Book: Лик Девы



Сергей Пономаренко

Лик Девы

Неожиданное получается в жизни чаще,

чем ожидаемое.

Плавт

Пролог. Хроника Плачущей Луны

На рассвете, за три дня до Ид месяца юнония[1] 47 года, когорта римских воинов Мезийского легиона тайно приблизилась с западной стороны к горе Храмовой, гордо возносящейся над бухтой-портом тавров[2] Афинеоном. На полуострове Таврика[3], Римская империя в очередной раз продемонстрировала свою мощь и могущество, разгромив войска боспорского царя Митридата VIII. Его пленив, заставили идти с непокрытой головой за колесницей победителя, грозного полководца Гая Юлия Аквиллы. В этой войне племена тавров соблюдали нейтралитет, уже этим отомстив боспорскому царю, за кровавый опустошительный поход полководца Аммиана пять лет тому назад. Но жестокий шторм загнал два римских судна с легионерами, возвращающихся в Мезию, в бухту, расположенную недалеко от селения синхов, одного из племен тавров, промышлявших морским разбоем, и те не смогли удержаться от соблазна.

Еще не полностью утих шторм, когда триеры римлян были атакованы многочисленными воинственными таврами подобно тому, как стая волков расправляется с могучим лосем. Несмотря на отчаянное сопротивление римлян, вскоре загруженные добытым добром и пленниками лодки торжествующих тавров поплыли к берегу, оставив суда догорать на воде. Но Римская империя, покорив множество народов и царств, любые проявления неповиновения со стороны местных племен, особенно, когда пролилась кровь римских граждан, карала жестоко, беспощадно и неотвратимо.

Захват кораблей таврами послужил сигналом к выступлению римлян — необходимо было упредить гнев императора, вызванный бездеятельностью легата легиона при наведении порядка во вверенной ему местности.

Незамедлительно прибывшая для проведения карательной экспедиции римская когорта избрала своим лагерем покинутую греками крепость на горе Дозорной, в одном дне пути от селения синхов. После проведенной разведки, командир когорты трибун Тит Марцеллиан, решил, штурмовать селение тавров силами двух манипул[4], усиленных лишь одной центурией третьей манипулы. Вторая центурия, третьей манипулы, оставалась для охраны крепости и резерва.

Чтобы обеспечить внезапность нападения, римляне совершили ночной марш по заранее разведанному лазутчиками пути. У подножия горы Храмовой, скрываясь в ночной темноте среди гористого рельефа, римские легионеры рассредоточились.

Манипула под командованием приор-центуриона Аллиана Варра скрытно приблизилась к селению синхов, расположенному под гребнем горы, укрывшемуся за трехметровой стеной, сложенной из крупных необработанных камней. Перекрыв возможные пути отхода противника, римляне готовились нанести главный удар с западной стороны, преодолев стену при помощи штурмовых лестниц.

Вторая манипула под командованием самого трибуна Тита Марцеллиана должна была штурмовать деревянные ворота, тем самым отвлекая внимание от направления главного удара, а центурия третьей манипулы под руководством приор-центуриона Марка Плинния должна была захватить и сжечь суда тавров в порту Афинеон. Особое значение придавалось группе из двух десятков легионеров, под командованием постериор-центуриона Дидия Ливия, должных захватить святилище богини Девы-Орейлохе, расположенное на вершине горы. От быстроты захвата святилища богини Девы зависели внезапность нападения и успех всей операции, поскольку по сведениям, полученным под пыткой от двоих захваченных разведкой тавров, там находился сторожевой пост, который в случае опасности должен был подать дымовой сигнал к общему сбору воинов, обосновавшихся поблизости племен тавров: синхов, аропаев, нарои.

Карательная экспедиция против тавров, не признающих ничьей власти, кроме власти своих вождей, планировалась давно, еще до окончания сражения между армиями греков и римлян. Причиной послужило то, что тавры категорически отвергли требования командующего римлян, легата Гая Юлия Аквиллы, обеспечивать его армию продовольствием и признать над собой власть божественного императора Клавдия. При этом тавры вели себя крайне заносчиво и дерзко. О кровавом побоище, устроенном синхами в бухте неподалеку от порта Афинеон, поведали двое чудом спасшихся моряков. Целью экспедиции римлян было наказание тавров, так как не было надежды на то, что удастся спасти хоть кого-нибудь из экипажей судов, захваченных в плен пиратствующими таврами. Римлянам был известен кровавый обычай тавров: приносить пленников в жертву своей богине Деве-Орейлохе.

Командир когорты трибун Тит Марцеллиан, при скудном свете луны издалека рассматривал укрепления врага. Селение было большое, но при обеспечении внезапности штурма вряд ли можно было ожидать серьезного упорного сопротивления. А вот если штурм затянется и осажденные подадут дымовой сигнал бедствия другим племенам, тогда уже римлянам придется спасаться бегством, иначе их головы могут оказаться на кольях и, согласно обычаям тавров, будут служить защитой их жилищ. Об этом напоминал зловещий ряд кольев с насаженными на них головами врагов тавров, видневшихся из-за каменной стены. Возможно, часть из них недавно принадлежала членам команд захваченных римских судов. Тит Марцеллиан посчитал, что штурм селения необходимо произвести лишь после уничтожения дозорного поста, расположенного на вершине горы, у святилища богини Девы-Орейлохе. То, что до сих пор не было дымового сигнала, свидетельствовало о том, что передвижения римлян остались незамеченными.

Легионерами, направленными уничтожение дозорного поста командовал постериор-центурион Дидий Ливий. Склоны горы были крутыми, труднодоступными, и, воинам было приказано оставить часть воинского снаряжения внизу, захватив с собой лишь короткие мечи и дротики. Воины сняли металлические доспехи и все, что могло вызвать шум и привлечь внимание дозорных на вершине горы.

Луна, повисшая на небе, скупо отмеряла долю света, посылаемого на землю. Она была и врагом, и другом для крадущихся вверх римлян. Подъем по крутому горному склону в полумраке был очень трудным, но постериор-центурион Дидий Ливий лично подобрал воинов для этой операции, отдавая предпочтение больше ловкости, чем грубой силе. Он собрал команду из одних принципов, исключив гастатов, как менее опытных, и триариев, воинов солидного возраста. Операция по захвату селения и святилища тщательно готовилась на протяжении нескольких дней. Здесь, изучая местность, вместе с разведкой побывал и центурион Дидий Ливий.

Голая вершина горы со стороны моря обрывалась отвесной стеной и была практически неприступной с трех сторон. Единственно возможным путем была узенькая тропинка с восточной стороны горы, переходящая в ступени, выдолбленные в скале, круто уходящие вверх. Понимая, что лунный свет выдаст их, когда они подойдут к ступеням, лишая преимущества внезапного нападения, Дидий Ливий решил подняться на вершину со стороны отвесной десятиметровой стены, к которой можно было подобраться по узкому карнизу западного склона горы. Основные надежды он возлагал на дерево, невероятным образом выросшее на выступе скалы, расположенном на шесть-семь метров выше карниза. Дидий Ливий разделил свой отряд на две части: с собой он взял всего лишь троих воинов, а остальным приказал, насколько это было возможно, приблизиться к ступеням, ведущим на вершину горы, и, затаившись, ждать от него сигнал к штурму.

Проведенные тренировки на горных склонах в ночное время и отработанная схема действий каждого воина позволили им бесшумно пройти по западному склону и приблизиться к карнизу. Ливию удалось с первой попытки забросить на дерево абордажный крюк с привязанной к нему веревкой, по которой он, а следом за ним еще один легионер, вскарабкались на выступ. При помощи веревки они подтянули к себе мечи и дротики. Теперь можно было действовать по намеченному плану, и Ливий передал приказ основной группе приготовиться и атаковать святилище со стороны ступеней, на счет триста.

Центурион Дидий Ливий был мужчиной громадного роста и атлетического телосложения. Выше его в когорте никого не было, и когда он взобрался на плечи другого легионера, то почувствовал, как тот прогибается под его тяжестью, хотя тоже был не слабой конституции. Но центуриону все равно не удалось дотянуться до края площадки, на которой было расположено святилище. Оставив попытки выбраться наверх, он подал сигнал, и ему на помощь по веревке забрался оставшийся внизу легионер. Места на узком скальном выступе было мало для двоих, а для третьего — и подавно, поэтому центурион теперь уже сам принял на плечи легионера, и вскоре пирамида завершилась третьим участником, который без особых усилий, соблюдая крайнюю осторожность, оказался наверху. Его появление осталось незамеченным, и, сбросив легионерам веревку, он помог им выбраться наверх.

Святилище богини Девы находилось на небольшой площадке, охраняемой с одной стороны оборонительной стеной, выложенной из крупного камня. Стена была высотой по грудь и защищала вход на площадку со стороны ступенек. Возле нее в напряженных позах ожидания застыли с луками наизготовку, четверо бородатых тавров в одеждах мехом наружу и войлочных остроконечных шапках. Деревянные щиты вместе с боевыми железными топорами и копьями были сложены у их ног. Один из них издал гортанный звук, и сразу запели струны, спущенных тетив луков. Вновь что-то крикнул старший тавр, и крайний слева воин, схватив факел, бросился к сложенному из хвороста и поленьев кострищу, но он не успел его зажечь — дротик, брошенный центурионом, пронзил его насквозь и бросил на землю. Та же участь постигла старшего тавра, буквально пригвожденного двумя дротиками к стене. Оставшиеся в живых тавры, схватив щиты и копья, бросились в бой. Короткий римский меч был отличным оружием в ближнем бою, но плохим подспорьем против копья, и, несмотря на то, что римлян было больше, тавры их оттеснили к обрыву. В это время из-за стены показались легионеры, атаковавшие святилище со стороны ступеней. И участь тавров была решена — они погибли под ударами мечей, не сделав попытки сдаться в плен, спасти свою жизнь.

Короткий, но яростный бой разгорячил центуриона. Он даже сожалел, что битва оказалась столь скоротечной. Тяжело дыша от избытка адреналина в крови, Ливий вытер окровавленный меч о мохнатую одежду мертвого тавра. Штурм святилища принес первые потери легионерам: один был убит и двое ранены стрелами. Пока легионеры обыскивали тела убитых тавров, центурион направился в храм таврского божества, находящийся в центре площадки. К нему вели десять каменных ступеней.

В архитектуре храма чувствовалось влияние греков. Со стороны фасада были возведены четыре колонны, поддерживающие мощную плиту; за ними располагалось само храмовое сооружение. Оно было сложено из крупных камней, имело прямоугольную форму, окна отсутствовали, был только небольшой вход с приоткрытой деревянной дверью. За ней обитали жрицы богини Девы-Орейлохе, исполнительницы кровавых ритуалов. Напротив входа в храм располагался жертвенный алтарь — громадный камень с плоской обработанной поверхностью, на котором совершались жертвоприношения. Похоже, когда-то он был белого цвета, а сейчас его покрывала пленкой, запекшаяся, почерневшая кровь, лишь кое-где оставив белые проплешины. И этот сладковато-удушливый запах крови! Его центурион познал слишком давно, чтобы спутать с чем-нибудь другим.

По всему периметру площадки располагались вертикально укрепленные колья, на них были насажены человеческие головы, одни давние — от них сохранились только черепа с остатками волос, а другие были более «свежими», на некоторых из них птицы даже не успели выклевать глаза. Держа в готовности меч в одной руке, а дротик в другой, центурион, сопровождаемый тремя легионерами, вошел в храм. Внутри, в каждом из четырех углов, тускло горели-коптили факелы, освещая зал длиной пятнадцать шагов и шириной восемь. Вдруг легионер справа захрипел и опрокинулся навзничь в предсмертных конвульсиях — из его шеи торчал дротик. Юпитер, покровительствовал Дидию Ливию и помог ему увернуться от другого дротика, пронесшегося невидимой смертью рядом с его головой в полумраке зала и глухо ударившимся о каменную стену за его спиной.

Центурион увидел, кто послал в него смерть. Это была жрица в черном одеянии до самого пола, с закрытым темной материей лицом, поверх которой была надета золотая маска необычного, жуткого вида. Формой маска одновременно напоминала и бабочку, и паука. Жрица заслоняла собой висящий на стене старинный панцирь, украшенный золотом и серебром, а чуть ниже, под ним — короткий греческий меч в золотых ножнах. На полу горой были свалены доспехи и оружие римлян, добытые в недавнем бою, а поверх них лежал панцирь со знаками отличия префекта когорты и трофеи с захваченных римских кораблей.

— Стойте, римляне, иначе гнев Ахилла и Девы падет на вас! — воскликнула жрица на греческом языке вооруженная новым дротиком, но это не остановило солдат. И этот кинутый дротик не нашел своей цели, а она через мгновение забилась в руках легионеров. Центурион Дидий Ливий стоял как завороженный, с трепетом рассматривая панцирь и меч, укрепленные на стене. Ему вспомнилось, как на допросе пленники-тавры, под пытками, рассказали о главных святынях храма — золотой маске богини Девы и воинских доспехах, принадлежавших некогда легендарному герою Ахиллесу.

«Это подарок, достойный самого императора. Я могу прикоснуться к ним, взять в руки меч героя Ахиллеса», — но Дидий Ливий не решался даже дотронуться до святынь, хотя знал поверье, что это может даровать неувязмимость в бою и силу.

Он подошел к жрице, сорвал с ее головы золотую маску, сделал знак легионерам, и они сдернули с нее черное одеяние. Жрица оказалась смуглолицей молодой девушкой с иссиня черными волосами, одетой в легкую желтую тунику. Ливий небрежно махнул рукой — воины выволокли полуобнаженную девушку из храма.

При ближайшем рассмотрении золотой маски оказалось, что она изображала весь лик богини, а не только лицо. Это было некое длинноносое чудовищное существо с расширяющейся кверху головой и свирепым выражением лица, с громадными грудями — очевидно, чтобы можно было понять, что это женщина. Ее ноги книзу чудовищно удлинялись и превращались в змей, каждая из которых образовывала в направлении рук-щупалец разорванное кольцо. Неестественно удлиненные руки-ноги, создавали фантастический узор-обрамление, придавая фигуре схожесть с бабочкой. Маска имела для лучшего прилегания к лицу выпуклую форму и крепилась сзади двумя кожаными ремешками. Вес золотой маски понравился центуриону — это был весьма ценный военный трофей, и за него можно было получить в метрополии немало сестерций. Ливий спрятал маску под одеждой, решив ее утаить для себя. Закончив с маской, центурион с благоговением приблизился к висевшим на стене святыням.

Над позолоченными доспехами была установлена каменная плита с высеченным на ней кругом, а внутри крестом, подобным, которому поклонялись в катакомбах Рима христиане. Ниже находился каменный жертвенный алтарь, на котором стояла небольшая терракотовая статуэтка. Приглядевшись, центурион понял, что статуэтка являлась точной копией золотой маски. По обе стороны от алтаря на полу были расположены по два спальных ложа.

«Четыре спальных места, а девушка одна», — насторожился центурион и осмотрел постели, укрытые шкурами. Ему стало понятно, что владелицы совсем недавно покинули свои ложа — они еще хранили тепло их тел.

— Они должны быть здесь, если, конечно, не отправились по воздуху к своей Деве на небо, клянусь Юпитером! — воскликнул центурион, внимательно осматривая помещение.

В храме не было ничего, что могло послужить укрытием для девушек, только голые стены и предметы, очевидно применявшиеся в магических обрядах. Снаружи раздались громкие крики девушки, и Ливий поспешил наружу.

Девушка-жрица, полностью обнаженная, извивалась на жертвенном камне, ее руки были крепко привязаны к кольцам, к которым ранее привязывали пленников перед жертвоприношением. Вокруг нее, возбужденно и похотливо переговариваясь и трогая руками ее тело, толпились легионеры.

— Гнев богини Орейлохе падет на вас! Будьте прокляты! Кто увидел лик жрицы Орейлохе, того неотвратимо постигнет смерть! — закричала жрица. — Когда завтра взойдет солнце, все вы будете в подземном царстве вечной тьмы, в Аиде! Ваши сердца…

— Закройте ей рот! — приказал центурион, и в рот жрице засунули кляп — ее же скрученную тунику. — Ее пока не трогать, — обратился он к легионерам, толпившимся рядом и с жадностью глядевшим на обнаженное девичье тело.



— С тобой было еще трое. Где они? Если согласна отвечать, кивни, если нет, то после битвы тобой займутся солдаты, отличившиеся в бою. — Девушка отрицательно замотала головой, а Ливий усмехнулся. — Ты, жрица, сделала хороший выбор, так как мои солдаты изголодались по женщинам. Я слышал, что жриц богини Девы выбирают только из девственниц. Мои легионеры здорово повеселятся с тобой!

Девушка никак не отреагировала на его слова, и он отослал большую часть легионеров вниз, где разворачивались главные события. С собой Ливий оставил лишь двоих солдат. Позиция наверху была удобной, втроем можно было противостоять значительному числу нападающих. Именно поэтому на таком важном сторожевом посту тавров было всего четверо, и они никак не ожидали нападения с тыла. Дидий Ливий вернулся в храм и обомлел — под легендарным панцирем не оказалось меча, висевшего там всего несколько минут назад. Первой мыслью его было: если он не найдет меч, то ему будет трудно объяснить легату, командиру легиона, куда он дел столь драгоценную реликвию, которую видели здесь солдаты.

— Здесь есть тайник, и я его найду, клянусь Юпитером! — грозно вскричал центурион.

С яростью сметая все на своем пути, он стал простукивать мечом в ножнах стены и пол храма, пытаясь отыскать тайное убежище…


Получив известие о том, что святилище тавров взято, трибун Тит Марцеллиан, отдал приказ о штурме селения и римские воины выступили, соблюдая тишину. Уже светало, и незамеченными пройти почти два стадия по открытой местности до селения не удалось. Стража на дозорных башнях не спала и подняла тревогу, увидев приближающиеся боевые порядки римлян. Построившись в «черепаху», укрывшись щитами спереди, по бокам и сверху, легионеры двигали таран — дубовую колоду, окованную спереди железом. Боевая колонна римлян приблизилась к воротам, и сверху посыпались камни, стрелы, дротики, не принося особого ущерба римлянам, укрывшимся щитами. Чтобы воспользоваться тараном, римлянам пришлось разомкнуть боевой порядок, и сразу же потери стали ощутимыми. Один за другим легионеры падали, пораженные меткими стрелами или камнями варваров, а деревянные ворота никак не поддавались ударам тарана.

«Что же медлит Варр?!» — терялся в догадках Тит Марцеллиан, и вновь приказал воинам перестроиться в «черепаху». В это время в селении раздался боевой клич римлян — пока внимание тавров было приковано к штурму ворот, вторая манипула при помощи штурмовых лестниц благополучно преодолела стены, и ворвалось внутрь.

«Это победа!» — обрадовался Тит Марцеллиан, размыкая «черепаху», чтобы дать возможность заработать тарану. Увидев у себя в тылу римлян, тавры запаниковали, пришли в замешательство и были смяты римлянами, захватившими ворота. Вскоре обе манипулы воссоединились, насколько это было возможно среди тесных улочек селения, и начали теснить варваров к обрыву, выходящему к морю. Дома у тавров были низкие, прямоугольной формы, и довольно большие по площади. Некоторые из них были сложены из камней, так же как и оборонительные стены, но в большинстве своем это были хижины с глинобитными стенами. Замешательство у тавров прошло, и на смену ему пришло отчаяние обреченных. Варвары закрепились у большого каменного дома, по-видимому, принадлежащего их вождю, и яростно сопротивлялись, нанося ощутимый урон наступающим римлянам. Тавры воспользовались тем, что из-за рельефа местности, ограничивающего подход к дому, и узких улочек, римляне не могли применить греческую «фалангу», а двигались смешанным строем.

Рассвет перешел в утро, а тавры все продолжали упорно сопротивляться, хотя было ясно, что еще немного — и победа римлян будет полной. Пришел посланец от центурии штурмовавшей порт, с долгожданным сообщением о том, что сопротивление тавров там полностью подавлено и их суда готовят к сожжению, но почему-то радости от этого трибун Марцеллиан не почувствовал, а наоборот, ощутил тревогу.

— Господин трибун, посмотрите! — услышал он возглас легионера, раздавшийся сзади, и обернулся. Над святилищем тавров, захваченном центурионом Дидием Ливием, поднимались густые клубы дыма сигнального костра.

— Проклятье! — разъярился Марцеллиан. — Что там происходит? Как Ливий это допустил?

Он немедленно отрядил отряд из двадцати легионеров под командованием центуриона Аллиана Варра на вершину горы, в святилище тавров.


Центурион Дидий Ливий, увлекшись поисками тайника, вдруг услышал снаружи крики, и шум запираемой снаружи двери. Ливий бросился к ней, но было уже поздно — он оказался в ловушке, в каменном мешке. В бессильной ярости он стал рубить мечом дверь, но тщетно. Убедившись, что с дверью ему не совладать, Ливий, вновь занялся поисками тайного выхода из храма. Теперь он не сомневался в том, что такой ход есть.

Дымовой сигнал тревоги, поднявшийся над святилищем, придал силы оборонявшимся таврам, которых было все же больше, чем римлян, и на поле битвы установилось зыбкое равновесие.

«До ближайшего селения варваров час пути. Чтобы собрать отряд, им потребуется час, а то и два. У меня есть минимум два часа преимущества», — мысленно прикинул трибун Тит Марцеллиан и сам повел воинов в очередную атаку. Строгое соблюдение дисциплины, умение сражаться не нарушая боевые порядки, более качественное вооружение, чем у племен варваров, позволяло римлянам брать верх над превосходящими их численностью противниками.

Римские легионеры, разделившись на центурии, одновременно из четырех улочек, выходящих к последнему пункту защиты тавров, пошли в атаку размеренным шагом тяжеловооруженных воинов. От их поступи, казалось, сотрясалась земля. Подбадривая себя и запугивая врагов, они громко стучали древками копий о щиты. В первых рядах римлян шли гастаты — самые молодые воины, далее двигались принципы — самые сильные и умелые легионеры, основной костяк манипул. Замыкали строй триарии — наиболее опытные, дольше всех прослужившие, много повидавшие легионеры.

Римляне вклинились в ряды оборонявшихся, рассекли их на две части, и, под их ударами погиб вождь селения тавров — громадного роста, черноволосый и чернобородый мужчина, неутомимо сражавшийся в самой гуще битвы, пока жизнь у него не отнял дротик, пущенный кем-то из римских легионеров. Смерть вождя заставила тавров дрогнуть, в их рядах возникла паника. Небольшой группе варваров все же удалось пробиться сквозь боевые порядки римлян и вырваться из окружения, но большинство тавров пали под ударами римлян или сдались в плен.

Пленников трибун Тит Марцеллиан осмотрел лично. Он приказал отделить всех раненых, ослабленных, пожилых тавров и заколоть их мечами, что было незамедлительно сделано. Пленники, в кандалах, а те, кому их не хватило, со связанными руками, молча наблюдали за кровавой расправой над их соплеменниками. Затем так же рассортировали захваченных в плен женщин, мерилом ценности здесь стали возраст, состояние здоровья и внешность. Из детей оставили в живых только тех, кто мог сам передвигаться.

Товар, подлежащий продаже, должен быть ценным и мешать движению. Суровое правило войны гласило: пленники должны быть молодыми и сильными, способными быстро передвигаться, ибо теперь сами римляне, находясь на вражеской территории, могли в любой момент подвергнуться нападению и поменяться с пленниками местами.

Вернулись воины, посланные к святилищу. С ними вернулся хмурый Дидий Ливий, не ожидающий ничего хорошего от встречи с трибуном. Центурион передал командиру когорты найденный панцирь, принадлежащий герою Ахиллесу, и сообщил о пропаже меча. Трибун Тит Марцеллиан молча выслушал его и грозно произнес:

— Ты не выполнил мой приказ — сигнальный костер был зажжен, когда святилище тавров уже находилось в твоих руках. Ты подверг нас всех смертельной опасности, и чуть было не лишил победы. У тебя есть, что сказать в свое оправдание?

Ливий побледнел, зная, крутой нрав командира когорты. Он ощутил, как смерть дышит ему в лицо. «Пройдя невредимым через множество жестоких битв, погибнуть позорной смертью?!»

— Я был в храме, занятый поисками пропавшего меча Ахиллеса, а двое моих легионеров вели наблюдение и охраняли захваченную жрицу. Я думал, что в храме имеется тайный ход, и искал его, но проклятые жрицы, скрывались на крыше храма и дождавшись благоприятный момент поразили моих воинов стрелами, а я оказался в ловушке. Центурион Аллиан Варр может подтвердить мои слова.

Варр вышел вперед и склонил голову в приветствии.

— Я подтверждаю слова центуриона Ливия. Эти проклятые жрицы поразили и двоих моих легионеров, пока я не добрался до них. Они так отчаянно сопротивлялись, что мне пришлось их убить.

— Их должно было быть четверо, но одну мы так и не нашли. Ту, которую первоначально захватили, — добавил Ливий. — Я знаю, что она там скрывается в тайнике и меч Ахиллеса у нее. Я хочу вернуться в святилище и найти ее.

— Властью мне данной, я приказываю арестовать центуриона Дидия Ливия за допущенные преступные промахи, приведшие к гибели легионеров и потере меча Ахиллеса — бесценной реликвии. Твою судьбу решит легат легиона, — нахмурившись, приказал трибун Тит Марцеллиан. — Обезоружьте и свяжите его!

Ливий молча отдал оружие и позволил связать себе руки за спиной. В этот момент у него обнаружили золотую маску, что вызвало очередную бурю гнева у трибуна когорты.

— Ты не дорожишь своей жизнью, центурион, позволив себе мародерствовать, утаивать добычу! Ты ведь знаешь, что легат легиона не прощает подобных проступков!

Дидий Ливий понял, что боги отвернулись от него, и он окончательно пропал.


Как ни торопился Тит Марцеллиан, но из-за пленников римляне продвигались медленно, и он уповал только на милость богов и удачу. Колонна, растянувшись змеей, двигалась по лесной горной тропе. Впереди, опережая на пять десятков шагов, шел передовой отряд, состоявший из десяти легионеров, во главе с постериор-центурионом Секстом Помпилием.

Множество тавров напали неожиданно, одновременно с трех сторон, и сразу отсекли основной отряд от обоза с добытым добром, ранеными легионерами и пленниками, а также смяли передовой дозор. Манипулы римлян вновь выстроились в «черепаху», ощерившись копьями, стали медленно продвигаться вперед, но дорогу им преградил завал из деревьев. Выход был только один — принять бой и победить противника, но тот никак не хотел нападать в открытую, ведя из-за деревьев стрельбу из луков и бросая камни из пращ. Недавняя битва и это нападение сократили численность римлян более чем на треть, но другого выхода не было, и командир когорты Марцеллиан, принял решение атаковать варваров, засевших в густой лесной чаще.

Деревья и кустарники не дали римлянам двигаться фалангой, строй был нарушен и в этот момент тавры вновь нанесли удары одновременно с разных сторон, фактически взяв легионеров в кольцо. Римляне дрались с решимостью обреченных, и им удалось вырваться из кольца и выйти на дорогу, где они вновь выстроились в единую фалангу, о которую разбивались все яростные атаки варваров, словно волны о скалистый берег. Напор наступающих стал ослабевать, и вскоре тавры словно растворились в горном лесу.

Трибун Тит Марцеллиан, командир когорты, возвращался в лагерь с остатками своего отряда. Он испытывал страх перед гневом легата легиона, грозного Гая Юлия Аквиллы, победителя боспорского царя Митридата VIII и многих племен Малой Азии. Цель карательной экспедиции была достигнута не полностью — обоз, захваченное добро, пленники, и, самое главное, — доспехи легендарного героя Ахиллеса, которые могли бы смягчить гнев легата, вновь оказались в руках тавров. При этом Марцеллиан потерял больше половины своих людей, лишился трех командиров центурий из пяти.


Бывший центурион Дидий Ливий, вновь находился на площадке святилища тавров, но уже в качестве пленника. Бессмысленный приказ трибуна Марцеллиана арестовать его привел к тому, что, когда тавры напали на обоз, закованный в цепи Ливий, без сопротивления, попал к ним в руки. Вместе с ним на площадке находились центурион Секст Помпилий и несколько легионеров. С момента их пленения прошло много часов, и день сменился ночью. За это время их один раз накормили, дав по куску хлеба грубого помола и вдоволь воды в глазурованной посуде. У римлян не было никаких сомнений в своей дальнейшей судьбе. Тавры не имели рабов, и попасть к ним в плен означало лишь одно — смерть на жертвенном алтаре.

Святилище богини Девы было ярко освещено факелами и луной. На площадке находились четыре рослых статных военачальника тавров и пятеро воинов, охранявшие пленников. Чуть поодаль, возле жертвенного камня, лежали прикрытые льняными покрывалами тела девушек-жриц и главы рода из селения, разграбленного римлянами. Военачальники тавров были одеты в кожаные панцири с нашитыми металлическими бляхами. У каждого вождя на грудь спускалась крученая массивная золотая цепь, к которой крепилась золотая пластина, на их плечи были наброшены меховые накидки, а островерхие войлочные головные уборы дополняли убранство. У всех вождей были смуглые лица с хищными орлиными носами, на поясах висели скифские обоюдоострые мечи-акинаки, кинжалы, и — Ливий содрогнулся — человеческие скальпы. Ливий слышал об обычае, существующем у варварских племен скифов и тавров, использовать скальпы врагов для вытирания рук от крови после битвы.

«Надеюсь, скальпы они снимают с мертвых, а не с живых», — подумал он. На воинах были накидки из звериных шкур, кроме мечей и боевых топоров у них имелись круглые деревянные щиты, обтянутые кожей, и короткие копья. Раздался звук бубен, и из храма появилась извивающаяся в танце фигура в черном. Ее лицо прикрывала знакомая Ливию золотая маска, и он не сомневался, что это та самая жрица. Кружась, она обошла три раза лежащие мертвые тела, периодически что-то гортанно выкрикивая на незнакомом языке. Словно по волшебству стоявшие у ног мертвецов сосуды задышали отвратительным дымом, от которого у Ливия закружилась голова. Затем жрица перешла на греческий, и Дидий, немного знавший этот язык, разобрал, что она говорила.

— Великая Орейлохе, прародительница мира, дарующая плодородие, владычица неба, дождевых туч и всего живого, возьми на свою небесную колесницу моих сестер, твоих жриц, ни разу не познавших мужскую силу и плоть, а только смерть. Прошу тебя, не отвергай их, ибо им нет уже места здесь, среди живых. Возьми в дар жизнь этих римлян, подло напавших на нас, их кровь и сердца, будь милостива и верни нам вождя Трога, многие годы твердой рукой руководившего нашим родом, защищавшего его от врагов, а теперь познавшего смерть от коварных римлян.

На шее у жрицы висел серебряный диск, символизирующий Луну. Жрица поставила статуэтку изображающую богиню Деву возле круглой черной чаши, полной горящего масла. Произнося заклинания речитативом, она все быстрее танцевала, и у нее закатились зрачки под лоб, так что стали видны лишь белки глаз.

— Богиня Дева, прими во славу себя жертву — сердца этих нечестивых римлян, а тени их оставь на земле, чтобы они защищали твой дом и наши дома, служили нам. — Жрица подала знак, и двое воинов подхватили одного из римлян, содрали с него одежду и швырнули на жертвенный камень, растянув руки и ноги в разные стороны и крепко привязав их к кольцам. Жрица прекратила танцевать, взяла в руку кремниевый нож и быстро провела им по левому боку распростертого римлянина. Пленник закричал от нестерпимой боли. Жрица отложила нож в сторону, сняла с шеи диск, передала его помощнице, возникшей, словно из ниоткуда. Руки жрицы погрузились в тело несчастного, изогнувшееся дугой от боли, и когда они вновь появились, в них было его трепещущее сердце. В этот же миг помощница жрицы поднесла диск гладкой стороной ко рту несчастного, словно забирая последнее дыхание воина. Тело жертвы опало и мертвенно отяжелело. Сердце было брошено в сосуд с горящим маслом, и вонь стала еще отвратительнее, чем до сих пор. Дидий Ливий был не из слабонервных, но и он отвернулся. Один из воинов-тавров стащил тело с жертвенного камня и несколькими ударами меча отделил голову, которую тут же под приветственные крики тавров водрузили на высокий кол.

Помощница вновь передала диск жрице, и та, находясь в трансе, гортанно выкрикивая заклинания на непонятном языке, откинула край покрывала с лица мертвого вождя, испачкав ткань кровью, и приложила к губам вождя диск гладкой стороной. Затем выпрямилась, вновь отдала диск помощнице и подала знак воинам.

Теперь настал черед Секста Помпилия. Тот с побледневшим, помертвевшим лицом кинул прощальный взгляд на Ливия. Вскоре и его сердце обугливалось в жертвенной чаше, а воин-тавр трудился над его телом. И так же диск приложили сначала к устам жертвы, а затем — к устам мертвого вождя. Еще двое легионеров были принесены в жертву, а белое покрывало на теле вождя все больше темнело от крови, стекающей с рук жрицы. И тут по телу Ливия побежали мурашки — он увидел, как поднялась и опала под покрывалом грудь мертвеца — один раз, второй.



«Это невозможно! Никто еще не возвращался из мрачного царства Аида!» — Ливий зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Когда он открыл глаза, тело мертвого вождя под покрывалом было по-прежнему неподвижным. Возле него, согнувшись стояла жрица, рассматривая мертвеца. На ее шее висел серебряный диск, его блестящая сторона запотела, и по ней стекали капли крови. Лицо жрицы пряталось под черным платком и золотой маской, а ее движения выдавали усталость, но она вновь подала знак воинам. Настал черед Дидия Ливия.

Ему развязали руки, в которые тут же мертвой хваткой вцепились два воина, но он и не пытался освободиться. Он поступил иначе — сделал подножку воину, удерживавшему его правую руку, и когда тот зашатался, пытаясь удержать равновесие, обрушил вес своего тела на него. Тот налетел на жертвенный камень и опрокинулся спиной на горящую и смердящую чашу. Тут же вспыхнула его одежда, и он, страшно крича от боли, стал кататься по земле, пытаясь сбить пламя. Дидий со всей силы всадил кулак освободившейся руки в лицо второго стража, и у того что-то хрустнуло, и он медленно осел на землю, отпустив вторую руку Ливия. Времени, которое потребовалось, троим оставшимся воинам, чтобы понять случившиеся и броситься на освободившегося пленника, хватило на то, чтобы Дидий Ливий выхватил меч у поверженного стража. В следующее мгновение один из воинов наткнулся на его меч и упал, обливаясь кровью. Дидий запрыгнул на жертвенный камень, ногой отбросил чашу с горящим маслом, и она, облив огнем одного из нападавших, отлетела, исчезла в пропасти. Ливий знал, что у него нет шансов убежать, но не хотел быть зарезанным, как свинья. Он еле увернулся от полетевшего в него копья, поскользнулся, упал, и это спасло его от другого копья. Упав на землю, Ливий пружиной вскинулся на ноги. Краем глаза он заметил слева движение фигуры в черном, и в то же мгновение у него в руках оказалась жрица. Он держал ее за волосы, уперев острие меча ей в спину, и она вскрикнула от боли, когда острый конец слегка воткнулся в ее тело. Увидев, что римлянин захватил заложницу, тавры опустили мечи.

— Мы — вожди племен синхов, аропаев, нарои — народа, который вы, римляне, называете таврами, — произнес высокий седоватый бородач, по возрасту самый старший из вождей. — Отпусти жрицу, и мы даруем тебе жизнь и свободу. Мы клянемся сделать так именем Орейлохе, владычицы и начала всего сущего. В противном случае, римлянин, тебя ждет мучительная смерть.

Дидий молча согнул жрицу и схватил ее за шею. Голова жрицы оказалась у него под мышкой левой руки. Он потащил ее за собой, пытаясь выбраться на узкую тропинку, ведущую вниз. В это мгновение лезвие кинжала, скрытого в одежде жрицы, проткнуло ему бок. Вместе с болью пришла внезапная слабость, и Ливий не смог сломать жрице шею. Женщина вырвалась, оставив в его руках золотую маску, слетевшую с ее головы. Держа в слабеющих руках меч, Ливий зашатался, словно пьяный.

— Мы дали слово и не тронем тебя — ты сам умрешь, и твоя голова окажется на нем. — Вождь указал на кол, лежавший возле жертвенного камня. — Ты храбрый воин, римлянин, и я возьму твою голову для охраны своего жилища.

«Нож у проклятой жрицы был отравлен», — понял Ливий. Пошатываясь, он подошел к обрыву и, прежде чем ему успели помешать, под отчаянный крик жрицы рухнул в бездну, крепко сжимая в руке золотую маску.

— Проклятый римлянин унес в пропасть священную маску Орейлохе! — яростно воскликнула жрица. — Обряд прерван, верховный вождь Трог навсегда покинул нас. Я бессильна что-либо сделать без маски Орейлохе — он не найдет обратный путь из Иного Мира.

— Жрица Мара! — обратился к ней старый вождь. — Я видел сон: великая Орейлохе просила перенести ее жилье в чрево земли, где никогда не светит златоглавый Гелиос, куда не заглядывает среброликая Елена, — в царство вечной тьмы.

— Римляне не остановятся на этом, они вскоре вернутся и вновь захотят осквернить наше святилище, — поддержал его другой вождь. — Святилищу Орейлохе здесь не место.

— Я склоняю голову перед вашей мудростью и присоединяюсь к вашему мнению, — ответила жрица в черном. — И у меня есть предложение, где должен находиться новый дом богини Орейлохе…

Ее прервал коренастый мужчина-вождь племени нарои:

— Это обсудим завтра, вначале надо найти священную маску, похищенную римлянином.

— Похищенную?! Еще никто, упав в эту пропасть, не остался в живых, — возразил сын Трога, претендующий на место вождя синхов.

А седой вождь аропаев покачал головой и, подозвав одного из воинов, приказал:

— Моттар, спустись вниз и найди тело нечестивого римлянина — его голова ждет своей участи. У него в руке была зажата священная маска Орейлохе — найди ее и принеси сюда! — Затем он обратился к жрице: — Трог, наш верховный вождь и вождь синхов мертв. Ваше селение разграблено, а ты дала римлянам завладеть священной маской, из-за чего богиня Дева разгневана. Синхи не в силах обеспечить безопасность доспехам Ахилла и маске Орейлохе. Ты не смогла указать обратную дорогу вождю Трогу — потому, что лишена благословения Девы, следовательно, и силы. Мы, аропаи, возьмем на себя обязанность по сохранности священных реликвий. Жрица из нашего племени будет совершать обряды, и ублажать Деву. Доспехи и меч Ахилла уже на пути в наше селение, золотую маску, как только ее принесет Моттар, отправят туда же. Прощай, жрица синхов! — И, повернувшись к ней спиной, вождь стал спускаться.

