего писателя Николая Васильевича Гоголя, который одно время больше всего на свете мечтал стать профессором истории в столичном университете, сохранилось множество подготовительных заметок для будущих лекций. Среди них — размышления о безымянных русских летописцах и переписчиках:

«Переписчики и писцы составляли как бы особый цех в народе. А как те переписчики были монахи, иные вовсе неучены, а только что умели маракать, то и большие несообразности выходили. Трудились из эпитимии и для отпущения грехов, под строгим надзором своих начальников. Переписка была не в одних монастырях, она была, что ремесло поденщика. Как у турков, не разобравши, приписывали свое. Нигде столько не занимались переписываньем, как в России. Там многие ничего не делают <другого> в течение целого дня и тем только снискивают пропитание. Печатного тогда не было, не то что <теперь?>. А тот монах был правдив, писал то только, что <было>, не мудрствовал лукаво и не смотрел ни на кого. И начали последователи его раскрашивать…».

Множество безымянных переписчиков денно и нощно трудились в монастырских кельях, тиражируя запечатленную историческую память веков (рис. 80), украшая манускрипты выразительными миниатюрами (рис. 81) и буквицами (рис. 82), создавая на основе летописных сводов бесценные литературные шедевры. Именно таким образом сохранились до наших дней «Житие Бориса и Глеба» и других русских святых, «Поучение Владимира Мономаха», «Русская правда», «Повесть об убиении Андрея Боголюбского», «Сказание о Мамаевом побоище», «Хожение за три моря Афанасия Никитина» и другие произведения. Все они — не чужеродный привесок, а компоненты органического целого в контексте летописного повествования, создающие неповторимый колорит конкретной летописи и позволяющие воспринять события литературного памятника в качестве неотъемлемого звена монолитной хронологической цепи.

Русь Летописная

Рис. 80. Монахи-летописцы. Миниатюра

Русь Летописная

Рис. 81. Древнерусская книжная миниатюра. Батальная сцена. Киевская рукопись 1397 г.

Русь Летописная

Рис. 82. Древнерусская книжная миниатюра. Заглавная буква «Р». «Остромирово евангелие» (1056–1057 гг.)

Литературоведы XIX и особенно XX века, преследующие собственную узкоспециальную цель, приучали читателя воспринимать шедевры русской духовности, вкрапленные в летописи, как обособленные. Их публикациями заполнены все современные изборники и собрания, создавая иллюзию какого-то особого и самостоятельного литературного процесса, протекавшего на протяжении почти что семи столетий. Но это — обман и самообман! Не говоря уж о том, что искусственно расчленяются сами летописи, — современные читатели теряют ориентацию и перестают понимать истоки культуры собственного народа в ее органической целостности и реальной последовательности.

Собирательный образ подвижника-летописца воссоздан в пушкинском «Борисе Годунове» в лице черноризца московского Чудова монастыря Пимена, посвятившего жизнь переписке старых и составлению новой хроник:

Еще одно, последнее сказанье —

И летопись окончена моя,

Исполнен долг, завещанный от Бога

Мне, грешному. Недаром многих лет

Свидетелем Господь меня поставил

И книжному искусству вразумил;

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдет мой труд усердный, безымянный,

Засветит он, как я, свою лампаду —

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет,

Да ведают потомки православных

Земли родной минувшую судьбу…

На создание подобных летописных списков уходили многие годы. Летописцы (рис. 83) трудились во славу Господа в столицах удельных княжеств, крупных монастырях, выполняя заказы светских и церковных властителей и в угоду им нередко перекраивая, вымарывая, подчищая и сокращая написанное до них. Каждый мало-мальски уважающий себя летописец, создавая новый свод, не просто копировал своих предшественников слово в слово, а вносил посильную авторскую лепту в хартию, то есть рукопись. Поэтому-то многие летописи, описывая одни и те же события, так разнятся между собой — особенно в оценке произошедшего.

Русь Летописная

Рис. 83. Летописец (древнерусская миниатюра)

Официально летописание на Руси продолжалось чуть более шести столетий. Первые летописи по образцу византийских хронографов были созданы в XI веке, а к концу XVII века все само собой завершилось: начиналось время Петровских преобразований, и на смену рукописным творениям пришли печатные книги. За шесть столетий были созданы тысячи и тысячи летописных списков, но до нынешних времен их сохранилось около полутора тысяч. Остальные — в том числе и самые первые — погибли в результате погромов и пожаров. Самостоятельных летописных сводов не так уж и много: подавляющее большинство списков — это рукописное тиражирование одних и тех же первоисточников. Самыми старыми из сохранившихся считаются летописи: Синодальный список Новгородской первой (XIII–XIV вв.), Лаврентьевская (1377 год), Ипатьевская (XV в.), иллюстрированная Радзивиловская (XV век).