У жрицы злобно сверкнули глаза, она напряглась, как перед броском, но на ее плечо легла рука сына Трога, и она промолчала. Он наклонился к ней и прошептал:

— Пока сила на стороне аропаев, но это ненадолго. Поверь мне!

— Ты благоразумный человек, сын Трога, — услышав эти слова, остановился и улыбнулся седой вождь аропаев. — Возможно, со временем будешь и таким же мудрым, каким был твой отец, верховный вождь. Но для этого должно пройти очень много лет, и их надо будет суметь прожить. До завтра! Встретимся после захода солнца на совете вождей.


Ливий, пролетев метра четыре, упал на небольшой скальный выступ, а росший на нем кустарник смягчил его падение. Ливию удалось ухватиться за ветку правой рукой. Боль от удара, пришедшегося на ребра, что внутри что-то хрустнуло, привела Ливия в чувства и вызвала дикую жажду жизни. Рана от кинжала была не опасна, но, очевидно, лезвие было смазано каким-то парализующим ядом, на мгновение лишившим Ливия сил. Боль вернула ему силы, привела в чувства.

Повиснув над пропастью, удерживаясь правой рукой за корни растений, он попытался ухватиться за что-нибудь и левой рукой, и тут с удивлением увидел, что в ней до сих пор держит золотую маску, сорванную с лица жрицы. Ливий освободил руку, зажав маску зубами, и, уже двумя руками схватившись за корни кустарника, подтянул свое тело на выступ, мысленно умоляя Юпитера о помощи. Кустарник выдержал вес его тела, и вскоре Ливий уже находился на выступе скалы. Он выпустил маску изо рта и спрятал ее за пазухой.

«Надеюсь, что этот кусок золота послужит моему благополучию, если удастся, с помощью Юпитера, отсюда выбраться живым», — подумал он. Скальный выступ был небольшим, метра полтора в длину и чуть больше полуметра в ширину. Дувший с моря ветер усилился, и Ливий слышал, как внизу яростно шумят волны, бросаясь на скалы. Легкая туника не спасала от пронизывающего, не по-летнему холодного ветра. Луна в небе то и дело пряталась за набегающие тучи, но даже этого скудного освещения было достаточно, чтобы понять, что он находится в ловушке. Отвесная скала-обрыв, не давала надежды благополучно спуститься вниз без веревки. Наверх тоже невозможно было подняться. Кустарник, спасший ему жизнь, вился по камням вверх, поднимаясь метра на полтора, но чем выше, тем тоньше он становился и вряд ли выдержал бы грузного Ливия. Но решение надо было срочно принимать, так как утром его обнаружат, и тогда у него не будет ни малейшего шанса на спасение.

Дождавшись, когда стихли голоса, Ливий решил рискнуть, попробовать выбраться наверх, по стене, рассчитывая найти в стене выемки, трещины. Когда раздвинул ветви густого кустарника, то обнаружил за ними отверстие, достаточное, чтобы пролез человек его комплекции.

Ему было страшно лезть в узкую щель в скале, но он посчитал, что это хоть спасет его от пронизывающего ветра и даст ему немного времени, чтобы отдохнуть и набраться сил. Вначале узкий ход, вскоре расширился, и теперь он мог не ползти, а двигаться на четвереньках. Передвигаясь, он ободрал колени до крови, а пещера уходила все дальше и дальше в глубь горы. Вскоре ход настолько расширился, что Ливий смог идти, лишь слегка согнувшись, выставив руки перед собой, чтобы в полной темноте на что-нибудь не наткнуться. Он понял, что узкий лаз вывел его в пещеру, скрывающуюся в толще горы, полого спускающуюся вниз и, возможно, имевшую выход к морю. «Боги со мной!» — обрадовался он, и у него затеплилась надежда на спасение. Через некоторое время он услышал вдали журчание воды, сообщившее ему о наличии впереди подземного источника, и сразу почувствовал сильнейшую жажду, желание поскорее ощутить прохладу живительной влаги.

Пить ему захотелось настолько сильно, что он, забыв об осторожности, ускорил шаг. Он то и дело спотыкался о камни, попадающие под ноги, пару раз чуть не упал, но настойчиво шел на шум воды, который становился все громче. Внезапно его нога провалилась в пустоту, потянув за собой все тело, и он рухнул вниз. Пролетев несколько метров, он упал в подземную реку, погрузившись в нее с головой, и вода обожгла его леденящим холодом и сразу вытолкнула на поверхность. Течение было сильным, но Ливий не поддался ему, а, вынырнув, вскоре нащупал крутой каменистый берег. Здесь река была неглубокой — вода едва доставала до груди, но жуткий холод все больше и больше сковывал тело. Отсутствие света не позволяло осмотреться, а скользкие, гладкие на ощупь стены, уходящие отвесно вверх, не давали возможности выбраться из воды.

Замерзший, дрожащий от холода Ливий решил отдаться течению реки, надеясь, что она вынесет его в море, и это был единственный шанс выжить. Но тут он нащупал вырубленные в скале ступени, и сердце заколотилось от радости. Выбравшись из воды по крутым ступеням, выбитым в почти отвесной стене, Ливий снова оказался в пещере. Ступени были делом рук человека, они помогли ему, но и предупредили об опасности. Выбирать римлянину особенно не приходилось — холод стал невыносимым, и снова войти в реку, чтобы проплыть по ней до самого выхода в море, было выше его сил. Страшная усталость одолевала замерзшее тело, сотрясаемое ознобом после купания в ледяной воде, каждое движение сопровождалось болью в мышцах. Ему хотелось сразу прилечь, дать отдых измученному телу. Но, повинуясь природной осторожности, пройдя метров тридцать по подземному ходу, Ливий спрятал золотую маску в узкой расщелине скалы. Затем, вернувшись к подземной реке, он спускаться вниз не стал, а, свернулся калачиком, пытаясь согреть окоченевшее и измученное тело дыханием, и неожиданно быстро заснул.

Проснулся Ливий не от холода, а от того, что ощутил — в окружающей обстановке что-то поменялось и он почувствовал опасность. Притворяясь спящим, Ливий приоткрыл щелочки глаз — в пещере было светло от горящих, потрескивающих факелов, распространявших вокруг себя специфический запах древесной смолы и тепло. Тепло и свет, о котором он мог только мечтать! Но сейчас они не радовали его, потому что рядом с ними стояла Смерть.

«В пещере я не один, — Ливий, по-прежнему не открывал глаз, — и маловероятно, что это мои друзья. До подземной речки всего три шага, и если внезапно вскочить, мгновенно преодолеть это расстояние, то, возможно, речка вынесет меня в море — ведь куда она еще может впадать? Если Юпитеру будет угодно забрать мою жизнь во время бегства, это лучше, чем умереть на жертвенном камне».

— Римлянин, вставай! Я знаю, что ты не спишь — у тебя напряглась спина, когда ты проснулся, и изменилось дыхание, — произнес глухой женский голос по-гречески, и в спину ему больно кольнуло чем-то твердым и острым.

«Вначале осмотрюсь, а потом приму решение», — подумал Ливий, открыл глаза и сел.

Варваров было всего двое — воин и девушка-жрица, с закрытым материей лицом, одетая во все черное. Несмотря на свет факелов, она почти сливалась с темнотой подземелья. Воин держал наготове копье, не сводя с Ливия внимательного взгляда; на его широком, заросшем черной бородой лице блуждала зловещая улыбка. Он что-то спросил у жрицы, и та ему резко ответила, и, судя по тому, как дернулось лицо воина, это был отказ — так понял Ливий.

— Римлянин, не пытайся бежать, копье Моттара быстрее тебя, а я хочу с тобой поговорить, — продолжала говорить по-гречески жрица. — Меня зовут жрица Мара.

— Тебе не хватает жертв для твоего кровавого божества? Пожалуй, мне лучше умереть от копья твоего телохранителя, чем от твоего ножа! — резко ответил Ливий, но умирать он не собирался, а выжидал удобный момент для преодоления таких длинных трех шагов до подземной реки.

— Если бы я хотела получить твое тело для жертвоприношения, то, когда Моттар сообщил, что выследил тебя, ничто не мешало нам захватить тебя спящим. Я уговорила Моттара никого не звать и подождать, пока ты проснешься.

— Что ты этим хочешь сказать? — удивился римлянин. Ведь с самом деле, когда он спал, то находился полностью в их власти. «Выходит им не мое тело нужно, а что-то другое? Но что?».

— Я хочу рассказать тебе легенду. Когда могучий и честолюбивый царь Агамемнон, предводитель объединенного греческого войска, направляющегося для захвата Трои, узнал от своего жреца, что боги обещают попутный ветер, но лишь в обмен на жизнь его дочери Ифигении, он без раздумий повел ее на алтарь, чтобы самому принести в жертву. Но когда его нож опустился, чтобы поразить девочку, вместо нее на алтаре оказалась лань, а Ифигения очутилась вдали от родины и стала жрицей храма богини Девы-Орейлохе. А в чем состоят обязанности жрицы богини Девы, ты уже видел, и чуть было не прочувствовал это на себе.

Ливий кивнул:

— Я знаю эту легенду, а также ее продолжение. Когда много лет спустя, в руки тавров попал ее брат Орест, она его спасла и вместе с ним убежала, впоследствии став жрицей в храме Артемиды. Может, ты хочешь этим сказать, что желаешь меня спасти? Бежать вместе со мной, так как кровавая служба богине Деве тебе опостылела? — здесь он не удержался и несмотря на нависшую над ним смертельную опасность, иронично усмехнулся.

— Я приняла обет жрицы богини Девы и посвятила ей свою жизнь. Двенадцатилетней девочкой я попала в храм Девы. Вначале я была послушницей, затем стала жрицей и нахожусь здесь уже более десяти лет. Жрицы могут по истечении десяти лет службы в храме богини Девы возвратиться к своему роду, завести семью. Они освобождаются от клятвы хранить девственность, рожают детей. Мое место должна была занять одна из послушниц, которых вы вчера убили. Теперь мой срок служения жрицей будет продлен — до тех пор, пока я не подготовлю новую послушницу, которая сможет занять мое место.

— Это была война, а на ней убивают не только мужчин, — пожал плечами Ливий. — Они умерли с оружием в руках и сами убили нескольких легионеров.

— Это была не война, а избиение. Вы вероломно напали на нас. Вы не объявляли нам войну.

— А два римских триера, захваченных и разграбленных вами? Сколько римлян из их экипажей умерли под твоим ножом, жрица? В храме, где ты служишь, я видел множество предметов римской амуниции и оружие…

— За время войны с боспорским царством вы много раз грабили наши селения, забирали скот, продукты. Но, — тут жрица подняла руку, — сейчас речь идет не об этом, а о твоей жизни, точнее жизнях. В течение одного дня ты спасся от моего дротика, хотя я не могла промахнуться с такого небольшого расстояния, не погиб под ножом на жертвенном алтаре, остался жив, упав в пропасть.

«Это неполный список тех смертей, которые мне угрожали в течение дня и продолжают угрожать до сих пор», — подумал Ливий, но промолчал.

— Существует предание, что жрица богини Девы может отдать свою целомудренность тому воину, который в течение одного дня избежит смерти не менее трех раз. Перед нападением римлян на наше селение мне приснился вещий сон, и в нем я видела тебя. Это богиня Дева послала мне знак!

— Я тебя не совсем понимаю, — удивился Ливий. Его внимание было занято не столько беседой, сколько наблюдением за тавром, выражение лица которого ему все больше не нравилось.

— Готов ли ты стать возлюбленным жрицы богини Девы? Моим возлюбленным?

«Если это спасет мне жизнь и дарует свободу, то можно считать, что я это сделаю добровольно», — Ливий вспомнил прекрасное обнаженное тело жрицы, распростертое на алтаре, а вслух сказал:

— Клянусь Юпитером, это для меня будет великая честь, но, по-моему, этот страж не разделяет твоих взглядов, и ему не терпится проткнуть меня своим копьем.

— Присутствие Моттара пусть тебя не волнует. Ты знаешь, что человек увидевший лик жрицы богини Девы обречен на смерть?

— Я уже видел твое лицо, и не только его, когда тебя захватили легионеры возле святилища Девы!

— К тебе вчера были очень благосклонны твои боги, но они не отличаются постоянством. Бойся их и доверься мне. Заранее предупреждаю тебя: я должна пройти через ритуал очищения, прежде чем ты вновь увидишь мое лицо. Ты рад моему выбору?

— Я вот думаю: вряд ли обрадуются твои соплеменники, узнав, что ты покидаешь пост жрицы ради римлянина!

— Ты прав, но об этом после. Моттар не понимает по-гречески. Я ему скажу, чтобы он отвел тебя наверх — только не делай никаких попыток к бегству — твое спасение совсем близко. Поверь мне.

«А что еще мне остается делать», — подумал Ливий.

Жрица что-то сказала гортанное на незнакомом языке, и тавр довольно ухмыльнулся. Девушка сделала Ливию знак рукой, и он медленно поднялся, разминая одеревеневшие конечности от лежания на холодных камнях, восстанавливая кровообращение. В это время тавр обошел его сзади, отрезав путь к подземной речке.

«А если этот разговор только для того, чтобы я в целости и сохранности добрался до жертвенного алтаря?» — подумал Ливий, и тоскливое предчувствие беды вновь заполонило его. Он прошел мимо жрицы, почти сливающейся с темнотой, за ним следовал тавр, держа наизготовку копье. Внезапно Ливий услышал что-то похожее на вздох и шум падения тяжелого предмета. Он оглянулся и увидел, что на земле в предсмертных судорогах бьется тавр, лежа на животе, а в шее у него торчит кинжал и из раны бьет фонтаном кровь.

«Я свободен! — мысленно воскликнул Ливий и задрожал от радости. — Всего несколько шагов — и подземная река вынесет меня в море!» Он быстро наклонился, взял копье и щит, валявшиеся возле затихшего тавра.

— У тебя есть оружие, и ты можешь прыгнуть в реку, но чтобы добраться до римлян, надо проделать неблизкий путь, полный опасностей, и в одиночку это будет чрезвычайно трудно совершить, — жрица наклонилась и вытащила из мертвого тела тавра кинжал. — Ночью ты сорвал с меня священную маску богини Девы. Она у тебя?

— Нет, — обманул Ливий, вспомнив, что, перед тем как заснуть, спрятал маску. — Я ее выронил, и она упала в пропасть.

— А я думаю, что именно она сберегла тебе жизнь, когда ты упал в пропасть. Ведь ты единственный, кто остался в живых после такого падения. Внизу мы не обнаружили ни твоего тела, ни маски Орейлохе. Лишь чутье Моттара, опытного охотника, привело нас сюда. Как ты оказался в этом подземелье, о котором знают лишь избранные? — задумчиво произнесла жрица, спокойно подходя к римлянину. — Сейчас на поверхности земли наступило утро — плохое время для бегства. Скоро хватятся Моттара, и, твое тело внизу на камнях не обнаружили, поэтому сотни воинов будут рыскать вокруг в поисках тебя. Надо будет дождаться ночи, здесь ты находишься в безопасности. В скалах к вечеру будет приготовлена лодка и провизия на двоих — по морю безопаснее бежать, чем через горы. Ветер утих и море спокойное. Ты помнишь свое обещание? — Она обняла его за шею, и он почувствовал под легкой тканью ее горячее тело. — До ночи у нас много времени, и сюда никто не придет, — прошептала жрица Ливию в ухо и жадно поцеловала его в губы.

В голове у Ливия пронеслось: «Бежать! Путь к свободе так близок! Если я убью ее, никто в лагере варваров не узнает, что я жив, и не будет никакой погони». Но внутри его что-то воспротивилось этому, и он, отбросив в сторону щит и копье, обнял жрицу. Она на мгновение выскользнула из его объятий и загасила факел — вокруг воцарилась тьма. Когда его руки нащупали ее, она была полностью обнажена, и трепетала от желания.

Они занимались любовью на расстеленном меховом плаще убитого Моттара, лежащего неподалеку. После любовных утех он откинулся на спину.

— Ты меня обманула, — сказал Ливий. — Ты не была девственницей!

— Ты меня тоже обманул! Маска Девы ведь у тебя? Ты ее спрятал где-то неподалеку? Твое чудесное спасение было возможно лишь потому, что у тебя была маска Девы! — Жрица хрипло рассмеялась. — Где она? Неужели ты опасаешься меня, слабой женщины, ты, такой сильный, да еще и с оружием?! Я заметила, что даже занимаясь любовью со мной, ты держал рядом с собой оружие — ты меня боишься? Я пошла на убийство своего соплеменника, готовлю наш побег, а ты не доверяешь мне и не хочешь показать, где спрятал маску Девы?

— Тебе ведь нужна только маска богини! — осенило Ливия. Все происходящее стало ясным и понятным, его охватила тревога. — Все что ты мне рассказала — ложь!

Римлянин рывком поднялся, резко отбросив от себя жрицу, и схватил копье. Жрица глухо рассмеялась в темноте. Что-то в ней ему не понравилось, даже этот голос, ставший глуховатым, и этот смех. Ливий сделал выпад копьем, целясь на ее голос, но проткнул воздух.

— То, что ты рассказала о лодке и провизии, было ложью?! Ты хочешь заполучить маску! Неужели она так ценна, что ты пожертвовала ради нее жизнью своего соплеменника?

Вдруг, как по волшебству загорелся факел, оказавшийся в руке жрицы. Она стояла полностью голая, лишь ее лицо скрывала черная маска:

— Мы не так дорожим жизнью, как вы, римляне. Моттар из племени аропаев, а я из племени синхов. Скажи, где маска Девы? Видишь: я полностью обнажена, без оружия, и ты в любой момент можешь меня убить. Скажи, где она? И ты получишь лодку, провизию и возможность бежать.

Она вновь рассмеялась. Голос ее звучал глуховато, и все больше казался незнакомым. Чтобы рассеять подозрения, Ливий быстро шагнул и сорвал с лица жрицы маску — под ней открылось смеющееся лицо женщины с уродливым шрамом через все лицо.

— Ты не жрица! — воскликнул Ливий, и почувствовал опасность в темноте, куда не доставал свет факела, и, чтобы не терять времени, не стал убивать обманщицу. На ходу подхватил щит, тунику и топор, он бросился к подземной реке. Но стрела, вылетевшая из темноты за его спиной, воткнулась ему в бедро, заставила споткнуться. Ливий продолжал идти, превозмогая боль. Хромая, он отбросив щит, топор, и превозмогая боль рванулся к реке, оставалось всего несколько шагов, но вторая стрела проткнула ему легкое, заставив захлебнуться кровью, и римлянин упал. Сознание и жизнь еще теплились в нем, и он почувствовал, как на спине обломали стрелу и перевернули его лицом вверх. Перед ним стояла жрица в темном одеянии, а рядом с ней находилась женщина, уже набросившая на себя одежду, но не прикрывшая лицо с уродливым шрамом.

— Перед тем как отправиться в Аид, ибо только там тебе место, скажи, где маска Девы, и ты попадешь туда легко и спокойно, — зловеще предложила жрица. — Иначе смерть твоя будет ужасной и мучительной!

— Ты ее не получишь, клянусь Юпитером! — прохрипел Ливий, и, собрав последние силы, попытался достать жрицу копьем, которое до сих пор сжимал в руке, но та легко увернулась.

Женщина с уродливым шрамом на лице вырвала копье из его ослабевших рук и им же проткнула его правую руку. Римлянин захрипел от боли.

— Сейчас ты увидишь лицо смерти, — сказала жрица и, наклонившись, открыла лицо. Она достала из складок одежды жертвенный нож. — Ты пожалеешь, что не умер тогда на жертвенном алтаре, ибо мучения твои будут ужасны. В последний раз спрашиваю, где маска Девы?!

Ливий закрыл глаза и упрямо стиснул зубы.


— Мы нашли римлянина, — сообщила жрица Мара новому вождю синхов Асмоту, сыну Трога. — Защищаясь, он убил Моттара в подземелье. Перед смертью он так и не сказал, где священная маска Орейлохе. Поиски на берегу и в пещере ничего не дали. Возможно он выбросил ее в реку, и течением унесло в море. Воины продолжают искать. — Лицо вождя исказилось гневом, но он взял себя в руки. Жрица продолжила: — Теперь, совершив магический ритуал и попав в мир, находящийся за Великой Тьмой, мы не сможем благополучно вернуться обратно. Будущее скрыто от нас Великим Туманом. — Жрица умолкла и склонила голову.

— Богиня Дева разгневалась на нас, лишила своего покровительства, — разгневано произнес Асмот. — Селение разрушено, святилище осквернено. Мы покидаем эти места, уходим с побережья в горы. Возможно, Орейлохе вновь полюбит нас и возьмет под свое покровительство. Готовьтесь в путь. На сборы даю три дня.

29 июня. 1-й лунный день. Новолуние. Луна в Раке

Недавно купленная трехлетняя «тойота» резво бежала по горной дороге, радуя своего хозяина Валентина, крепкого тридцатипятилетнего черноволосого мужчину. Высокий, сильный, с приятными волевыми чертами слегка округлого лица, с которым гармонично сочетался короткий ежик прически, Валентин всегда был подтянут и модно одет. Всякий раз, представляясь, приглушенным голосом он сообщал, словно раскрывал некую тайну, что он — бизнесмен. Хотя за этим громким названием скрывалось всего лишь владение тремя продовольственными ларьками, расположенными на окраинах Симферополя.

Прекрасная погода и отличное настроение не оставляли сомнений в том, что день должен быть хорошим, а запланированное необычное мероприятие должно пройти без всяких осложнений. Валентин был большим поклонником экстрима, в последнее время увлекся спелеологией и совершал рискованные подземные путешествия, причем часто проделывал это в одиночку, что было крайне опасно и недопустимо в пещерах. Случалось, что под землей он подвергался смертельной опасности, и только выдержка, самообладание, хорошая физическая подготовка помогали ему благополучно выйти из критических ситуаций и невредимым возвратиться на поверхность. Эти случаи он называл возможностью «подергать судьбу за уши». Друзья отговаривали его от подобных экспериментов, которые могли закончиться трагически, не подозревая, что этим, наоборот, побуждают его снова и снова оставаться один на один с коварными подземными лабиринтами, полными неожиданностей и опасностей. Валентин пребывал в твердой уверенности, что однажды обнаружит под землей нечто такое, чего до него никто не находил. Ведь на крымских землях за предыдущие тысячелетия жило бесчисленное количество народов, которые не отличались миролюбивым нравом, ибо такое было время: воевали, грабили и, конечно, прятали свои сокровища. А какое место лучше всего подходит для тайных захоронений сокровищ, если не труднодоступная пещера?

Это и было основной целью его путешествий, но о чем он предпочитал умалчивать. Он знал, что рано или поздно его поиски увенчаются успехом и он надет древний клад. Поэтому он избегал легких и многократно пройденных маршрутов, зная, что там все уже разведано и найдено до него. Другое дело — труднодоступные, малоизвестные, малоизученные, а еще лучше, никому не известные места. Поэтому он и ходил в одиночку по подземельям, не желая, когда наступит долгожданный миг, делиться славой или сокровищем с кем-то.

— Останови здесь, дальше пойдем пешком, — негромко произнесла черноволосая девушка с широким скуластым лицом, сидящая на заднем сиденье.

Они были знакомы всего несколько дней. Отличаясь немногословностью, она рассказала ему совершенно фантастические вещи, особенно не убеждая, что это правда, но он ей ПОВЕРИЛ.

Валентин свернул с серпантина и въехал в улавливающий тупик. Оставлять автомобиль здесь не хотелось, и он заколебался. Девушка, одетая в просторную тенниску и обтягивающие джинсы, вышла из автомобиля, открыла багажник и стала возиться с рюкзаком. Валентин нехотя последовал ее примеру и достал из багажника свой рюкзак, обе лямки которого взял на плечо. Радужное настроение, еще мгновение тому переполнявшее его, исчезло. Мероприятие, в котором предстояло участвовать, теперь ему совсем не нравилось. Он успокаивал себя, рассуждая следующим образом: «Если это выдумка и ничего не получится, то, по крайней мере, буду знать, что не упустил свой шанс, и лишь потерял время». Оставлять темно-синюю красавицу «тойоту» у всех на виду, без надзора, ему не хотелось. Здесь народ разный шатается, может если не украсть, то совершить какую-нибудь гадость. Он вспомнил, как недавно, одна любвеобильная сволочь призналась некой Тане в любви на всю жизнь, использовав для этого крышу новенькой «шкоды» соседа и гвоздь.

— Ты что, боишься?! — насмешливо поинтересовалась девушка, уловив перемену в его настроении. — Мне тебя характеризовали безбашенным смельчаком.

— Здесь не место для стоянки автомобиля, — нахмурился Валентин. — Лучше бы такси взяли — риска меньше и дешевле обойдется в случае чего.

— Не волнуйся — никто не позарится на твое авто, — обнадежила его девушка.

«Тебе что — ведь автомобиль не твой!» — разозлился Валентин.

— ЭТО долго продлится? — решился он, закрыл машину на центральный замок и включил сигнализацию.

— Пару часов. Давай поспешим, время идет, — девушка стала легко подниматься по едва заметной тропинке. Висевший за ее спиной громадный, туго набитый рюкзак, казалось, ей совсем не мешал. Валентин хотел, было предложить ей свою помощь и второе плечо под рюкзак девушки, но, обернувшись, посмотрел на свой автомобиль, уныло стоявший в пыльном аппендиците дороги, мстительно поджал губы и стал молча карабкаться за девушкой. Вскоре тропинка исчезла, и они стали двигаться по бездорожью, поднимаясь все выше. Солнце припекало, подъем становился все круче, но девушка не снижала темп движения, и Валентин почувствовал к ней уважение, так как сам уже порядком подустал. Он решил, что правильно сделал, что не предложил девушке свою помощь, а то теперь с двумя рюкзаками совсем бы выбился из сил.

Лес поредел, и вскоре, на пути стали попадаться лишь отдельные деревья, больше похожие на колючий кустарник. Валентин ощутил, что в воздухе запахло дымком, и вскоре убедился, что обоняние его не подвело. Они вышли на небольшой скальный выступ, здесь уютно горел костер, а на треноге над огнем стоял котелок с бурлящим варевом. Возле костра на спальнике сидел долговязый парень лет двадцати с небольшим. Увидев девушку и Валентина, он вскочил на ноги. Девушка подошла к нему:

— Немного не рассчитали со временем, поэтому опоздали. — Затем обернулась к Валентину. — Знакомьтесь. Это Денис, он пойдет с нами. — Увидев недовольную гримасу, перекосившую лицо Валентина, добавила: — Обряд предполагает присутствие троих человек — необходимо составить магический треугольник. Немного отдохнем, пообедаем — вижу, Денис об этом позаботился — и пойдем дальше.

Обед проходил в полном молчании. Валентин и Денис явно испытывали друг к другу антипатию и не скрывали этого, а девушка не прилагала никаких усилий, чтобы разрядить обстановку. После молчаливой трапезы она по обыкновению кратко сказала:

— Теперь пора!

Вскоре они поднимались по крутой каменистой осыпи. Подъем по осыпи всегда опасен, так как неосторожным движением можно вызвать камнепад, поэтому они шли медленно, гуськом, осторожно выверяя каждый шаг. Наконец они добрались до узкой щели, уходящей в глубину скальной породы. Здесь они сделали привал и переоделись для предстоящего подземного путешествия. На головы надели пластиковые каски, на них укрепили фонари, шнуры от которых подключили к портативным аккумуляторам. Спелеологическое снаряжение сделало их похожими на шахтеров. Девушка достала ксерокопию карты, и протянула его Валентину, как более опытному путешественнику по пещерам.

— Это схема лабиринта, нам надо попасть сюда, — девушка указала на карте нужное место. Валентин понимающе кивнул, минут десять внимательно изучал карту, затем подал знак следовать за ним. Один за другим они исчезли в пещере. Лабиринт то сужался до размеров норы, в которую с трудом можно было протиснуться по одному, а затем при помощи веревки протащить рюкзаки, то расширялся, образуя просторные коридоры, по которым, можно было и на легковушке проехать. Пол лабиринта изобиловал ямами, предательскими щелями, провалившись в которые можно было повредить ноги. К тому же множество камней затрудняло движение.

— Похоже, мы на месте, — произнес Валентин, внимательно оглядывая просторный пещерный зал, ничем не отличавшийся от предыдущих, через которые они до этого прошли. Он передал карту девушке. — Теперь твой черед.

Девушка прошлась по пещере, и вскоре ее спутники услышали ее довольный возглас. Вернувшись, она достала из рюкзака несколько факелов, передала их спутникам, и, когда те зажгли их, в пещере стало светло. Девушка открыла металлическую флягу, отпила из нее и передала флягу мужчинам. Валентин, сделав глоток, почувствовал горечь напитка и сплюнул на пол, но, заметив недовольный взгляд девушки, вновь послушно глотнул. По знаку девушки они взялись за руки, образовав треугольник. Посредине она поставила чашу, налила туда густую жидкость и подожгла ее. Дым от нее был приятным и слегка кружил голову. В руках Дениса Валентин заметил бубен. Девушка стала громко, нараспев говорить:

— О Орейлохе, Великая мать всего сущего, богиня луны, богиня Дева, правительница мира, хранительница двойных врат Иного Мира! Я пришла сюда в поисках пути в Иные миры. Я пришла, чтобы принести жертву Духу земли. Наблюдай за мной во время моего путешествия по Иным мирам, оберегай меня от зла во время моего путешествия в междумирье. Не покидай меня, Орейлохе, на протяжении моего пути.

Девушка плеснула из фляги в горящую чашу. Пламя от этого взметнулось высоко, в человеческий рост.

Я славлю Саван Тьмы Тьма,

которая защищает Иной Мир Иной Мир,

хранящий в себе знания Знания,

которые являются ключом к нашим жизням

Наши жизни, которые посвящены духам Духам,

которые живут в Ином Мире Иной Мир,

который сокрыт Тьмой Я славлю Саван Тьмы.

В руке девушки уже находилась полиэтиленовая бутылка с темной жидкостью, и девушка стала лить из нее в огонь. Появился неприятный запах, огонь зашипел, словно недовольный этим подношением, пламя заколебалось, будто раздумывая, погаснуть или нет.

Великая Орейлохе, прими эту жертву!

Древние Духи Внешней Тьмы, Вы,

которые могли бы воспрепятствовать нам,

Примите это подношение. В

олны моря, вы касаетесь Иного Мира,

Танцуя в бесконечности,

Чтобы подняться и отступить от наших берегов.

Небеса, простершиеся над нами,

Вы — мир Богов людей нашего народа,

Лишь здесь Врата между Мирами могут быть открыты.

По знаку девушки Денис начал бить в бубен. Валентин почувствовал, как его охватывает эйфория, ему захотелось кричать, выть, лишь бы наполнить пещеру звуками, но, подчиняясь девушке, он стал вместе с Денисом, бесконечно повторять:

Откройте Врата. Откройте Врата. Откройте Врата…

Девушка истерично выкрикивала:

Открой путь для нас, о Орейлохе!

Мы идем Священной Дорогой.

Оберегай нас, чтобы мы прошли этот путь в безопасности.

Хранитель Врат, прими нашу жертву!

Девушка стала лить жидкость из металлической фляги в чашу, пламя взметнулось огненным столбом. Девушка уже кричала со всех сил:

Пусть Огонь откроет Врата!

Пусть Вода откроет Врата!

Пусть Земля объединит Миры!

Пусть откроются Врата!

Все трое, взявшись за руки и образовав круг, закричали:

Пусть откроются Врата!

Валентин ощутил, что земля уходит из-под ног, словно он пытается встать на голову.


Пришел в себя на диване, прямо перед ним кричал телевизор, и он недовольно поморщился: опять забыл выключить, и целую ночь телевизор не давал спать соседям. Наверное, они уже не раз звонили ему, а он не отвечал, так как был мертвецки пьян. Голова была тяжелой, словно вместо мозгов туда залили бетон. На столе, вместо скатерти была постелена старая газета, вся в жирных пятнах, валялись остатки вчерашнего пиршества: обветренные куски вонючей селедки, посиневшие кружки вареной колбасы, присохшая к сковородке жареная картошка с кусочками порыжевшего сала и засохшие ломти черного хлеба. Чтобы вновь не завалиться спать, Валентин направился в ванную. Из зеркала на него глянуло чужое лицо пятидесятилетнего мужчины с набрякшими мешками под налитыми кровью глазами, заросшее двухдневной щетиной. Открыл воду и увидел, что она стала растекаться по полу, мгновенно образовав лужу. Он тут же закрутил кран и чертыхнулся. Стал набирать воду в порыжевшую ванну, благо была горячая вода. Поискал бритвенный станок, не обнаружив привычного «жиллета», не удивился и удовлетворился старым одноразовым, по виду многократно использованным. Сбросил пропахшую потом одежду, с удовольствием залез в горячую воду, вначале обжегшей тело, а затем подарившей блаженство и расслабленность.

Тепло принесло двойственность сознания, ему стало казаться, будто в ванной нежится чужой человек, а он наблюдает за ним со стороны. И не совсем чужой, потому что он сам был им и, одновременно, им не был. В памяти всплывали воспоминания, никак не вязавшиеся с окружающей действительностью. Что-то очень важное все время ускользало из его сознания. Устав ловить ЭТО, он вылез из ванной, нашел в шкафу более-менее приличную одежду, оделся и тут вспомнил, что сегодня день рождения Оксаны, его дочери. Полез в карман куртки и нашел там лишь «двадцатку» — все, что осталось от вчерашнего выигрыша у «одноруких бандитов». Этого было мало для подарка, а тем более — для новой игры. Начинать игру в автоматах надо иметь в кармане самое меньшее «сотку», иначе затея заранее обречена на неудачу.

— Позвонить бывшей жене Лене и попросить у нее денег? Глупо и бесполезно — кроме унижений и оскорблений от нее ничего не добьешься. Он вышел из дому, прошел пешком два квартала и остановился в нерешительности у ларька, вздохнул, но все же зашел.

Нина, пятидесятилетняя продавщица и владелица ларька, как обычно, стояла за прилавком. Невысокого роста, с огромной копной каштановых волос, с грудями, буквально выпрыгивающими из-за пазухи, вся налитая женской силой и желанием. Увидев его, она пожаловалась:

— Верка не пришла на смену, видно, загуляла. Падаю с ног, всю ночь шла торговля, всего-то с часик, может, и вздремнула. Как глаза закрою, так и стучат, алкаши чертовы.

— Не гневи небо, это твои кормильцы. Если бы не они, то тебя задавил бы сосед. — Мужчина усмехнулся, намекая на то, что рядом с ларьком недавно открылся супермаркет, забрав большинство постоянных покупателей ларька.

— Отож, — Нина вздохнула.

— Нина, одолжи полтинник, — посчитав, что приличие соблюдено, попросил он, пристально глядя в глаза женщине.

— Горе ты луковое, — запричитала Нина, — играть на автоматах собрался?

— Нет, у дочери сегодня день рождения, надо подарок купить, а тут с деньгами… — Он развел руками.

— Так ты же вчера много выиграл, приходил сюда вечером, пил у меня шампанское, — напомнила Нина. — Да еще рассказывал, какой куш сорвал.

— Отож. — Валентин вздохнул. — А утром оказался на мели.

— Жениться тебе надо, — строго сказала Нина. — Первый раз обжегся, а второй раз будет то, что надо. Чтобы жена была строгая, но справедливая. Такая, как я. Ладно, что ты там на полтинник купишь? Держи сотку, только смотри, не иди играть. Вот тебе для поправки здоровья. — Нина под прилавком налила в стаканчик пятьдесят граммов водки и протянула ему. Его не пришлось просить дважды, и вскоре приятное тепло побежало по всему телу.

— Сегодня в ночную смену я свободна. А ты что делаешь? Занят? — строго посмотрела на мужчину Нина.

— Свободен. Сейчас подарок куплю, дочку поздравлю — и свободен, — Мужчина вздохнул.

— Приходи часам к девяти, я ужин приготовлю, дочка у мамы, — сообщила Нина и повернулась к покупателям, нетерпеливо топтавшимся у витрины. Мужчина вышел из ларька, ломая голову, что бы такого купить шестнадцатилетней дочке. Его путь проходил мимо павильона, на котором сверкала огнями яркая надпись «Казино». Остановился, немного подумал, потом, решительно взмахнув рукой, зашел в павильон, где заманчиво переливались разноцветными огоньками игральные автоматы.


Как обычно, утро наступило со звонком будильника. На широкой двуспальной кровати он лежал один, а в кухне раздавался шум — жена уже встала и готовила завтрак. Он сладко потянулся, а затем резким движением вскочил. Выставляя будильник вчера вечером, он выделил совсем мало времени на сборы, чтобы подольше поспать. А теперь ругал себя — зачем эта спешка? Лишние пятнадцать минут сна не помогут, всю ночь снился какой-то бред, мгновенно улетучившийся, как только он проснулся. Чтобы быстрее прийти в себя, он встал под холодный душ, и тут же выскочил, как ошпаренный. Стал чистить зубы, одновременно изучая себя в зеркале — надо бриться или нет? Изображение в зеркале ему не понравилось, было ощущение, словно он смотрел на чужого человека, а не на себя. Почему-то ему казалось, что ему девятнадцать лет, а не тридцать, как на самом деле. До конца не вытершись, он поспешил в кухню.

Лена, одетая в легкий просвечивающийся пеньюар, поливала сметаной блинчики, сложенные стопкой в большой разноцветной тарелке. Он залюбовался красивым телом жены, и в голову полезли фривольные мыслишки: отпроситься у шефа, прийти на работу на пару часов позже… Но он был человеком ответственным и, быстро позавтракав, поспешил на работу. «Фольксваген» легко завелся и с удовольствием выкатился из металлического стойла, в котором явно застоялся.

Начинался туманный осенний день. Выехав со двора, он влился в утренний поток автомобилей, чреватый тянучками и пробками. Стараясь держаться одного ряда, он избегал лишних маневров, и отводил взгляд от светящегося табло с часами, где минуты, ошалев, набегали одна на другую. Опоздал ровно на пятнадцать минут лишнего сна, но шеф был в хорошем настроении и только шутливо пожурил.

Рабочий день полностью поглотил его, изгнав прочь все постороннее. Иначе и не могло быть у креативного директора крупного рекламного агентства. К концу дня, когда был утвержден проект рекламы итальянской обуви фирмы «Odello» и уточнены все договорные обязательства, что стало венцом двухнедельных переговоров, он почувствовал внутреннее удовлетворение. В вежливой форме он отказался от предложенного ужина с представителями фирмы, сославшись на неотложную работу, несмотря на тайные знаки и укоризненные взгляды коммерческого директора, с видом великомученика взявшего удар на себя.

Выждав пятнадцать минут, после того как все покинули офис, он начал собираться домой. Выглянул в окно, и хотя на часах только начало седьмого вечера, за окном было темно. И не просто темно — на землю опустился густой туман. Он вышел на улицу и был потрясен необычным зрелищем — тускло мерцающие желтые уличные фонари, с трудом рассеивающие мрак, в туманной дымке создавали фантасмагорическую картину нереального мира. Густой свежий воздух поздней осени, насыщенный запахом умирающей листвы, не подвластный даже автомобильному смогу, заставлял дышать полной грудью, вызывая ощущение родниковой воды, которой невозможно напиться. Все это напоминало что-то давно забытое. И тут мужчина вспомнил, что в детстве его любимым писателем был Александр Грин, и ему нравилось невзрачное серое подписное шеститомное издание сочинений, таящее чудный слог, полет фантазии, динамизм и чувственность. Шеститомник украшали прекрасные иллюстрации художника Бродского. Сейчас он чувствовал себя героем рассказа «Крысолов», попавшим из серой будничной жизни в мир фантастический. Для этого ему стоит лишь пройтись вдоль обычной в реальной жизни улицы, теперь ставшей преддверием приключения. Так должен чувствовать себя человек, интуитивно ожидающий необычное, что должно свершиться именно в этот вечер.

Он оставил автомобиль возле агентства, предупредив охрану, чтобы присматривали за ним. Прошелся по безлюдной Шелковичной, слушая, как шуршат опавшие листья, пытающиеся сообщить ему некую великую тайну. Дошел пешком до шумного Крещатика, залитого огнем, пребывающего в вечной праздничной сутолоке, и здесь состояние эйфории покинуло его. Он уже раскаивался в том, что добровольно обрек себя на участь пешехода, и теперь раздумывал: взять такси и поехать домой, или вернуться на работу и забрать свой автомобиль. Решил продолжить прогулку. Прошелся пешком до старого Пассажа, где в кафе выпил пятьдесят граммов коньяку и чашечку «Мокко». Когда вышел на улицу, алкоголь начал действовать, и окружающий мир заиграл, заискрился праздничными красками. Но внутри что-то тревожно заныло, предупреждая о чем-то необычном, что должно сегодня свершиться.

Пройдя по улице Заньковецкой, делившей Пассаж надвое, он обратил внимание на толпу, собравшуюся возле небольшой импровизированной сцены, закрытой кровавым занавесом, освещенной яркими софитами. Подошел поближе, раздумывая, что бы это могло быть. Сцена была крохотной, на ней не разошлись бы и два человека. Кукольный театр, что ли?

— Извините, вы не знаете, что здесь будут показывать? — услышал рядом и обернулся.

Стройная светловолосая девушка в тесно обтягивающих бедра джинсах-«варенках» и легкой кожаной курточке, из-под которой выглядывал светлый свитер, улыбаясь, вопросительно смотрела на него. Сказать, что она красивая, — значит, ничего не сказать. Она была очень красивая, может даже более, чем требуется. Ее громадные выразительные бирюзовые глаза прекрасно гармонировали с шикарными светлыми волосами, ниспадавшими волнами на ее плечи из-под небольшого малинового беретика. Правильные, гармоничные черты лица мгновенно приковывали к себе взгляд, так, что нельзя было от этого лица оторваться. А мелодичный голосок, в котором слышалась некоторая наивность, заставило сердце мужчины забиться сильнее, и все это вместе очаровывало и поражало. На вид девушке было лет девятнадцать, самое большее — двадцать.

— К сожалению, не знаю, — выдавил из себя мужчина, готовый провалиться сквозь землю из-за того, что не знал ответа на такой простой вопрос. Он тут же переадресовал вопрос рядом стоящему парню. Но тот также не знал. После этого задал вопросы еще пяти или семи ротозеям, стоявшим поблизости, но и они, не знали, что здесь готовиться. Мужчина вдруг с изумлением осознал: все эти вопросы он задает, крепко держа девушку за руку, и каждый раз, когда получает ответ — «не знаю», она звонко смеется, а он вторит ей хрипловатым голосом.

— Майдан Незалежности отсюда далеко? — поинтересовалась девушка, и мужчина понял, что она приезжая.

— Пойдемте на площадь, я недавно проходил там, даже фонтаны работают — их отключат перед морозами. Хорошо, что нынешняя осень такая чудесная, очень теплая. Идемте, лучше прогуляемся по городу. Может, то, что здесь ждут, томясь в неизвестности, не стоит внимания, и мы зря потеряем время?

— Хорошо. Пошли гулять, — согласилась девушка и вновь чудесно рассмеялась.

Мужчина плыл, летел, парил, рассказывал, смешил, рассказывал анекдоты. Девушку звали Наташей, и она приехала из Крыма, из Феодосии.

— Из Крыма? — вздрогнул мужчина, пытаясь что-то вспомнить, но оно ускользало от сознания. — Я раньше очень часто там бывал, но, представьте себе, — ничего не помню. Прошлым летом я попал в аварию и выборочно потерял память. Несколько месяцев восстанавливался, но память полностью не вернулась. Некоторые события начисто стерты из памяти, но это не мешает моей работе. Более того, я стал трудоголиком и получил повышение по службе. — Тут он смутился. — Похоже я выбрал не совсем удачную тему. — Тут же подумал: «А какую надо? Рассказать ей, о том, как учился здесь в университете, женился на однокурснице, и что по прошествии семи лет у них так и нет детей?»

Он любил свою жену, был ей верен, но сейчас был очарован этой девушкой. «Тогда лучше поговорить о погоде или о чем-нибудь подобном!»

Они прошлись по майдану Незалежности, поднялись по Трехсвятительской до Михайловского златоверхого монастыря, постояли возле памятника княгине Ольги, и он успел за это время рассказать ей несколько забавных историй. Затем они прошли на Владимирскую горку и полюбовались оттуда панорамой ночного города. Гирлянды разноцветных огней протянулись вдоль трасс, казалось, это пульсируют артерии города. Спустились на фуникулере на Подол и там решили передохнуть в кафе. Общение с девушкой было легким и приятным, и он отключил мобильный телефон, старался не смотреть на часы, решив так бороться со временем. Он хотел, чтобы ничто не нарушило очарование этого вечера.

Наташа оказалась студенткой исторического факультета Симферопольского университета. Ей нравилась будущая специальность, и она с упоением рассказывала, как летом работала в археологической экспедиции, занимающейся раскопками и изучением артефактов тавров.

— Тавры поклонялись богине Деве, приносили ей кровавые жертвы, в том числе и человеческие. Даже в древнем Херсонесе, где в основном было греко-скифское население, главным божеством считалась таврская богиня Дева. Из некоторых не вполне достоверных источников известно, что человеческие жертвы приносились не только для того, чтобы ублажать их богиню, это было связано еще с какими-то таинственными ритуалами. — Девушка сделала большие глаза, подчеркивая этим важность своих слов. — Считается, что они полностью ассимилировались с племенами скифов в IV веке нашей эры, растворились в этом могучем и многочисленном народе. Но есть и другая гипотеза — на первый взгляд совершено фантастическая, связанная с параллельным миром…

Мужчина внезапно почувствовал головокружение, перед его глазами все поплыло, и ему стало казаться, что он не только сидит за столиком в кафе, но и лежит на холодных камнях в мрачной пещере. Голос девушки удалился, был едва слышен, словно через вату.

— Культ богини Девы отправляли жрицы-девственницы, и все они носили одно имя — Мара. Интересно, что в славянской мифологии Мара обозначает…

И тут мужчина вспомнил все, и его голову стала разрывать ужасная боль.

— Что я здесь делаю? Зачем мне это? — подумал он. — Мне нужно срочно позвонить, возможно, тот номер телефона сохранился в старом деловом справочнике.

— Извините, похоже, я вас задерживаю, — обиделась девушка, и он понял, что произнес мысли вслух.

— Да, извините, мне нужно срочно возвратиться на работу, — произнес он и подозвал официантку.

Девушка поблагодарила его и, не ожидая пока он рассчитается, расстроенная выскочила за дверь,

«Неудобно получилось», — подумал он, выходя на улицу. Девушки уже нигде не было видно. Ему удалось быстро поймать такси, и через пятнадцать минут он входил в свой офис на улице Шелковичной. В ящике стола он обнаружил старый потрепанный справочник и вздохнул с облегчением. Минут двадцать он рылся в нем и наконец удовлетворенно хмыкнул. Набрал номер. Гудки звучали долго и равнодушно. За прошедшее время этот номер мог измениться или этот человек куда-нибудь мог уехать. Когда он уже потерял терпение и собирался дать отбой, на другом конце подняли трубку.

— Алло, кого надо?! — проблеял голос. Говоривший был пьян, но он сразу узнал ЕГО.

— Валентин, это я, Денис.

— Как-кой Валентин? Как-кой Денис? Какого черта ты звонишь среди ночи, спать мешаешь? Ты кому звонишь?! Нет здесь никакого Валентина!

— Хорошо, пусть будет не Валентин. Вспомни, мы с тобой познакомились в больнице «скорой помощи» прошлым летом. Вспомни меня — я длинный, худой. Мы вместе с тобой ехали в маршрутном такси, которое попало в аварию.

— А-а! Помню! Только как звать, забыл. Какого черта тебе от меня надо?!

— Я все вспомнил! Мы не попадали в аварию, нас вообще не было в тот момент в маршрутном такси, — закричал в трубку мужчина. — Поверь мне — мы с тобой не ехали в том маршрутном такси!


Девушка устала тормошить безжизненные тела своих спутников. Было непонятно, что с ними происходит, она не верила, что они могли умереть. Все было, как и в прошлый раз, и их неподвижность ее не удивляла. Посмотрев на часы, она спохватилась и направилась, было к выходу, но, посчитав, что поздней ночью спускаться по горному склону не стоит, достала из рюкзака Дениса спальник, и устроилась в нем. Темнота, царящая в пещере, ее не пугала, а тем более соседство неподвижных мужских тел. В своей жизни она привыкла бояться более реальных вещей.

В этот раз, как и в прошлый, Врата не пропустили ее сквозь себя, в отличие от ее спутников. Но глядя на их безжизненные тела, она не знала, огорчаться ей или радоваться? Врата их пропустили, но не позволили вернуться. Причина их невозвращения из Иного Мира была ей известна. Девушка проводила магический ритуал, не имея всех необходимых для этого магических предметов, проигнорировав, имеющиеся на этот счет предостережения. В течение многих поколений Посвященные предпринимали попытки проникнуть сквозь Врата времени, не имея священного амулета-оберега — маски Орейлохе, но нигде не сохранилось ни одного свидетельства о том, что какая-либо из попыток завершилась благополучно. Маска Орейлохе была утеряна несколько столетий назад из-за нерасторопности жрицы, носившей имя Мара. Существовало предание, что маска Орейлохе не может исчезнуть бесследно и по прошествии пяти веков будет возвращена жрицей, носящей имя Мара. С тех пор адепты, становясь Посвященными, получали новое имя — Мара.

Поэтому она здесь, предприняла две попытки проникнуть сквозь Врата времени, но обе закончились неудачей. Это был знак, что она идет по ложному пути, и не должна искушать судьбу в третий раз.

«Как мне поступить с двумя безжизненными телами, находившимися рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки?» Так ничего и не придумав, она забралась в спальник, и согревшись в нем, она незаметно для себя вскоре уснула.

Проснувшись, девушка посмотрела на часы, они показывали шесть часов. Вокруг стояла непроглядная тьма подземелья, поэтому было трудно поверить, что сейчас на поверхности начало светать. Включила фонарик — ее спутники находились в тех же позах, что и вчера. На ощупь тела были холодными, без всяких признаков жизни, пульс отсутствовал. Она вздохнула и в одиночку стала выбираться из пещеры — больше ждать она не могла.

Встретившее девушку утро было туманным, сырым, и ее стала пробирать легкая дрожь. Можно было достать из рюкзака свитер, но она решила согреться, ускорив шаг.

2-й лунный день. Луна во Льве

— Машуня, давай присядем на дорожку, как полагается, — грустно произнесла мама, Виктория Алексеевна, уже одетая, накрашенная, готовая выйти из дому. — Миша, давай, присоединяйся к нам, — громко крикнула она в коридор, — присядем на дорожку.

Отчим, Михаил Степанович, мячиком вкатился в комнату, радостно-возбужденный предстоящим отъездом, занося с собой вонь «надцатой» выкуренной сигареты за сегодняшнее утро. Маша послушно присела на краешек дивана и выжидающе уставилась на маму, непроизвольно изучая ее, делая свои выводы.

Мама, сорокачетырехлетняя женщина, всю жизнь тщательно следила за своей внешностью. По утрам она крутила хулахуп, ограничивала себя в еде и до сих пор сохранила отличную фигуру. Но сейчас она выглядела растерянной и опечаленной. С одной стороны, ей не хотелось оставлять дочь одну, а с другой — она опасалась отпустить в дальние края без присмотра нынешнего мужа, который был моложе ее и должен был ехать на руководящую работу. Было еще одно соображение. Они втроем жили в двухкомнатной квартире, доставшейся Виктории Алексеевне после развода, а эта поездка обещала значительно улучшить их материальное положение. Это позволило бы в недалеком будущем оставить эту квартиру взрослой дочери, а самим присмотреть себе жилье улучшенной планировки в новостройках, и обязательно с отдельной спальней. Тем более что дочь уже достаточно взрослая, и повсеместно наблюдается стремление немолодых мужиков волочиться за молоденькими девицами. Конечно, Михаил Степанович не такой, да и сама она держит ситуацию под контролем, но иногда по утрам, когда Машенька в коротком атласном халатике выходила к завтраку, Виктория Алексеевна замечала у мужа взгляды отнюдь не благопристойного отчима, а мартовского блудливого кота! Нет, в Машеньке она уверена, но та, сама того не желая, могла возбудить в голове сорокалетнего мужика определенные фантазии. Итак хватает полчищ алчущих молодых хищниц, которым не надо тратиться на дорогостоящие шейпинги и наряды, чтобы привлечь к себе внимание, и ей необходимо постоянно держать ситуацию под контролем.

— Молодость жестока и самонадеянна, но быстро проходит, — сделала она вывод и, посмотрев в зеркальный витраж мебельной стенки, рукой поправила и без того идеальную прическу, плод двухчасового таинства в салоне красоты.

Виктория Алексеевна осталась довольна своим внешним видом. Сегодня она надела строгий серый костюм и белоснежную блузу навыпуск. «Мне не надо тратиться на лифчики со вставками, слава богу, у меня и своего хватает», — с гордостью подумала Виктория Алексеевна.

«Несмотря на то, что мама хорохорится, возраст все равно дает о себе знать предательскими морщинами на шее и руках», — подумала Маша, проследив за маминым оценивающим взглядом, брошенным на собственное отражение. — Рано или поздно она все равно потерпит поражение в борьбе со временем, так стоит ли ради этого жертвовать пирожными?!»

Пирожные Маша любила. Несмотря на то, что дома на них было наложено табу, она их поедала в неимоверных количествах в кафешках, и они никак не отражались на ее фигуре. Может, секрет состоял в том, что Маше исполнился только двадцать один год?

Была она голубоглазой шатенкой с длинными волосами, при необходимости превращающимися в толстую косу, выше среднего роста, с выдающимися выпуклостями спереди, отсутствием целлюлита на бедрах и упругим мячиком сзади. Внешность у нее тоже была в порядке: продолговатое худощавое лицо с огромными выразительными глазищами, вот только носик у нее был с небольшой горбинкой (покинувший их папа был родом с Кавказа), но это ничуть ее не портило, а даже придавало некий шарм.

— Машуня, деньги мы тебе оставили на два месяца, потом вышлем еще. Будь умницей, никого сюда не приводи — ни подружек, ни мальчиков. У тебя такой возраст… — Мама вздохнула и без всякой связи добавила: — Аккумулятор с автомобиля Миша не снял, ты же знаешь, невозможно допроситься, чтобы он что-то сделал. Раз в месяц подзаряди его — ты знаешь, для этого достаточно на пятнадцать-двадцать минут завести двигатель, пусть поработает вхолостую. Но никуда не выезжай! Ключи от автомобиля я кладу в бар, а ключ от бара на полку, где постельное белье. Главное — не теряй голову и, если что, сразу звони, советуйся со мной, веди себя так, словно ничего не изменилось в твоей жизни. Я рассчитываю на твою рассудительность!

— Ма, все будет в порядке, не переживай. Буду умненькой, благоразумненькой.

И Машуня по-кошачьи подластилась к ней, забралась на колени, строя невинные рожицы. Мать крепко обняла ее и поцеловала в затылок.

— Все, — нетерпеливо сказал Михаил Степанович, — выходим, а то мы опоздаем на самолет. — И, подхватив чемодан, поспешил к выходу, на ходу бросив: — Машка, счастливо оставаться!

— Пока, доченька. — Виктория Алексеевна вновь прижала Машку к груди и шепнула ей на ухо: — Выбрось все из головы, ведь я вижу, как ты мучаешься! Он не стоит того! О любовных переживаниях лучше знать со страниц женских журналов и романов, чем ощущать их в жизни. Выходить замуж надо не по любви, а по расчету, ибо это редко идет вместе. Не делай глупостей, каких я в свое время натворила. — Она вновь крепко прижала дочь к себе и поцеловала. — Но благодаря ним у меня есть ты! Не путайся с женатыми мужиками — от них мало проку, а также со старыми холостяками и разведенными — это как товар, переживший свой срок годности. С Иркой, проходимкой, поменьше общайся — она тебя до добра не доведет, и к тому же — соперница.

— Ма! — укоризненно воскликнула Маша.

— Как считаешь нужным. — Виктория Алексеевна вздохнула. — Но подруг надо иметь некрасивых и глупых. Твоего жениха я представляю с законченным заграничным образованием, с обеспеченными родителями, собственной квартирой на Липках, «мерсом» и безумно влюбленным в тебя. Книжку, которую я тебе сегодня подарила, обязательно прочитай, она тебе поможет! Читай — не скучай! — Поцеловала дочку и легкой походкой скрылась за дверью, спиной поймав Машкино запоздалое:

— Счастливого пути! Когда прилетишь, обязательно перезвони!

Последние напутствия мамы касались того, что составляло тайну Маши — она была влюблена и несчастна в своей любви. В самом конце прошедшей зимы она поддалась на уговоры подружек и отправилась с ними, сугубо девичьей компанией, на горнолыжный курорт Славское. На лыжах она каталась слабо, но Ирка, ее закадычная подружка по институту, объяснила, что это не главное. Сама она вообще никогда не стояла на лыжах. Это лишь небольшое путешествие, манившее приключениями и неизвестностью.


Горы поразили Машу своим великолепием. Она в Карпатах была не в первый раз, но летом, когда горы больше похожи на заросшие лесом надутые зеленые холмы, а сейчас, посыпанные серебряной пудрой, они манили своей девственной чистотой и загадочностью.

Несмотря на то, что пришлось возле подъемника на гору Тростян простоять в очереди два часа, праздничное настроение не покинуло девушек. И скучать им не приходилось: промоутеры фирмы, занимающейся распространением кофе, устроили здесь шоу-программу, заодно предлагая свою продукцию в готовом виде, одноразовых стаканчиках обжигающим руки.

На вершине царил праздник, без начала и конца. Столько радостных и восторженных лиц, словно специально собранных в этом месте, Маша еще никогда не встречала. Небольшие дощатые домики боролись со своею серостью и убогостью красочными наклейками, плакатами, будь то реклама стиральной машины или прошлогодняя афиша о выступлении заезжей знаменитости. Кафе манили грибной юшкой и шашлыками, растворимым кофе и варениками со всевозможными начинками.

Для начала девушки покатались на санях, запряженных уставшей лошадью, которой правил маленький мальчик, черный от горного загара, со слезящимися от простуды и усталости глазами. Затем их квартет распался на тех, кто хотел испытать себя на лыжах, и «клееночников», для спуска решивших использовать клеенку, как средство получения удовольствия.

На пункте проката лыж у Машки возникли подозрения в отношении Ирки, уж слишком она профессионально их выбирала. Они усилились, когда Ирка лихо прокатилась по лыжной трассе Западного склона, ни разу не упав, в отличие от Машки, пять раз соприкоснувшейся со снегом, преимущественно используя для этого пятую точку. Первый раз падение было самым тяжким — она пребольно грохнулась на спину, прочувствовав копчик и почки. В следующие разы приземления были проще, но все равно болезненными. Машка уже не любовалась окружающей природой, ей было больно, обидно и холодно. В рукавички попал снег, руки окоченели и плохо слушались. Она попыталась отогреть их под курткой, но, расстегнув ее, впустила туда морозный воздух и замерзла, но греться, не пошла.

Тяжким испытанием оказался и бугель, на котором ей удалось проехать метров тридцать, затем она потеряла равновесие, упала и расплакалась. Ей помогла подняться и успокоила пожилая, но очень спортивная пара из Яремчи. Седовласый мужчина объяснил Маше азы подъема на бугеле и составил ей компанию при подъеме. Когда бугель вытянул ее на гору, она увидела Ирку, весело разговаривающую с незнакомым бронзоликим от загара кучерявым парнем лет тридцати, в ярком лыжном костюме и темных защитных очках, приподнятых на лоб. Маша поблагодарила седовласого мужчину за помощь, и направилась к Ирке.

— Берегите голову! — предупреждающе крикнул ее недавний спутник, и Машка еле увернулась от просвистевшего над ней деревянного держака, сделавшего круг, и снова отправившегося вниз, за новыми желающими попасть на вершину горы.

— Машуня, присоединяйся к нам! — Ирка призывно помахала ей рукой.

Машка осторожно подъехала к ним.

— Кто здесь не бывал, тот не рисковал, правда, Машуня?! — весело воскликнула Ирка и представила парня: — Наш земляк, тоже из стольного града, Кирилл! Большой специалист по лыжам и завязыванию знакомств. А это Машуня, горная дива, нуждающаяся в надежном инструкторе и наставнике.

Кирилл улыбнулся, показав ослепительно белые, красивые зубы.

— А вот на подходе наставник и инструктор в одном лице, — сообщил он и показал рукой на подъезжающего к ним невысокого мужчину лет тридцати пяти, в темно-синем, топорщащемся лыжном костюме, на пару размеров больше, чем требовалось. Внешне этот мужчина значительно уступал своему другу.

— Леонид, Леня, Ленчик — лучшего специалиста-наставника вам не найти. По совместительству это мой друг и финансовый гений. — Кирилл сверкнул улыбкой, а. Леонид снял с головы темную шапочку и вытер ею раскрасневшееся от мороза лицо — лучше бы он этого не делал, так как был на две трети лыс, а это крайне не нравилось Машке, как и маленький рост.

— Очень, очень приятно! — воскликнул он, начав поедать карими глазами Машку, очевидно приняв ее за агнца, предназначенного ему для заклания.

Машка молча сняла рукавицу и по-мужски сунула Леониду ладошку. Тот, немного оторопев, крепко ее пожал, до непристойности больно.

«Мог бы поцеловать», — неприязненно подумала Машка, понимая, что просто цепляется к нему, так как ее покорил своей красотой Кирилл, обхаживающий Ирку.

— Ириша, вы немного поскучайте, а мы сейчас закажем обед в «Колыбе», а потом съедем вместе вниз. — Кирилл улыбнулся своей фирменной улыбкой, словно поцеловал. — Пока поднимемся на бугеле, обед будет нас ждать. Предлагаю взять жареную форель, грибы в сметане, горячий глинтвейн — возражений нет?

— Мы всеядные! — весело сообщила Ирка, а Машка молча кивнула головой, когда ярко-голубые глаза Кирилла вопросительно остановились на ней.

«Боже, какой он красивый! Но Ирка своего не упустит!» — и настроение у Маши резко упало. Как только приятели отправились в кафе, Ирка, заметив унылый вид Машки, приступила к допросу.

— Чего ты нахохлилась, как курица?!

— Или я тупая и плохо смыслю в горных лыжах, или ты обманщица, и горные лыжи тебе не в новинку! — «завелась» Машка, хотя причина была совсем не в лыжах.

— Успокойся, ты не тупая! Я три сезона осваиваю горные лыжи, и скрыла это для того, чтобы поставить тебя на них. С моей стороны это была святая ложь! — Ирка тут же похвалила Машку. — Ты молодец, доехала до конца трассы, а она непростая. В первый раз, я на эту трассу и не пыталась сунуться. Пыхтела с инструктором на трассе для «чайников» и там получила основные навыки. А ты самостоятельно прошла спуск до конца! Не хмурься! Тебе что, не нравится здесь?! — Ирка показала рукой на теряющиеся вдали белоснежные величественные горные гряды.

— Нравится, и даже очень! — оттаивая, согласилась Машка.

— Ведь красота, какая! А воздух! — Ирка от удовольствия развела руки в сторону, словно желая ими обнять, взять в охапку все эти горы и унести с собой.

«Если бы у нее была такая возможность, она бы не раздумывая, так и поступила», — решила Машка, а вслух сказала: — Мне Ленчик не нравится!

— Спать с ним или выходить за него замуж тебе никто не предлагает, — веско заявила Ирка. — У ребят есть авто. Послезавтра мы с ними заедем во Львов, немного погуляем, и, как белые люди, поедем домой на автомобиле, а не будем кочевряжиться в поезде. А вот и наши кавалеры! Улыбочку, Машка, и больше от тебя ничего не требуется! Расслабься и получай удовольствие!

— А как же Таня и Руслана? Мы же приехали с ними одной компанией?

— Увы, с этого момента наши пути с ними расходятся. Помнишь, как в рассказе у О’Генри — «Боливар не выдержит двоих». Не волнуйся, переговоры с ними я проведу сама.

День прошел чудесно. Машка с помощью Леонида освоилась в управлении горными лыжами, получив неописуемое удовольствие от спуска по горной трассе. Теперь падения у нее стали чрезвычайно редки. Ее кавалер оказался весьма обходительным, мягким, деликатным, не лишенным юмора человеком и, как товарищ, соответствовал ей «на все сто». Возвращаясь вечером с трассы, приятели уговорили девушек переселиться из частного сектора в их пансионат, что те и совершили под молчаливо-осуждающие взгляды подруг-«клеенщиц», оставшихся вдвоем.

Пансионат представлял собой симпатичный коттедж, первый этаж занимал большой холл с настоящим камином, сложенным из серых камней, уже изрядно прокопченных, а на втором этаже располагались четыре спальные комнаты. В холле на полу лежала, недовольно скалясь желтыми клыками и поблескивая такого же цвета искусственными глазами, медвежья шкура, на стене мирно соседствовали ветвистая голова оленя и громадная голова вепря с кривыми клыками. В одной комнате разместились мужчины, вторую заняли Машка с Ириной. Остальные комнаты занимали две супружеские пары среднего возраста, которые по возвращении сразу скрылись у себя.

Ужин устроили прямо в холле на небольшом, «журнальном» столике, и пили только водку, так как Кирилл заявил, что это истинный напиток зимы. Маша, привыкшая к менее крепким напиткам, щедро разбавляла свою порцию минералкой.

Маше понравилось сидеть возле камина, смотреть на огонь, жадно пожирающий поленья, вначале превращающиеся в ярко светящиеся драгоценности, а затем распадающиеся в прах и пепел. Это навеяло ее на грустные мысли о тленности пребывания человека в этом мире. «Есть ли жизнь после смерти? — невольно задала себе вопрос, мучающий человечество уже не одну тысячу лет. — Вот было бы здорово, если после смерти получить жизнь в ином, параллельном мире. Интересно, какой он может быть?!» Но молодость весьма недоверчива к будущей старости, а тем более смерти, и вскоре ее мысли переключились на Кирилла.

От бликов огня на стенах затанцевали фантастические фигуры, это успокаивало, и создавало атмосферу таинственности. Незаметно разговор компании перешел на необъяснимые, мистические случаи в жизни.

— Горы манят, горы дарят, горы губят, — неожиданно для себя и невпопад произнесла Маша, и сразу больно прикусила язык, наказывая себя за то, что тот удосужился выдать такое.

«Ты лучше разберись, что у тебя творится в голове, — обиделся язык, — я всего лишь исполнитель».

— Ты права: в самом деле, они манят, дарят и губят, — неожиданно поддержал Машку Кирилл.

— А как же «лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал»? — вклинился Леонид, слегка захмелевший от выпитой водки и приятной обстановки.

— Брысь! — отмахнулся от приятеля Кирилл. — Кто знает легенду про Черного альпиниста и Белого спелеолога?

— Я! — подхватился Леонид.

— Ты не в счет! — отрезал Кирилл, усаживая друга на место.

— Интересно! Расскажи! — заинтересовалась Ирка. Она придвинулась поближе к Кириллу и дала обнять себя за талию.

— Борьба противоположностей и их единство: белое и черное, инь и ян, материальное и духовное, — раздраженно сказала Машка — манипуляции Ирки ей не понравились, чего нельзя было сказать о Кирилле.

— Если тебе не интересно, можешь отправляться спать, — окрысилась Ирка.

Машка глубоко вздохнула, намереваясь достойно дать отпор, но тут поймала проникновенный взгляд Кирилла и была им нейтрализована. По крайней мере, на время.

— В незапамятные времена жили два товарища, — начал Кирилл свой рассказ. — Их с детства связывала дружба: рядом находились родительские имения, которые разделяла лишь узкая речка, больше похожая на ручей. Возле нее чаще всего и проходили их игры, забавы. Время шло, они росли и вместе решили пойти учиться в университет, на факультет естествознания.

— А они имена имеют? — ядовито поинтересовалась Машка, придя в себя.

— Прошу прощения, конечно, имеют. Одного звали Всеволодом, а другого — Василием.

— Сява и Вася! — фыркнула Машка, наблюдая за тем, как осоловевшая Ирка все теснее прижимается к рассказчику, и даже руку пристроила у того на коленке.

«Подруга совсем сошла с ума!» — раздраженно подумала она, убеждаясь, что манипуляции Ирки дали свой результат, и рассказчик перешел к более краткому варианту изложения легенды.

— Когда они уже оканчивали университет, с Всеволодом произошла некрасивая история. Что именно — неважно, главное, что ему пришлось распрощаться с учебой и уйти в армию. В это время российская армия вела боевые действия, завоевывала Кавказ.

— Имам Шамиль, генерал Ермолов, Печорин, Грушницкий, — вновь фыркнула Машка, следя за подругой, позволявшей себе все более и более смелые жесты.

— Машка у нас интеллектуалка! — ядовито отпустила комплимент Ирка.

— Василий, посчитав, что не имеет права бросать друга в тяжелое для него время, последовал за ним на Кавказ, — невозмутимо продолжал Кирилл, его не трогали ни язвительность Маши, ни настойчивость Ирки.

— Может быть, он был голубым, а Вася был его декабристской женой? — взорвалась Машка, проследив, куда намерилась забраться рука Ирки. Подруга сразу же ее отдернула.

— Нет, с этим все было в порядке, просто они были верные друзья. Маша, может, я тебя нагружаю и тебе неинтересно? — Кирилл неприязненно взглянул на нее, и по спине девушки побежали мурашки.

— Нет, очень интересно! — поспешно сказала Маша. — Я больше не буду перебивать… — И она демонстративно отвела взгляд от руки Ирки, вновь отправившейся в приятное путешествие. «Он сделал свой выбор!» — с горечью подытожила Маша.

— Вот только попали на Кавказ они разными путями. Всеволод имел чин прапорщика, офицерское звание ему надо было еще заслужить, а Василий был единственным сыном у родителей, и попасть в действующую армию на Кавказе, в качестве военного у него не было возможности, поэтому он приехал туда как частное лицо. Василий поселился в уездном городке, где расквартировалась часть Всеволода. Жизнь шла своим чередом: то горцы делали набеги, то армейские части вместе с казаками отправлялись шерстить кишлаки, сейчас это называют — «зачисткой». Василий не привык заниматься ничегонеделанием, поэтому в дневное время он отправлялся исследовать горы под охраной вооруженного казака, да и сам был вооружен охотничьим ружьем и пистолетом. Изучение этого неизведанного края захватило Василия, а его материалы, которые он прислал в Географическое общество, получили одобрение, подогрев его увлечение.

Вскоре Всеволод за проявленную храбрость был отмечен командованием и его досрочно представили к офицерскому чину, ожидали лишь указ из столицы.

Однажды, когда Василий вместе с сопровождавшим его казаком находились в горах, на них напали горцы. Лошади Василия и казака были убиты, очевидно, горцы хотели схватить русских живьем, но Василий уже знал все тропы в тех местах, известные и потайные, и взять его было непросто. Но горцы не хуже его знали местность и не прекращали преследования, даже когда он, рискуя жизнью, пошел по едва заметной козиной тропе, змеившейся над глубокой пропастью. Расстояние между ними все сокращалось, а бесполезные однозарядные ружья были давно выброшены, чтобы идти налегке. Увидев, что горцы не отстают и даже сокращают расстояние между ними, Василий пополз вверх по отвесной стене. Казак, последовавший за ним, вскоре сорвался в пропасть. Горцы остановились и стали наблюдать за Василием. Возможно, они не стреляли, опасаясь, что отдачей ружья их сбросит с узкой тропы, а может, просто не верили, что возможно совершить подъем по такой отвесной стене. Как бы там ни было, но Василий благополучно добрался до вершины и упал там, обессиленный. Через некоторое время внизу раздался крик, подхваченный эхом и множеством голосов. Все закончилось грохотом падающих камней. Василий глянул вниз и увидел, что двое горцев также последовали за ним, и один сорвался в пропасть, а второй, преодолев большую часть пути, застыл на едва заметном выступе. Василию было ясно, в каком тот находится бедственном положении: наверх подниматься по отвесной стене было очень трудно, а спуститься вниз на тропу — невозможно.

Василий отдохнул и мог продолжить путь к спасению, но ему стало жаль горца, попавшего в ловушку. Он решил, даже если тот благополучно поднимется наверх, то все равно так обессилеет, что не будет представлять для него угрозы. Василий порезал рубаху на лоскуты, из нее и пояса соорудил что-то вроде веревки, чтобы облегчить горцу подъем на последних метрах. О том, что это смертельный враг и неизвестно, как может себя повести, Василий не думал. Он спустил импровизированную веревку, чтобы помочь ему. Но горец не поверил в добрые намерения Василия, не воспользовался веревкой, а самостоятельно продолжил восхождение. И когда до вершины оставалось совсем немного, он с диким криком сорвался в пропасть. Теперь Василию следовало подумать о своем спасении. Эти места он знал хорошо, но также знал, что спуститься без веревки на «козью» тропу не сможет, а та, которую сделал, была слишком короткая. Он помнил, что здесь все тропы сходятся, словно ниточки в клубок, в то место, где стоял горный кишлак. Хотя кишлак считался мирным, Василий знал, что оказаться там без оружия — значило попасть в плен и в рабство. Горцы, понимали это не хуже его и, по-видимому, устроили там засаду. Трое суток Василий прятался в горах без еды, зато было вдоволь воды в протекающем неподалеку ручье. Наконец он решился, намереваясь пройти опасное место днем, предполагая, что горцы будут поджидать его в ночное время. Где ползком, по острым камням, превозмогая боль, где короткими перебежками, он стал спускаться.

Когда уже почти весь путь был пройден, кишлак обойден, возле ручья он натолкнулся на девушку, одетую в черное. Она набирала воду в медный кувшин. Быстрым движением она закрыла лицо черным платком, и тут же выхватила кинжал. Можно было броситься на нее, и, хотя Василий обессилел за время своего скитания, он все равно имел шансы победить ее. Но у него в даже мысли не возникло, чтобы бороться с девушкой, пусть даже за жизнь. Он решил показать ей свои миролюбивые намерения, и, вытащив из чехла охотничий нож, отбросил его в сторону. Затем повернулся к ней спиной, наклонился и стал пригоршнями пить воду из ручья, хотя жажда его не мучила. В отражении горного потока он увидел тень, как ему показалось, нависшую над ним с кинжалом. Василий внутренне напрягся, готовясь принять смерть, но продолжал пить воду, болезненно чувствуя уязвимость спины. Ничего не происходило. Не выдержав этой пытки, он обернулся. Девушка стояла рядом, вся закутанная в черное, только бусинки глаз блестели сквозь щель в платке. Кинжала в ее руке уже не было. Стараясь не встречаться с ней взглядом (Василий где-то читал, что так рекомендуется вести себя при встречах с дикими животными), он пошел своей тропой, но девушка догнала его, издала гортанный, приглушенный звук и дотронулась до его плеча. Горянка сделала запрещающий знак рукой в том направлении, куда он шел, и показала, чтобы он следовал за ней. Василий не знал, куда она его ведет: к спасению или гибели, но шел за ней. Вскоре девушка показала жестом, что дальше путь свободен, и издала гортанный звук, неизвестно что обозначающий. Затем повернулась к нему спиной и исчезла за скалой.

Пройдя еще с километр, выйдя в долину, Василий увидел, что к нему спешат всадники. То и дело, возле одного, то другого верхового, возникал дымок, и вслед за этим доносилось эхо выстрела. Не имея больше сил, Василий рухнул на землю, прося Господа дать ему легкую смерть, но вместо этого попал в объятия Всеволода, уже давно его разыскивающего вместе с казаками. Василий рассказал ему о своих злоключениях и чудесном спасении.

Выздоровление Василия затянулось на две недели. Однажды к нему зашел радостный Всеволод и сообщил, что указ о присвоении ему офицерского звания уже пришел, и теперь он будет командовать небольшой заставой в казачьем поселке, у самого подножия гор. Василий порадовался за друга и тот на рассвете уехал.

Как только представилась возможность, Василий отправился в путь и навестил друга. Вечером друзья крепко выпили, и Василий остался ночевать у Всеволода в избе. Среди ночи Всеволод ушел, сославшись на служебные дела. Утром Василий прошелся по небольшому поселку, скорее напоминавшему сторожевой пост, окруженный по периметру деревянным частоколом. Надежды снять здесь жилье не было, и Василий с сожалением стал собираться в обратный путь. Уезжать ему не хотелось, и он решил попросить друга разрешить ему погостить здесь несколько дней. Вечерком можно было бы истопить баньку. Мысли о баньке привели его на задний двор, где стояло строеньице, смахивающее на нее. На дверях Василий увидел грозно топорщившийся амбарный замок, и отставил свое намерение, когда внутри строения послышался какой-то шум. А затем он узнал голос горянки, что-то гневно выговаривающий ему через двери.

Маленькое «слепое» окошко было затянуто бычьим пузырем, и Василий разрезал его ножом. Внутри было темно, но он не сомневался, что девушка находится там. Не помня себя от волнения, Василий стал метаться по двору, нашел топор и выломал дверь. Увиденное потрясло его. Горянка, спасшая ему жизнь, была прикована цепью за ногу к мощному костылю, вбитому до отказа в дубовую стену бани. Одежда девушки была порвана, волосы спутались, лицо было открытым, без платка, и на скуле виднелся давний синяк. В бане стояла грубая лавка, таз, кувшин с водой, еда, прикрытая платком, и на удивление, новая щегольская кровать со смятой постелью.