Оригинальные летописи имеют собственные названия — по именам создателей, издателей или владельцев, а также по месту написания или первоначального хранения (нынче все летописи находятся в государственных библиотеках или иных хранилищах). Например, три самые знаменитые русские летописи — Лаврентьевская, Ипатьевская и Радзивиловская — названы так: первая — по имени переписчика, монаха Лаврентия; вторая — по месту хранения, костромского Ипатьевского монастыря; третья — по имени владельцев, литовского великокняжеского рода Радзивиллов.

* * *

Автор не намерен утомлять читателей специальными текстологическими, филологическими и историографическими вопросами. Моя задача и цель всей книги, как станет понятно чуть позже, заключается совсем в другом. Однако для лучшей ориентации читателей-неспециалистов считаю необходимым сделать некоторые терминологические разъяснения. Те, кому эти термины известны, могут их безболезненно пропустить. Те же, кому ряд понятий в новинку или в диковинку, могут обращаться к нижеприводимому пояснительному словарику всякий раз, когда потребуется.

В научном и житейском обиходе используются почти как синонимы слова «летопись», «летописец», «временник», «хронограф». Так оно, в общем, и есть, но все же некоторые различия имеются.

Летопись — историческое произведение, в котором повествование велось по годам. Отдельные части (главы) летописного текста, привязанные к конкретному году (лету), в настоящее время принято именовать статьями (на мой взгляд, название избрано не самое удачное). В русских летописях каждая такая новая статья начиналась словами: «В лето такое-то…», имея в виду соответствующий год. Летосчисление велось, однако, не от Рождества Христова, то есть не от новой эры, а от библейского Сотворения мира. Считалось, что это произошло в 5508 году до рождения Спасителя. Таким образом, в 2000 году наступил 7508 год от Сотворения мира. Ветхозаветная хронология в России просуществовала вплоть до петровской реформы календаря, когда был принят общеевропейский стандарт. В летописях же счет по годам велся исключительно от Сотворения мира, старое летосчисление завершилось официально 31 декабря 7208 года, за ним последовало 1 января 1700 года.[12]

Летописец — терминологически то же, что и летопись. Например, Радзивиловская летопись начинается словами: «Сия книга — летописець» (рис. 84), а Ермолинская: «Летописець Рускии весь от начала и до конца». Софийская первая летопись также именует себя: «Летописец Рускыя земли…» (Написание же самого слова в рукописных оригиналах: в первых двух случаях с «мягким знаком», в последнем — без оного). Другими словами, многие летописи изначально именовались летописцами, но со временем утвердилось их иное (более солидное, что ли) название. В позднейшие времена летописец, как правило, излагает события сжато — особенно это касается начальных периодов мировой и русской истории. Хотя слова «летопись» и «летописец» являются исконно русскими, как понятия они применяются и к иностранным историческим сочинениям того же плана: так, популярный на Руси переводной компилятивный памятник, излагавший события мировой истории, именовался «Летописец елинский и римский», а название многотомного исторического труда, посвященного монгольским завоеваниям, знаменитого персидского историка Рашида ад-Дина переводится как «Сборник летописей».

Русь Летописная

Рис. 84. Первый лист Радзивиловской летописи

Временник — раньше употреблялось в качестве синонимов слов «летопись» и «летописец» (например, «Русский временник», «Временник Ивана Тимофеева»). Так, Новгородская первая летопись младшего извода открывается словами: «Временникъ еже есть нарицается летописание князеb и земля Руския…». Начиная с XIX века данный термин применяется, в основном, к ежегодным периодическим изданиям: например, «Временник императорского Московского общества истории и древностей Российских», «Временник Пушкинской комиссии» и др.

Хронограф — средневековое историческое сочинение в православных странах — Византии, Болгарии, Сербии, России, синоним «летописи». Некоторые поздние русские летописные сочинения также поименованы хронографами; как правило, события мировой истории, заимствованные из византийских компендиумов, излагаются более подробно, чем в обычных летописях, а отечественная история, по существу, механически пристегивается к переводным текстам.

Хроника (по-древнерусски — кроника)  — по смыслу то же самое, что «хронограф» или «летопись», но распространена она была, главным образом, в западноевропейских странах, а также в славянских, тяготеющих к Западу (Польша, Чехия, Хорватия и др.). Но есть исключения: в Древней Руси, Болгарии и Сербии были чрезвычайно популярны переводы «Хроник» византийских историков Иоанна Малалы и Георгия Амартола, откуда черпались основные познания по мировой истории.

Полезно усвоить также еще несколько понятий.

Летописный свод — соединение в единое повествование разных летописных записей, документов, актов, беллетристических повестей и житийных произведений. Подавляющее большинство дошедших до нас летописей представляют собой своды.

Летописный список — переписанные в разное время, разными лицами (и к тому же в разных местах) одинаковые летописные тексты (рис. 85). Понятно, что одна и та же летопись может иметь множество списков. Например, Ипатьевская летопись известна в восьми списках (при этом ни одного первичного списка, именуемого протографом, начальных летописей ко времени, когда ими занялись историки-профессионалы, не сохранилось).