— Да как они посмели, сволочи! На каторгу их! Я пожалуюсь их командиру, Всеволоду Ивановичу! Прости их, прости меня, Христа ради! — Василий попытался перерубить цепь, но она не поддавалась, костыль тоже упрямился. Услышав имя Всеволода, девушка дико закричала и стала истерично смеяться, то плакать. И тут до Василия наконец дошло…

— Это сделал Всеволод? — переспросил пораженный Василий у беснующейся горянки. — Неужели он?!

— Ничего здесь нет страшного и предосудительного! — послышался за спиной Василия срывающийся от ярости голос Всеволода. — Идет война. Эта женщина — государственный преступник, дочь предводителя здешних абреков[5]. В кишлаке оказали сопротивление, ее захватили с оружием в руках, возможно, она причастна к смерти четверых солдат, погибших при штурме.

Слова его были пересыщены ложью, Василий это понял и неожиданно для себя успокоился.

— Штурм кишлака был, как я понимаю, сударь, отместкой за мое чудесное спасение? — холодно и иронично спросил он. — Но почему на протяжении двух недель она находится здесь, как зверь, а не передана в руки государственного правосудия?! Вы лжете, сударь! Вы сами преступник! Вы мне больше не товарищ! Я доложу об этом вашему начальству! Немедленно освободите девушку, сударь!

Всеволод побледнел, но отрицательно покачал головой.

— Да, я виноват! Я ее люблю, а она этого еще не понимает. Я учу ее русскому языку. Она мне поверит, покрестится, и мы обвенчаемся в церкви.

— А ты ее спросил? Сначала снасильничал и все за нее решил. Отпусти ее!

— Если отпущу, то ее отец уничтожит меня. О кровной мести, надеюсь, ты слышал?

— За все надо отвечать, и плата бывает очень тяжелой.

— Ты, мой товарищ, желаешь мне смерти?! — воскликнул Всеволод. Василий не успел ответить, как раздались выстрелы. В баню заскочил возбужденный казак.

— Горцы идут! — закричал он и плюнул в сторону девушки. — И все из-за нее… — И с этими словами он выбежал из избы.

Двое бывших друзей сверлили друг друга яростными взглядами.

— Твой долг быть с солдатами — иди туда! — вскричал Василий.

— Мы уйдем вместе, если ты дашь слово, что сюда не вернешься! — холодно ответил Всеволод.

Крики и грохот выстрелов усилились.


Машка почувствовала усталость, сумасшедшее желание спать, поднялась и сообщила:

— Я пойду спать. Ириша, составишь компанию?

Ира, сидя в обнимку с Кириллом, отмахнулась:

— Я еще посижу у огня, дослушаю легенду. Дверь только не закрывай.

— Ира, я не привыкла спать с открытой дверью. Постучишь, открою — сплю я чутко, — раздраженно сказала Маша.

Леонид тут же вскочил и пошел провожать ее. Возле двери он сделал неловкую попытку обнять и поцеловать Машку, но она решительно его отстранила.

— Давай не будем портить очарование сегодняшнего дня, — попросилась она. — Я очень устала и хочу спать. Спокойной ночи!

Машка скрылась за дверью и сразу закрыла ее на задвижку. Лишь ее голова коснулась подушки, как она провалилась в глубокий, без сновидений сон, дав себе установку проснуться на стук в двери.

Проснулась она мгновенно, как и уснула. Вокруг стояла глубокая темнота. «Где Ира? — была ее первая мысль. — Неужели до сих пор не пришла? Хотя как она могла бы войти, если я изнутри заперла дверь?!» Машка включила торшер и села на кровати, прислушиваясь к тишине. Собственно, полной тишины не было, откуда-то издалека донесся сдавленный женский крик.

«Ирка! Ей требуется помощь!» — пронзила ее мысль, и она выскочила из комнаты в одной пижаме. Здесь женский голос звучал более явственно, и этой женщине было явно не комфортно. Машка поспешила к лестнице. Спустившись до ее середины, в полумраке, при свете догорающих, красных углей в камине она увидела картину, ее потрясшую. Два полностью обнаженных тела слились в сумасшедшей страсти, изливающуюся в рвущихся наружу женских стонах из-за неземного счастья. Казалось, мир принадлежит только им, и больше никого нет на этом свете. Большое мускулистое тело мужчины, отсвечивающее в темноте белизной кожи, располагалось спиной по отношению к Машке. Его руки крепко сжимали женские бедра, спина плавно колыхалась в такт стонам женщины. Машка замерла, чувствуя, как ее сердце рванулось, стремясь выскочить из груди. Ее пронзило острое желание, обжигая низ живота. На одно мгновение Машке показалось, что не она стоит на лестнице, а находится там, на полу, и это ее бедра сжимают крепкие, властные руки мужчины. Ощущение было такое явственное, что она прикрыла глаза, а когда открыла, то увидела, что мужчина, не меняя позы, движений, смотрит через плечо на нее, прямо в глаза!

Маша вспыхнула, развернулась и побежала по лестнице наверх, вскочила в комнату, закрылась на засов и в изнеможении прижалась спиной к двери, словно за ней гнались. Бегство отняло у нее все силы. Тело предательски дрожало, в голове был какой-то ералаш. Она нашла силы дойти до кровати и рухнула на нее, прикрыв сверху голову подушкой, и так лежала бесконечно долгое время, пока сон не сжалился и не пришел к ней.


Большой серый дятел, погрузившись по шею в воду, прицепился к лодке, на которой она плывет, и вовсю долбит ее борт. Если он продолбит дырку, волны захлестнут лодку и она утонет. Надо его прогнать, чтобы он улетел прочь, но нет сил, протянуть к нему руки. А он все долбит и долбит. А может, он и не долбит, а кто-то стучится в дверь?!

Заспанная Машка поднялась и, пошатываясь, подошла к двери.

— Кто там?

— Машка, не дури! Кто еще, как не я?! — донесся веселый голос Ирки. — Пусти переночевать, соня!

Машка открыла дверь и с закрытыми глазами добралась до своей кровати, легла и тут почувствовала, что сон убежал от нее. Увиденная картина вновь встала перед ее глазами.

— Ирка, ты сволочь! Перебила мне сон! — высказала вслух свое мнение, а потом не удержалась и спросила, притворившись незнайкой: — Интересненькое дело, уже, можно сказать, утро, чем же вы там занимались все это время? Неужели лясы точили?

— Не все время, в основном трахались, — Ирка тут же зевнула. — Пора мне баиньки.

— Мне почти всю ночь спать не давала и сейчас сон перебила, а тут спокойно устраивается на боковую! — возмутилась Машка. — Трахалась она, а теперь ей надо спатки! Нам скоро вставать, ехать на гору кататься! Расслабишься сейчас спаньем — полдня потеряем, а я от тоски умру, сидя у твоего изголовья, любуясь уставшим, изможденным телом!

— Успокойся, мне надо всего часик поспать, а чтобы ты не скучала, возьми в моем рюкзачке книжку — она тебя развлечет на это время, — не открывая глазки, прошептала Ирка, и устроившись на правый бочок, мгновенно, как только смолкла, заснула.

Машка вздохнула, встала, взяла рюкзачок Ирки и послушно достала красную в белую крапинку книжку. Расположенный под броским названием подзаголовок привлек ее внимание: «13 способов решить свои девичьи проблемы». Автор, известная своими скандальными статьями журналистка Лада Лузина, здесь выступала под своей настоящей фамилией — Владислава Кучерова.

С первой фразы «Быть женщиной экономически невыгодно, очень тяжело и зачастую мучительно больно», — чтение захватило Машку, и когда Ирка, выполнив свое обещание, ровно через час проснулась, Маша даже почувствовала некоторую досаду из-за того, что ее оторвали от чтения.

День прошел великолепно, и Маша ощутила себя настоящей горнолыжницей, пройдя все трассы горы Тростян, и за все время лишь один раз упав. Вечер был повторением предыдущего, лишь за тем исключением, что Маше все никак не хотелось спать. Теперь уже Ира, зевнув, отправилась наверх отдыхать, а Кирилл, как истинный кавалер, пошел ее провожать, но больше не возвратился. Вскоре Машке надоело вести бессмысленную беседу с Леней, ничего для нее не значащую, и она последовала за подругой в их комнату. Леня вновь попытался ее обнять, но она его резко отстранила. Подойдя к своей комнате, она с удивлением увидела, что дверь открыта. Маша осторожно вошла внутрь и обнаружила, что Ирки в номере нет. Маша переоделась в пижаму, и тут в дверь постучали. На пороге появился смущенный Ленчик. Он пояснил, что остался без места для ночлега, так как в их номере Кирилл уединился с Ирой, и неизвестно, насколько у них там все затянется, и освободится ли он до утра.

— Теперь мне остается только здесь переночевать. — Он смущенно развел руками — мол, судьба распорядилась за него.

У Маши в душе поднялось возмущение от наглости подруги и этих ребят.

«Получается, без меня меня женили, то есть определили, с кем я ДОЛЖНА СПАТЬ!» — сделала она вывод. Данное положение вещей ее не устраивало.

— Ленчик, а тебе никто не говорил, что, постучав, нужно дождаться ответа, можно ли вообще войти или когда можно? — спросила она ласково-ледяным тоном. Ленчик еще больше засмущался. — Это, Ленчик, азы культуры!

— Прошу прощения, в следующий раз я исправлюсь, — извинился он.

— Хорошо. Будем считать, что следующий раз наступил, давай прорепетируем. Выйди за дверь и постучи.

Мужчина послушно вышел и постучал. Машка быстро подошла к двери и заперла ее изнутри.

— Извини, Ленчик, но я люблю отдыхать сама, в противном случае у меня плохой сон.

— А как же я? Где я буду спать? — недоумевал Ленчик.

— В холле, на медвежьей шкуре, где прошлой ночью расположился твой приятель с моей приятельницей. Только вот извини, ночевать придется одному. Спокойной ночи и приятных снов! — Маша вернулась к кровати, легла, но спать не хотелось, и она достала книжку. Долго читать не пришлось, вскоре за стенкой начался концерт, в котором солировала партией душераздирающих стонов Ирка. Машка отшвырнула книжку, накрыла голову подушкой, но звуки все равно были слышны через нее, а воображение рисовало яркие картинки того, что там происходило.

«Ирка! Завтра я тебя убью!» — мысленно пообещала она подруге и тут с удивлением поняла, что испытывает злость только к Ирке, но не к Кириллу. Тот представлялся ей жертвой похотливой подруги, имеющей, между прочим, постоянного парня Диму, с серьезными намерениями на совместную жизнь.

У Маши, то и дело перед глазами возникало нагое мускулистое тело Кирилла. И сейчас он за стеной в бесстыдной близости переплелся с Иркой, которая еще недавно была ее лучшей подругой. Маше стало не хватать воздуха под подушкой, она сбросила ее на пол, и тут до нее дошло, что шум за стенкой стих, все успокоилось, наступила тишина. Маша еще долго прислушивалась к этой тишине, пытаясь определить, чем они там занимаются, но безрезультатно. Вздохнула, встала, подняла с пола книжку и вновь занялась чтением, вслушиваясь в тишину. Постепенно чтение ее увлекло, украв у действительности. Заснула она лишь под утро.

На следующее утро, когда в номер заскочила улыбающаяся Ирка, Маша не удержалась и высказалась:

— Все же ты, Ирка, сучка! Тебя в Киеве ждет Димка, не стыдно будет ему в глаза посмотреть после измены?

Ирка снисходительно улыбнулась, словно услышала глупость от подруги, а, увидев выглядывающую из-под подушки книгу, лукаво улыбнулась, достала ее, начала листать, и по ходу поисков комментируя:

— Димка мне не муж, а жених — это понятие растяжимое и очень переменчивое. — Наконец она нашла то, что искала. — Теперь послушай, что умные люди советуют: «Сама по себе измена не есть плохо или хорошо. Просто, идя на подобный шаг, нужно задать вопрос: а чему, собственно, я изменяю? Ответ: изменять стоит только худшему. И, желательно, с лучшим». Будем считать, что я свой выбор сделала, и можешь мне поверить — не прогадала. Кирилл — парень что надо! А ты что, так ночь в одиночестве и провела?

— Мне пока не с кем сравнивать, но Ленчик для меня не лучший вариант! И мне не нужны подношения! — разозлилась Машка. — У тебя зубная паста есть? А то я свою не могу найти.

— Машка, извини, но, по всей видимости, я ее вчера засунула в свой рюкзачок, ведь все это время я ею пользовалась, свою-то забыла. Давай собираться, и быстро — нам сегодня предстоит еще познакомиться со Львовом и дорога домой.

— Кстати, Ирка, а какой у той легенды конец? — зевнув, спросила Машка.

— У какой? — удивилась Ирка.

— И-ир-ка-а! — зло выкрикнула Машка. — Спать не даешь и еще издеваешься?!

— Ладно, слушай. Горцы захватили Василия, уничтожили казачий поселок, а он, в надежде спасти девушку, указал пещеру в горах, в которой скрылся вместе с ней Сява. Сява долго отстреливался, затем, вместе с ней скрылся в подземном лабиринте, ведущем глубоко в гору, и больше его не видели. Горцы отпустили Васю, и тот тоже исчез в горах в поисках друга, нанесшему ему смертельную обиду и в надежде спасти горянку.

— А девушка? Ее удалось спасти?

— Ленчик как раз ушел, и у нас все началось. Одним словом, Сява — Черный альпинист, а Вася — Белый спелеолог.

— Ирка, ты все напутала: Всеволод ушел в подземелье, а Вася отправился в горы!

— Правильно, так и было. Вот, все вспомнила! Сява, спасаясь от горцев, повел за собой девушку в глубь пещеры, а тем туда, оказывается, было идти западло, точнее, нельзя, для них это запретная зона, какое-то святилище там располагалось. Когда Вася об этом узнал, то отправился следом за ними в пещеру, где до сих пор бродит. А Сява не простак, выбрался через другой выход и спрятался в горах. С тех пор бродит он по горам, и называют его Черным альпинистом, а Васю — Белым спелеологом, так как тот продолжает искать друга и девушку в подземельях.

— А с девушкой что? — Машка, чувствуя, что ее терпению приходит конец.

— Так у нас все началось, не помню, хоть убей. — Ирка мечтательно улыбнулась.

— Спросишь у Кирилла! — деловым тоном приказала Машка.

— А самой слабо? — удивилась Ирка.

— Не хочу! — отрезала Машка.

— Понимаю, но не одобряю, — и Ирка фальшиво пропела: — Сердце красавицы склонно к измене и перемене…


Львов поразил компанию красотой и сохранившимся духом средневековья, особенно на площади Ратуши, напоил фирменной «кавой» и пивом, не хотел отпускать, удерживая радушием и весельем, но Кирилл спохватился и заявил, что пора ехать домой.

По возвращении в Киев Машка часто ловила себя на том, что думает о Кирилле. Особенно часто это происходило в вечернее время, иногда ей даже снились сны, где основным действующим лицом был Кирилл. Она знала, что Ирка больше не встречается с ним, слишком занята учебой и Димкой, настойчиво убеждая его, что она — единственное счастье и необходимо ее как можно быстрее вести в загс. Димка упирался, сопротивлялся, но было ясно, что долго осаду он не выдержит и капитулирует.

Маша понимала, что ее увлечение приносит лишь боль. Понимала, но не могла, и не хотела прекратить эти муки. Мысли о Кирилле ее опустошали, она ощущала боль в сердце, пустоту, безысходность и ничего не могла поделать с собой. Затем пришли бессонные ночи и дневные головные боли, желание поделиться с кем-нибудь своими переживаниями, спросить совета, но среди друзей не находила такого человека. Постоянно думая о Кирилле, Маша изводила себя, но ничего не могла с собой поделать.

Глухая ночь стала ее подругой. Маша уединялась в кухне, кутаясь в теплый махровый халат, хотя на улице в полном разгаре была весна, и на нее нисходило творческое озарение. Желая выразить остроту своих чувств, глубину душевной боли, она начала писать стихи. Она не знала, хорошие они или плохие, но шли они от ее изболевшего сердца.

Плачет небо. Мне в такт

Дождь-слезинки летят.

Дождь-слезинки одни только знают,

Как хочу, чтобы ты

Воплотил все мечты,

Только рядом с тобой я весь мир обнимаю.

Бог меня наказал,

А за что, не сказал,

Я терзаюсь в раздумьях, догадках.

В чем же виновна я,

Что влюбилась в тебя,

Что кружусь в лабиринтах, загадках.

Ты меня отпусти,

Если можешь, прости,

Что взаимной любви я хотела,

Рану сердца мою,

Я слезою залью,

Чтоб душа моя больше не пела.

Когда буду одна,

Справлюсь с болью сама.

Не мани меня больше, не мучай,

Я хочу очерстветь,

Все забыть и стереть,

Будто сон это был, а не случай.

И пошло, и поехало. Поэтическое вдохновение каждую ночь требовало воплощения на бумаге. От недостатка сна Маша похудела, ее одолевала слабость, ноги казались ватными, а каждая мышца была натянута, словно струна. Приходя домой, Маша изо всех сил старалась поскорее уснуть, чтобы не ощущать, не слышать стонов и криков своей души.

Как бы поздно она не легла спать, но в три часа ночи словно срабатывал будильник, и бессонница мучила ее до утра, и лишь когда надо было идти в универ, приходил сон, вынуждая прогуливать первые пары. Маше непременно хотелось увидеть свои стихи напечатанными в журнале, но предварительно она решилась показать их Ирке, узнать ее мнение. Прочитав стихи, та безапелляционно заявила:

— От них прет нафталином и декадансом. Возможно, в каком-то журнале для женщин их напечатают их, но это не фонтан, и я постеснялась бы под ними подписаться своей настоящей фамилией.

Хоть Маша подозревала, что Ирка на самом деле не знает истинного значения слова «декаданс», но прислушалась к совету, найдя альтернативу печатному изданию — интернет. Маша открыла свою страничку в блогах, и, прикрывшись выдуманным именем, выставляла на ней свои стихи. Но видно писать стихи у Машки получалось не так уж плохо, как их критиковала, что Ира вышла с неожиданной инициативой.

— Старик Фрейд правильно определил: миром правит секс. Поэтому твои стихи должны быть пронизаны откровенной эротикой. Творя их, ты облегчишь свою душу, выплеснешь эмоции, избавишься от невротического компонента.

— А что это такое? — поразилась медицинским познаниям подруги Машка.

— Не знаю, но подозреваю, что ничего хорошего, — призналась Ирка, ни капельки не смутившись.

Освоение нового направления в поэзии забрало у Машки весь остаток сна, пресытило кровь адреналином и заставило ее ужаснуться, прочитав свое творение при свете дня.

Подойду к тебе я близко

Наклонюсь я низко-низко.

Я, играя и балуя,

Древо жизни поцелую,

Наслаждаясь твоим стоном,

Что звучит волшебным звоном,

Буду я тебя ласкать.

Страсть желанья не унять.

Но Ирка пришла в восторг, сделала заказ на новое подобное произведение, и даже дала некоторые ключевые слова. Однако, Машка категорически отказалась, сказав, что не может и не хочет писать под заказ, а будет только то, что идет от души.

Маша жаждала встретить Кирилла и верила, что это обязательно произойдет. Возможность встретить человека в трехмиллионном городе весьма невелика, а каждый экспромт требует тщательной подготовки. Она неоднократно перед зеркалом, когда была дома одна, проигрывала сцену возможной встречи с Кириллом и даже подготовила для себя текст с красноречивыми недомолвками и замаскированными намеками.

Единственное, что она знала о Кирилле, так это то, что он работает в коммерческой фирме, расположенной на улице Саксаганского, в здании, где первый этаж занимает итальянский ресторан. Поэтому, она часто оказывалась на той улице, неспешно прогуливалась возле приземистого старинного четырехэтажного здания, чудом сохранившегося и стоявшего в окружении современных, более высоких собратьев. Один раз даже зашла в этот ресторан, с удовольствием отведав настоящий капучино, не имевший ничего общего с эрзацем в красочных пакетиках, носящих такое же название. К ее глубокому сожалению, все эти вылазки заканчивались ничем.

Но когда чего-то очень хочешь, мысль материализуется, и Маша встретила Кирилла, но не там, где искала, и не тогда, когда желала, и была не в том, в чем хотела, и не с лучшим цветом лица после бессонной ночи. Утром, спеша на экзамен, в толчее метро, она прошла бы мимо, не заметив его, если бы он сам ее не остановил.

— Привет! — Кирилл замялся, очевидно, вспоминая ее имя.

— Привет, Кирилл! — растерявшись, ответила Маша, забыв все заранее приготовленные для такого случая слова, многократно мысленно проигранные.

— Как дела? — спросил он, ничего не спрашивая, видно так и не вспомнив, как ее зовут.

— Нормально, — так и не придя в себя, ответила Маша, ничего не отвечая. — А у тебя как?

— Все хорошо. — Посмотрев на часы, он нахмурился и сказал: — Надо спешить, опаздываю. Пока.

— Счастливо, — произнесла она, и Кирилл, повернувшись, растворился в толпе.

«Дура!» — через мгновение обозвала она себя и решила, что необязательно торчать, как столб, под дверьми аудитории, где принимали экзамен, переживая и сопереживая, ведь можно прийти и под конец. Решительно развернулась и вклинилась в толпу.

Движение людей в подземелье метрополитена в час пик напоминает поток горной речки, втиснутый в узкую трубу, такой же дикий, бестолковый, но односторонне направленный. Когда Машу вынесло на перрон, толпы людей яростно штурмовали вагоны, беспощадно запрессовывая замешкавшихся, не успевших выйти пассажиров в середину вагона, не обращая никакого внимания на их мольбы, угрозы и пожелания. Сердце у Машки екнуло, ослабели коленки, и она вновь обозвала себя: «Дура!»

Утрамбованный людьми поезд тронулся в путь, и количество людей на перроне поредело, ожидая следующую людскую волну. Этого мгновения Маше было достаточно, чтобы увидеть невдалеке Кирилла, прислонившегося в ожидании к мозаичной колонне.

— Встретив тебя, вспомнила, что еду совсем не туда. Поэтому спасибо, что, заметив меня, ты спас мой распорядок дня, — произнесла она заготовленную корявую фразу, едва держась на ватных ногах. Кирилл улыбнулся, его глаза понимающе сощурились.

— К твоему сведению, встреча второй раз за утро со мной, также кое-что означает. Как ты думаешь, что именно? — Его голубые глаза мягко обволакивали, завораживали и уносили прочь здравый смысл.

— Не знаю, — еле прошептала Маша, находясь на другой планете, а не среди толпы, бросившейся на штурм очередного поезда. — Наверное, чашечку кофе в ближайшем кафе, — предположила она — видно, на той счастливой планете и экзамены для нее были отменены.

— Мысль неплохая, но сейчас невыполнимая, Лучше завтра вечером и более обстоятельно. Как с тобой связаться, есть контактный телефон?

— Есть. — И Маша продиктовала номер мобилки, который Кирилл сразу ввел в свой мобильный телефон и замешкался.

— А как твоя фамилия? — спросил он, подразумевая, что ей необходимо напомнить свое имя.

— Кропоткина. Маша, — не обиделась она.

— Отлично. Завтра после двух часов дня я тебе позвоню и познакомлю с программой на вечер. Подходит?

— Вполне.

— Тогда счастливо, езжай, а я здесь ожидаю человека — деловая встреча. — И он по-джентльменски затолкал ее в вагон электрички, унесший Машу в противоположную сторону от уже начавшегося экзамена.

Ее эйфорическому настроению не помешало то, что на следующей остановке ей не удалось выйти, но в итоге Маша все же попала на экзамен до того, как вся группа сдала, и даже получила «отлично».

Встревоженная Ирка ее долгим отсутствием начала в своей манере:

— Где тебя черти носили? Я из-за тебя чуть инфаркт не получила. Звоню, а у тебя все нет связи и нет! И, не знаю, что делать: то ли подпереть дверь с этой стороны, чтобы Лидия Андреевна не смогла выйти из аудитории до твоего прихода, или пойти с девчонками и отметить сдачу экзамена? — Затем всмотрелась в сияющее лицо Машки. — Что ты такая окрыленная?! Давай, колись!

— Мама переписала на меня свой «опель-астру», — соврала Машка. Ну не рассказывать же ей, что видела Кирилла и завтра с ним встречается вечером.

— Круто. Маман твоя — перец что надо, — с завистью отметила Ирка. — Теперь у тебя свои колеса. Грандиозность планов по их использованию, я обеспечу. Предлагаю…

— Переписать-то переписала, но ездить самостоятельно пока не разрешает. Поэтому давай планы притормозим. — Маша не дала разгуляться фантазии подруги.

— Как хорошо начала: вызывают в Москву на смотр художественной самодеятельности, и как закончила, — грустно произнесла Ирка крылатую фразу из кинофильма «Волга-Волга». — Давай я поговорю с твоей мамой на эту тему!

«Этого еще не хватало», — подумала Машка, уже глубоко сожалея, что выбрала такую неудачную причину своей окрыленности, вслух произнесла:

— Все должно идти естественным путем, и я сама с мамой разберусь, но попозже.

«Любовь людей окрыляет, делает лучше, добрее, терпимее — одним словом, счастливыми», — сделала Машка для себя вывод. И в голове возникло новое творение, которое она быстро записала на бумаге.

Будьте же умнее, люди,

Радуйтесь любви своей.

Будут праздниками будни,

Когда вместе — мир светлей.

Маша не сомневалась, что Кирилл полностью разделяет ее чувства, недаром же он отверг мимолетную встречу в кафешке за чашкой кофе, а настроился на более серьезную программу. Интересно, что он имеет в виду? Поход в ресторан? Или в кинотеатр на новый блокбастер? Может, в театр, как раз сейчас в городе гастроли московского театра?

Время бесконечно растянулось до следующего дня, до звонка Кирилла. В полвторого Машка вышла из красного корпуса университета и устроилась на скамеечке, невдалеке от памятника Тарасу Шевченко. Ехать домой на метро значило бы пропустить его звонок. Ретрансляторы мобильной связи стоят не на каждой подземной станции, и не работают на отрезках пути между станциями, а вероятность того, что Кирилл позвонит именно в тот момент, когда она полчаса будет находиться под землей, была большой. Маша физически ощущала каждую минуту, оставшуюся до двух часов, а после четверти третьего почувствовала внутри опустошенность, слабость, и в голове поселилась мысль, что он не позвонит.

«Почему я не взяла его номер телефона?! — ругала она себя. — Потому, что он и не предлагал. Что я, набиваться буду?» — сама же и ответила.

В полтретьего Маша пересилила себя и поехала домой, но по большому кругу, исключив метро, а значит, и отсутствие связи.

Он позвонил без десяти три и назначил встречу на шесть вечера и на экране мобилки не отбился его номер. И время побежало вскачь, так как надо было успеть зайти в парикмахерскую, как будто вчера не было времени. Тут запикал у нее в мобилке сигнал сообщения и номер не отбился.

«Поскорее едь сюда. Жду тебя. Ведь я хочу… Я так хочу! Так хочу, что аж пищу!» У Машки затрепетало сердце, словно превратилось в птицу, собирающуюся взлететь. Но тут она подумала, что это уж слишком откровенно, на это можно и обидеться. Но с другой стороны, почему надо скрывать свои желания, прикрываясь тем, что это неприлично? Может из-за этого человек большую часть своей жизни лжет, прикрываясь надуманными правилами? Ведь этим мы усложняем себе жизнь, а порой и портим ее. Ведь если бы мы говорили только правду, то жили бы только с любимыми и политика, с ее грязными технологиями стала атавизмом прошлого.

Тут она получила новое сообщение: «Чтоб обед был побыстрей. И на улицу скорей. Ира».

Это был очередной розыгрыш подруги. «Ох, дождется Ирка от меня! Ее счастье, что у меня нет времени заниматься подобными глупостями»

На свидание, Кирилл пришел без цветов и сразу сообщил, что ему надо навестить товарища, и предложил ей составить ему компанию. Маша согласилась, и если бы он предложил ей бросить все и поехать вместе с ним на край света, то она и в этом случае последовала бы за ним. Он взял такси, и они приехали на Харьковский массив.

Квартира друга оказалась в недавно построенном доме, к которому еще не полностью были готовы подъездные пути, поэтому, им пришлось шагать через кучугуры развороченной земли и не до конца убранного строительного мусора, Маша переживала за тонкие каблуки на своих новых сапогах, но все обошлось. Они поднялись на одиннадцатый этаж, Кирилл не стал звонить, а открыл дверь своим ключом. Маша ощутила, как у нее перехватило дыхание и забилось сердечко. И она не удивилась, что в двухкомнатной квартире со свежим ремонтом никого не оказалось Здесь было почти пусто, если не считать нового дивана покрытого целлофаном и запечатанных пакетов с мебельной стенкой. Кирилл из-за дивана достал картонную коробку и извлек из нее небольшой переносной телевизор. Включил и нашел музыкальный канал. Из своего кейса достал бутылку водки, три апельсина и плитку белого шоколада с орехами.

— Когда придет товарищ? — поинтересовалась Маша больше для приличия, хотя ей было понятно, что это если тот даже придет, то не скоро. Окружающая обстановка ей не нравилась, напоминая чем-то вокзал, где постоянно ощущаешь время и боишься опоздать.

— Он не придет, — кратко пояснил Кирилл, разрезая апельсины. — Мне надоели шумные кафешки с людским мельтешением, хочется тишины, спокойствия и чего-то неординарного. Товарищ недавно закончил ремонт, и, как говорится, еще не дошли руки довести все до ума. Здесь довольно уютно и комфортно. Ты не возражаешь, если у нас будет такая компания: ты да я, да мы с тобой?

Маша не была наивной девочкой, чтобы не понимать, к чему все идет. Ей можно было заявить, что здесь не та обстановка, душно, что-то давит, что-то гложет, что он ей солгал, приведя в пустую квартиру. Предложить альтернативу: кафе, прогулку по свежему воздуху, просмотр какого-нибудь блокбастера в кинотеатре; театр отпадает — уже опоздали. Но не фарисейством ли с ее стороны это будет? Ведь все время до их встречи она хотела именно близости с ним, а то, что строила воздушные замки, представляя, как это произойдет, — так не всегда получается так, как мы того хотим. В метро он ощутил ее флюиды желания, поняв, что она хочет его до беспамятства. Поэтому он привел ее сюда.

Маша недоуменно пожала плечами, словно еще не разобралась, как ей поступить. Она была в новом открытом платье с глубоким вырезом, открывавшим привлекательную ложбинку между двумя выпуклостями груди.

— Меня твоя компания устраивает. Скажу откровенно — обстановка здесь не очень, но сойдет.

— Я так и думал, что ты девчонка что надо — компанейская. Другую я сюда и не пригласил бы, — отпустил он сомнительный комплимент и этим ее обидел. Но, сотворив себе идола для поклонения, она откидывала прочь все, что наводило тень на этот образ. И ничем не показала обиду, не зная, что ничего не исчезает из памяти, а лишь ждет свое время.

В квартире не оказалось ни стаканов, ни фужеров, и, Кирилл, поняв бесполезность поисков, нашел выход:

— Будем пить из крышечки, по очереди. — Он сразу открутил ее, налил, и протянул Маше, но она пила водку в исключительных случаях, как тогда, в Славском, и только запивая минеральной водой. Узнав об этом, Кирилл простодушно признался:

— Минералку я не взял, потому что она не помещалась в кейс, не нести же ее в руках.

Маша, убеждая себя, что это архиисключительный случай, глотнула из крышечки теплой водки. Жидкость обожгла горло, но было терпимо, и помог апельсин. На окнах не было штор, Кирилл вытащил из кейса свечу, зажег ее и установил на пакете с мебелью, служащий им столом, выключил верхний свет. Полумрак комнаты, горящая свеча, напомнили Маше, как она сидела у камина, любуясь фантазиями огня. Видно, что-то подобное почувствовал и Кирилл, и они стали делиться воспоминаниями о Славском, горе Тростян. Сидя рядом, соприкасаясь, ощущая друг друга, их беседа становилась все более доверительнее, а ей вспомнились извивающиеся обнаженные тела в холе гостиницы, и его руки сжимающие женские бедра…

Маша потом не смогла вспомнить, как их губы оказались слитыми в страстном поцелуе, говорил ли Кирилл ей перед этим что-то или нет, а если говорил, то что?

Все это было неважно. Она оказалась в его жарких объятиях, палящих, словно солнце в тропиках, и, изнывая от зноя желания, сама стала избавляться от платья, не забывая и о его одежде. Страсть соединила их тела в единое целое, и она кричала, может, даже громче, чем ей хотелось, словно им хотела перекрыть чужой крик из недалекого прошлого.

И когда сознание стало потихоньку проникать в их разгоряченные головы, возвращая к реалиям жизни, Маша обнаружила, что они лежат голые на велюровом диване, и сказала с сожалением:

— Надо было бы чем-нибудь застелить его.

— Я совсем забыл, здесь имеется простынка. — Кирилл встал, нашел ее и предложил: — Можешь первой пойти в ванную, а ею вытереться.

Вскоре они вновь лежали на диване, подстелив уже влажную простынь, прижавшись друг к другу, греясь теплом тел. Кирилл посмотрел на часы:

— Ого, уже одиннадцать часов! Тебя дома не кинутся?

— Нет. — Маша витала в эйфории чувств, и время для нее остановилось. В мире существовали только она и Кирилл. Она не хотела уходить из этой квартиры, вдруг ставшей милой и уютной. Даже если они останутся здесь на всю ночь, она не будет звонить к маме, а только пошлет эсемеску, а затем выключит телефон. — Знаешь, я не обиделась, что ты пришел на свидание со мной без цветов и что сюда привел. Не так давно я прочитала одну книгу, в ней сказано, что если мужчина приходит на первое свидание без цветов, то он женат. Но ведь нет правил без исключения! — И она счастливо рассмеялась.

Кирилл еще раз взглянул на часы и встал с дивана:

— Я и есть женатый мужчина. Тебе разве Ирка об этом не сказала?

«Он вспомнил об Ирке!» — Машу это даже больше задело, чем то, что он женат.

— Мы о тебе с ней не разговаривали, — Маше захотелось расплакаться, и она с трудом сдержала слезы, повторяя про себя бесчисленное количество раз: «Я сильная! Я сильная!» В детстве, когда отец жил вместе с ними, она часто плакала, а он ей все говорил: «Почему ты плачешь? Ты же сильная» И когда он ушел в другую семью, она, будучи подростком, не плакала, а повторяла, как сейчас: «Я сильная! Я сильная!» С тех пор, эти слова помогали ей в трудные минуты жизни.

— Это очень важно для наших отношений? — спросил Кирилл, подавляя ее волю голубизной своих глаз.

«А что он понимает под нашими отношениями? И какими они будут?» — хотела спросить Машка, но вместо этого тихо сказала, ощущая, словно падает в пропасть:

— Терпимо, пока не больно. Будем одеваться? Тебе, наверное, уже пора.

На станции метро они расстались, каждый уехал в свою сторону, пообещав друг другу созвониться. Теперь у Машки был номер мобильного телефона Кирилла, а также инструкция: после восьми вечера, в выходные и праздничные дни, не звонить.

Встречался он с ней, когда у него было время, не считаясь с ее желаниями. Ушел в небытие праздник 8 Марта, с задержкой поздравления на десять дней, незамеченным промелькнул ее день рождения, так как Кирилл даже не удосужился спросить, когда она родилась, очевидно, посчитав, что это для него неважно.

«Как я ненавижу выходные и праздники! Зачем они мне, когда его рядом нет?», — она с трудом пережила праздничный май, находясь в одиночестве и игнорируя компании, непонятно за что наказывая себя.

Кирилл, словно Гобсек, скупился на внимание, встречи, ухаживания, их строго, как провизор, дозируя. За каждое мгновение радости и удовольствия находиться рядом с ним она, потом платила тоской и терзаниями, длящими недели. Это была неравноценная плата.

Обиды накапливались, громоздились одна на другую, отражались на ее поведении. Маша стала нервной, язвительной, а помогла советом книжка Лузиной.

«Влюбленная женщина — элемент антиобщественный… Любовь, как птенец кукушки, подкинутый в ее сознание, начинает безжалостно выбрасывать из гнезда все иные ценности».

«А раз так, — приняла Маша решение, — пора выбросить птенца кукушки, пока еще не поздно… Неужели мне нравится быть игрушкой в его руках? Я его достаточно узнала и по-другому уже не будет, на это нет надежды. Зачем мне нужны эти безобразные отношения? Безобразные — не в смысле неприличные, а без образа, определения и смысла».

Она несколько раз пыталась услышать от него ответ на мучающий ее вопрос: «Кто я для тебя?» — но каждый раз он уходил от ответа.

«Да — я любовница, как ни горько это осознавать. Но ведь корень слова — «любовь», а не «постель». Соответственно, отношения должны основываться на любви. Неужели я так много хочу? Эврика! — отозвалось внутри нее решение, как когда-то в далеком прошлом закричал Архимед, открыв свой закон. — Люблю его я, а не он меня. А если он кого и любит, то не меня. Ему лишь требуется мое тело. Значит, нужно все поставить на свои места, и чем быстрее, тем лучше…»

Когда Кирилл позвонил и хотел назначить встречу, Маша сказала:

— Мне уже ОЧЕНЬ БОЛЬНО. Оказывается, я жадина, эгоистка и собственница и не могу делиться, поэтому я уступаю ЕЙ свою половину. Будь здоров, счастлив и не кашляй! — И повесила трубку.

«Что я ей уступаю? — побежали мысли. — Разве можно отдать то, чего не имеешь? Ведь он никогда не был моим — это я была его. Он, как любвеобильный мотылек, прилетал и наслаждался нектаром свежего цветка, который любовно принимал его в свои объятия. А теперь хватит! Я сильная! Я сильная! Я могу без него!»

Принимать решения просто, но архи сложно их выполнять. Вновь бессонница стала безжалостно мучить ночами Машу, превращаясь в тоскливые, депрессивные строки стихов. Неожиданная помощь пришла со стороны Ирки — у нее тоже возникли проблемы в личной жизни. Димку, можно сказать, почти ее собственность, вырвали из рук его родители, выставив ему ряд тяжелых ультимативных условий, касающихся его материального обеспечения, и он капитулировал. Теперь избегал ее, как черт ладана.

Машка выдала на свет новое творение, вернувшись к «декадансу», и, несмотря на то, что весна была в самом разгаре, ностальгировала о зиме, о проникшей в душу стуже…

Медленно летят снежинки

И не кружат хоровод.

Эти маленькие льдинки

Панихиду служат. Вот

Завыл тихонько ветер,

Наполняя мир тоской.

Разнесет по всей планете

Боль мою. Душа пустой

Станет, тихой и смиренной,

Ей теперь уж все равно.

Быть с тобою откровенной

Больше ей не суждено.

— А я к нему уже почти привыкла, — пожаловалась Ирка Машке на Димку, и та мысленно с ней согласилась:

«И я к Кириллу тоже, но всему свой срок годности. Наш разрыв, как и встреча, были предопределены свыше. Время все излечит, но оно медленно тянется, подобно улитке. Только улитка оставляет за собой след слизи, а время — кровоточащие раны на сердце».