Русь Летописная

Рис. 85. Отрывки из списков Никоновского свода

Летописный извод — редакционная версия какого-либо текста. Например, известны Новгородская первая и Софийские летописи старшего и младшего изводов, которые отличаются друг от друга по особенностям языка.

О генетической связи между различными сводами, списками, редакциями русского летописания дает представление схема, изображенная на рисунке 86. Вот почему, когда читатель берет в руки современное издание Начальной летописи, поименованной по первой строке «Повесть временных лет», он должен помнить и понимать, что ему предстоит прочесть (или перечитать) отнюдь не оригинальное творение монаха Киево-Печерской лавры Нестора (рис. 87), которому по традиции (хотя и не всеми разделяемой) приписывается создание этого литературного и историографического шедевра. Впрочем, и у Нестора были предшественники, не говоря уж о том, что «отец русского летописания» опирался на богатейшую устную традицию. Предполагается (и это аргументированно обосновали выдающиеся исследователи русского летописания — А.А. Шахматов и М.Д. Приселков), что прежде чем обмакнуть перо в чернильницу, Нестор познакомился с тремя летописными сводами — Древнейшим (1037), сводом Никона (1073) и сводом Ивана (1093).

Русь Летописная

Рис. 86. Схема соотношения основных летописных сводов по М.Д. Приселкову. (Приселков М.Д. Истории русского летописания XI–XV вв. СПб., 1996. С. 22)

Русь Летописная

Рис. 87. Нестор Летописец. Художник Виктор Васнецов

Кроме того, полезно не упускать из вида, что самостоятельно, то есть в отрыве от конкретных летописей, «Повесть временных лет» не существует. Современные «отдельные» издания — это продукт искусственной препарации, как правило, на основе Лаврентьевской летописи с дополнением незначительных фрагментов, фраз и слов, взятых из других летописей. По объему то же — «Повесть временных лет» не совпадает со всеми летописями, в состав которых она была включена. Так, по Лаврентьевскому списку она доведена до 1110 года (текст самого Нестора с более поздними вставками «Поучения Владимира Мономаха», «протокольной записи» об ослеплении князя Василька Теребовльского и др.) + приписка 1116 года «главного редактора» — игумена Сильвестра. На этом Лаврентьевская летопись (рис. 88) не завершается: далее следует текст, написанный совершенно другими хронистами, доведенный до 1305 года и иногда именуемый Суздальской летописью. Последнее обусловлено тем, что вся летопись в целом (то есть «Повесть временных лет» + дополнение) была переписана на пергаментный список в 1377 году монахом Лаврентием по заказу великого князя суздальско-нижегородского Дмитрия Константиновича. По Ипатьевскому списку «Повесть временных лет» доведена до 1115 года (как считают ученые, вслед за последней записью, сделанной рукой Нестора, каким-то неизвестным монахом дописаны события еще за пять лет). Сама же Ипатьевская летопись доведена до 1292 года. Радзивиловская летопись, описывающая практически те же события, но имеющая множество разночтений, доведена до 1205 года.

Русь Летописная

Рис. 88. Лист 96 Лаврентьевской летописи, столбец 1 (из книги Е.Ф. Карского «Славянская кирилловская палеография». М., «Наука», 1979. С. 419)

Следы Несторова протографа теряются сразу же после смерти великого русского подвижника. Основательно обработанный и отредактированный, он был положен в основу летописного свода, по заданию Владимира Мономаха составленного Сильвестром — игуменом Михайловского Выдубецкого монастыря в Киеве, а затем епископом в Переяславле Южном. Можно представить, как постарался приближенный к великокняжескому двору черноризец, в угоду заказчику перекроивший и во многих местах заново переписавший Несторов протограф. Сильвестров свод, в свою очередь, также основательно обработанный и отредактированный (но уже в угоду другим князьям), через двести пятьдесят лет послужил основой Лаврентьевской и других летописей. Ученые-историки вычленили из множества летописных списков текстовый субстрат, предположительно принадлежащий Нестору, и сделали к нему множество дополнений, по их мнению улучшающих содержание «Повести временных лет».

Вот с этой литературной химерой (в позитивном смысле) и имеет дело современный читатель. Что удивительно: если подлинного Несторова текста теперь уж не дано увидеть и прочесть никому, то лицезреть самого Нестора может каждый желающий. Мощи первого русского летописца, обернутые в траурные одеяния, открыты для обозрения в подземных галереях Киево-Печерской лавры. Они покоятся в углубленной могильной нише, прикрытой прозрачным стеклом и освещенные приглушенным светом. Следуя традиционным экскурсионной маршрутом, можно пройти в каком-нибудь метре от родоначальника русской исторической науки. За прошедшую жизнь мне довелось трижды постоять рядом с Нестором (впервые — в 14-летнем возрасте). Не хотелось бы кощунствовать, но и истины скрывать не стану: каждый раз (особенно уже в зрелом возрасте) я ощущал ток энергии и прилив вдохновения.

Русские летописцы — одни из тех, кто на протяжении нескольких веков закладывал камни в фундамент русского мировоззрения и российского патриотизма. Без исторического самосознания не может быть ни процветающего государства, ни развитой культуры, ни здоровой морали, ни человеческого достоинства. Особенно явственно это осознается в пору всевозможных потрясений, регулярно обрушивающихся на Россию. Можно покорять все, но и тогда у народа остаются самые величайшие его достояния — язык, культура и история. Неспроста в пору очередной российской смуты и тяжелейших испытаний, ниспосланных на Русскую землю, рязанский историк Александр Иванович Цепков с помощью патриотически настроенных меценатов начал переиздавать русские летописи (рис. 89). В предисловии к одному из вышедших томов русский подвижник сам рассказал о своих побудительных силах:

Русь Летописная

Рис. 89.

«Античный мыслитель III в. до н. э. Псевдо-Аристотель в своем парадоксографическом произведении „Рассказы о диковинах“ писал: „На пути в Сиракузы на лугу есть источник, не очень большой и не слишком обильный, однако если возле него собирается толпа людей, он начинает наполняться водой“. Источник музы Клио в обыденной жизни также, на первый взгляд, „не очень большой и не слишком обильный“. За повседневными заботами большинство людей даже забывают о его существовании. В мирное, спокойное, размеренное время жажду из него утоляют немногие. Они продолжают преданно ухаживать за ним, очищать и облагораживать, не давая живительной исторической памяти государств и народов иссякнуть. Настоящих жрецов музы Клио немного, но они сильны духом. Однако, когда несчастье постигает нас во время ран и утрат, когда становится тяжко от внешних и внутренних врагов, когда страну терзают хищники, соревнуясь, кто из них больший кусок оторвет от слабеющего Русского государства, разрушив и разорив все, тогда все больше и больше людей припадает к священным стопам величайшей из муз, музе истории Клио. И что удивительно, чем больше „собирается толпа людей“, тем полноводнее становится источник. И уже не маленький, еле заметный родничок, а полноводная река преграждает путь гиенам и шакалам, мечтающим покончить с Русским государством».

С 1997 по 2001 год издано 10 томов — прекрасно оформленных, продуманно составленных и профессионально прокомментированных. Низкий поклон вам, славные сыны древней Рязанской земли! Вы делаете великое дело во имя не одного настоящего, но и будущего. Муза истории Клио, а вместе с ней все ее служители и поклонники по достоинству оценивают ваш культурно-просветительский подвиг. Сей факт сам по себе достоин того, чтобы его занесли в анналы истории. Москва тоже решила не отставать от Рязани (рис. 90): с того же 1997 года здесь на базе издательства «Языки русской культуры» при финансовой поддержке (а в наше время это главное) Российского гуманитарного научного фонда началось очередное репринтное переиздание «Полного собрания русских летописей» (ПСРЛ) (рис. 91).

Русь Летописная

Рис. 90.

Русь Летописная

Рис. 91.

У этого фундаментального издания долгая и трудная судьба. Первый том, включавший Лаврентьевскую летопись, увидел свет в 1841 году, еще при жизни Лермонтова и Гоголя. За 160 лет вышел 41 том — не слишком впечатляющий результат для всех форм власти, которые успели смениться за указанный срок. Ведь речь идет об основах основ общероссийского мировоззрения и национального самосознания. На протяжении многих десятилетий представители разных — подчас диаметрально противоположных — идеологий предпочитали вести пустую и малорезультативную болтовню по поводу исконных духовных ценностей, вместо того чтобы изучать и пропагандировать уже давно существующие наработки, созданные предшествующими поколениями. Воистину: создать летопись — мучительно долгий труд, но издать подчас бывает не легче…

Да, трудно приходится нынче Русской земле и народам России. Но все это уже было — причем не раз, о чем бесстрастно свидетельствуют именно летописи. Распад страны? А разве не то же самое происходило в Смутное время, когда различные антипатриотические группировки, слои и классы ради своих сиюминутных интересов готовы были продать кому угодно не то что Родину — отца с матерью и жену с детьми. Происки недругов? Их у России всегда было больше чем друзей, и чем слабее становилось государство, тем наглее и безжалостней становились внешние и внутренние враги. Криминальный беспредел? И это было всегда — только называлось по-другому. Не успели освободить Москву от интервентов и посадить на трон молодого царя Михаила Романова, как на повестку дня тотчас же встал вопрос о внутреннем криминале. Страну от южных степей до Поморья захлестнула волна не виданного ранее разбоя. Повсюду сновали шайки грабителей, отличавшиеся изощренной жестокостью. Летописцы отмечали: таких мук русские люди не испытывали ни в древние времена, ни в недавние, ни от басурман, ни от ляхов. Свои же, бывшие когда-то крестьянами или казаками, захватывали целые районы, сжигали дотла села и города и после обязательных нечеловеческих пыток истребляли поголовно все население. Очевидцы так описывают деяния «романтиков с большой дороги» где-то между Вологодчиной и Поморьем: «…Села и деревни разорили и повоевали до основания, крестьян жженных видели мы больше семидесяти человек, да мертвых больше сорока человек, мужиков и женок, которые померли от мучения и пыток, кроме замерзших». Причина же одна — и тогда, и сегодня: ослабление власти и государства. Почаще читайте летописи, друзья!