В отношениях с Димкой Ирка допустила промашку по собственной вине. Когда Димка, привел ее в качестве невесты знакомиться с родителями, она не прикинулась кроткой тихой овечкой, собирающейся молиться на их сына-недоросля всю оставшуюся жизнь, а повела себя, как обычно… Родители пришли в ужас и привели в действие все имеющиеся возможности, чтобы он расстался с этой авантюристкой. И Ирка потерпела поражение.

— Машка, мудрая пословица гласит, что клин клином вышибают, — изрекла Ирка, поняв безуспешность попыток исправить ситуацию с Димкой. — Но поспешишь — людей насмешишь, притом, что спешить надо медленно. Поэтому объявляется конкурс «клиньев», которые нам нужны. Старые, потертые, женатые, страдающие разными отклонениями к конкурсу не допускаются, а только гладкие, ухоженные, с достатком и с учетом наших пожеланий. Начнем с тусовок, фитнес-центров, боулинг-клубов, постепенно переходя на места, где эта «форель» водится, — курорты, рестораны, бары.

— Может, в эти места включим театры и музеи? — робко вставила Маша.

— Возможно. Интеллект стал входить в моду у новых русских и украинцев, возможно, именно там и найдется достойная «дичь». Сезон охоты начинается!

Маша тоскливо посмотрела в окно. Ясная теплая погода ее не обрадовала. Провозгласить лозунги можно, но вот как приказать сердцу не ныть о прошлом? Ирке хорошо — она знает, чего хочет, и целеустремленно идет к своей цели. А что хочу я?!


И вот, когда Маша еще не полностью избавилась от любовной лихорадки, болезненно переживая остаточные явления этого заболевания, мама, самый близкий человек, покидала ее на длительное время. С одной стороны, жаль, что вечерами она будет возвращаться в пустую квартиру, а по утрам сама себе готовить завтрак. С другой стороны, это редкая возможность почувствовать себя самостоятельным человеком.

Маша, помогла снести вещи, вниз, в такси. По обоюдному согласию было решено, что с Машей попрощаются здесь — она не будет ехать в аэропорт. Мама в последний раз на прощание обняла дочку, слегка всплакнула, но французская тушь достойно выдержала это испытание, и такси с неулыбчивым водителем отправилось в путь, увозя родителей и гору вещей. Маша вернулась в квартиру и поразилась оглушающей пустоте. На душе стало очень грустно, но долго ей не пришлось скучать. Зазвонил телефон — конечно же, это была Ирка.

— Машуня, твои отчалили? — дипломатично поинтересовалась она.

— Да, только что.

— Класс! Теперь твоя «хата» в нашем полном распоряжении. Можем по этому случаю сегодня закатить вечеринку.

— Понимаешь, Ира… — начала Маша, подбирая слова, чтобы тактично погасить инициативу подруги, но была прервана.

— Черт, как я забыла, что сегодня первая среда месяца! Вечеринку переносим на другой день.

— Чем отличается эта среда от других дней недели?

— Тем, что в первую среду каждого месяца в баре «Баронесса» проходят заседания женского клуба, сопровождаемые мужским стриптизом. Наметилась компашка для культпохода. Ты когда-нибудь была на мужском стриптизе?

— Нет, не довелось.

— Увидишь. Итак, форма одежды парадная, встреча в девятнадцать часов на выходе из станции метро «Крещатик». Не опаздывай! — без зазрения совести напутствовала Машу Ирка, сама регулярно опаздывающая на встречи.


Как и следовало ожидать, Ира опоздала на двадцать минут и с ходу взяла на себя функции руководителя.

— Стой здесь, а я соберу компанию, — сказала она строго и исчезла в толпе.

«Неужели есть еще кто-нибудь кроме меня, терпящий ее хронические опоздания?» — засомневалась Машка, но вскоре Ира появилась в сопровождении двух женщин. Одной было лет тридцать — черные волосы, короткая модельная стрижка, светлая блузка навыпуск, сверхкороткая облегающая юбка, открывающая обозрению длинные стройные ноги. Вторая была в возрасте Машкиной мамы, вся в кудряшках, затянутая в яркий вызывающе облегающий брючной костюм, с плутоватым выражением лица и не сходящей улыбкой. «Кудряшка Сью», как мысленно окрестила ее Маша, несмотря на возраст, она раздражительно-положительно действовала на проходящих мимо мужчин, ощупывающих ее взглядами.

«Компания собралась — ух! — подумала Машка. — Встреча поколений и поиск общих тем». Сама она надела повседневные джинсы-«варенки» и красную майку.

— Знакомьтесь. Моя подруга Маша, а это — Алиса, — представила Ира женщину в брючном костюме, — и Яна.

Яна холодно кивнула. Алиса оказалась сверхкомпанейской женщиной, обладающей острым язычком и прирожденным юмором. У нее на любой случай был припасен подходящий анекдот. Хотя Яна тоже искрилась смехом, но Маша интуитивно почувствовала, что она — девушка гонористая. По дороге Машка узнала, что Алиса и Яна замужем, но считают, что лучше всего можно «оттянуться» в женской компании, а мужчины — это тот десерт, до которого, бывает, не доходишь.

Компания направилась в сторону Бессарабки, перешла через дорогу и свернула в подворотню. Вокруг стояли серые «сталинки», образовывая маленький квадратный дворик.

— И где здесь находится ваш стриптиз-бар? — Ирка вертела головой, пытаясь увидеть хоть какую-нибудь вывеску, намекающую на подобное заведение.

Алиса торжествующе улыбнулась и пояснила:

— Когда меня привели сюда в первый раз, то реакция была точно такой. Этот бар не нуждается в рекламе — он и так всегда переполнен. Попасть в него можно, только заранее заказав места.

Яна уверено, по свойски, взяла Иру сзади под мышки, будто опасалась, что та может сбежать. Управляя ее телом, Яна резко повернула налево и чуть ли не уперла Иру носом в деревянную дверь, в которой не было ничего примечательного.

— Вот здесь он и находится! — весело сообщила Яна. — Здесь мы будем отрываться без мужиков, и наслаждаться свободой, хотя бы один вечер в неделю. Я думаю, мы имеем на это полное право.

Дверь открылась и в проеме нарисовалась фигура охранника. Разглядев среди прибывшей компании Алису, он вежливо поздоровался и пропустил их внутрь. Узкая лестница, уходящая круто вниз, низкий потолок, и приглушенный свет создавали впечатление, будто женщины спускались в потусторонний мир, а не в бар. Но это их не пугало, а, скорее даже, подогревало любопытство. Зал был небольшой и уже полный под завязку посетителями и клубами табачного дыма. За столиками располагались женщины различных возрастов, расцветок волос, нарядов, полные и худые, веселые и хмурые, их роднило лишь то, что все они одновременно что-то говорили, создавая невообразимый шум. Машка, которая лишь изредка баловалась сигаретами, из-за удушающего смога ощутила катастрофическую нехватку кислорода. Алиса, заметив ее состояние, по своему обыкновению, подмигнула.

— Не дрейфь — через пару минут привыкнешь. К концу заседания воздух здесь будет еще тяжелее. Площадь бара небольшая, а когда идет заседание женского клуба, здесь полный аншлаг! Поэтому закури, если не хочешь дышать табачным дымом других.

Яна и Алиса, как завсегдатаи, остановились возле стенда с фотографиями, пытаясь отыскать себя. Нашли всего лишь одно фото, где была видна Алиса, и то на заднем плане, но и это женщинам было приятно обнаружить.

— Алиса, теперь ты звезда бара, — подколола ее Яна.

Алиса поддержала шутку:

— Я по мелочам не размениваюсь. Гулять — так гулять. Народ должен знать своих героев в лицо.

На это все дружно рассмеялись. К ним подошла официантка с напряженным выражением лица и сообщила, что свободных столиков нет.

— Мы забронировали места заранее, — Алиса приветственно махнула рукой, кому-то из знакомых сидевших поодаль за столиком и дополнила его воздушным поцелуем.

— Нас что, здесь не ждут?! — агрессивно выпалила Яна, подчеркивая, что они постоянные посетители бара. Оценивающим взглядом она окинула девушку и сделав вывод, презрительно сощурила глаза. Официантка, вежливо поинтересовалась, на чье имя сделан заказ, извинилась и попросила их немного подождать. Когда она отошла, Яна возмутилась:

— Где же берут таких «красавиц»?

Официантка действительно не была красавицей. Маленького роста, неприметной наружности, она была одета в униформу — ярко-желтую футболку и широкие черные штаны, которые не скрывали, а подчеркивали ее короткие ноги. Может, поэтому Яна и оценила ее так, гордясь красотой своих ног. Но Машке эта реплика не понравилась, и она почувствовала неприязнь к длинноногой красавице.

Компания потихоньку «обживалась», ожидая прихода официантки. Девушки рассматривали посетителей в зале в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых, но это в большей степени относилось к Алисе и Яне, завсегдатаям бара. Посетители за столиками живо делились новостями, сплетнями. Было удивительно наблюдать это женское царство, в котором нет места мужчинам. До Машки долетела фраза от соседнего столика, который облюбовали девицы в возрасте хорошо за тридцать:

— После того как один мальчик забеременел…

Окончания фразы она не услышала, так как говорившая понизила голос и наклонилась к рыжеволосой подруге, вскоре разразившейся громким хохотом, как показалось Маше, немного наигранным.

Среди контингента бара, несмотря на возрастное многообразие, численно преобладали тридцатилетние. Это была та вечеринка, где женщины могли пить, общаться, рассказывать вульгарные анекдоты, откровенничать «на полную катушку». В общем, вести себя расковано и в свое удовольствие. Это было необычно и, вместе с тем, интересно. Маша смотрела на все это, понимая, что мужчины тут действительно были бы лишними.

— Здесь не надо думать о том, как себя вести, — пояснила Алиса, заметив, что Маша внимательно изучает посетителей. — Не надо привлекать к себе внимание самцов, смотреть на них семафорными глазками надеясь, что его выбор остановится на тебе. Злиться на то, что мужчина, понравившийся тебе, смотрит не на тебя, а на грудь твоей подруги. Сейчас мы все — и с большой грудью, и с красивыми глазами, и с длинными ногами — равны. Между нами нет соперничества, нет кокетства. Здесь все такие, как есть на самом деле, и в этом прелесть этих вечеров. И мужчины здесь — лишь для твоего развлечения. — Она наклонилась к уху Маши и прошептала. — Если кто из танцоров понравится — можешь заказать себе для интимных услуг. — Маша невольно отшатнулась от нее. — «Этого еще не хватало!»

В центр зала вышла ведущая вечера и представилась:

— Меня зовут Элла — это для тех, кто у нас впервые и не знает меня. Тема сегодняшнего вечера — Любовь. Эта тема никогда не будет скучной. Это чувство знакомо нам всем. Любви все возрасты покорны. — Недвусмысленно улыбнувшись, она остановилась возле двух, уже давно и далеко перешагнувших за бальзаковский возраст, женщин. — Сегодня мы весь вечер посвятим этому чувству, которое толкает людей на безумные поступки. Одних окрыляет и возвышает — и это достойно похвалы, других обижает, унижает и толкает на далеко не благовидные поступки. Итак, я прошу всех женщин поднять налитые бокалы и выпить за это капризное чувство — Любовь.

За столиком в левом углу молодые девушки громко, в один голос закричали:

— Ура!

Часть зала их поддержала, вторив им тем же «ура!».

— Начало положено, — продолжила Элла, — и сейчас первый конкурс — поэтический. Это тосты в стихах, рассуждения о любви в любой форме. Итак, все готовьтесь зарабатывать подарки, предоставленные уже знакомой нам фирмой «Marko».

Алиса, недолго думая, подняла руку, и к ней подошла ведущая с микрофоном. Алиса продекламировала:

Секс, чувствую,

уж близко-близко,

Я оторвусь на всю, с лихвой,

Не подведи, родная киска

Ведь ты- сегодняшний герой!

Зал разразился хохотом, что следовало понимать как одобрение. Где-то в зале послышалась реплика явно обиженной любовью:

— Любовь зла — полюбишь и козла!

А следом интерпретация этой фразы:

— А некоторые козлы этим пользуются!

Пока все продолжали умничать и петь дифирамбы любви, Алиса решительно заявила, что суперприз — кальян — будет за ними, и описала будущую сценку, кто что должен будет делать.

Алиса прикрепила к голове салфетку, на которой ярко-красной помадой было небрежно написано «проводница» и всем составом столика, они вышли к микрофону. Зал попросили воспроизвести звук движущегося поезда, что с удовольствием и излишним шумом было выполнено. По сюжету, Яна, Маша и Ира, изображали пассажиров поезда «Севастополь-Киев», возвращающихся после отдыха, и, тема их разговора курортный роман. Ира, терзаясь из-за измены мужу, заявила:

— Вот приеду домой, все расскажу мужу, не скрывая. — Заплакала. — И умру молодой!

Яна задумчиво, с восхищением произнесла:

— Вот это память. Мне бы такую!

— Ну и смелая! — продолжила Маша. — А я бы так не смогла!

— Ну и дура! — воскликнула «проводница» Алиса. — Я вас таких столько вижу каждый рейс и могу с уверенностью сказать, что ни одна не получила награды от мужа за правду, а если и получила, так разве что надгробную доску!

Но суперприз достался другому столику, сидевшие там женщины в лицах показали свою версию Ромео и Джульетты.

И вот наступило время фишки вечера — мужского стриптиза. Медленно в центр зала двинулась мужская фигура в красном костюме Бэтмена. Маша мимоходом бросила взгляд на соседний столик, где сидели две женщины, обеим было явно за пятьдесят лет. При объявлении выступления, дама в сиреневой кофточке нервно завозилась на стуле, поправляя на себе кофточку, бижутерию, прическу, словно этот стриптизер должен был увидеть в зале только ее одну. Эти манипуляции закончились тем, что в итоге она перекрыла громадным бюстом обзор.

Яна незамедлительно высказалась:

— Этой старушке требуется повышенное внимание мальчика. Какой кошмар! — И непосредственно женщине: — Мадонна, вы заслоняете нам бюстом всю картину. Мы тоже хотим насладиться зрелищем.

Женщина вздрогнула, вжалась в стул, и на лице у нее появилось печальное выражение, и Машке стало ее жаль. Тем временем Бэтмен, обойдя столик с дамой в сиреневой кофточке, добрался до их стола. Машка сразу приняла неприступный вид, Ирка расцвела улыбкой на пол-лица, Алиса подмигнула парню левым глазом и, взяв фужер, сделала небольшой глоток. Но «жертвой» стриптизер выбрал Яну. Та, явно гордясь этим, позволила ему совершить вместе с ней несколько танцевальных па, во время которых он незаметно лишился брюк, оставшись в ниточках-плавках, а Яну освободил от блузки, небрежно бросив ее на пол. Затем усадил Яну на стул, а сам устроился сверху, имитируя движения полового акта.

Когда он нежно провел рукой по лифчику, словно прося разрешения его снять, Яна сделала едва уловимый отрицательный жест, и стриптизер галантно поцеловал ей руку, намереваясь перейти к другому столику. Машка заметила, как женщина в сиреневой кофточке подставила ему ногу, он споткнулся, но удержал равновесие. Оценив «знак внимания», он начал танцевать вокруг ее столика, не делая попыток ее раздеть. Женщина, в свою очередь, засунула ему в плавки какую-то купюру.

— Девочки, я вам вот что скажу, — произнесла Яна, застегивая блузку, — танцуя с ним, я ничего не почувствовала, но это не значит, что я фригидная. Как нормальная женщина, я имею мужа и любовника, ору, как оглашенная, при оргазме, а здесь просто механика. И ничего больше. Вот если бы на его месте был Он, я бы завелась с пол-оборота.

Яна не уточнила, кого имела в виду: мужа или любовника. Подобная бесцеремонная откровенность несколько шокировала Машку. И вообще, заведение ей не понравилось — и из-за клубов сигаретного дыма, да и по возрасту, по-видимому, они с Иркой были здесь самыми молодыми.

Тем временем стриптизер лишился маски и одежды, за исключением ниточек-плавок, и попутно помог освободиться от одежды нескольким женщинам, весело хохочущим и трясущим оголенными грудями. Сделав круг, он вернулся к столику с «сиреневой кофточкой», держащей наготове новую купюру. Машка теперь смогла вблизи рассмотреть стриптизера — это был совсем молодой парень, возможно, даже младше ее, его тело полностью еще не сформировалось. «Сиреневая кофточка» сделала знак, что хочет освободить его от последнего предмета одежды, и он кивнул, соглашаясь. Женщина решительно сдернула с него последние ниточки, и тот предстал перед всеми, в чем мать родила, светя ягодицами в направлении стола, где расположились подружки. Реакция женщины была неописуемой — она так громко вскрикнула, что даже заглушила несмолкаемый шум стрип-бара, и прикрыла глаза руками. Интересно, что она ожидала увидеть, кроме того, что там должно быть? Осталось неясным: то ли она увидела ЭТО в первый раз, что на нее не было похоже, то ли просто давно не видела голого мужчину.

Стриптизер, сделав вид, что ничего особенного не произошло, спокойно удалился. Зал зажил своей обычной жизнью. Только женщина в сиреневой кофточке сидела, словно окаменевшая, до конца вечера, и Машке по непонятным причинам было ее очень жаль. После двенадцати ночи, за счет заведения женщин перевезли на такси в диско-бар «Горный цветок», где как раз закончился женский стриптиз. Там они смогли пообщаться с мужчинами. В четвертом часу ночи Маша и Ира, распрощавшись с Алисой и Яной, поехали ночевать к Машке. По дороге девушки обменялись впечатлениями и сошлись на том, что мероприятие было так себе и что теперь в городе тяжело найти что-нибудь по-настоящему оригинальное, с прибамбасами.

— Машка, а почему бы нам не поехать на море и там не погульванить? Развлечения те же, но зато море! — загорелась идеей Ирка. — Поехали в Судак!

— Почему в Судак, а не в другой город? — удивилась Машка.

— В Ялте я была, в Алуште, Севастополе тоже, а там нет. Впрочем, какая разница?

— В Судак так в Судак, — согласилась Машка.

— Не будем откладывать решение на потом, завтра встанем — и сразу за билетами. Вечером в путь, — подытожила Ирка.

Ночью Машке приснился сон, будто она идет по бесконечной мрачной пещере, а проводницей ей служит девушка, укутанная с ног до головы во все черное, и только через щелку виднеются ее глаза, блестящие при колеблющемся свете факела. Они идут долго, не разговаривая, но когда Машка замедляет темп ходьбы, девушка нетерпеливо оборачивается, словно торопя ее.

3-й лунный день. Луна во Льве

Николай Боровский, реаниматолог киевской больницы «скорой помощи», с раздражением выпрямился. Было похоже на то, что это конец! Раздражение охватывало его всякий раз, когда он ощущал бессилие, невозможность что-либо сделать для пациента и отступал перед смертью. На этот раз было двое мужчин, поступивших в состоянии клинической смерти с места ДТП. Один — высокий, худой, светловолосый мужчина лет тридцати. Видно, при жизни он очень любил себя, следил за своей внешностью — у него были ухоженные ногти рук и ног, развитые мышцы, говорящие о том, что это постоянный посетитель тренажерного зала или бассейна, а возможно, и того и другого. Второй мужчина — широколицый, за сорок лет, среднего роста, с наметившимся брюшком, излишней волосатостью и слегка кривыми ногами. Ногти — неухоженные, чересчур длинные, под некоторыми из них были черные полосочки грязи.

Ногти были пунктиком Николая Боровского. По их состоянию он определял социальное положение поступившего, приблизительный возраст, его отношение к себе и окружающим и даже характер. Криво и очень коротко подстриженные ногти свидетельствовали о том, что их владелец — человек энергичный, вечно спешащий, нетерпеливый, и ему не всегда удается довести до конца начатое дело. Аккуратно подстриженные ногти на руках и ногах означали, что этот человек — педант, любитель все делать не торопясь. Розовый, здоровый цвет ногтей говорил о том, что перед вами любитель здорового образа жизни. Красиво подстриженные ногти на руках и педикюр значили, что вы имеете дело с человеком самодостаточным, эгоцентристом с неплохим финансовым положением. Доктор не ленился у выздоравливающих пациентов, в ничего не значащей беседе, подтвердить или опровергнуть первичные наблюдения, и он редко ошибался.

Первый из поступивших, по всей видимости, занимался бизнесом, был явно крайне целеустремленной личностью, в своих желаниях стремившийся зайти за горизонт. Было странно, что несчастье его застало, когда он ехал в маршрутном такси — среди его вещей оказались ключи от автомобиля и водительские права.

Второй мужчина был более простой. Цвет его лица, характеризовал его, как любителя выпить. Большие сильные руки с короткими толстыми пальцами говорили о том, что он занимается физическим трудом, но отсутствие мозолей, потертостей кожи ладоней позволяли утверждать, что это происходит периодически, от случая к случаю. Два разных человека, которых уравняла смерть, сделав их кожу мертвенно бледной и придав невероятное спокойствие чертам лиц, недостижимое при жизни.

— Будем отключать? — прервала мысли доктора Лика, операционная сестра, полная незамужняя тридцатилетняя женщина, которой операционное одеяние цвета морской волны шло больше, чем обычная одежда. — Больше пяти минут прошло!

— Похоже, мы их обоих потеряли. Мы сделали все возможное, но увы… — произнес Боровский, наблюдая за двумя зелеными параллельными линиями на экране — бесконечными и прямыми, информировавшими о том, что сердца этих мужчин больше не бьются, несмотря на все усилия реаниматологов. Каждый раз, сталкиваясь со смертью, Боровский чувствовал некий внутренний трепет, приобщения к непознанному.

Что ощущает человек, переступая порог смерти? Парят ли души этих мужчин сейчас над столом, наблюдая за своими телами, как описывают в воспоминаниях люди, пережившие клиническую смерть? Почему в конце тоннеля виден свет, хотя органы зрения уже не работают? Почему они видят свое тело и окружающую обстановку сверху? Или прав реаниматор Неговской, утверждая в статье о психофизических аспектах клинической смерти, что полюса обеих затылочных долей продолжают еще некоторое время функционировать, когда обширные части зрительной доли коры страдают от гипоксии, при этом поле зрения резко сужается, остается лишь узкая полоса, создающая впечатление тоннеля… Ведь угасание функций центральной нервной системы, как правило, начинается с более поздних структур мозга и заканчивается наиболее древними, а восстановление происходит в обратном порядке. Боровский соглашался с мнением коллеги, что, если процесс оживления проводить в определенной последовательности, соответственно жизненному пути человека, впечатления, наиболее эмоционально окрашенные и стойко закрепившиеся в мозгу, всплывут в памяти в первую очередь. Но почему тогда «фильм» о прожитой жизни видят не только умирающие, но и находящиеся в стрессовом состоянии?

А как объяснить странную связь умирающего с его часами? Ведь описано множество случаев, когда время на часах останавливается в момент смерти их владельца. Из истории известны факты остановки часов в момент смерти Людовика XVI, Екатерины II. Или смерть — это ДРУГОЕ время?

По установившейся традиции отключать аппарат искусственного дыхания имеет право только старший бригады (смены) реаниматологов, и Боровский протянул руку к выключателю, но тут в реанимационную вошел начальник отделения Свиридов.

— Что тут у вас? — спросил он, хотя и так все было понятно — достаточно было бросить взгляд на обнаженные вытянувшиеся безжизненные тела.

— Ничего не удалось сделать. Уколы камфары в сердце, прямой массаж сердца, электрошок — все бесполезно, — доложил Боровский. — Будем отключать от аппарата искусственного дыхания. Больше пяти минут прошло после остановки сердца.

— Уже почти десять, — не удержалась Лика.

— Плохо, — хмуро произнес заведующий отделением. — У вас за этот месяц уже третий случай, а до конца месяца еще ого сколько осталось дней!

— Двенадцать, — опять встряла Лика, поедая влюбленным взглядом заведующего отделением.

Ходили слухи, что у пятидесятипятилетнего врача и некрасивой, но молодой женщины, проживающей в однокомнатной квартире, был тщательно скрываемый роман. То ли кто-то их где-то видел, то ли это просто нафантазировали, наблюдая за ее взглядами, которыми она постоянно одаривала своего шефа, было неизвестно.

— Плохо. Очень плохо. Надо укреплять вашу смену. Лика, подготовь карточку для направления в Центр донорства данных об усопших и занеси ее ко мне, — произнес Свиридов, направляясь к выходу.

Боровский невольно сжался от этих слов. Он прекрасно понял, что они означают, — понижение в должности. К тому же его переведут в другую смену, а сюда назначат нового старшего смены. Интересно, кто метит на его место? Воробьев? Или Анохин? Это все происки Лики! С ней в последнее время отношения не складывались. Неужели все-таки Воробьев?

— Николай Иванович, вы когда-нибудь выключите аппарат искусственного дыхания? Или вы умеете воскрешать мертвых? — раздался ехидный голос Лики.

«Ее работа. Похоже, слухи о шефе и о ней имеют реальную основу», — Боровский еще больше помрачнел и потянулся к выключателю аппарата искусственного дыхания, подающего кислород светловолосому мужчине. И тут произошло невероятное — прямая линия на экране вдруг слегка изогнулась, словно примерялась, затем ее полет стал круче и выше, зуммер зазвучал не монотонно, а дискретно, отсчитывая удары заработавшего сердца.

— Реанимация! Быстро! — скомандовал Боровский, спеша поддержать чудом ожившее сердце. — Работаем.

— У него в головной мозг кислород не поступал уже больше десяти минут! Ткани мозга отмерли! — прошипела Лика. — Он уже никогда не будет тем, кем был. Он будет дебилом — пародией на себя и обузой родным! Кого мы спасаем?!

— Лика, не отвлекай. Мы спасаем человека, — строго произнес Боровский. — Работаем.

Тут ожил аппарат искусственного дыхания второго мужчины, сообщив, что и у того заработало сердце, и бригада реаниматоров разделилась на две группы.

«Чудеса, да и только! — подумал Боровский. — Хотя Лика права: вернувшись к жизни, они станут неполноценными людьми, неспособными заниматься какой-либо деятельностью, ни общаться. Но за мной не будут числиться эти летальные случаи, а значит, Свиридов без весомой причины не сможет понизить меня в должности».

А через два дня он уже смог общаться с ожившими «мертвецами». К его удивлению, длительное кислородное голодание почти не отразилось на их умственных способностях, а лишь привело к тяжелой форме амнезии — потере памяти. Оба мужчины полностью забыли не только прошлое, но даже свои имена, не узнавали родных, но в остальном, они ничем не отличались от других людей, сохранив ясность ума. Они быстро восстанавливали память, загружая ее заново полученной информацией. Было ясно, что через месяц-другой они смогут вернуться к полноценной жизни.

Оба случая были уникальными, и Боровский готовил по ним статью в медицинский журнал, раздумывая над тем, что, если поднапрячься, собрать еще несколько аналогичных фактов, то и на кандидатскую диссертацию можно будет замахнуться. Даже когда пациенты перешли из реанимационной палаты в обычную, Боровский продолжал их навещать. Между ним и спасенными пациентами завязались дружеские отношения. Выжившие были безмерно благодарны врачу за подаренный второй день рождения.

Светловолосый оказался одним из менеджеров небольшой рекламной компании. В тот злополучный день, когда случилась авария, он оставил личный автомобиль на СТО для ремонта и домой возвращался на маршрутке. Его жена очень переживала, дневала и ночевала в палате, завалив обслуживающий персонал подарками.

А широколицый был человеком без определенных занятий и зарабатывал на жизнь, чем и где придется. Ремонтировал квартиры, строил дома, работал продавцом на лотке, в общем, умел заработать деньги, но они у него долго не задерживались.

— Они меня не любят, хотя мне очень нравятся! — смеялся он.

Был он разведен, но бывшая жена все же несколько раз его навестила, всякий раз приходя с дочерью.

4-й лунный день. Луна во Льве

Солнечные лучи, бесцеремонно и нагло, заливали комнату светом и теплом, быстро повышая температуру, обещая в скором времени превратить ее в сауну. Машка, с головной болью от бессонной ночи, встала и опустила жалюзи, но это не помогло. Утешало лишь то, что и хуже от этого не будет. Пересилив себя, Машка добралась до ванной комнаты, открыв воду, присела на край ванны, ее веки склеились, и она сразу погрузилась в легкую дремоту. С трудом пришла в себя, сбросила халат и плюхнулась в ванну. Холодная вода обожгла тело, заставила задержать дыхание, мгновенно выгнала прочь остатки сна и вырвала из Машки непроизвольное «ой-йо-йой» и «нуу-оо-о». Усилием воли заставила себя пролежать так пару минут, до появления гусиной кожи, и, лишь тогда сжалилась над собой, напустив горячую воду. Вымыв голову, она почувствовала себя бодрой и свежей. Набросив легкий халатик на голое тело, она вновь напустила в ванну холодную воду.

Ирка, сбросив на пол простыни вместе с подушкой, спала на животе, в позе, напоминающей букву «х», при этом ее левая рука и нога висели в воздухе. На ней были трусики-стринги, поэтому сверху казалось, что она в тонкой набедренной повязке вокруг талии, а на левой ягодице виднелся красный прыщик. Машка стащила подругу с постели и, перекинув ее левую руку через свою шею, отвела Ирку, еле переставляющую ноги, в ванную. Холодная вода сделала чудо: вначале Ирка заругалась, затем открыла глаза, а когда вскочила в ванне в полный рост, злобно сверкая глазами, заявила, что не ожидала этого от подруги, Машка поняла, что теперь можно и поговорить.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? Полпервого! — сообщила Машка.

— Ну и что? — зевнула Ирка, манипулируя с краном горячей воды. — У нас каникулы, и утром никуда не надо спешить.

— А то, что мы с тобой уже два дня собираемся пойти в кассу, купить билеты в Крым и укатить на отдых к морю, ты помнишь?

— Помню, — призналась Ирка, и тут же возмутилась: — Но это не причина, чтобы ты применяла ко мне живодерские методы! А в кассы мы можем пойти и завтра!

— Завтра в кассы мы не пойдем.

— Почему?

— Потому что завтрашнее утро будет копией сегодняшнего! Три дня прошло после отъезда моей мамы, и ты всякий раз строишь планы по поводу поездки, а к вечеру придумываешь мероприятие на полночи, затем полдня дрыхнешь, и все повторяется вновь. Наша поездка на море — это только разговоры!

— Хорошо, мы можем не идти в кассы, а поехать в Крым на твоем автомобиле, — зевнув, предложила Ирка

— Он не мой, а мамин, — возразила Машка. Иркино предложение ей совсем не понравилось.

— Какая разница! Автомобиль и мы здесь, а она там. — загорелась идеей Ирка, окончательно проснувшись.

— Ключи и техпаспорт закрыты в баре. — Машка пожалела о проявленной инициативе и пошла на попятную. — Не хочешь сегодня идти за билетами, можем пойти завтра.

Но Ирка уже ее не слушала, и напоминала несущийся поезд на переезде или танк во время атаки.

— Не волнуйся! Сейчас я все устрою, только позвоню.

Ирка выскочила голышом из ванны, не вытираясь, оставляя мокрые следы на полу, поспешила к телефону. Она была во власти собственной идеи и мнения остальных ее не интересовали.

— Ваня, ты? Ты мне нужен, записывай адрес и дуй сюда! — радостно завопила Ирка в телефонную трубку.

— Ты как себе это представляешь? Он сюда придет, а у нас тарарам, и мы не одеты, не накрашены? — возмутилась Машка

— Он не по этим делам, и у него золотые руки! — небрежно сообщила Ирка и вновь залезла в ванну.

Машка мысленно обругала себя за длинный язык, который начинает молоть раньше, чем подумает голова. Если она придумала, что мама оформила на нее доверенность, то почему сейчас не могла сказать, что она забрала с собой ключи?

Ваня появился через полчаса, и только тогда Ирка соизволила покинуть ванну и, обмотавшись банным полотенцем, принялась давать ему указания. К глубокому разочарованию Машки, Ваня очень быстро справился с заданием и, несмотря на желание здесь задержаться, был безжалостно выдворен за дверь торжествующей Иркой, крутящей на пальце ключи от автомобиля.

«Когда насилие неизбежно, постарайся при этом получить максимум удовольствия», — вспомнила Машка старую мудрую пословицу и постаралась себя убедить в ее правоте. А здесь не насилие, а волнующая поездка, путешествие с приключениями и экстримом, приятно будоражащим кровь.

Взяла книгу, с недавних пор ставшей для нее домашним «жизнепутеводителем», открыла ее и нашла подходящее пожелание-совет:

— Автомобиль — лучшая оправа для красавицы… Дама за рулем автомобиля для мужчины — практически то же самое, что для нас принц под алыми парусами, — прочла она вслух и проглотила свои невысказанные возражения.

Достав с полки атлас автомобильных дорог, Маша стала планировать маршрут. Сумасбродная на первый взгляд идея Ирки теперь выглядела заманчиво. Расстояние в тысячу километров пугало своей протяженностью, но, если особенно не спешить, может превратиться в приятное путешествие…

«Мы едем отдыхать, и это значит, что не надо гнать до изнеможения, пытаясь как можно быстрее достичь вожделенного моря, — успокоила она себя. — Буду ехать столько, сколько будет сил, и только по светлому. Доедем за два дня — хорошо, за три — неплохо, четыре — тоже не катастрофа. Чтобы не попасться с чужими документами на автомобиль, буду свято блюсти правила дорожного движения».

Сборы затянулись до двух часов дня и в результате появились две громадные дорожные сумки и множество кульков, сумочек, в общем — приличная гора вещей.

— Такое ощущение, что мы едем туда жить-поживать, век коротать, — задумчиво сказала Машка, окидывая взглядом эту гору. — Вместо того чтобы взять только джинсы — на все случаи жизни, шорты — на каждый день, и купальник, мы себя уподобляем верблюдам.

— Кэмелы, они же верблюды! — радостно согласилась Ирка. — Так в Турции называют челноков, мне об этом один парниша рассказывал. Но, Машка, мы же едем на автомобиле! Нам не надо строить глазки мужчинам, чтобы они дотащили наши пожитки до места назначения! Мы самодостаточные, уверенные в себе, прикинутые девицы, у которых уровень планки выбора мужчин для знакомства еще больше повысился! Поэтому и выглядеть нам надо на уровне. Я внятно рассуждаю?

— О’кей! Если твои аргументы истощились, — кротко согласилась Машка, — тогда пошли, пригоним сюда «карету» и, отправимся в путь.

Машка подошла к гаражу со смешанным чувством страха и желания. Пока ей мама доверяла лишь самостоятельно подогнать автомобиль к подъезду, проехав метров триста по двору. Все остальные случаи, когда Машка оказывалась за рулем, проходили под бдительным контролем мамы, властно руководившей действиями дочери со «штурманского» места.

«Опель-астра» показался чужим и ненадежным, он ехидно наблюдал за Машкой подслеповатыми фарами. В кинофильмах, перед тем как вскочить на лошадей и помчаться вдаль, всадники предварительно похлопывают их по холке, гладят их морды, и Машка ласково потрепала лакированное чудо по боку, прежде чем сесть в него. Двигатель завелся с первого поворота ключа, набрал обороты. Он работал ровно — так дышит хорошо отдохнувший тренированный человек. Автомобиль послушно выехал из стойла-гаража.

— Нормальная тачка, — оценила Ирка, стоя у подъезда и сторожившая гору вещей, предварительно снесенных вниз.

— Маша, вы что, переезжаете? — соседка по площадке, некстати вырулила из парадного.

— Нет, мы едем на море! — гордо сообщила Ирка, кое-как сваливая вещи в багажник, пока Машка думала, что ответить соседке. За это Машка стукнула ее кульком с обувью по рукам.

— С мамой? — допытывалась настырная соседка.

— Да, она в магазин пошла, — соврала Машка.

— А разве она не уехала? Ведь она просила меня за тобой присматривать!

— Доцентриус модиус венто про, что означает: зачастую планы меняются. — Ирка наконец сообразила, что сболтнула лишнее. — Виктория Алексеевна в гастрономчике, здесь, за углом, если поспешите, то еще успеете увидеть ее — она нас там ожидает. — И, увидев, что соседка готовит очередной вопрос, добавила: — Всего хорошего, мы так и думали, что вы очень спешите. Машка, садись за руль, здесь я сама управлюсь!

Машка мгновенно воспользовалась советом и отгородилась от соседки дверью. Той ничего не оставалось, как, с недоуменным выражением лица, пойти в направлении гастронома.

— Ирка, это, на каком языке ты вычудила ту цитату? — удивилась Машка.

— Что в голову взбрело, то и рубанула, а оказалось к месту. Словом, одна тарабарщина, — беззаботно сообщила Ирка.

Машка осторожно тронулась с места и, проехав по двору, выехала на грохочущую улицу. У нее создалось ощущение, что все автомобили, особенно грузовые, собрались на этой неширокой дороге, окутывая все вокруг выхлопными газами, ревя двигателями. Наглые водители, видно, натренировавшись дома продевать верблюда сквозь игольное ушко, теперь норовили то же самое провернуть со своими автомобилями, втискиваясь в невообразимо узкие щели между транспортными средствами.

«Только бы выехать за город, а там будет легче», — уговаривала себя Машка. Двести километров до Умани, где она предполагала сделать первую остановку, ей стали казаться такими длинными! Несмотря на то, что она включила кондиционер, было в салоне жарко. Машка вся вспотела и, казалось, прилипла к водительскому сиденью. От напряжения заболела шея, и заслезились глаза. Проползши черепашьим шагом через вечно забитую машинами Московскую площадь, они выехали на улицу Сорокалетия Октября, где машин было меньше, но тут сзади стала изливаться звуковыми сигналами грузовая будка, словно голодный слюнями, нарастая над их машиной и грозя подтолкнуть. Машка включила поворот и, по возможности, приняла вправо. Будка ее объехала, на мгновение зависнув возле их кабины, и лысый, потный и злой водила, начал жестикулировать, словно набирал воду из колодца.

«Энергичнее крути баранку и жми на газ, — без переводчика поняла Машка и разозлилась. — Никакого сочувствия к человеку, который в первый раз выехал на улицы города в час пик! Где же толерантность, терпимость? Только наглость, наглость и наглость! Даже эти «пирожковозы» позволяют себе ухмыляться и командовать!» Она нажала на газ, резко перестроилась в левый ряд перед самым носом у «тойоты», занервничавшей сигналами, но и только. Метров через двести Машка легко обогнала наглую будку, победно просигналив, умчалась вперед со страшной скоростью около восьмидесяти километров в час, попав в «зеленую волну».

— Машка, ты молодец, что проснулась! — подала голос Ирка, до этого молчаливо восседавшая на месте штурмана, справа от водителя. — А то я уже подумала: с такой скоростью мы до моря доберемся разве что к осени! А так появился шанс.