* * *

Ответы на многие животрепещущие и не потерявшие по сей день актуальности вопросы можно отыскать в древних русских летописях. Еще больше в них неразгаданных тайн. Можно смело сказать: любая летопись — сплошная тайна. И вообще: то, что мы знаем об истории своего Отечества, в сравнении с тем, чего мы не знаем,  — это капля в океане. Записи летописцев — всего лишь опорные вехи, позволяющие вести исторический поиск в заданном направлении, но неизбежно оставляющие многие вопросы без ответов. А сколько здесь намеренных искажений, приписок или, наоборот, подчисток, когда ножом выскабливались целые абзацы (впрочем, можно было поступать проще — выдирать «с мясом» целые страницы, как это проделано с Новгородской первой летописью старшего извода).

В Несторовой Начальной летописи исторические сведения по многим годам отсутствуют вообще. Например, с 916 по 940 год (лета) 21 хронологическая позиция оказывается пустой: цифрами обозначены только даты, а информации никакой.[13] Отчасти это можно объяснить утерей листов первичного текста — но только отчасти. Во всяком случае ничего общего с истиной не имеет мнение отдельных историков, что в течение пропущенных лет на Руси, дескать, ничего существенного не произошло. Ой ли! Скорее всего, наоборот: именно в эти годы произошло нечто такое, что заставило цензоров пустить в дело все свое живодерное мастерство. Не приходится особенно сомневаться, что большинство летописных лакун наверняка представляют собой следы бесславной деятельности позднейших редакторов и переписчиков, с остервенением изымавших и уничтожавших в угоду правящим властям обширные фрагменты текста. Так было всегда, и за примерами далеко ходить не надо.

Томик публицистики Ивана Алексеевича Бунина, изданный в Туле в 1992 году, интересен не своим составом или полнотой, а другим: в нем курсивом выделены те места (в ряде случаев — целые страницы), которые ранее считались «крамольными» и безжалостно купировались редакторами и составителями (в том числе и многотомных собраний сочинений), хотя касались таких светил литературы XX века, как Горький, Блок, Есенин, Маяковский, Алексей Толстой и др. Точно так же поступали и во времена Нестора-летописца, изымая целые листы ранее написанного текста или же соскабливая с пергамента неугодные имена и факты.

Таким образом, 1-я загадка летописей — это сам летописный текст: освобожденный от позднейшей идеологической «правки», он предстает в совершенно ином свете. 2-я загадка летописей — предшествовавшее им знание о далекой истории, ибо начало русской хронологии с двух дат — 852 год (появление русского флота у стен Царьграда) и 862 год (прибытие Рюрика с братьями в Новгородскую землю) — отнюдь не означает, что до этого события русской истории никак не фиксировались, — даже если это были в основном устные предания. Следовательно, требуется сопоставить, так сказать, писаную историю с устной традицией и установить основные вехи той, реальной истории, которая предшествовала летописной (так как без первой невозможно правильно понять последнюю).

Сохраненное в летописях и дожившее до наших дней также нуждается во внимательном (а иногда в совершенно новом) прочтении в контексте реальной истории, культурной традиции и установленных фактов. История не есть процесс, изолированный от других законов, действующих в объективном мире. Исторические события органически вписаны в контекст планетарной и космической среды, которая оказывает непосредственное влияние на жизнь и поступки индивидов, групп, народов, общественных структур и социума в целом. Анализ истории под данным углом зрения еще не нашел должного внимания со стороны служителей музы Клио, большинство из них относятся настороженно, даже враждебно не столько к самому эпохальному открытию XX века — теории биосферы и ноосферы, сколько к проникновению полученных выводов в собственно исторические исследования.

Тем не менее новая методология настойчиво стучится в дверь. Пришло время если и не совсем ее распахнуть, то хотя бы приоткрыть. Отчасти это было предпринято в некоторых моих предыдущих книгах, например, в «Тайнах Вселенной» (М., 1998) и «Загадках Урала и Сибири» (М., 2000). Примененная в них методология используется и в настоящей книге, в чем, пожалуй, и состоит одно из главных отличий ее от любых других исследований на аналогичную тему. Возможно, получившаяся при этом картина покажется многим вычурной и экстравагантной, а применяемая методология — неправомочной. Перед скептиками и критиками я не намерен оправдываться. Ибо действовал так, как мне подсказывала… Вот здесь-то как раз и следует поразмыслить: что или кто подсказывал мне искомое решение. Раньше говорили — интуиция. Я тоже собирался употребить именно данное понятие, наперед зная, что оно неточно. Под интуицией всегда понимались познавательные явления и открытия, которые наука и философия не могли вразумительно объяснить. Но теперь-то мы в состоянии это сделать — хотя бы в общих чертах. Ноосферный подход в корне отличен от обычного текстологического: он позволяет постичь не букву, а дух (в этом известном афоризме, давно ставшем поговоркой, сокрыт не метафорический — прямой смысл).

Ноосфера сама подсказывает правильный путь в лабиринтах научного поиска. Русские же летописи предоставляют благодатное поле для его археографического и эвристического применения. Летописные тексты просто перенасыщены описанием всякого рода знамений и так называемых чудесных явлений, которые при внимательном и непредвзятом рассмотрении оказываются типичными ноосферными сигналами. Летописи же беспристрастно свидетельствуют о связи таких феноменов с зафиксированными на тех же страницах историческими фактами и событиями. Являются ли они в таком случае, что называется, предопределенными некоторыми космическими закономерностями? В этом и предстоит разобраться. Отсюда 3-я загадка летописей — их ноосферное содержание, суть и направленность. А так как подобный подход в анализе собственно летописных известий до сих пор не применялся, стоит именно во вступительной части книги повторить то, что ранее освещалось в других моих работах.

Понятие ноосферы (от греч. noos — «ум», «разум» + сфера) прочно вошло в арсенал современной науки, явилось впечатляющим достижением философской мысли, однако его содержание по сей день остается расплывчатым. В России данный термин утвердился благодаря авторитету Владимира Ивановича Вернадского (1863–1945), хотя сам научный неологизм был впервые введен во Франции философами Эдуаром Леруа (1870–1954) и Тейяром де Шарденом (1881–1955), с которыми российский академик познакомился и активно общался во время научной командировки в Париж в 1922–1925 годах. Сходные идеи формулировал также о. Павел Флоренский (1882–1937) в концепции пневматосферы, где упор делался не столько на разум, сколько на душу.

Вернадский был одним из первых, кто поставил на естественнонаучную основу вопрос о космичности («вселенскости») человека как существа, наделенного душой, психикой и сознанием. Естественно, что такой подход рано или поздно требовал более конкретной расшифровки данных феноменов. Еще раньше Константин Эдуардович Циолковский (1857–1935) всесторонне обосновал идею живого космоса и жизнесущности мироздания. По его мнению, «Вселенная в математическом смысле вся целиком живая, а в обычном смысле ничем не отличается от животного», а атомы наделены сознанием.

По Вернадскому же, жизнь проявляется в непрерывно идущих, в происходящих в планетарном масштабе закономерных миграциях атомов из биосферы в живое вещество и обратно. Под воздействием космической и земной энергии формируется биосфера — планетарная область распространения жизни, взятой в прошлом, настоящем и будущем. Затем под влиянием научной мысли и человеческого труда биосфера переходит в новое состояние — ноосферу (сферу разума.). При этом такая перестройка биосферы не есть случайное явление, а естественный природный процесс. Его конкретные закономерности еще предстоит установить в будущем, однако в общем плане не подлежит сомнению, что всякое творчество является реальной энергетической силой. Вернадский считал научную мысль планетным явлением, оказывающим прямое влияние на ход исторического процесса и на идеологические доминанты, а научную работу считал геологическим фактором, обусловливающим развитие биосферы. Первым, кто отважился спроецировать теорию биосферы на исторические явления, стал выдающийся ученый и мыслитель Лев Николаевич Гумилев (1912–1992). Его концепция более подробно будет освещена в 4-й главе.

Современная наука продолжила углубленное исследование биосферы и ноосферы. По новейшим данным российских ученых (Г.И. Шипов, А.Е. Акимов, В.Н. Волченко и др.), «последней» природной стихией, лежащей в основе мироздания и уже используемой на практике, выступают так называемые торсионные («скрученные») поля, допускающие мгновенное распространение любой информации. Эти поля связывают воедино все уровни природной иерархии и позволяют естественным образом объяснить многие доселе непостижимые чудеса. Согласно торсионной теории, Вселенная как «СуперЭВМ» образует с человеческим мозгом своеобразный биокомпьютер, работающий в соответствии с торсионными законами, то есть, говоря без затей, по принципам скрученной спирали. Торсионная теория мироздания предполагает непрерывное накопление информации во Вселенной, ее мгновенное распространение и возможность считывания разумным существом в любой точке космоса. Более того, по законам голографии, любая материальная микроскопическая структура содержит и позволяет воспроизвести информацию обо всем мире. Тем самым торсионная теория дала в руки исследователей ключ для раскрытия многих ранее неразрешимых загадок природы, включая психические, духовные, мыслительные и экстрасенсорные процессы.