— Водителя нельзя нервировать, приставать с глупыми вопросами и пожеланиями, дергать за руку, волосы, плечо, пугать возгласами, кормить… Хотя последнее допускается и поощряется, — сообщила Маша правила поведения в автомобиле. — Пассажиру разрешается и настойчиво рекомендуется молчать и смотреть в окошко. — Заметив, что Ирка демонстративно закрыла глаза, добавила: — Спать запрещено — дурной пример заразителен для водителя.

— Зараза! — коротко прокомментировала Ирка услышанное.

Автомобиль проехал пост ГАИ, и тут все как с цепи сорвались: автомобили понеслись с сумасшедшей скоростью, заставив Машку почувствовать свою ущербность при максимальных восьмидесяти километрах в час. Видно, то же самое почувствовала и Ирка, потому что невероятным образом изогнулась, став коленками на кресло, уперлась грудями в подлокотник и выставила зад, туго обтянутый розовыми шортами, в переднее окно.

— Провалишь сиденье! — забеспокоилась Машка.

Ирка мимикой показала, что отрезала себе язык, затем заткнула пальцами уши, закатила под лоб глаза и вернулась на исходную позицию, демонстрируя зад в окно.

Машка, хорошо зная подругу, решила ее не трогать и вообще не обращать на нее внимания, предполагая, что та сама скоро успокоится. Тут их остановило течение ГАИ в лице молоденького сержанта с радаром в руке. Машка резко остановилась на взмах полосатой палочки и приоткрыла окошко подошедшему гаишнику.

— У вас розовый зад торчит в окошке! — строго сказал он.

Ирка сразу встрепенулась, приняла нормальное положение и предложила:

— Дай я тебя поцелую, красавчик! — и пронзила сержанта многократно отрепетированным любовным взглядом, вызывающим у мужчин кратковременный шок.

— У нас проблема с твоим задом, — объяснила Машка Ирке. — Ты его выставила, а мне отдувайся.

— Мой зад — моя проблема. Чем вам не понравилась моя попка?! Может, хотите рассмотреть ее поближе? — Ирка вновь изогнулась в кресле и начала принимать всевозможные позы, в которых ее задняя возвышенность смотрелась наиболее эффектно.

— Девушки, я вижу, вы на море собрались и сильно веселитесь, — строго пресек Ирку гаишник, но тут же встрепенулся и направил радар на приближающийся по трассе БМВ. Радар запиликал, гаишник присвистнул и весело на ходу крикнул подругам:

— Ладно, езжайте, на трассе не балуйте — она шуток не любит. Всего хорошего! — с этими словами он выскочил на дорогу и взмахнул полосатой палочкой, останавливая «беэмвешку».

— Он словно волшебник, только волшебная палочка у него узкоспециализированная: взмах и червончик, — глубокомысленно произнесла Ирка. — Чего сидишь — поехали!

— Ты что? Обещала ведь его поцеловать и дать рассмотреть свою попку! — напомнила Машка, но все же включила зажигание.

К своему удивлению, Машка доехала до Умани по недавно отремонтированной Одесской трассе за два с половиной часа и ни капельки не устала, поэтому решила ехать дальше. Стрелка на спидометре уже почти постоянно перешагивала за сто километров, и Машка совсем не боялась скорости и все чаще шла на обгон. Машку охватило непреодолимое желание ехать и ехать на этом послушном автомобиле, упиваясь ощущением скорости и приходя в восторг при обгонах.

«Эта поездка дала мне во много раз больше, чем эпизодические поездки под присмотром мамы за полтора года, прошедшие с момента получения прав», — ликуя в душе, подумала она и, следуя дорожным знакам на путепроводе, повернула в направлении Николаева.

Где будут ночевать по дороге, подруги заранее не загадывали, считая, что это не такая уж проблема при развивающемся придорожном сервисе. Покрытие дороги стало хуже, дорога уже, но и количество автомобилей уменьшилось. Пока было светло, Машка хотела проехать как можно большее расстояние, чтобы иметь запас времени на завтра. Она решила исключить ночную езду, так как никогда сама не ездила ночью, и к своему стыду забыла, как включаются фары на автомобиле. В Первомайск въехали уже в сгущающихся сумерках и медленно поползли по разбитой дороге. Машка чувствовала себя предельно уставшей и решила заночевать в этом городе.

С правой стороны засияло разноцветными огнями-гирляндами кафе-казино «999». У входа работал небольшой трудяга-фонтанчик, отгораживаясь ото всех тонкой пленкой бесконечно бегущей воды с голубой подсветкой.

— Выпить по чашечке кофе нам не помешает, а заодно расспросим, где расположена ближайшая гостиница, — предложила Машка.

— Не ближайшая, а хорошая гостиница, — уточнила Ирка. — Не забывай, мы на колесах и можем выбирать, не думая о расстоянии.

— Водитель, управляющий этими колесами уже никакой, поэтому — ближайшая! — Маша была категорична.

Внутри кафе царил уютный полумрак. Девушки обратили внимание на ненавязчивый декор тяжелых портьер на окнах, вмонтированные в стены громадные аквариумы с подсветкой, где лениво шевелили плавниками пестрые рыбки различных размеров, настольные лампы в виде свечей на каждом столике. За стойкой бара из красного дерева стоял молодой, гладко прилизанный, набриолиненный черноволосый бармен, в белой рубашке с короткими рукавами. В зале не было ни одного посетителя.

— А тут кайфово! — воскликнула Ирка.

— Довольно уютно! — согласилась Машка и сделала заказ бармену: — Две чашечки эспрессо.

Девушки сели за столик, расположенный возле одного из аквариумов. Внутри аквариума на дне лежали декоративные останки затонувшего фрегата, а над ним большая белая рыба сонно глядела на подружек, зевая и еле шевеля плавниками, удерживала себя в одном положении.

— Смотри, они в догонялки играют! — воскликнула Ирка и ткнула пальцем в толстое стекло аквариума.

Рыбка фиолетового цвета, с большими толстыми добродушными губами, раза в два меньше белой, активно преследовала свою пятикратно уменьшенную копию, прятавшуюся от нее в развалинах фрегата, выбираясь то с одной стороны корабля, то с другой, и всегда сразу же подвергаясь нападению.

— Класс! — оценила Машка. — Скучно рыбешкам, вот и развлекаются.

— А вот и девочки! Я это знал, потому что всегда прав! — за их спинами послышался чей-то пьяный голос, и они увидели только что вошедшую компанию в составе трех молодых людей, чьи сверхкороткие прически, спортивные костюмы и нагловатый вид «хозяев здешних мест и рынков» не оставляли сомнений в роде их занятий.

— Девочки! Вы поедете с нами, а то нам скучно! — поставил подружек перед фактом толстенький круглолицый парень, в розовой тенниске и голубых спортивных брюках, — Девочки, что вам заказать на дорожку: водку, коньяк, шампанское?

— Мы никуда не поедем! — храбро заявила Маша.

— Никуда! — поддержала Ирка.

— Ты сильно не мельтеши и не выпендривайся! Проиграл — выставляй девочек! Твои проблемы — как! — хмуро произнес смуглый горбоносый парень, самый высокий из них, и, по-видимому, самый старший, окидывая девушек холодным оценивающим взглядом, словно овощи на базаре. — Я пойду, отолью. — И он ушел вместе с парнем в синем спортивном костюме.

— Девочки, — обрисовал обстановку толстенький, — я проигрался пацанам, обещал, что выставлю девочек, — теперь вы наши! Бабло на косметику вам будет! Утром!

— Мы не такие! — храбро сказала Машка.

— Зато мы такие, — плотоядно улыбнулся толстенький.

— Шампанского! Бутылку! — попросила Ирка, и толстенький продублировал заказ.

Официантка быстренько принесла бутылку и только собралась ее открыть, как Ирка сказала:

— Я сама.

Взяв бутылку, Ира с размаху стукнула ею по голове толстенького. В фильмах бутылки сразу разбиваются, а здесь она осталась целой, чего нельзя было сказать о голове толстяка. Залившись кровью, он грохнулся на пятую точку с закатившимися зрачками под лоб.

— Ходу! — скомандовала Ирка, и Машка бросилась на выход.

В это время в коридоре, из-за белой двери с буквой «М», показался парень в синем спортивном костюме, а через открытую дверь виднелся горбоносый, мывший руки. Ирка с ходу ткнула бутылкой шампанского в лицо вышедшему в коридор парню, и тот сразу улетел в открытую дверь и свалился на горбоносого. Машка сориентировалась, быстро захлопнув дверь, и закрыла ее на задвижку снаружи. Когда подруги вылетели из кафе, им вдогонку донесся грохот — это парни ломились в двери. В одно мгновение девушки оказались в автомобиле, и Машка с удивлением почувствовала, что давит на газ, а как заводила двигатель и трогалась, — это выскользнуло из ее сознания.

Сумерки все больше сгущались, и тут Машка вспомнила, что не знает, как включать фары. Она стала лихорадочно жать на кнопочки, дергать за рычажки, но добилась лишь того, что заработали щетки, а это еще больше ухудшило видимость. Струя воды размазала грязь по стеклу, вентилятор гудел как оглашенный, и, похоже, вместо кондиционера она включила печку, так как в салоне становилось все жарче. И вдруг дорога впереди стала видна — фары включились, и Машка вздохнула с облегчением.

Они мчались по городу, то и дело подскакивая на выбоинах убитой дороги, обгоняя автомобили, хозяева которых берегли здесь ходовую, удачно проскочили круг, который вывел их на мост через какую-то речку, а дальше дорога пошла круто вверх и невероятно сузилась. Навстречу спускалась сплошная колонна машин с горящими фарами, и им оставалось ползти медленно в колонне, следующей вверх. Вдруг салон залил яркий свет — это сзади какой-то автомобиль, увешанный фарами, словно елка игрушками, подавал световые сигналы, спеша наверх.

— Это они! — испуганно воскликнула Ирка. — Я заметила, что они приехали на большущем джипе, он стоял возле кафе! Все что могла, я сделала — теперь очередь за тобой! — И добавила, чуть не плача: — Ой, мамочка, что будет!

Машка, заметив разрыв в колонне, движущейся вниз, круто взяла влево, но ей вскоре пришлось вернуться на свою полосу, правда, этот маневр дал им, пусть и небольшой, но выигрыш в расстоянии. Теперь уже ни преследователи не могли к ним приблизиться, ни они от них оторваться, двигаясь в одной колонне по узкой улице. Но водитель джипа был более опытным. Используя малейший шанс, рискуя, он понемногу сокращал расстояние.

— Ой, мамочка, как влипли! — причитала Ирка, то и дело, оборачиваясь назад.

Впереди показался перекресток, улица стала шире и, прежде чем Машка это осознала, сзади вырвался светящийся «монстр», легко обогнал их и начал подрезать, заставляя остановиться. Ирка в ужасе выкрикнула что-то нечленораздельное. Но тут раздался милицейский свисток, и девушки увидели в свете фар, как наперерез им выскочил милиционер с бляхой гаишника, а невдалеке виднелся патрульный автомобиль. «Монстр» сразу резко взял влево, круто развернулся, вызвав какофонию возмущенных сигналов автомобилей, и рванул в обратную сторону. Гаишник вскочил в автомобиль, и помчался в погоню за удаляющимся нарушителем.

— Завтра в ближайшей церкви поставлю свечку за здоровье этих гаишников! — торжественно сказала Машка. — Пронесло!

— Счастье сравнимо с оргазмом, — глубокомысленно произнесла Ирка. — Похоже, сейчас от радости я испытала и то, и другое!

— Гостиницу здесь искать не будем, посмотри по карте, какой впереди по трассе город, — голос у Машки дрожал. Они выехали из города, помчались по дороге, сплошь покрытой выбоинами и буграми, въехали в село, увидели еще один автомобиль гаишников, дежуривший в конце длинного спуска с горы. Ирка высунулась в окошко, помахала им рукой и крикнула:

— ГАИ! Я вас люблю!

Строго соблюдая регламентированную дорожными знаками скорость, автомобиль поднялся на вершину холма и неторопливо покатил по темной трассе. Ирка колдовала с картой, выискивая, что их ожидает впереди. Машка увидела сзади слепящий огонек, быстро приближающийся. Сердце от недоброго предчувствия сжалось, и она прибавила скорости.

— Ирка, выключи свет в салоне, а то мы как на ладони! — скомандовала она изменившимся голосом.

Ирка обернулась, и, у нее возникли те же предчувствия, потому что она выключила свет быстро и без пререканий.

— Машка, ходу! Жми на всю катушку! — с дрожью в голосе попросила она, но Машку не надо было упрашивать. Несмотря на все старания, светящиеся точки фар все увеличивались, что свидетельствовало о приближении автомобиля. Он догонял их, пусть небыстро, но неуклонно.

— Машуля! Пожалуйста, добавь еще немного! — попросила Ирка, дрожа от страха.

— Ира, не могу! Уже на пределе, иначе разобьемся! Ты же не хочешь этого?

— Не хочу! Но и к ним в руки попасть не хочется! Ой, мама!

Впереди показались огни большого населенного пункта. Там были люди и возможное спасение, но чужой автомобиль их нагнал раньше, чем они доехали до первых домов. Салон залил слепящий свет фар, и подружки почувствовали себя крайне неуютно. Ирка начала бормотать что-то монотонное, похожее на молитву, Машка почувствовала смертельную усталость и даже безразличие к происходящему. Догнавший их автомобиль взял влево, какое-то время шел рядом с ними, словно раздумывая, потом быстро набрал скорость и ушел вперед.

— Слава Богу! Это не они! — вырвалось у Машки.

— Южноукраинск! — прочитала Ирка надпись на указателе.

Справа в темноте показались высотные дома, и вскоре девушки заметили ярко освещенную гостиницу, красивую, как новогодняя елка. Рядом с гостиницей примостилась бензозаправка. Когда Машка остановилась, то поняла, что сил нет, даже выйти из автомобиля. «Завтра буду спать, пока не высплюсь. Надо отдохнуть, как следует», — решила она.

— Здесь есть ресторан, может, поужинаем? По рюмочке коньяка нам не помешает после такого стресса! — повеселела Ирка.

— Никаких ресторанов и приключений! Берем номер, закрываемся и не выходим из него до утра. Сегодня всего было предостаточно! — категоричным тоном возразила Машка. — И возьмем с собой в номер минимум вещей.

— Вроде я собралась отдыхать, а не худеть! С целлюлитом и весом у меня все в порядке, — пробурчала Ирка, но смирилась.

Вскоре они разместились в красивом двухместном номере, по-европейски комфортном.

— Машуня, иди сюда, посмотри, как красиво! — позвала подругу Ирка, выйдя на балкон. Машка присоединилась к ней. Напротив гостиницы, на небольшом расстоянии, стояли три башни-гриба, усеянные разноцветными огнями.

— Классно, но хочется спать! — зевнула Машка.

— А по сигаретке и поболтать с подружкой на сон грядущий? — предложила Ирка.

— А молча подымить в одиночестве на балконе, плотно прикрыв дверь в номер? — сделала контрпредложение Машка, но, выйдя на балкон, восхитилась: — Как ты того «быка» по голове бутылкой шампанского плюхнула! Я бы ни за что так не смогла!

— Во мне что-то перемкнуло, и я поняла одно: или я его сейчас уграю, или наша поездка накроется. Я выбрала первое, — скромно потупила глаза Ирка.

— Ладно, давай сигаретку. Ты знаешь, что я не курю, но это тот случай, когда даже нужно для успокоения нервов. Немного посплетничаем, все-таки мы на отдыхе и завтра встанем, когда захотим, а ужин закажем в номер.

— И, коньячок? — поинтересовалась Ирка у подруги.

— Сто граммов коньяка на двоих, — изменила решение Машка, и они, прихватив стулья, уютно устроились на балконе. Ночь подарила прохладу и усыпанный яркими звездами темный купол неба.

5-й лунный день. Луна во Льве

В полдень, хорошо выспавшиеся и бодрые после душа, выходя из гостиницы, подружки поинтересовались у портье, пухленькой девушки с немного испуганным лицом, которую звали Лена, что это за три гриба, торчащие неподалеку.

— А вы не знаете? — искренне удивилась Лена. — Это Южноукраинская атомная станция, а грибы — атомные реакторы, наподобие того, который взорвался в Чернобыле.

— Большое спасибо, а мы полночи ими любовались и строили предположения, что это такое, — сказала Ирка и скомандовала Машке: — Пошли седлать твою «кобылу», а то она застоялась.

Трасса стала более оживленной, порой приходилось двигаться со скоростью пешехода, и только к вечеру они въехали в Крым, оставив червончик в будке со странным названием «Пост рекреационного сбора».

Девушки решили не ночевать в Симферополе, а сразу добраться до Судака, до которого оставалось всего сто двадцать километров.

Но вскоре после того, как они выехали из Симферополя, Маша поняла, что несколько переоценила свои силы, потому что начавшая петлять горная дорога требовала максимум внимания и совсем другого стиля езды. Все время приходилось то круто подниматься по серпантину вверх, то спускаться вниз. Горы, казавшиеся издали безобидными невысокими горбами, вблизи, да еще в меркнувшем свете сгущающихся сумерек производили иное впечатление, грозное, от них веяло таинственностью и мистикой. Даже автомобиль, до этого послушно пробежавший тысячу километров, стал по-иному себя вести. Машка мысленно сравнивала его с лошадью, послушно идущей по узкой горной тропе, но всхрапывающей от близости смертельно опасной пропасти. В опустившейся темноте, они проехали селение Богатое, которое внешним видом никак не соответствовало своему названию. Все тело у Машки гудело, требовало отдыха, как будто она до этого занималась тяжелым физическим трудом: глаза болели от яркого слепящего света встречных автомобилей, а общее состояние можно было охарактеризовать одним словом — заторможенность. Они уже давно ехали в темноте, и те полтора часа, отведенные Машей на дорогу, уже вылились в два с половиной, а конца пути не было видно. Она мысленно просила послать им по пути какую-нибудь простенькую харчевню, чтобы можно было выпить чашечку кофе и немного отдохнуть, — просто остановиться в столь безлюдных местах было страшно.

«Страшны не эти места, а возможность встретиться здесь с не совсем хорошими людьми, поэтому лучше ехать дальше», — решила Маша.

— Смотри, волк! — выкрикнула Ирка, вглядываясь в темноту.

Машка послушно проследила взглядом в указанном направлении — там вроде что-то блеснуло двумя блестящими точками. И в этот момент, из-за крутого поворота вылетел автомобиль, светя только подфарниками. Маша, что есть силы, ударила по тормозам и рванула руль вправо, автомобиль занесло на мелкой щебенке, и он понесся в темноту, в чащу деревьев. Раздался грохот сильного удара, Машку буквально вжало в руль, автомобиль резко остановился, ее отбросило назад и перед ней что-то выпрыгнуло, при этом она пребольно стукнулась об это головой так, что сразу зазвенело в ушах. Раздался хлопок, затем свист и в кабине завоняло чем-то противным. На руле что-то сдувалось с противным звуком, еще больше воняя, превращаясь в безобразную тряпку. То же самое произошло с Иркой на соседнем сиденье, только там тряпка свешивалась с бардачка. Машка открыла дверь и выпала из автомобиля — ноги ее не держали. Она перенесла тяжесть тела на автомобильную дверцу, оказавшейся плохой опорой. Несколько секунд Маша приходила в себя. С противоположной стороны открылась дверь и оттуда, в лунном свете, вылезла бледная как смерть Ирка.

— Ты как? — Машку трясло, словно в лихорадке.

— Нормально, — дрожащим голосом ответила Ирка. — Только надышалась какой-то гадости.

Машка осмотрелась. Автомобиль после заноса съехал с дороги на небольшую полянку, находившуюся чуть ниже, и там задержался, врезавшись в дерево. Если бы он проехал чуть правее, то обошел бы это дерево и скатился по крутому склону в темноту, и неизвестно, что бы там их ожидало… Маша достала из бардачка фонарик и в его свете увидела: передок автомобиля был основательно разбит, над ним поднимался пар, а под ним образовалась лужа, сигнализирующая о том, что поврежден радиатор. Она поняла: удар был настолько сильный, что сработали подушки безопасности, и поэтому девушки отделались только легкими ушибами.

— Вот козел! — разозлилась Машка, еще находясь в шоке от происшедшего. — Ночью, по горной дороге, практически без света! Чудес натворил и даже не остановился! Стрелять таких надо!

— Стрелять — это хорошо, но надо иметь из чего, — Ирка испуганно оглядывалась по сторонам. — Как это тебя угораздило так вляпаться?

— Говорю же тебе — он ехал на одних подфарниках, из-за поворота его не было видно, а тут еще ты со своим волком меня отвлекла. Я смотрю, а он вылетает прямо в лоб, еле ушла в сторону, — стала сбивчиво объяснять Машка и испуганно добавила: — А ты, в самом деле, видела волка? Не врешь?

— Ой, Машка! Страшен не волк, а двуногие особи, и, скорее, то была собака. Прикинь, две девицы в беспомощном состоянии на дороге, с нерастраченными денежками на отдых, да и собой кое-что представляют! Помнишь тех уродов в Первомайске?! Представь, здесь на таких нарваться!

— Ой, чего это нас понесло ехать на автомобиле! — запричитала Машка. — На поезде, без приключений добрались бы до Симферополя, а затем маршруткой, куда захочешь! А сейчас что делать? Машина разбита, мы здесь совсем беззащитные.

— Да, Машка! Влипли мы. Эта ночка нам надолго запомнится, если мы ее переживем! — с дрожью в голосе согласилась Ирка. — Читала я в газете, что по ночам на трассах орудуют банды, высматривают автомобили, остановившиеся в пустынном месте на ночевку, и грабят их! А тут мы как на ладони и некуда спрятаться!

— Ирка, прекрати, а то и так мороз пробирает! — прикрикнула на подругу Машка.

— Не кричи! — разозлилась Ирка. — Водитель-ас! Чего тебе приспичило на ночь глядя ехать? Спешка знаешь, когда применяется?

— Мы ведь вместе так решили, — растерялась Машка. — И ведь ты меня все время поджучивала, что надо побыстрее до моря добраться!

— Вот и добрались! — Ирка горько усмехнулась. — Если бы на поезде ехали, то сейчас бы прогуливались по берегу моря, мороженое ели и не дрожали здесь от страха. А ведь все ты, Машка!

— Я виновата?! — удивлено воскликнула Машка. — А не ты ли… — Но была прервана далеким звуком движущегося автомобиля.

Подруги замерли, забыли о ссоре, дрожа от страха перед неизвестностью, не ведая, что их ожидает — помощь или дальнейшие неприятности. Они не знали, что делать: выйти на трассу и просить о помощи или, наоборот, спрятаться в пугающей темноте? Ничего не решив, они продолжали стоять возле разбитой машины. Гул автомобиля все нарастал. Наконец из-за поворота показался длинный луч света фар, а вскоре появился и сам автомобиль — видавший виды, с облупленной краской, ржавый, старый «Москвич-412».

Старенький автомобиль, выхватив их светом фар, заскрипел тормозами, остановился, и, долго из него никто не выходил. У обеих подружек душа ушла в пятки. Наконец дверца со стороны водителя открылась, и оттуда с трудом вылез невообразимо толстый мужчина в тюбетейке, белой рубашке и широких штанах, пузырящихся на коленях.

— Что, красавицы, случилось?! — громко выкрикнул он с легким акцентом. — Руль выпрыгнул из рук и убежал? Такие красивые, а его не удержали!

У девушек отлегло от сердца — голос у мужчины был добродушный.

— Меня зовут Рустем, — сообщил он, подойдя поближе. — Ай-я-яй! Такая красивая машина разбита! — запричитал он, осматривая повреждения.

Машка, периодически перебиваемая Иркой, рассказала, как все произошло.

— Какой шайтан! Машину разбил, красавиц чуть не покалечил, а сам даже не остановился?! — Рустем возмущенно замахал ручищами. — ГАИ будем вызывать, показания давать! Мобилка есть?

— Есть! Вызывай ГАИ, пусть найдут и накажут этого шайтана! — загорелась праведным гневом Ирка.

— Не надо ГАИ! — быстро сказала Машка, представив все сложности, которые ее ждут, когда выяснится, что она управляла автомобилем, не имея на него документов. — Они нам все равно уже не помогут, это лишь создаст нам дополнительные трудности.

— Этого козла-шайтана надо найти и наказать! — упрямо твердила Ирка. — Рустем, звони в ГАИ, не обращай на нее внимание — она в шоке!

— Я не в шоке, я нормальная! ГАИ не надо! — Машка разозлилась и незаметно больно ткнула Ирку в ребра. Та возмущенно подпрыгнула, а Машка ей прошипела: — Так надо! Потом объясню!

— Тебе виднее! — обиделась Ирка, потирая ушибленный бок, и сообщила: — Теперь синяк будет!

— Так что, красавицы, делать будем? — спросил Рустем, недоуменно переводя взгляд с одной девушки на другую.

— Будем автомобиль вытаскивать и на СТО буксировать! — предложила Машка. — До Судака далеко?

— Не очень, километров тридцать! — ответил Рустем, в задумчивости почесывая бритый затылок. — Чтобы машину достать, трактор нужен! Надо ехать в кишлак, трактор брать, туда машину везти и там ремонтировать! Я скоро приеду, никуда не уходите.

— Хорошо! — согласилась Машка и подумала: «Куда мы можем уйти?»

— Плохо! — не согласилась Ирка. — Мы поедем с тобой, а то здесь холодно и неуютно! — Выразительно посмотрела на Машку. — И вещи возьмем с собой!

Но вещи с собой им не удалось взять, за исключением одной сумки Ирки, так как багажник у Рустема оказался полным, а салон в «Москвиче» был маленьким. Спать этой ночью девушкам не пришлось, хотя кишлак оказался недалеко, но пока дождались, когда сонный тракторист, тяжелый на подъем среди ночи, доберется до поврежденного автомобиля и дотащит его до кишлака, обозначился рассвет. Следуя советам Рустема, чья помощь была неоценимой, они оставили автомобиль ремонтировать в татарском кишлаке, где, со слов Рустема, были «самые лучшие и дешевые мастера», а сами на его освободившемся «Москвиче» вместе с вещами добрались в Судак. Рустем помог им найти недорогое жилье на самом берегу, у подножия горы, на которой сурово вздымалась старая Генуэзская крепость.

6-лунный день. Луна в Деве

Двор хозяев представлял собой прямоугольник, окруженный высоким глухим забором из ракушечника. Девушкам досталась комнатушка на две койки в небольшом, длинном, узком домике, больше похожем на сарай. В хозяйском доме все пять комнат были заняты отдыхающими, а сами хозяева ютились на застекленной веранде. Под навесом была устроена бильярдная, а посреди двора, утопающего в зелени и цветах, располосованного бетонными дорожками, на небольшой возвышенности располагалась деревянная беседка. Несмотря на то, что кухня была общей, а удобства — во дворе, в целом новое жилье подружкам понравилось. А самое главное, море было рядом! Чтобы оказаться на пляже, надо было только выйти из двора, перейти неширокую бетонную дорогу, оставив слева столики открытого татарского кафе «Арзы», и спуститься по бетонным ступенькам.

Как бы то ни было, несмотря на бессонную ночь, спать подружкам не хотелось, а может, в этом были виноваты размеры комнатушки, один вид которой вызывал кислородное голодание? Или в этом было повинно нервное напряжение, вызванное событиями минувшей ночи? Так это было или нет, но девушки, как только устроились и приняли душ в летней душевой, сразу же направились на пляж, уже начавший заполняться отдыхающими. Подружки взяли два шезлонга, зонтик и поспешили окунуться в море. Вода была теплой, ласковой, обволакивающей и очень чистой. Доплыв до буйков, Машка перевернулась на спину, Ирка последовала ее примеру. На высокой горе прямо перед ними высились зубчатые крепостные стены, ранее знакомые им по открыткам. Несмотря на поднявшееся солнце, крепость сохраняла грозный, неприступный вид.

— Машуня, смотри, какая красота! Просто не верится, что это мы видим своими глазами, а не по телевизору, — первой не выдержала Ирка. — Как здорово, что мы здесь!

— Если по-честному, Ириша, — чуть помедлив, отозвалась Маша, — я бы предпочла все это сейчас смотреть по телевизору, а не ломать голову над тем, что делать дальше. «Опель» разбит, и неизвестно, во сколько обойдется его ремонт. И как мне его переправить домой?

— Маша, не надо о плохом. Принимай жизнь такой, как она есть. Что с того, что ты будешь себя «грызть», накручивать? От этого проблемы не исчезнут. Рустем пообещал, что ремонт обойдется недорого, так что держи хвост морковкой!

— Недорого — это каждый понимает по-своему, — философски заметила Маша, но Ирка не захотела поддерживать беседу, перевернулась и поплыла к берегу.

Машка последовала за ней, но тревога в ее душе не исчезла, а заняла укромный уголок, выжидая момент, чтобы напомнить о себе.

Утреннее солнце ласкало их тела, изгоняя прочь мысли о времени, тревоги, даря бездумность, безмятежность, расслабленность. В результате на обеих подружек накатил тяжелый сон без сновидений.

Машка проснулась от ощущения, что находится в раскаленной печи. Открыла глаза, и сразу зажмурилась от слепящего света. Солнце свирепствовало, обжигая и жаря, словно мясо на раскаленных углях. Перед заслезившимися глазами Маши плясали фиолетовые блики, во рту пересохло, а кожа на груди и животе покраснела от солнечных ожогов. Зонт, который должен был подарить им тень, предательски отбрасывал ее в противоположную сторону. Ирка еще спала, сжавшись в клубок на шезлонге, и спина у нее была багрово-красной.

— Ира, подъем! — хрипло позвала Маша, с трудом вставая.

Все тело у нее ныло, ощущение было такое, как будто она всю ночь таскала мешки. Маша переставила зонт, вернув тень. Солнце стояло высоко, бросая вниз беспощадные обжигающие лучи. Ей показалось, что солнце выгнало из ее тела всю жидкость, до капли, взамен наградив смертельной усталостью.

— Ира, у тебя лицо сгорело! — прокричала она над ухом все никак не просыпающейся подруги и стала тормошить ее за багровое плечо.

— Бо-ольно! — Ирка вырвалась и проснулась. — Что, правда лицо сгорело? — испуганно спросила она, шаря рукой по шезлонгу, очевидно, в поисках косметички, в которой хранила зеркальце.

— Лицо — нет, спина — да. Похоже, нам предстоит веселая ночка, надо будет купить крем в аптеке. Пошли, искупаемся.

Ирка молча кивнула, осторожно потирая плечо, за которое недавно ее тормошила Машка. Они поднялись и нетвердой походкой отправились к морю. Верхние слои морской воды прогрелись до температуры горячей воды из крана, и им пришлось отплыть подальше, чтобы прийти в себя, а Машка даже нырнула, не беспокоясь о прическе. Ее тело, погружаясь все глубже и глубже, ощущало изменение температуры воды: сначала стало прохладно, потом холодно, а когда от давления заложило уши, Маша, так и не достигнув дна, поспешила на поверхность за глотком воздуха.

— Машка, ты даешь! — вынырнув и еще даже не раскрыв глаза, услышала она рядом голос Ирки. — Похоже, ты здорово ныряешь!

Маша ударила в направлении голоса рукой по воде, вызвав массу брызг и визг Ирки. Их шуточная дуэль продолжалась некоторое время при превосходстве Машки, потом Ирка капитулировала и поплыла к берегу. Машка легко ее догнала и поплыла рядом.

— Ириша, какие предложения на ближайшее время?

— Убить жажду холодным пивом! Ни о чем другом я пока не могу думать! — скосив глаза, тяжело дыша, сообщила Ирка.

— Возражений нет.

Машка перешла на кроль и торпедой устремилась к берегу. Ей было приятно чувствовать свое послушное сильное тело. Взмах, еще взмах, глоток воздуха под левую руку, выдох в воду, снова взмах, еще, вдох, выдох. Когда стало совсем мелко, и можно было достать дно, Маша перевернулась на спину и, чуть помогая руками ленивым волнам, вскоре выбросилась на берег. Встала, вновь вошла в воду, и, наклонившись, смыла прилипшие песчинки. Ягодицами почувствовала взгляд, обернулась, поймала его — он принадлежал лысоватому полному мужчине, лежавшему под зонтом рядом с раздобревшей на обильных ужинах матроной в сверхоткрытом купальнике, в котором она выглядела ожившей карикатурой.

«Чего бы я еще пялилась, когда под рукой такие необъятные телеса? Это же неприлично: пришел с одной, а пялится на других». Людей на пляже было очень много, но Машка не стала их «сканировать» на предмет более достойных кандидатур, чем этот плешивый. «Мы только приехали, и день еще не закончился, не будем насиловать обстоятельства», — подумала она, обернувшись к Ирке. Та выходила на берег, изучая отдыхающих. Увиденное, Ирку не вдохновило, так как, подойдя, она сразу предложила:

— По пиву, Машуня? Пошли, сядем наверху за столик.

Они поднялись по каменной лестнице, устроились в кафе. Шустрая черноволосая девушка-татарка принесла им меню, и они сразу почувствовали, что проголодались. Увиденные цены аппетита поубавили, но пиво подружки все же взяли, с орешками. От пива голод вспыхнул с новой силой, и они заказали себе шурпу и манты.

После еды девушки решили осмотреться, и пошли на набережную. На каждом шагу им встречалось множество кафе, ресторанов. Уличные торговцы предлагали морепродукты, в основном это были мидии, креветки и копченые морские окуни. Попадающиеся разноцветные афиши информировали о том, что вечером можно лицезреть заезжих знаменитостей — певцов второго эшелона, команды КВН, посмотреть женский реслинг — все что угодно, вплоть до обычной ресторанной шоу-программы с обязательным стриптизом. Подруги весело рассмеялись, вспомнив посещение мужского стриптиза.

— Надо бы найти Рустема, узнать, как обстоят дела с «опелем». — Маша вспомнила о разбитом автомобиле.

— В первый день мы обязаны гульнуть на полную катушку, выбросив из головы все остальные мысли, а завтра утром найдем Рустема и узнаем, во что нам обойдется ночное происшествие, — заявила Ирка. — Он нас сюда под утро привез и домой, наверное, еще не возвращался, если он что-то и сможет нам сообщить, то только завтра утром. Лучше давай спланируем вечернюю программу. Всякие концерты отпадают, мы на них и дома не часто ходим. Разве что вечерком посидим в ресторанчике с программой, плавно переходящей в дискотеку.

Они вернулись на свое место на пляже, выпили еще пива, пару раз съехали с горок в воду, немного поплавали и заскучали.

— Ирка, интересно, куда это народ бодренько идет — в противоположную от центра сторону? — заинтересовалась Машка.

— Пошли, Машка, проверим. Время у нас есть, распорядок дня свободный, — охотно отозвалась Ирка, которой надоело лежать среди семейных парочек.

Сказано — сделано. Они пошли, как и были, в купальниках, вдоль подножия горы, вершину которой венчала крепость. Бетонка закончилась металлическими воротами, возле них сидела на страже загоревшая до черноты женщина. Шедшая впереди них группа молодых парней о чем-то пошепталась с ней, и парни прошли за ворота.

— Извините, что здесь находится? — вежливо поинтересовалась Маша у женщины.

Та сверкнула в улыбке белыми зубами.

— Девочки, это рыбный стан, а возле него есть пляж, где можно намазаться лечебной грязью. А хотите понырять с аквалангом, здесь есть база дайверов. Недалеко отсюда находится Крабий остров, куда можно пройти по мели — очень красивое место.

— Вы нас уговорили. Мы готовы все это испробовать и увидеть — отворяем ворота? — Ирка с решительным видом взялась за створку металлических ворот.

— Пляж платный. По две гривны с человека в день. Хотите, можете завтра с утра прийти.

— Раз мы сегодня пришли, то не пожалеем денег, чтобы разведать здесь все до конца. — С этими словами Ирка достала из косметички деньги.

Девушки прошли на территорию стана, подошли к небольшому одноэтажному дому, с одной стороны которого были открыты ворота. Внутри мерно работал компрессор. Фасад здания выходил на море, в стене виднелась широко открытая дверь, над которой была прикреплена вывеска: «Кафе «Морячка Соня». Недалеко от него росло дерево, увешанное красочными указателями с названиями городов мира и расстояний до них. Девушки не удержались и вошли в кафе. Выгнутые стены помещения создавали иллюзию, будто находишься на нижней палубе корабля. Взяв в баре по бокалу ледяного пива, девушки не стали садиться за столик, а вышли наружу.

К этому зданию под прямым углом примыкало одноэтажное строение, из его дверей вышла небольшая группа людей, облаченных в яркие гидрокостюмы, с баллонами за плечами. На покатой крыше здания громадными желтыми буквами было написано: «Дайвинг». Напротив зданий, там, где начинался пляж, стояли две деревянные беседки, в которых отдыхали двое мужчин и загорелая женщина в открытом полосатом платье. За беседкой берег переходил в песчаный пляж, на котором расположилось множество отдыхающих. Некоторые устроились на деревянных лакированных лежаках, под зонтиками. Пляж находился под отвесным обрывом и тянулся далеко вправо, к скалам. На скалах также отдыхало множество людей, некоторые были вымазаны с ног до головы серой грязью. А впереди, прямо перед девушками виднелся небольшой красочный островок, явно обитаемый, судя по количеству отдыхающих, расположившихся на его скалистых берегах. К нему по воде протянулись цепочкой люди, они ступали осторожно, шли друг за другом, словно по льду, а вода доходила им до пояса.

— Ты посмотри, Машка, да здесь нудистов полно!

Машка послушно посмотрела в предлагаемом направлении. Две полностью вымазанные грязью фигуры сползли со скалы в воду и через мгновение, превратившись в девушку и парня, уже выбирались обратно, сверкая светлой кожей и абсолютной наготой. Присмотревшись, девушки увидели, что таких любителей наготы довольно много, безмятежно загоравших на скалах без грязевой маскировки.

— Неплохо, — подвела итог увиденному Ирка. — Не надо прятаться, искать на свою голову безлюдные места, чтобы получить ровный загар по всему телу. То, что нам надо. Да здравствует загар! Не оставим на теле ни одной светлой полоски!

Машка хмыкнула, но ничего не ответила.

Девушки решили перебраться на Крабий остров. Вначале было больно ступать по каменистому дну — то и дело попадались острые камешки. Наконец Машка догадалась надеть шлепанцы. Остров был небольшой, метров шестьдесят в диаметре. Недалеко от него в море виднелись верхушки подводных скал, периодически исчезающие во взрывах-брызгах ударяющихся об них волн, утопая в пене. Девушки не удержались и поплыли на одну из таких скал. С трудом поднялись на нее, энергично помогая друг другу, так как неровная скальная поверхность, покрытая зеленым ковром водорослей, была очень скользкой, а набегающие волны норовили то больно ударить о скалу, то утащить назад. Прозрачная вода позволила заметить в глубине тени, уходящие все дальше в глубину моря.