Жизнесфера людей, связанная с различными космическими силами (гравитация, антигравитация, фотонное и противофотонное поле — тьма), простирается в бескрайние просторы Вселенной. При этом биосфера представляет собой тот энергетический котел, общий для всего живого, из которого осуществляется подпитка и накачка всех жизненных систем и отдельных их элементов — растений, животных, людей, находящихся в рамках биосферы в неразрывном единстве. В свою очередь, ноосфера также неотделима от энергоинформационных аспектов космической реальности. Глубинные неизведанные пока силы обеспечивают генетическую преемственность поколений, прием и передачу всех видов информации в пределах целостных материальных систем, а в конечном счете — внутри «информационного банка» Вселенной.

Локальные психические образования, имеющие вакуумно-флуктуационную природу и привязанные к отдельному индивиду или группе особей, не исчезают полностью после смерти и аккумулируются в окрестностях Земли, Солнечной системы и, быть может, далеко за ее пределами. Тем самым налицо прямая связь с космосом, который изначально и сообразно с присущими ему объективными закономерностями программирует именно такую схему взаимодействия косного, живого и психического. Следовательно, и в космосе, и разлитом в нем энергоинформационном поле есть прямые каналы постоянной взаимосвязи со всем живым и разумным. И эти каналы находятся в непрерывном рабочем состоянии. Данное явление всегда осознавалось людьми, получало закодированное выражение в разного рода видениях и знамениях, представало в виде откровений, творческих озарений и экстаза.

Глубинное энергоинформационное поле Вселенной кодирует и хранит в виде голограмм любую информацию, исходящую от живых и неживых структур. С незапамятных времен многие великие умы утверждали, что в любой точке мироздания содержится информация обо всех событиях и сущностях Вселенной. Голография — изобретение недавнего времени. Однако задолго до ее открытия и теоретического обоснования голографическое постижение мира, выработанное путем длительных тренировок, было хорошо известно, например, высшим посвященным в Тибете. Вот как объяснял данную способность тибетских провидцев далай-лама, отвечая на вопросы французской путешественницы и исследовательницы Александры Давид-Неэль: «Один бодхисатва представляет собой основу, дающую начало бесчисленным магическим формам. Сила, рождаемая совершенной концентрацией его мысли, позволит ему в миллиардах миров одновременно делать видимым подобный себе призрак. Он может создавать не только человеческие формы, но и любые другие, даже неодушевленные предметы, например дома, изгороди, леса, дороги, мосты и проч.».

Подобная информация не хранится пассивно, а отбирается, перерабатывается и передается в необходимых дозах, в необходимое время и в необходимом направлении. Процессы эти невозможны без непрерывной энергетической подпитки и информационного круговорота, в ходе которого возникают устойчивые смысловые структуры, сохраняемые и передаваемые от одних носителей (живых и неживых) к другим. Сказанное относится и к Слову. Перефразируя афоризм средневекового индийского мудреца Бхартрихари: «Бесконечный, вечный Брахман (космическое всеединство, соответствующее современному понятию энергоинформационного поля. — В.Д.) — это сущность Слова, которое неуничтожимо», можно с полной уверенностью утверждать: бесконечная, вечная Вселенная непрерывно порождает и накапливает разнокачественную информацию (включая Слово). Потому-то эта информация неуничтожима и вечна, как сама Вселенная, как весь бесконечный космос. Включая Слово. Древнерусские авторы понимали это, так же, как во все века понимали во всем мире. В «Житии Константина Философа» (в монашестве — Кирилла) — одного из солунских братьев, создателей славянской письменности, читаем: «…Заповедь — светильник закону и свет. Скажи мудрости: „Ты сестра моя“ и разум назови родным твоим. Сияет мудрость сильнее солнца, и если ты возьмешь ее супругой — от многих зол избавишься с ее помощью».

В указанном смысле устное Слово — это направленное волевым усилием акустическое выражение внутренней энергии индивида, приводящее в движение механизм раскодирования информации на различных физических уровнях, включая глубинный, — пока во многом неизвестный и неисследованный. По-другому это называется считыванием информации с ноосферы. Являясь объективной акустико-энергосмысловой структурой, Слово непосредственно замыкается на информационный банк (поле) Вселенной и репродуцирует заложенное в нем знание. Особенно показательна в данном плане молитва — независимо от того, о какой религии идет речь. Произнося священные слова и концентрируя внимание на иконе (если таковая выступает неотъемлемой частью культа) или же на ином религиозном символе, молящийся соединяет в едином акте мысль и слово, получает возможность непосредственного вхождения в энергоинформационное поле, откуда получает необходимую психологическую и нравственную подпитку.