Маша спрыгнула со скалы и, открыв глаза, устремилась вниз. Без очков все было лишено четкости, имело размытые контуры. Маша все же увидела, что у самого дна двигались дайверы, периодически отправляя струйки воздушных пузырьков вверх. Один дайвер вел другого за руку, и тот едва шевелил ластами. В ушах появились болевые ощущения глубины, и Маше пришлось всплыть. Две попытки взобраться на скалу оказались неудачными, и она, махнув Ирке рукой, поплыла к острову. Та последовала ее примеру.

От пирса, расположенного на городском пляже, отошел прогулочный катер, он направился в сторону поселка Новый Свет, и его маршрут пролегал недалеко от острова. Гид что-то громко говорил в мегафон, до девушек доносились обрывки слов, и, чем ближе подходил катер, тем отчетливее была слышна его речь.

— На вершине Крепостной горы расположена так называемая Девичья башня, самая древняя из башен Генуэзской крепости. Легенду, связанную с этой башней, я вам чуть позже расскажу. С этим местом связано много драматических событий прошлого, но и в наше время немало случаев, когда люди из-за трагической любви приходили сюда, чтобы свести счеты с жизнью, бросаясь с вершины горы вниз. Обратите внимание, возможно, еще один потенциальный самоубийца раздумывает, стоит ли продолжать жить, когда любовь разрушена.

Девушки увидели высоко вверху, возле развалин, едва заметную фигурку в белой рубашке, казалось, зависшую над самым обрывом.

— А легенда такова, — доносился до них удаляющийся вместе с катером голос гида. — В давние времена, когда Судаком владели греки, в той башне жила красавица — дочь архонта, коменданта крепости. Грозный Диафант, лучший полководец Митридата, могучего царя Понтийского, тщетно добивался ее благосклонности, а другие представители знати даже об этом и не помышляли. И никто не знал, что гордая красавица была влюблена в простого пастуха.

Катер уже удалился на такое расстояние, что слова гида стали неразличимы. Девушки обратили внимание на то, что фигурка в белой рубашке исчезла со скалы.

— Передумал — и правильно! — заявила Ира. — Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Пожалуй, нам пора собираться. Перед тем как идти в ресторан, надо будет слегка перекусить какими-нибудь лепешками с начинкой.

От пирса отчалил следующий прогулочный катер, на котором что-то вещал гид. К удивлению подруг, когда катер подошел ближе, они услышали, что гид повторял рассказ предыдущего слово в слово, также указав на фигурку в белой рубашке как на потенциального самоубийцу. И так же «самоубийца» вскоре исчез, как только катер миновал остров и удалился.

— У каждого свой бизнес, — глубокомысленно произнесла Ирка.

— Пожалуй, но такими вещами не шутят. Бывает, слова, желания материализуются, и тогда обратного хода нет, — заметила Машка.

— Типун тебе на язык! — сердито сказала Ирка и стала пробираться по узкой тропинке вниз, к отмели, по которой пролегал путь на «большую землю». От пирса отчалил очередной прогулочный катер с гидом, а на скале мелькнула белая рубашка.

После пляжа девушки пришли на новое место жительства, приняли душ, вымыли головы, привели себя в порядок, надели легкие воздушные платья, похожие по стилю, но отличающие по цвету. У Иры было ярко-голубое платье, а у Маши — такое же яркое, но салатового цвета, к платьям были подобраны соответствующие босоножки. Обе девушки — высокие, стройные — в этих платьях были похожи друг на друга, как сестры, отличались лишь цветом волос и прическами. Ира — крашеная серебристая блондинка с короткой прической, а Маша — длинноволосая шатенка. Осмотрев себя в небольшое зеркало со всех сторон, девушки остались довольны.

Выйдя на набережную, которая к вечеру стала заполняться нарядно одетыми людьми, постепенно вытеснявшими одетых в купальники, плавки, шорты, девушки поняли, что в таком виде не могут зайти в какую-нибудь забегаловку или удовлетвориться порцией мидий у уличного торговца. Это не соответствовало бы их имиджу самостоятельных, состоятельных, самодостаточных девушек.

— Это наш первый вечер, и надо гульнуть на полную катушку, — в очередной раз напомнила Ирка и стала подталкивать Машку, одолеваемую мрачными воспоминаниями о разбитом автомобиле, в очередное татарское кафе.

Здесь девушки увидели низкие столики, за которыми можно было сидеть по-турецки, скрестив ноги, или полулежать на диванных подушках. При виде экзотики подруги незамедлительно потребовали кальян, и сладковатый дым с ароматом «зеленого яблока» заставил почувствовать легкое приятное головокружение, расслабленность во всем теле. Заказанные блюда национальной кухни были острыми и жирными, вызывали тяжесть в желудке и леность в движениях, а количество цифр, составляющих сумму счета, вновь навело Машу на неприятные воспоминания о разбитом автомобиле.

Когда девушки вышли из кафе, вечер уже окончательно вступил в свои права, и набережная была полна празднично разодетыми, улыбающимися людьми. На набережной было много художников-портретистов, карикатуристов, фотографов, продавцов светящейся, мигающей бижутерии. Вот три девочки-куколки в разноцветных чепчиках и пышных блестящих платьицах, из-под которых завлекающе выглядывали панталоны. Каждая держала на себе подобие изящного коромысла, к обоим концам которого были прикреплены нарядные куклы в прозрачных кульках, словно уменьшенные копии самих продавщиц. Народ толпился возле них, не столько покупая, сколько любуясь живыми картинками. А чуть дальше непрерывно раздавались взрывы хохота — это фотографы-маньеристы предлагали на выбор множество масок знаменитых людей, от артистов до политиков, как прошлого, так и настоящего. Надев маску на отдыхающего, ему придавали соответствующую характерную позу. Постояв здесь немного, Маша и Ира увидели, что, несмотря на широкий ассортимент, наибольшим спросом у женщин пользовалась маска Мэрилин Монро, а у мужчин — Жириновского.

— Какой ужас! — притворно вздохнула Ирка, наблюдая за тем, как разжиревшую матрону в платье, чуть не расползающемуся по швам, в маске улыбающейся Мэрилин Монро пытаются поставить в кокетливую позу: стоя на одной ноге-тумбе, вторую надо было вытянуть максимально вверх, а тело откинуть назад. Поддерживал ее худющий партнер в маске Ельцина. В итоге у партнера не хватило сил, он не удержал родное тело, и оно ринулось вниз и встретилось с землей, а он, потеряв равновесие, взгромоздился сверху, несмотря на вопли поверженной, но непрерывно улыбающейся новоиспеченной «Мэрилин Монро».

— По-моему, неплохое фото получилось, — глубокомысленно произнесла Маша, и подруги отправились дальше.

Со всех сторон соблазняюще мигали разноцветными огнями всевозможные увеселительные заведения. Девушки прошли мимо бара-ресторана «Ковбой», из которого доносилась зажигательная музыка кантри, а в бар входили мужчины в широкополых шляпах и кожаных жилетках.

— Не может быть, чтобы все это была массовка, может, где-то рядом есть прокат подобной атрибутики? — задумчиво спросила Ирка, и подружки решили на обратном пути хоть на минутку зайти в этот бар-ресторан.

Раздумывая, куда пойти, девушки остановились на маленькой площади перед большим экраном, на котором шел рекламный ролик команды КВН «Уездный город», собирающейся в ближайшем будущем навестить этот город с сольной программой. Как только рекламный ролик закончился, экран погас, громко грянул невидимый оркестр и на площадь, словно ниоткуда, торжественно, длинной вереницей потянулись молодые ребята в хорошо сидящих черных костюмах с бабочками и почти неодетые девушки, переливающиеся бликами, отраженными от блестящих нитей, составляющих всю их одежду. Со всех сторон к площади стали стекаться толпы людей, посмотреть красочное шоу. Девушки и ребята выполнили несколько танцевальных па, и голос невидимого диктора пригласил всех присутствующих на вечер с шоу-программой в ресторан «Аква вита», и когда голос смолк, зазвучала бразильская румба, танцуя, парочки начали уходить с площади, а народ, как зачарованный, покорно последовал за ними.

— Я в сказке читала, что похожим способом, играя на дудочке, из города выманили всех крыс и утопили в море, — шепотом поделилась своими впечатлениями с подругой Машка.

— Хотя море неподалеку, думаю, топить нас не станут, но вот в финансах пробьют брешь, — реалистично оценила обстановку Ирка.

Перед девушками открылась громадная площадка ресторана, окруженная со всех сторон зеленью, охватывающая серпом ярко освещенную сцену, на которой несколько малышей играли разноцветными шариками.

К девушкам подскочил широко улыбающийся официант и застрочил:

— Где желаете столик, поблизости от сцены, в середине, подальше или в тех беседках?

— Конечно, поближе! — гордо вскинула голову Ирка. — Чтобы не только нам было видно, но и нас можно было хорошо рассмотреть. Второе важнее.

— Понял. Вот то, что вам нужно. — Официант мгновенно сориентировался и подвел девушек к столику, расположенному слева от сцены, на небольшой возвышенности. — Правда, неподалеку расположены динамики, но в стратегическом смысле это наиболее удобное место, хоть устанавливай пулемет. — Он подмигнул левым глазом, оставил подругам два меню и удалился за следующими клиентами.

— Похоже, мы попали, — сказала Ирка после беглого изучения меню. — Но это как раз то место, где к двум одиноким девушкам подсаживаются особы мужского пола, и за нами остается право выбора, а за ними — возможность оплатить наш счет.

— Фи! — только и сказала Машка.

— Такова проза жизни, — поделилась опытом Ирка и захлопнула меню.

В тот же момент, словно по мановению волшебной палочки перед ней вырос уже знакомый официант.

— Бутылку шардоне и два мороженых с фруктами, — сделала заказ Ирка.

— Круто! — съязвил официант.

— Выполняй! — кивнув, невозмутимо приказала Ирка, а как только тот отошел на пару шагов, громко позвала его: — Официант!

Тот резко развернулся и приблизился.

— Желаете дополнить заказ? — ехидно улыбаясь, спросил он.

— Желаю, чтобы ты поработал тряпкой и хорошо протер наш столик, а то тут такой свинюшник! А если ты не способен на это, то я не прочь позвать тебе в помощь метрдотеля. У вас такой имеется?

— Хорошо. — Официант, нахмурившись, кивнул и вскоре вернулся с тряпкой и старательно протер столик.

Как только он отошел, Ирка снова его громко позвала:

— Официант!

Тот обернулся и подошел к ним.

— Что еще? — он враждебно посмотрел на Ирку.

— Когда к нам подходишь, приклеивай улыбку, а то найду старшого и попрошу, чтобы он тебя потренировал. Свободен.

И официант исчез.

— Небольшая профилактика на тему «кто есть кто». Пойдет на пользу тому, кто так нагло подмигивает, не имея на это никаких оснований.

— Расслабься, Ирка. Мы здесь отдыхаем, — успокоила подругу Машка.

Программа в ресторане началась с шоу официантов. Они выстроились друг за другом и под музыку стали обходить открытую площадку — собственно, зал ресторана, стараясь двигаться в такт, держа перед собой подносы на трех пальчиках, приклеив улыбки на лица, раскланиваясь на все стороны. Когда музыка стихла, они с облегчением разбежались обслуживать столики.

— Девушки, вы разрешите присесть за ваш столик? У него крайне выгодная стратегическая позиция, — раздался голос сбоку, и перед Машей и Ирой выросли двое парней.

Оба они загорели до черноты, в светлых теннисках и брюках, только один из них был высоким тощим блондином, а второй — невысоким коренастым брюнетом с просматривающимися буграми мышц.

— У вас что, с собой пулемет, и вы выбираете сектор обстрела? — с легкой улыбкой Ира окинула оценивающим взглядом ребят.

Они имели приятную наружность, загар свидетельствовал о том, что парни здесь уже давно отдыхают, одеты со вкусом. Тощий широко улыбнулся, достал из синей сумочки, закрепленной у него на поясе цифровой фотоаппарат.

— Меня зовут Антон, — сообщил он и протянул фотоаппарат на раскрытой ладони, — а это мой пулемет, и ему нужно жизненное пространство. А это, — он указал на спутника, — Паша, мой ассистент.

Он щелкнул пальцами, привлекая внимание официанта, обслуживавшего соседний столик, и непринужденно присел, развалившись на стуле. Паша немедленно последовал его примеру. Официант хмуро, мельком взглянул на него, покосился на Ирку и вскоре принес меню.

— Ни меню, ни тебю нам не надо, — заявил Антон, не открывая меню. — хотя, что касается тебю, подумаем. Принеси девушкам по коктейлю самбука, нам «пьяного мохито». И пусть ваши умельцы сварганят что-нибудь рыбное.

— Что именно? У нас большой выбор рыбных блюд и закусок, — холодно заявил официант и раскрыл меню.

— У меня глаза болят читать вечером, — улыбнулся Антон. — Давай так: морскую рыбу в кисло-сладком соусе, по горячему коктейлю из морепродуктов, икорки черной и водочки «Стерлинг», бутылочку тоника и много льда.

— Сколько чего? — спросил официант. — По поводу водки я понял, а что касается остального…

— Что, повылазило? — ласково спросил Антон, — Считать не умеешь? Давай на все наше общество! — И он руками обвел круг, охватывая столик.

Девушки переглянулись — похоже, их тоже зачислили в это общество, но они не думали сопротивляться.

— Меня зовут Ирен, ее — Мари, — посчитала нужным представиться Ирка.

— Просто великолепно! — обрадовался Антон, и в его руках оказалась только что принесенная бутылка водки. — По маленькой за знакомство. Я просил вначале принести коктейли, затем водку, а здесь все выполняют наоборот, но им не удастся испортить нам настроение в этот вечер. Я так понимаю, вы только сегодня приехали?! — Он испытующе посмотрел на девчонок.

— Неужели это так заметно? — удивилась-возмутилась Ирка.

— Даже очень! — Антон рассмеялся. — Вы, девчонки, не удивляйтесь, но побудете с недельку и научитесь новоприбывших сразу замечать.

Антон говорил не переставая, при этом успевал много пить и закусывать. У Машки сложилось впечатление, что для Антона главное — выговориться, и ему не обязательно, что его слушают. Паша исключительно подходил для этой роли, он все время поддакивал, налегая на закуску и выпивку. Такая компания Ирке, понявшей, что лишена голоса, ни Машке, усвоившей это еще раньше, не нравилась. Но теперь этих ребят неудобно было попросить из-за стола, тем более что они столько заказали и не скупились на угощения.

Девушки поняли, что вечер развивается не по их сценарию, а изменить его не хватало «интеллигентности» даже у Ирки. Машка стала развлекаться тем, что внимательно смотрела представление. На сцене три толстухи, килограммов по сто пятьдесят каждая, в откровенно открытых костюмах смешили публику. Ирка в ожидании дискотеки, обещанной в конце программы, бросала кругом энергетические взгляды, выискивая жертву. Когда за их столиком возникла тишина, первой опомнилась Ирка. Казалось, Антон секунду назад что-то монотонно бубнил, и тут его не стало, как будто он растворился в воздухе. Паши тоже не было, но его незаметное исчезновение, в силу неприметности самого Паши, было вполне объяснимо. Маша порылась в памяти и вроде вспомнила, что Антон, вставая из-за стола, сказал, что скоро вернется. Ей даже стало легче, когда его бубнящий голос смолк. Сначала подруги не беспокоились и даже отвлеклись, глядя на сцену, где стриптизерша по имени Фрида, вытащив из зала на сцену мужчину, раздела его до брюк, завязала ему глаза и быстро поменялась местами с одной из толстух. Мужчина был в прямом смысле раздавлен толстухой и вызвал бурю восторга и оваций. Особенно усердствовала в этом его жена, небольшая, худенькая женщина, рядом с которой сидела девочка лет восьми. До этого жена хмурилась, наблюдая за развлечениями пьяного мужа на сцене.

Но соседи по столу все не возвращались. Тогда Ирка взяла инициативу в свои руки и, несколько раз продефилировав через весь зал, внимательно осмотрела сидящих за столиками. Затем она перенесла поиски на улицу, и обошла вокруг ресторана, после этого допытала с пристрастием мужчин, выходивших из мужской уборной, — нет ли там задремавших пьяных особей — и, когда пятый из подвергнутых допросу подтвердил слова первого, Ирка вернулась к столику.

— Машка, похоже, мы влипли, а точнее, нас кинули. Эти пацаны смылись, не дождавшись сладкого, добавив к нашим проблемам свой неоплаченный счет. Попробуем все-таки переломить ситуацию.

Она подозвала официанта и попробовала объяснить ему положение дел. Тот вначале побледнел, затем сделался пунцово красным и привел администратора, несгибаемость которого прошибла даже Ирку, заставив после упорной борьбы, ее капитулировать. Несколько холостых выстрелов в виде реплик «мы сейчас проверим счет» или «заказано было четыре салата, а принесли одну тарелку, откуда мы можем знать, что их там было не три», никак не изменили ситуацию, и подружкам пришлось полностью оплатить солидный счет. Ни о какой дискотеке речи уже не могло быть, их вначале маленький скандал стал достоянием всего зала, настроение испортилось, и они ушли из ресторана. Побродив немного по набережной, девушки почувствовали себя смертельно уставшими, одинокими, а веселящийся вокруг люд вызывал только раздражение, и они вернулись в свое жилище.

7-й лунный день. Луна в Деве

Машка проснулась от ощущения того, что кто-то бьет ее по голове, но это был всего лишь громкий стук в дверь. Машка первым делом посмотрела на Ирку, но та завернулась с головой в простыню и отвернулась к стенке.

— Кто там? — хриплым голосом крикнула-спросила Машка, не вставая, благо до двери от ее кровати, лучше сказать койки, был ровно шаг.

— Рустем, девушки-красавицы! — донесся бас. — Принес новости о вашем автомобиле. Открывайте, у меня мало времени.

Машка нехотя поднялась. В комнате было душно, и от недостатка кислорода стала зевать. Кровать не отпускала, притягивала магнитом. Несмотря на ее жесткость, она могла подарить самое дорогое, чего сейчас хотелось, — сон. Маша набросила на себя халатик, по дороге к двери потормошила Ирку за плечо, но кроме нечленораздельных звуков с недоброжелательной интонацией ничего не услышала и оставила подругу в покое. На пороге стоял громадный грузный Рустем в своем обычном наряде — в спортивных, пузырящихся на коленях брюках, несвежей апельсиновой майке, не прикрывавшей большой живот. Вместе с ним в комнату пришла прохлада раннего утра, и сразу расхотелось спать.

— Селям алейкум, Маша. Как устроились?

— Доброе утро, Рустем. Все хорошо, только спать хочется. — Машка непроизвольно зевнула, но успела прикрыть рот рукой. — Пока не удается выспаться.

— Извини, что прервал сон, но иду на работу. Вчера наши мастера автомобиль проди… словом, облазили, осмотрели, бумагу составили. В ней стоимость и перечень запчастей. Работа будет стоить всего четыреста долларов, чтобы не гневить Аллаха. Дешевле никто не сделает.

У Машки от названной суммы екнуло сердце, но когда она посмотрела на конечный результат, выведенный под списком запчастей, оно совсем остановилось.

— Рустем, это что, общая сумма? — выговорила она, намереваясь спросить, можно ли сделать дешевле, а еще лучше — гораздо дешевле.

— Нет, ну там мелкие суммы на бензин, ведь за некоторыми запчастями надо будет ехать в Симферополь.

— Спасибо, Рустем. Давай эту бумагу, я с Иркой посоветуюсь. Ближе к вечеру мы тебя найдем.

— Хорошо, Маша. Только помни, что я до пяти вечера работаю.

— До встречи, Рустем.

— И тебе, Маша, всего хорошего.

Маша возвратилась в комнату, спать уже совсем не хотелось. Ирка по-прежнему лежала лицом к стенке, только освободила голову из простыни.

— Катастрофа! — громко сказала Машка, обращаясь к спящей.

Та на это никак не отреагировала.

— Ужасная катастрофа! — еще громче сказала Машка, но Ирка и на это не отреагировала.

— Ужас, кошмар, а ты спишь! — Машка серьезно взялась за подругу и, тормоша ее, развернула лицом к себе. — Ирка, просыпайся, надо посоветоваться!

— Может, катастрофа вместе с ужасом подождут часик? — с надеждой в голосе спросила Ирка, не открывая глаз.

— Не подождет! Ирка, вставай, а то перейду к водным процедурам! Потом на пляже отоспишься! Если сможешь…

— Хорошо, — чуть не плача, сказала Ирка и, превозмогая себя, открыла глаза. — Что случилось?

— Приходил Рустем. — У Маши перехватило дыхание, и она не смогла продолжить.

— Ну и что с того? — заныла Ира. — Это еще не повод, чтобы…

— Ремонт автомобиля обойдется примерно в полторы тысячи баксов, — прервала ее Маша.

— Что-о?! — Ира проснулась.

— То, что слышишь! Ремонт обойдется в полторы тысячи долларов, а у меня с собой есть только триста!

— А у меня и того меньше. Что делать?

— Не знаю. Ехать за деньгами в Киев? Все равно я там такую сумму не найду. Сообщить об аварии маме? Она, конечно, мгновенно прилетит, деньги найдет, но это будет грандиозный скандал на всю оставшуюся жизнь. Она к машине так бережно относилась, даже дала ей ласковое прозвище — «Роксолана»…

— Почему «Роксолана»? — удивилась Ира.

— Сериал ей понравился, она после него книжку Загребельного купила и прочитала. Сказала, что в книжке гораздо интереснее описаны события.

— Оставим лирику в покое, будем думать, как нам поступить, — энергично произнесла Ира, и села в постели.

— Ну что, получается? — через пять минут робко спросила Маша.

— Что получается? — переспросила Ира.

— Думать!

— Получается, вот только надо пойти умыться и привести себя в порядок.

Следующий час подруги провели в молчании, занимаясь утренним туалетом. Машка сбегала в магазинчик, расположенный в сотне метров от их жилища, и принесла пакет «тощего» кефира и два детских сырка.

— Вот, это наш завтрак. Будем экономить, — сказала она, выложив покупки на стол.

— Будем… — неуверенно протянула Ирка, с отвращением рассматривая детский сырок. — А фрукты?

— Фрукты здесь дорогие, за ними надо идти на базар в город. Виноград, персики отпадают, не по карману. Разве что сливы?

— От твоей экономии денег не прибавится, а вот ноги с голодухи протянуть можно будет! — заявила Ира.

— Ты абсолютно права! — Маша загорелась новой идеей: — Нам надо устроиться на работу!

— Интересно, кем?! — с издевкой поинтересовалась Ира.

— Официантками! У них, знаешь, какие чаевые!

— Не знаю. На мои, когда я пьяная и добрая, сильно не разбежишься.

— Не все такие, как ты, Ира! — успокоила подругу Маша.

— Свет не без добрых людей, но вот где их найти? — с иронией произнесла Ира. — Я поняла, что ты предлагаешь: жестко экономить и при этом вкалывать, как каторжные, чтобы через энное время, и только теоретически, собрать необходимую сумму.

— Другого выхода я не вижу, — грустно согласилась Маша.

— А я вижу — твоя мама!

— Я тебе уже говорила, что это будет грандиозный…

— …скандал, — закончила за нее Ира, — но это лучше, чем уродоваться на отдыхе, работая официантками.

— Маме я не позвоню! — твердо заявила Маша.

— Тогда пошли в последний раз на пляж, прежде чем окунуться в трудовые будни, — мрачно предложила Ира.

У Маши было готово иное предложение — сейчас же, не медля, отправиться на поиски работы, но, уловив настроение подруги, она покорилась с одним условием: далеко не идти, а расположиться по соседству, на городском пляже. По дороге Ирка вспомнила, что забыла косметичку, и вернулась за ней. На пляже Машка с трудом нашла свободное место и расстелила подстилку. Шезлонги в целях экономии решила не брать. Ира пришла минут через пятнадцать, ее настроение значительно улучшилось, и она даже рассказала парочку анекдотов. Еще через полчаса у нее замурлыкала мобилка.

— Димка, ты?! — обрадовавшись, крикнула она в трубку. — Да! Я тебя слушаю, малыш. Я в Крыму с Машкой. Отдыхаем. Что ты говоришь? — Машка молчала, внимательно слушала и размышляла. — От такого предложения грех отказываться, и я тоже не буду. Жди меня, завтра приеду. — Ирка искоса взглянула на Машку. — Звонил Димка, — сообщила она помрачневшей от плохого предчувствия Машке. — У него горящие путевки в Египет. Приглашает с ним лететь. Надо срочно уезжать домой — от такого предложения не отказываются. — Ирка отвела бегающие глаза в сторону. — Может у нас с ним еще наладятся отношения.

— А как же я? Что я буду делать с разбитым автомобилем? — возмущенно спросила Маша. — Без денег, одна…

— Судьба, Машуня. Звони маме, она решит эту проблему. Это неприятно, но что поделаешь…

— Ты хорошая артистка, Ира, и плохая подруга. Эта выдуманная поездка в Египет — лишь повод, чтобы отсюда убраться и уйти от проблемы. Выходит, разбитый автомобиль становится сугубо моей личной проблемой?! Я не такая глупая, как ты думаешь. Предлог вернуться за якобы забытой косметичкой нужен был для того, чтобы подготовить этот сценарий.

— Думай, как знаешь, а мне надо спешить, — хладнокровно ответила Ира. — Каждый в жизни устраивается, как может, и при случае не упускает свой шанс. Я пошла готовиться к отъезду.

— Скатертью дорожка! Я остаюсь на пляже.

— Хорошо. До свидания. Если что — звони на мобилку. Ключ я оставлю у хозяйки.

Ира быстро поднялась с подстилки, взяла сумку и пошла, не оборачиваясь по песку на выход с пляжа. Машка отвернулась, чтобы не видеть ее удаляющуюся фигуру, и почувствовала, что вот-вот заплачет. Судьба в очередной раз показала ей звериный оскал. Ирка, еще десять минут тому назад была ее самой верной, ближайшей подругой, хранительницей всех, или почти всех, секретов, без зазрения совести бросила ее в безвыходном положении.

Маша сдержалась, не стала лить слезы из-за предательницы, а решила окунуться в море. Через силу заставила себя проплыть с десяток метров. Море было не таким, как вчера: исчезла его ласковость, нежность, ощущалась только соль, от которой грубеет кожа, и не было прежнего удовольствия. «Что в море находят? Просто большая лужа соленой воды!» На смену вчерашнему солнцу, дарящему красивый загар и расслабленность в теле, пришло безжалостно сжигающее царство зноя, вызывающего неутолимую жажду, выделение пота и возможный тепловой удар. Маша решила полистать свою книжку — путеводительницу по жизни, захваченную из дома. Первые слова, на которые она натолкнулась, были: «Никогда ни на кого не обижайся — просто делай выводы».

«Хорошо, выводы я сделаю, но как мне быть, имея в активе триста у.е., а в пассиве — полторы тысячи за разбитую машину? — подумала она. — Неужели Ирка права, советуя обратиться к маме? Не прошло и недели, а дочка уже преподносит ей сюрприз: лети сюда быстрее, спасай меня и свою любимую машину!» Да еще представила, как Ирка, узнав об этом, фыркнет, ехидно рассмеется и скажет: «Я ведь ей, дуре, сразу советовала так поступить, а она всякие прожекты строила, на меня обижалась!»

Маша решительно встала, собрала вещи и ушла с пляжа. По дороге повторяла, словно магическое заклинание: «Я сильная! Я сильная! Я справлюсь!» Когда она пришла в комнату, Ирки уже не было, а о ней напоминал лишь листок, вырванный из записной книжки.

«Машуня, не обижайся и последуй моему, единственно верному, совету. Целую, Ира». Слово «единственно» было подчеркнуто. Машка выбросила записку в мусорное ведро и стала готовиться к предстоящей встрече с потенциальными работодателями. Вместо полупрозрачного сарафана она надела короткое платье без рукавов, в нем она выглядела солиднее. Но, когда вышла на улицу, пожалела об этом — стоящее высоко в небе солнце еще яростнее посылало на землю обжигающие лучи, от которых, не было защиты. Спина мгновенно взмокла, и платье прилипло к ней. «Я же не директором ресторана иду наниматься, а обычной официанткой, — ругала она себя, — сарафан в этом случае был бы даже более кстати, чем платье». Но вернуться — значило обречь запланированное мероприятие на неудачу. На этот случай есть приметы и способы, как нейтрализовать последствия их действия, в это Машка свято верила. Хотя что лучше: пойти на собеседование в прилипшем к телу от пота платье, чувствуя себя отвратительно, или вернуться, переодеться в легкий сарафан, привораживающий взгляды проходящих мужчин своей прозрачностью, эротичностью, и этим создавая уверенность в себе?

Маша все же решила не искушать судьбу и продолжила свой путь. Навстречу ей шли толпы раздетых, полуодетых, расслабленных отдыхающих, но теперь ее взгляд непроизвольно останавливался на тех, кто, несмотря на солнце и море, зарабатывал себе на хлеб насущный. Это были продавцы в небольших кафешках, магазинах, уличные торговцы и, наконец, официантки, бегающие между столиками, так как наступило обеденное время.

После часа безрезультатных хождений по кафе различного пошиба, Маша обрела злость и упрямство в достижении поставленной цели, которые с каждым отказом только усиливались. Она методично «прочесывала» город, заходя в каждое кафе на своем пути. Предложения работать посудомойкой она мгновенно отбрасывала, потому что искала не работу, а возможность заработать. О том, возможно ли заработать требуемую тысячу долларов, работая в качестве официантки, она не задумывалась, пока только искала место.

На пути оказался ресторан, в котором еще вчера вечером Маша была в качестве клиентки, а теперь, явилась в роли просительницы. Менеджер по персоналу, тощий сорокалетний брюнет с залысинами, посмотрел на нее невидяще и коротко отрезал:

— Все места заняты. Можешь оставить телефон для связи на случай, если что-нибудь освободится. Посудомойкой пойдешь?

— Только заместителем директора, — так же коротко бросила Маша, развернулась и только сделала шаг к двери, как за спиной раздался мужской голос:

— Постой. Есть предложение.

Маша обернулась. В кресле утопал маленький пухлый круглолицый мужчина с седыми висками, которого она ранее даже не заметила, «поедая» глазами всесильного менеджера.

— Интим не предлагать, — быстро сказала Маша, остановившись в нерешительности.

— Да нет, я по другой части. — Пухлый мужчина успокаивающе махнул рукой, и Маша, заметив, как подобострастно смотрит на него, казалось, всесильный менеджер по персоналу, решила продолжить разговор.

— Ты на шпагат можешь сесть? — Пухлый мужчина улыбнулся.

— Легко.

— Покажи! — Мужчина заинтересовался.

— Я еще могу ушами шевелить. — Маша разозлилась и подумала: «Я что, клоун в цирке? За кого он меня принимает?!»

— Тебе нужна работа? Я директор ресторана, ищу человека для шоу-программы. Ясно?! Или ты демонстрируешь шпагат, или выметайся отсюда!

Равнодушный голос мужчины заставил Машу вспыхнуть от злости и обиды, но воспоминания о полученных отказах заставили ее взять себя в руки.

«Да пошел ты, козел вонючий!» — подумала Машка, слегка подобрала и без того короткое платье, быстро села на шпагат и без помощи рук вновь заняла исходную позицию, поправляя чуть сбившееся платье.

Мужчина, сидевший в кресле, зааплодировал. Менеджер послушно присоединился к нему, сделав несколько вялых хлопков.

— Молодец, ты нам подойдешь! — подытожил директор-коротышка.

«Вот только подойдете ли вы мне?!» — подумала Маша, но дипломатично промолчала и задала тривиальный вопрос всех поступающих на работу:

— Что я должна буду делать и сколько буду получать?

— Немногим сложнее того, что сейчас продемонстрировала. Выход из шпагата у тебя получился очень эротично. Будешь танцевать, программа произвольная, с элементами гимнастики. Короче говоря — «топлес».

— Стриптиз?! — возмущенно воскликнула Маша. — За кого вы меня принимаете?!

— Стриптиз и выступление «топлес» имеют одну основу, но отличаются. При «топлесе» полностью оголяется только верхняя часть, короче говоря, груди, бюст. Судя по тому, что ты не носишь лифчик, и по тому, что проглядывает через платье, тебе есть что показать.

Маша вспыхнула и на одно мгновение ощутила, что стоит полностью обнаженной на сцене, залитой ярким искусственным светом, под сотнями взглядов похотливых самцов.

— Я не смогу, — сказала она неуверенно.

— Ты? Сможешь! Ты нас видишь первый раз, но, не раздумывая, подняла платье чуть ли не до шеи, демонстрируя шпагат и свою эпиляцию.

Машка вспыхнула краской. Мужчина был безжалостно откровенен, говорил холодным ровным тоном, который задевал, ранил.

— Тебе ведь нужна работа? За эту платят больше, чем за работу официантки, и, пожалуй, она менее трудоемкая. Представь себе: с подносом выбегать за смену не один десяток километров, при этом то и дело сталкиваясь с хамским отношением, а порой и с суперхамами, не имея никакого выбора. В «топлесе» между тобой и зрителями пространство, отсутствуют непосредственный контакт. Другое дело, если ты захочешь еще заработать, кроме того, что получаешь за выход. Ты выходишь в зал, крутишь бедрами и по дороге задеваешь тех, кого захочешь, минуя клиентов с хамскими физиономиями, а тебе в благодарность за то, что чуть потерлась бедром, суют реальные дензнаки. В месяц получится кругленькая сумма.

Условия такие. За каждый выход будешь получать десять долларов, за первые три, ученические, по пять. Проживание, обед — за нами. В перерывах между выступлениями можешь заниматься кономям-сумацией, и получать двадцать процентов от того, на сколько раскрутишь клиента. Понятно, тебе вместо шампанского принесут лимонад, а вместо виски холодный чай. Если ты не будешь хлопать ушами, то сможешь за сезон заработать приличную сумму.

Машка лихорадочно раздумывала. Вот тот шанс, воспользовавшись которым можно реально заработать деньги на ремонт автомобиля, но, с другой стороны, это противоречило ее воспитанию, всей прежней жизни.

«Боже мой, а если кто-нибудь здесь меня увидит из знакомых и об этом расскажет… Это даже страшно представить!» — в ужасе подумала Машка, а директор будто прочитал ее мысли, так как успокоил:

— Тебе стоит поменять имидж. Была брюнеткой, станешь блондинкой. Можешь покрасить волосы, или выбрать у нас парик. Прозвище выбери сама. Например, Матильда. Нет, пожалуй, для тебя тяжеловатое, ты такая изящная! Или, вот, Зоя Космо.

— Я не партизанка, и, по-моему, это кощу…

— Не хочешь, предложи свой вариант. Но чтобы было звучно и привораживало слух.

— По-моему, я еще не дала согласия.

— Я не могу столько времени на тебя тратить, — жестко произнес директор. — Я не гарантирую, что через пять минут это место не будет занято.

— Хорошо, предположим, я согласна. — Мысли в голове у Маши путались, она никак не могла сосредоточиться, вдобавок от переживаний у нее разболелась голова.

— Тогда, милочка, за сегодня-завтра пройдешь обучение и послезавтра вечером — на сцену. Вася, — мужчина кивком указал на менеджера, — познакомит тебя с Фирой, а она займется твоим обучением, и будет твоей соседкой по комнате. Ты ведь не местная? Возникнут вопросы — решай с Василием. — Он встал и важно шагая, вышел за двери.

— Давай знакомиться. Меня зовут Василий Иванович, — хмуро сообщил менеджер.

Он приглашающее кивнул на стул, но Маша демонстративно устроилась в освободившемся кресле, и тут же об этом пожалела, провалившись на мягком сиденье. Коленки оказались чересчур высоко, и она их крепко сжала. Маша вытащила из сумочки паспорт, тут же оказавшимся в ящике стола менеджера, и заполнила анкету.

— В заявлении укажешь должность — артистка кордебалета. Ставка у тебя будет двести пятьдесят гривень. — Увидев, что Маша собирается возмутиться, добавил: — Будешь получать обещанное после каждого выступления, не бойся, не обманем. В конце месяца перерасчет, с учетом начисленных денег по ведомости. Что касается жилья… — Он вздохнул и поднялся. — Идем со мной. Фира здесь, она введет тебя в курс дел. — И он пошел на выход.

Фиру обнаружили возле входа в кухню, разговаривающей со вчерашним официантом, он, увидев Машу с администратором, скорчил недовольную мину и отошел. Танцовщица «топлеса» Фира оказалась коротко стриженной брюнеткой, в ней Маша с трудом узнала рыжеволосую затейницу Фриду, выступавшую накануне.

— Идем со мной, — коротко бросила Фира, когда Василий Иванович разъяснил ей ситуацию.

Они прошли на открытую площадку ресторана, в тот момент совершенно безлюдную, и подошли к металлической трубе, установленной на небольшой возвышенности.

— Ну, показывай, что ты умеешь, — с усмешкой сказала Фира.

Маша с недоумением уставилась на нее.

— Я никогда этим раньше не занималась… Я поняла так, что ты должна меня обучить.

— Должна, не должна — это как сказать. Что, вчера сильно растратилась, если сегодня уже в стриптизерки подалась?

Маша замерла. Неужели Фира во время вчерашнего выступления ее заметила? Это невозможно! Потом ее осенило.

— Это тебе официант рассказал, вчера нас обслуживающий?

— Майкл, Миша — мой дружок, с ним интересно поговорить. Увидев тебя, он сразу выдал: вон, говорит, идет одна из тех стерв, на пять копеек заказали, а нервы истрепали на тысячу. Так что же такое вчера произошло, что сегодня уже ищешь работу?

— Не вчера, а гораздо раньше, — миролюбиво ответила Маша. — Твой дружок Макл, пусть простит мою подружку — вчера у нас был не самый лучший день, вот она и сорвалась. Потом, при случае, расскажу.

— Я тебя не напрягаю — захочешь, расскажешь. Перейдем к делу. В «топлесе» есть обязательная программа и произвольная. Обязательная — смотри и запоминай.

Фира подошла к блестящей металлической трубе, взялась за нее рукой, и, слегка провиснув, изогнувшись дугой, сделала один круг, второй. Затем легко вскочила на трубу, зацепившись ногами, покружилась вокруг нее. Потом, повиснув на руках, перевела ноги вверх, зацепилась ими, руками оттолкнулась от трубы, изогнулась, повиснув на ногах, и, едва вращаясь, медленно заскользила по трубе, до соприкосновения грудей с полом. После этого Фира оперлась на руки, освободила ноги и перешла в мостик, затем без особых усилий вышла из мостика в положение стоя. Машка непроизвольно ей зааплодировала.

— Этих трех фигур тебе на первое время будет достаточно. А произвольная программа — это дело фантазии каждой танцовщицы и ее же ноу-хау, — усмехнувшись, сказала Фира. — Теперь твоя очередь.

— Я?! — Маша испугалась. — Я так не смогу.