Давно замечено и эффективно используется также и психофизическое воздействие Слова, музыки и песнопений, концентрируемых под сводами храмов всех без исключения религиозных культов. Здесь действует одновременно и чисто внешняя сторона (купол, стены), и целенаправленное воздействие энергоинформационного поля, приводящие к таким психологически нетривиальным следствиям, как молитвенный экстаз, благодать, очищение (катарсис), успокоение и т. п. К аналогичным результатам приводят также ритуальные танцы, групповые радения, оргиастические игрища, карнавальные действа и т. п. Коллективные акции, вне всякого сомнения, усиливают эффективность контактов между впадающими в экстаз большими или малыми группами людей, с одной стороны, и возбуждаемым ими энергоинформационным полем, с другой. Во время экстатических актов человек напрямую общается с ноосферой. Оккультные способности ясновидения, прорицания, пророчества и т. п. также объясняются контактами с энергоинформационным полем Вселенной. Сей дар обретают немногие избранные, пережив, как правило, некоторую экстремальную ситуацию.

Примерно по такой же схеме в ноосфере возникает позитивная или же, напротив, негативная направленность воздействия на объективные исторические явления. В годы суровых испытаний, когда на людей обрушиваются неисчислимые беды, в общественной среде по нарастающей аккумулируется отрицательная энергия, создается ситуация отчаяния, неуверенности, нерешительности или безразличия, что, в свою очередь, оказывает негативное влияние на поведение и настроение отдельных личностей и групп. Нарастает кризис и возникает неблагоприятная перспектива для развития социальных процессов и для всего хода истории. Негативные процессы могут нарастать лавинообразно, пока в ноосфере не сложится некоторая «критическая масса», угрожающая самому существованию социума. Обычно именно в такие моменты и появляется пассионарный носитель позитивного импульса. Он берет становящуюся неуправляемой ситуацию под контроль и оказывает благоприятное влияние на деморализованные массы. Постепенно ситуация нормализуется, обстановка становится стабильной и в обществе и в ноосфере.

В ноосферном плане, если так можно выразиться, летописи — не просто словесные памятники событий давно минувших эпох. Они — еще и материализованная в знаковой форме система ноосферной информации, позволяющая мысленно проникать в прошлое, сопрягая последнее с настоящим и будущим. Многие из описаных в летописях необычных явлений принято относить к разряду чудесных. На самом же деле речь идет о самых что ни на есть естественных феноменах, однако плохо вписывающихся в представления современной науки. Не будем говорить, что наши пращуры знали о них больше нас. Что ж: непонятно сегодня — станет понятным завтра.

Историки-«профессионалы» (как, впрочем, и все остальные ученые мужи) обожают игру в понятия, искренне полагая, что словечки вроде «византизм», «норманизм», «монголизм» и им подобные помогают проникнуть в самый дух истории. Не менее популярно и другое (в целом — совершенно бесплодное) занятие: подгонять историю под абстрактные схемы, якобы выражающие суть исторического процесса: «возрождение», «просвещение», «прогресс», «цивилизация» и т. п. Как будто в этом заключается соль истории, где действуют живые люди, объединенные в различные общности, с их возвышенными страстями, низменными желаниями, личными потребностями, субъективными интересами и где подчас ради собственного благополучия, сытной еды, новой иномарки, евроремонта в квартире или даже ради комфорта любимой собаки они готовы принести в жертву любые достижения и наработки предшественников. Большинству обывателей во все времена были ближе собственный желудок, собственная шкура, собственный уют и глубоко безразличны нужды человечества в целом — безотносительно к тому, идет ли речь о прошлом, настоящем или будущем. Реальная история — это не схемы и абстракции, а пусть даже неприглядная, но всегда живая, хотя и прошедшая, жизнь, обусловливаемая не жонглированием понятиями в головах профессиональных историков и философов, а в первую очередь — ноосферными закономерностями.

Итак, ноосфера и есть та подлинная природная реальность, ориентируясь на которую удается проникнуть в самые сокровенные глубины действительности независимо от того, идет ли речь о космической, физической, биологической, информационной либо иной среде, или же об историческом процессе, в его проекции в прошлое, настоящее и будущее.

Глава 2

ПРОБУЖДЕНИЕ ДЕРЖАВЫ

(Эпоха первых Рюриковичей)

Близкой сечи душа не дождется,

Как трава грозы и дождя.

В нетерпенье радостном бьется

Соколиное сердце вождя.

Сергей МАРКОВ

И на берег вышел, душой возрожден,

Владимир для новой державы,

И в Русь милосердия внес он закон —

Дела стародавних, далеких времен,

Преданья невянущей славы!

Алексей К. ТОЛСТОЙ

События, схематично очерченные на первых листах большинства летописей, куда они переписаны из единого источника — «Повести временных лет», были, по существу, канонизированы и растиражированы в бесчисленных изданиях последующих лет. Но нерешенных проблем и загадок от этого нисколько не убавилось.

Начальная русская летопись (иначе «Повесть временных лет»), созданная Нестором-летописцем и в дальнейшем основательно «обработанная» епископом Сильвестром и другими «правщиками», рисует величественную (а подчас трагическую) панораму событий русской истории, связанных преимущественно с первыми двумя веками правления киевской великокняжеской династии Рюриковичей. Когда «отец русской