— А что ты тогда будешь делать на помосте?! Мордашкой торговать? Извини, но зрителям требуется эротика. Здесь платят за тело в динамике, за реализацию тайных желаний, воплощенных в откровенном танце.

— Но то, что ты мне показала, больше напоминает спорт, — не согласилась Маша.

— Правильно, я тебе показала схему, а ты вдохни в нее эротику, сексуальность. Не получится — выгонят тебя отсюда взашей. Давай работай!

— У меня и костюма нет, — сказала Маша, намекая на то, что Фира была в коротких, чуть ниже колена, облегающих спортивных брюках.

— Тебе вечером особого костюма и не потребуется, — ехидно улыбаясь, заявила Фира. — Сдергивай с себя свое платье и работай!

«Назвался груздем — полезай в кузов», — вспомнилась Маше пословица. Металлический шест ее завораживал, притягивал, она его боялась и в то же время хотела попробовать на нем свои силы. Она огляделась по сторонам и, увидев, что никого нет, решительно стянула через голову платье и осталась в трусиках-стрингах. Подошла к трубе, взялась за нее и почувствовала, что металл немного нагрелся, хотя на подиуме была тень. Попробовала вначале ладошкой сделать скользящее движение по трубе и сразу почувствовала, что, несмотря на гладкую блестящую поверхность, труба трет ладонь. Затем, удерживая тело на весу при помощи руки, Маша закружилась вокруг трубы, помогая себе ногами. Сразу заболела стертая ладошка, и появились болезненные ощущения в локтевом суставе руки, удерживающей вес тела.

— Ничего, нормально, — услышала Маша ободряющий голос Фиры. — Теперь то же самое, но очень медленно и помогай себе, крути задом. Так, уже похоже, только эротичней. Не спеши, тебя никто не гонит. Дело не в количестве движений, а в их качестве. Быстро-быстро, сама-сама — это в «Вокзале для двоих», а здесь пусть зрители помучаются, в воображении прокрутят раза три то, что ты исполнишь один раз. Нормально, теперь ты действуешь увереннее. Перейдем к следующему упражнению — заскок на «перш» — так называется эта труба.

Маша, удовлетворенная похвалой за быстро освоенное первое упражнение, не заставила себя долго ждать. Она чуть ускорила движение вокруг «перша», как бы делая разгон, запрыгнула на него, сцепила ноги замком вокруг трубы, сразу же вскрикнула от боли и соскочила, растирая руками ушибленные места на ногах.

— Привыкай, здесь без синяков не обойдешься, — назидательно сказала Фира, с улыбочкой наблюдавшая за манипуляциями девушки. — Будут ушибы, растяжения, а может быть, и кое-что похуже.

— Что еще? — Маша насторожилась.

— Подруга, за то, что я с тобой занимаюсь, мне деньги не платят. Мое дело тебе показать движения, а твое — многократным повторением их освоить. Я спешу на пляж, поэтому в твоем распоряжении десять минут. Смотри, еще раз показываю.

Фира быстро подошла к «першу» и легко запрыгнула на него, сделала круг, затем взобралась по трубе, как по канату, до самого верха и заскользила вниз.

— Запоминай, вот еще упражнение, — крикнула она Маше, стоя на земле, сделала резкий оборот и оказалась спиной к «першу», прижимаясь к нему. Широко разводя колени, она низко присела, медленно встала, а затем проделала это еще несколько раз.

— Это упражнение полегче, ты его и сама освоишь, вижу — сообразительная. Спортом, танцами занималась?

— Синхронным плаванием два года.

— Класс! Даю тебе возможность сделать при мне три заскока на «перш» — и бай-бай.

Несмотря на показную спешку, Фира занималась с Машей еще час, и когда у той стало что-то вырисовываться, удовлетворенно отбыла на пляж. Они договорились, что завтра утром встретятся и Фира отведет Машу на новое место жительства. После ухода Фиры Маша почувствовала, что силы покинули ее, а от соприкосновения с металлом горела огнем стертая кожа ног, ладоней. Поэтому, минут через пять Маша надела платье и также отправилась на пляж. По дороге она зашла на работу к Рустему, обязанности которого сводились к охране шлагбаума, препятствующего въезду на набережную, а точнее, открывающегося за определенную плату. Рустем, ошалевший от жары, с темными пятнами пота на вечной футболке, радостно встретил Машу и предложил ей выпить холодного кумыса.

— Только принесли, угостили, еще не успел нагреться, — похвастался он, наливая в разовый стаканчик белую жидкость, по виду похожую на тощий кефир. Маша осторожно взяла стаканчик, понюхала, сделала маленький глоток и спросила:

— Это вроде с лошадьми как-то связанно?

— Кобылье молоко, лучшее средство для утоления жажды. Вода, напитки, пиво — сколько ни пьешь, все вместе с потом выходит. А это, — он защелкал пальцами в поисках нужного сравнения, но не нашел, — кумыс! Наслаждение!

«Райское наслаждение!» — с иронией уточнила про себя Маша, но вслух похвалила напиток, хотя его резкий вкус и специфический запах ей не понравились: — Хороший напиток, тонизирует. — И отставила недопитый стаканчик.

— Во-во, тонизирует! — обрадовался Рустем и тут же долил в стаканчик кумыса. — Пей кумыс, он только здоровья прибавляет и улучшает цвет лица! — и он с удовольствием зачмокал.

Маша послушно взяла стаканчик и слегка смочила губы.

— Рустем, — начала она, — понимаешь, у меня нет таких денег, которые требуются на ремонт автомобиля. — Увидев, как у того невозможным образом вытянулось луноподобное лицо, быстро добавила: — Но это не беда, скоро мама приедет домой, она в командировке, и вышлет мне необходимую сумму. А пока пусть автомобиль там постоит, как только я деньги получу, встречусь с твоими мастерами, и займемся ремонтом.

— Маша, я тебя уважаю и люблю, поэтому скажу — это не дело. — Мясистое лицо Рустема лоснилось от пота. — У меня гаража для твоей машины нет, эту ночь я спал в ней, чтобы ничего не случилось. Я думал, она останется у мастеров, у них есть ремонтный гараж, но там они не станут держать автомашину, которую не ремонтируют. Мне что — снова придется спать в автомобиле, Маша?

— Рустемчик, милый, давай хоть только эту ночь, а до завтра я что-нибудь придумаю.

— Хорошо, Маша. Эту ночь я еще выдержу. — Рустем вздохнул. — Что, у тебя и половины суммы нет для ремонта? Я бы с ними переговорил, они бы детали купили, а за работу заплатишь, когда деньги получишь.

— Я подумаю, Рустемчик. Может, так и сделаем. До завтра, я подойду в такое же время.

Она послала татарину воздушный поцелуй и, держа в руке стаканчик с кумысом, направилась к ближайшей урне, а потом — в свое жилище. Когда вошла в комнату, то почувствовала, что очень устала, и прилегла немного отдохнуть. Немного не получилось, когда открыла глаза, за окном было темно. Идти никуда не хотелось, завтра начиналась новая жизнь, пугая неизвестностью. Она достала заветную книжку, наугад раскрыла и прочла:

«Честь стала понятием сомнительным и растяжимым. Никто нынче не может с точностью сказать, что позволительно для порядочной женщины, а что — не очень».

«Она и здесь мне помогла советом, — подумала Маша. — Я не собираюсь красть, мошенничать, попрошайничать, а только пытаюсь заработать деньги пока единственным доступным мне способом. У меня подход взрослого, самостоятельного человека. Поэтому не надо сомневаться, плохо или хорошо я делаю!»

8-й лунный день. Луна в Весах

День, а точнее, вечер выступления пришел неожиданно быстро, это произошло буквально на следующий день после зачисления Маши на работу в варьете. Утром Маша переехала на новое место жительства, которое по комфорту ничем не отличалось от прежнего, разве что до моря было идти гораздо дальше и соседкой по комнате стала танцовщица Фира (сценический псевдоним Фрида). Себе псевдоним Маша так и не придумала, администратор Василий Иванович сделал это за нее, назвав ее Марго.

— Ну почему Марго?! — возмутилась Маша. — Мне кажется, это имя для этого не подходит! Марго — это ведь Маргарита! Кощунственно по отношению к главной героине романа Михаила Булгакова!

— У вас имена начинаются на одну и ту же букву. Потом, поздно его менять — афиши уже напечатаны! — Логика у Василия Ивановича была железная и непробиваемая. — Не забудь — вечером выступаешь!

— Как, сегодня вечером?! Ведь договаривались, что я три дня буду учиться у Фиры. Я ведь еще ничего не умею!

— А тут и учиться ничему не надо — фигура у тебя потрясающая! Нос только подкачал. Виляй себе жопой и тряси цицьками.

Тут Маша еле удержалась, чтобы не вкатить оплеуху наглому администратору. Но удержалась — разбитый «опель» контролировал ее эмоции. Молча развернулась и пошла к своей наставнице — Фире. Та, как могла, ее успокоила, пообещав на пляж не идти, а всецело посвятить себя ее подготовке.

— Главное, когда в первый раз выходишь на помост, преодолеть в себе психологический барьер, — учила Фира. — Не ставь между собой и зрителями незримую стенку — вот это «я», а вот это «они». Наоборот, я и они — это все участники одного шоу. Разница между нами только в том, что они за это платят, а мы получаем деньги.

Маша вспомнила, как в увиденном ею шоу Фира-Фрида ловко раздела парня, подшутила над ним, и улыбнулась. «Возможно, Фира права. Зрители — такие же участники шоу, только они находятся за помостом. Надо этим лишь правильно воспользоваться. Они развлекаются, следя за движениями выступающего, а выступающий развлекается, следя за их реакцией на свое выступление», — успокоила себя Маша.

Чем меньше времени оставалось до вечера, а значит, до предстоящего выступления в ресторане, тем тревожнее становилось у нее на душе. Что может быть хуже ожидания чего-либо, когда мысленно балансируешь, пребываешь в неуверенности — правильно ли ты поступаешь? Больше всего Маша боялась во время выступления быть осмеянной.

На ватных ногах Маша зашла в гримерную, комнату площадью метров двадцать, что было явно недостаточно для количества людей, разместившихся здесь. Гримерная была общая, мужчины и женщины переодевались, не обращая внимания друг на друга, как будто внезапно стали бесполыми. От обилия тел в комнате было жарко, душно и очень шумно от множества разговоров, шуток, претензий по любому поводу. Машин слух выхватывал из общей какофонии обрывки фраз: «Кто слямзил мою губную помаду… Инка, у тебя спина облазит… Марат вчера нажрался, как свинья, поэтому сегодня такой молчаливый… Кто взял мое розовое полотенце — верни, и я все прощу… Мила, ты — дура, тебе пора проявить свой характер перед той сволочью, с которой делишь постель!»

Толстуха Настя, заметив Машу, приглашающе махнула рукой, и, так как уже закончила свои приготовления, заключавшиеся в том, чтобы максимально обнажить свои телеса, освободила ей место. Направляясь к выходу, она гордо светила громадными ягодицами со следами пролежней, трясла жировыми складками на теле и ногах-тумбах. Маша с тоской подумала, что выступает она в таком же наряде, как у толстух-пародисток. Несмотря на нарастающий внутренний дискомфорт, она переоделась в блестящие открытые плавки и лифчик, надела пояс с чулками, сверху накинула белую блузу и коричневую юбку. Надела белокурый парик, на котором укрепила два громадных розовых банта. О том, что делает или будет делать, старалась не думать, внутри нее поселился робот, управляя ставшим чужим, ее телом. Предстоящий номер «школьница» придумала и режиссировала Фира.

«Боже, что я делаю?! Из-за того, что надо купить пару железяк для разбитого автомобиля, я должна нагишом крутиться перед пьяной публикой? Почему я не послушала Ирку и не позвонила маме? Да, пришлось бы выдержать водопад упреков, нравоучений, но я избежала бы позора, возможно, ожидающий меня через несколько минут, — подумала Маша, когда приготовления к выступлению были уже закончены. Зажмурила глаза и представила себе, как сидящие за столиками пьяные люди бросают в нее объедки с тарелок и выкрикивают обидные слова. «Боже, зачем мне это надо?! Немедленно прочь отсюда, пока не поздно!»

Маша открыла глаза с твердой уверенностью потихоньку смыться отсюда и потянулась за своей одеждой, чтобы переодеться.

— Твой выход! — объявил администратор Вася, нависая над ней.

— Я передумала и ухожу, — быстро сказала Маша, поднимаясь, при этом невольно с оттолкнув его. Тот без раздумий больно схватил ее за плечо и швырнул на стул.

— Ты что, дура?! — он угрожающе навис над ней. — Тебя сюда никто насильно не тянул, сама пришла и согласилась! А сейчас начинаешь выделываться?! Поздно пить компот — уже печень отвалилась! Марш на помост, иначе я тебе не позавидую!

Тут Маша почувствовала, что ее нежно обняли за плечи, и она услышала тихий шепот Фиры:

— Он прав. Не накаляй обстановку — сейчас поздно отступать. Сегодня выйдешь, а завтра соберешь вещички и смоешься. Оставаться тебе здесь будет опасно. — И громко, для администратора: — Чего пристал к девчонке? У нее мандраж перед первым выступлением, лучше бы дал ей чего-нибудь выпить, расслабиться! Пару минут, и она успокоится, выйдет на помост. На, глотни, — это уже адресовалось Маше, и у нее в руке оказалась блестящая металлическая фляжка, с которой была свинчена пробка.

В голове все путалось, но Маша почувствовала, что угрозы Васи — не пустые слова, и побаливало плечо, в которое он так грубо вцепился. Она рассмотрела, что на фляжке было вытеснено «viski» и какая-то эмблема, послушно глотнула, и жидкость обожгла ей горло. Она глотнула еще раз, распробовала, закашлялась и растерянно спросила:

— Это коньяк? Не виски?

— Ничего не поделаешь, всего-то коньяк. А ты что, только к виски привыкла? — Фира улыбнулась.

— Нет, я его никогда не пробовала, — призналась Маша. Алкоголь приятным теплом разливался по ее телу.

— Я тебе что, неясно сказал? — вновь разъярился Вася. — Твой выход! Нечего здесь нюни распускать! — И напустился на Фиру: — Ты чего ей потворствуешь?!

— Вася, отвали! — Фира помогла Маше встать и подтолкнула к выходу. — Иди, не дрейфь! Все будет хорошо, у тебя здорово получалось на репетиции, я уверена — ты этих кретинов-зрителей заведешь!

«Сомнительный комплимент-напутствие», — Маша поправила парик и двинулась на негнущихся ногах к полосе яркого света.

— Пошел бы ты, Вася, как подальше! — по пути бросила она администратору прямо в его хмурое лицо, а он хлопнул ее по попке, но она на это уже не отреагировала.

Затаив дыхание, она вступила в круг яркого света. До помоста с блестящей консолью надо было пройти с десяток шагов, и сделать это было невероятно трудно. Тело неожиданно стало чужим, одеревеневшим.

— Надо представить, что в зале никого нет, и туда не смотреть. Это просто репетиция, здесь только я и шест, — шептала она тихонько специально приготовленную формулу. — Я сильная! Я сильная!

Но одно дело шептать, а другое — в это поверить, когда громко зазвучало музыкальное сопровождение Машиного номера.

«Прозевала, поздно вступила, спокойно, только спокойно, нагонишь. Этим кретинам, громко стучащими вилками и ножами, поедающим деликатесы под водку, нужно только полюбоваться твоим обнаженным телом и дождаться того момента, когда на мгновение ты обнажишь девичьи груди, как будто эти самцы ничего подобного не видели. У каждого из них есть жена, любовница, подруга — хоть кто-нибудь, но все равно есть. Так зачем платить деньги, чтобы наслаждаться сомнительной хореографией и недоступными чужими грудями?» Маша в танце слегка наклонилась, словно поправляя чулки, и блуза выскользнула из юбки. Запрыгнула на шест, крутнулась на нем, соскочила, стала спиной к публике, двигаясь на месте в ритме музыки, приседая, широко раздвинула ноги, затем крутнулась и тоже самое, но уже лицом к ним. Пуговички на блузе маленькие, плохо ее слушаются, но наконец ее долой. Юбка с секретом, снимается в одно мгновение, но вначале Маша снова крутнулась на шесте.

Движения у нее стали более четкими, она выполняла комбинации, которые показала Фира, легко и непринужденно, периодически вставляя собственный элемент. Правда, она не спустилась в зал за «чаевыми» у разгоряченных самцов. Публика отметила ее выступление бурными аплодисментами.

«В следующий раз я спущусь вниз, ведь мне так нужны деньги!» — решила про себя Маша, возвращаясь за кулисы.

— Подруга, ты случаем не пудришь нам мозги, что выступаешь в первый раз? — хмурясь, поинтересовался администратор Вася. — У тебя все это получилось уж слишком профессионально.

— А какой мне смысл врать? — огрызнулась Маша.

— Ну, разные случаи бывают, — глубокомысленно изрек Вася.

— Пошел бы ты, Вася, подальше, где тебя давно ждут! — Маша развернулась и отправилась переодеваться к следующему номеру.

Второй раз выйти на сцену было проще, Машка осталась собой довольна, и спустилась в зал, где ей в трусы стали совать смятые пятерки, десятки, но потом, разбирая купюры, обнаружила среди них и более мелкие. «Вот скупердяи!» — мысленно обрушилась она на скупцов.

Финансовый результат дебюта был скромный, но ощутимый — тридцать две гривны, чуть больше шести долларов. Лиха беда началом. Прикинула, что, если очень постарается, то заработает на ремонт автомобиля за месяц-полтора, а может, и быстрее. И потекли рабочие будни: утром нежилась на пляже, перед обедом проводила часовую репетицию, а вечером, накрашенная до неузнаваемости, в парике, исполняла «топлес». Бывало, вместе с деньгами передавали записки с предложением свидания и обещанием озолотить за счастье одного вечера, ночи. Записки Маша уничтожала, а деньги складывала. Живя в одной комнате с Фирой, она очень с ней сдружилась.

Через неделю выступлений Маша подумала, что эта работа ничего, и не такая уж она постыдная. В том, что она заработает здесь на ремонт автомобиля, Маша уже не сомневалась. Даже закрались мысли, что есть смысл здесь и подольше поработать, собрать денег и на «карманные расходы».

9-й лунный день. Луна в Весах

Мужчина очнулся в полной темноте и сразу почувствовал ужасный холод, сковывающий его тело. С трудом поднялся, разминая одеревеневшие ноги, и его охватила дрожь. Он не знал, где находится, как сюда попал, не помнил прошлого, даже своего имени. Его память о событиях прошлой жизни была чистым листом бумаги, и жизнь для него началась именно с этого момента, с ощущения полной темноты и холода, с желания выбраться отсюда как можно быстрее.

Нельзя было сказать, что память пропала полностью, его мозг помнил все, чему научился в прошлой жизни, на уровне профессиональных навыков, которые дозированно выдавало подсознание. Но он не мог вспомнить ничего, что помогло бы осознать себя как личность. Нащупав каменные стены, мужчина не сразу понял, что находится в какой-то пещере, лабиринте. Для него окружающая обстановка была враждебной, непригодной для жизни. Открытие его не обрадовало, но и не ввергло в отчаяние, потому что ему было слишком сложно поддаваться эмоциям при отсутствии своего Эго. Чтобы привести себя в порядок, а главное, согреться, он машинально сделал несколько физических упражнений. Холодные мышцы запротестовали, стало больно, суставы хрустели, словно сухарики на зубах, но он упорно заставлял их работать, повинуясь прошлому опыту, скрытому подсознанием. Лишь когда почувствовал, что тело полностью согрелось, перестал заниматься упражнениями и одновременно почувствовал жуткий голод. Есть хотелось до спазм в желудке, до тошноты. Он укусил свою ладонь, чтобы болью, нейтрализовать на время сильного противника — голод. Это слабо помогло, но теперь мужчина находился полностью во власти подсознания, командовавшее: не сиди на месте, иди вперед.

Понятие «вперед» или «назад» были чисто условными для того, кто потерял ориентацию в подземном лабиринте. Он не знал, а впрочем, и не задумывался, куда двигается: в глубь пещеры или к выходу. Подсознание, основываясь на опыте, полученным мужчиной в прошлом, заставляло его держаться все время одной стороны лабиринта, сворачивая только налево. Время давно перестало существовать, так как у него не было конкретной цели, кроме как, двигаясь, выбраться из темноты. Время мы замечаем только тогда, когда оно привязано к каким-нибудь конкретным событиям, должные произойти. А этому человеку никуда не надо было спешить, он был полностью лишен своего прошлого и будущего. Он постоянно пребывал во власти настоящего, как и его первобытный предок. Только чувство голода и холода заставляло его двигаться вперед, ибо пассивное ожидание было равносильно смерти.

Мужчина уперся в тупик, и, пытаясь уйти от него, вернулся назад и свернул в боковое ответвление, вскоре круто ушедшее вверх и в сторону. За поворотом он увидел свет.

Спотыкаясь о неровности пола, он побежал туда, и, выход оказался ослепляющим бесформенным пятном, от которого у него заболели глаза, и потекли слезы. Зажмурив глаза, он на четвереньках выбрался из узкого лаза, и яркий солнечный свет его оглушил, бросил на землю, заставил зажмурить глаза, продолжая сиять красным ореолом сквозь закрытые веки. Яркий дневной свет вызвал обильные слезы, он лег на живот, защищая глаза от прямых солнечных лучей, прикрывая и трогая их грязными руками. Когда болезненный период адаптации закончился, перед собой он увидел сочную зеленую траву. По одной из травинок деловито карабкался муравей. Мужчина стал с жадностью есть траву, оказавшейся горькой и она не утоляла голод, а лишь вызвала болезненные спазмы в желудке. Муравей был приятно кисленький, но от этого лишь сильнее захотелось есть.

Все то же неудовлетворенное чувство голода заставило его встать и пойти вперед по тропинке, приведшей к каменистой осыпи. Какие-то воспоминания зашевелились в голове, но, так и не всплыв в сознании, вновь канули в небытие. Он спустился по осыпи и продолжил путь.

Вскоре мужчина натолкнулся на группу подростков, совершающих пешую прогулку. Его вид — всклокоченные волосы, лицо, заросшее недельной щетиной, перепачканная одежда, мутные бегающие глаза — не вызвали у них симпатий, а девчонки испугались.

— Хочу есть. Хочу есть, — проговорил мужчина, становясь у них на пути.

— Бомжи распоясались — уже рэкетом занимаются, — возмутился подросток, который был выше и крупнее остальных. Наклонился, поднял камень и грозно прокричал: — А ну пошел вон, а то сейчас как дам!

— Хочу есть! — повторил мужчина.

Камень, пущенный с близкого расстояния, попал ему в лоб, и мужчина откинулся назад и больно ударился, приземлившись на копчик. Кровь заливала ему лицо, стекая с рассеченного лба. К нему с агрессивным видом подступали другие мальчишки.

— Хочу есть! — снова повторил мужчина, не делая попыток подняться, слизывая языком струившуюся кровь. Она была соленая и вкусная.

— Мальчики! Прекратите! Видите, он в самом деле очень голоден! — вмешалась темноволосая девчонка и с решительным видом вырвала у одного из мальчишек сумку с продуктами.

Сверху лежала буханка ржаного хлеба. Она взяла ее под мышку, роясь в сумке, выискивая, что бы такого дать страждущему бомжу. Мужчина вдруг с неожиданной прытью вскочил, выхватил буханку хлеба у девочки, отскочил в сторону и с жадностью вонзил зубы в хлеб. Это была потрясающе вкусная еда, слегка солоноватая, сытная, да еще у хлеба была хрустящая корочка! Брошенный камень, попав ему в плечо, не смог оторвать его от пиршества.

— Саша, как тебе не стыдно!? — вновь вмешалась темноволосая девочка.

— Так он весь наш хлеб сожрет! — возмутился парнишка-коротышка. — А морда такая нахальная. Выхватил и у нас же на глазах жрет!

— А ты у него забери или попроси, может, он с тобой поделится! — сказал, смеясь, высокий парнишка — тот, который рассек камнем мужчине лоб. — Я лично после этого мудака хлеб жрать не буду. Пошли, ребята! Не будем терять времени.

Веселая компания отправилась дальше, то и дело, оглядываясь на странного типа, продолжавшего жевать хлеб.

Вдруг страшная боль в районе поджелудочной железы скрутила мужчину. Он охнул, схватился за живот и опустился на землю. Когда боль чуть утихла, он взял недоеденный кусок хлеба под мышку и продолжил путь. Через пару часов он вышел на узкое шоссе. Тут его что-то встревожило, хотя он сам не мог понять, что именно. Он стал бегать взад-вперед, размахивая руками, словно что-то потерял, не обращая внимания на проносящиеся автомобили, водители кляли его, осторожно объезжая. Так продолжалось до тех пор, пока проезжающий мимо милицейский «уазик» не прихватил его с собой, несмотря на протесты мужчины. Его затолкали в кузов с решетчатыми окошками. Клиент был странный. Похож был на бомжа, но только на такого, у которого не все дома или на уколотого. Посовещавшись, сержант и водитель-ефрейтор решили доставить его в Симферопольскую психиатрическую больницу. И как оказалось, не ошиблись, так как даже там ничего вразумительного от него не добились и нехотя зачислили своим пациентом.

А через день недалеко от того же места обнаружили второго странного субъекта — молодого парня, высокого и тощего, находящегося в таком же состоянии, как и мужчина, также ничего не помнящего о себе. Его тоже определили в психиатрическую больницу.

11-й лунный день. Луна в Скорпионе

Поздним вечером, после выступления, администратор Вася подошел к ней:

— Не уходи. Есть заказ на индивидуальный «топлес». Три танца. Выбирай костюмы, сейчас за тобой придут, поедешь с ними в Новый Свет.

— Вася, ты что, обалдел? — вскинулась Маша. — Никуда я не поеду!

— Ты не поняла, что я тебе сказал? — угрожающе спросил Вася.

— Да пошел ты! — буркнула Машка и демонстративно повернулась к нему спиной, переодеваясь.

Вася круто развернулся и выскочил из гримерной.

«Побежал жаловаться! — усмехнувшись, подумала Машка. — Да хоть президенту! Никуда я не поеду!»

Вскоре в гримерную вкатился пухленький директор, а за его спиной вырисовался хмурый Вася.

— Что у нас — бунт на корабле? — ласково спросил директор, сладко улыбаясь. — Это такой же «топлес», как и обычно, только клиент заказывает его в индивидуальном порядке. Выездное выступление идет по повышенным расценкам, твое вознаграждение — шестьдесят зеленых за три танца.

— Вы что, за дурочку меня держите? Что я, не понимаю, чем может закончиться этот «топлес»? Никуда не поеду!

— Дорогуша, что тебя пугает?! Мы — солидная организация, а не публичный дом. — Директор заулыбался. — Мы против интимных отношений наших работников с посетителями. Это очень уважаемые люди, поэтому твой гонорар составляет такую суму.

— Никуда я не поеду, ни за какие деньги! — отрезала Машка.

— Всегда можно найти компромиссное решение. Я так понимаю, ты переживаешь, хм, за свою девичью честь?

— Можно и так сказать.

— Хорошо. Не волнуйся, ты поедешь не одна, а с охранником, у которого будут самые строгие инструкции на этот счет. Ну, пожалуйста, выручи меня! Это очень влиятельные люди.

— Хорошо. Кто из охранников?

— Степан. Подходит?

— Ладно, начинаю собираться.

Уважаемые и влиятельные люди имели собственную белоснежную яхту, на которой только команды было человек десять. Машу провели в просторную кают-компанию, где был накрыт большой круглый стол, изобиловавший деликатесами и разнообразными блюдами. «Уважаемые и влиятельные люди» в количестве трех человек были уже сильно навеселе. Двоим черноволосым мужчинам, похожим друг на друга почти как близнецы, было лет по сорок, а седовласый и властный мужчина — чувствовалось, что он у них за главного — был значительно старше. Один из черноволосых, несмотря на жару одетый в темный костюм в крупную клетку, налил в стакан из плоской бутылки светло-коричневую жидкость.

— Выпей, это очень хорошее виски. Полштуки баксов за бутылку.

Маша хотела отказаться, но любопытство взяло свое, так как она до этого никогда не пробовала виски, а тут предложили такое дорогое! Она слегка пригубила светло-коричневую жидкость из массивного хрустального стакана, в котором плавали кусочки льда. Вкус ей понравился. «И почему виски сравнивают с самогоном? — подумала она. — Никакого сравнения!»

— Ешь что хочешь. — «Клетчатый» гостеприимно обвел стол рукой.

При виде богатого стола у Маши разгулялся аппетит, но она взяла себя в руки и съела лишь несколько ягод винограда.

— Где мне можно переодеться? — спросила она.

— Да хоть и здесь, а мы поможем. — Второй черноволосый в светлой тенниске пьяно ухмыльнулся.

Пол яхты качнулся, и Маша услышала, что заработал двигатель.

— Мы что, отплыли? — настороженно спросила она. — Как я доберусь обратно в Судак?

— Не волнуйся, доставим в лучшем виде. — Черноволосый в светлой майке хихикнул. — Утром.

— Переодеться можешь в соседней каюте, как выйдешь — первая дверь направо, — сказал седовласый, до этого внимательно ее изучавший.

— Спасибо. — Машка кивнула и пошла переодеваться.

Выступать перед такой малочисленной публикой оказалось даже труднее, чем в первый раз в ресторане. Клетчатый мрачно ковырялся в своей тарелке, всего пару раз за выступление подняв на нее глаза, а мужчина в светлой майке бурно реагировал и комментировал каждое ее движение — «молодец, цыпочка, еще немного потянемся, а теперь покрутим задиком, пора тебе лифчик снять, надеюсь, грудки у тебя стоят, как у необъезженной кобылки».

Седовласый внимательно просмотрел все выступление, не проронив ни слова. Когда она оголила груди, мужчина в светлой майке прокомментировал:

— Ого, класс! Кобылка что надо! — выбрался из-за стола и поднял с пола лифчик, прежде чем Машка успела ему помешать. — Давай, девочка, дальше, дальше! — скомандовал он и нетерпеливо потянул вниз плавки, пытаясь их снять. Машка взвизгнула и уцепилась за них обеими руками.

— Оставь девочку, захочет — сама снимет, — негромко сказал седовласый, и наглец в светлой майке послушно вернулся за стол.

Машку била дрожь, когда она вернулась в каюту, чтобы переодеться к следующему танцу. Она надела блестящие плавки, лифчик, сверху прозрачные шаровары и накидку и стала входить в образ восточной женщины. Тут дверь за ее спиной отворилась, и вошел седовласый.

— Я человек уже немолодой, поэтому привык ценить время. Время — деньги. Хочу поменять твое время на мои деньги. Вот, держи — сотка баксов, и пошли ко мне в каюту.

— Что вы себе позволяете?! — возмутилась Машка. — Заберите деньги!

— Добавляю еще сотку. Мало? Сколько же ты хочешь?

— Ни-че-го! — отрезала Машка.

— Тогда по любви?! — Седовласый криво усмехнулся. — Значит, это к Марику — он принципиально женщинам денег не дает. Он так сильно распалился, что хотел пойти следом за тобой в каюту — я его еле успокоил. — И Машка поняла, что речь идет о черноволосом в светлой майке. — А мог бы и не остановить, мне ведь тоже любопытно, что ты там прячешь.

— То же самое, что есть у всех женщин, такое же, одинаковое, — нахмурившись, ответила Машка.

— Поверь мне, на самом деле разное. — Седовласый заулыбался. — Я их столько повидал-перепробовал.

— Вы не могли бы выйти? — вежливо попросила Машка. — Мне надо подготовиться к следующему выступлению.

— Хорошо. Только запомни: или со мной за баксы, или с Мариком по любви. — Седовласый ехидно улыбнулся. — Мы тебя ждем.

— Третьего не дано?

— Не дано, так как претендентов двое, но у тебя есть право выбора, — с этими словами седовласый вышел из каюты.

Машка подождала, пока стихнут его шаги, и, пробежав по коридору, поднялась на палубу. Охранник Степан сидел в шезлонге и потягивал виски прямо из бутылки.

«Помешались, что ли, здесь все на виски?», — подумала она, подходя к нему.

— Ситуация накаляется, — сообщила Маша. — Требуется твое вмешательство.

— Что случилось? — лениво потянулся Степан.

— Пока ничего, но предполагается. — Маша вкратце обрисовала ему ситуацию.

— Он дает тебе двести баксов, а потом еще спрашивает, сколько ты хочешь? — воскликнул потрясенный Степан.

— Степа, если ты этого не знаешь, то сообщаю, что я не проститутка и за деньги спать с кем угодно не буду, несмотря ни на что. Но это отдельная тема, которую обсудим позже, а пока от тебя требуется выполнение прямых обязанностей — защитить меня.

— Маша, ты мне очень нравишься, но я не самоубийца. У меня двое маленьких детей.

— А как же директорские инструкции?

— Они в том и заключаются, чтобы ничем не обидеть этих уважаемых людей. Они виски мне презентовали.

Машка огляделась. Сквозь густую темень пробивались огоньки на берегу. Далековато будет.

— Вот если бы я был на твоем месте… — начал Степан.

— Жаль, что ты не на моем месте! Дай попробовать виски, — перебила его Машка. Оторопевший охранник протянул ей бутылку. Она глотнула и тут же выплюнула. — Самогон самогоном, а сами они пьют виски получше. Пока, Степа.

Она легко перелетела через борт яхты и вошла в воду почти без всплеска. Вынырнула и перешла на кроль. Когда отплыла метров на двести, услышала, что яхта разворачивается. Маша перешла на брасс, экономящий силы и делающий пловца менее заметным. Яхта прошла от нее метрах в пятидесяти, там слышались громкие голоса, но ее не заметили, хотя вовсю крутили прожектором, и его луч метался по поверхности воды. Затем яхта вновь прошла мимо и больше не возвращалась, а Машка осталась наедине с морем. Вода была не очень теплая, и, пока совсем не окоченела, Машка вернулась к более энергичному кролю.

Море окружало Машку со всех сторон, и это было не ласковое дневное море, а чуждое, враждебное, полное тайн. Возможно, вода была не такой прохладной, как ей вначале показалось, а просто в нее стал вползать страх. А хуже всего было ощущение скрывающейся под ее ногами морской толщи — десятков, а то и сотен метров глубины.

«Трусиха! Чтобы человеку утонуть, достаточно глубины чуть меньше его роста, поэтому нет никакой разницы, сколько метров до дна, если не можешь достать его ногами, — ободряла себя Машка. — Главное, что здесь нет акул, так что бояться нечего». Потом вспомнила, что недавно прочитала заметку в газете, как на мужчину, заплывшего далеко в Черное море, напала рыба-пила и нанесла ему серьезные увечья.

«Море негостеприимное — Понт Аксинский», — вспомнила, что так в старину его называли и для этого, видно, были свои причины. Машку охватила паника, ей стало казаться, что она плывет в противоположную от берега сторону. Темнота еще больше сгустилась вокруг нее. Следующее неприятное воспоминание было связано с мощными морскими течениями, которые то и дело меняют направление и, возможно, в этот момент одно из них относит ее далеко в море. Она уже хотела, чтобы яхта вновь вернулась на ее поиски, теперь она не будет прятаться, а, наоборот, станет кричать изо всех сил, чтобы ее заметили. На яхте, она на глаз прикинула, что до берега три-четыре километра, а на тренировке в бассейне она проплывала по пять-семь километров. Но то в безопасном бассейне, а здесь — равнодушное и своенравное море, которое может еще и заштормить.

Сейчас ее мучила неизвестность: правильно ли она выбрала направление к берегу, сколько ей осталась плыть, что скрывается под ногами, в водной бездне. Неизвестность лишала ее сил, заставляла паниковать, а это было самое страшное. Пройдите по бревну невысоко над землей, и вы с улыбочкой, легко выполните это. Но поднимите это бревно на высоту десятка метров, и не каждый смельчак отважится на это. А ведь для этих упражнений в безветренную погоду потребуются приблизительно одинаковые физические усилия, независимо от высоты. Выполнить опасное упражнение может помешать лишь паника, имеющая в своей основе страх.

Маша взяла себя в руки, поплыла брассом, стараясь держать ровный темп. Она не спешила, сберегая силы, изгоняя все мысли из головы. Ветер немного усилился, что отразилось на высоте волн, стало гораздо труднее плыть, но хуже всего было то, что исчезла узкая береговая полоска с огнями. Хорошо, что раньше Маша постаралась определить свое местоположение относительно берега по звездам, а точнее, по Полярной звезде. Теперь она плыла на спине, стараясь выдерживать направление по отношению к звезде, что было нелегко при усилившемся волнении. Несколько раз волнам удалось неожиданно накрыть ее на вдохе, но она была настороже и сразу же выплевывала воду изо рта, не давая ей попасть в дыхательные пути. Борьба с морем отнимала у нее силы, страх и отчаяние усиливались.

«Сколько я плыву? Час, два, три? Время остановилось, а море стало враждебным, волны все выше и агрессивнее», — подумала Машка, чувствуя усталость. Тело бил озноб, предвестник переохлаждения. А при переохлаждении возможна и судорога, а это в открытом море почти верная смерть. Она вновь перешла на брасс, экономя силы, так как потеряла свою путеводительницу — Полярную звезду. Усилием воли она гнала прочь глупые мысли, ведь ожидание хуже самого страшного. Она постаралась представить себе, что она на тренировке, участвует в сверхдальнем заплыве. Не получилось. Самое важное — продержаться на плаву до рассвета. А дальше ЧТО? Сквозь защитный барьер все же проник предательский вопрос, но на него она не стала отвечать. Лишь надеялась на резервы человеческих сил и возможностей, активизирующиеся в экстремальных условиях. Только бы не запаниковать! Маша подумала: «Если выживу, то будет что рассказать о своем экстремальном заплыве», — и тут же ей стало страшно от всплывшей мысли — «если выживу». Вновь она повторяла про себя: «Я сильная! Я сильная! Я сильная!» — и плыла, время от времени меняя стили.

Сколько раз, плавая в море, она не переставала удивляться тому, как легко двигаться в морской воде. Практически не чувствовалась усталость, и казалось, что это может длиться бесконечно. Но вот и пришел момент испытания своей выносливости в море. «Пожалуй, до утра дотяну. Если очень устану, и не смогу плыть, то передохну на спине, лишь бы не схватила судорога. Знать бы — плыву я у берегу или в открытое море?! По моим расчетам я должна быть уже возле берега, но впереди кромешная тьма, нет ни огонька». Внутри у Машки вновь зашевелился страх.

«Я спокойна, абсолютно спокойна, — внушала она себя, а где-то из глубины ее естества упрямо рвалась паника, несмотря на попытки подавить ее. — Я была не права, когда взяла без разрешения мамин автомобиль! Я была не права, не поставив ее сразу в известность о случившемся! Я была не права, не послушавшись совета Ирки, питая иллюзию, что сама смогу заработать кучу денег, чтобы отремонтировать автомобиль. Все эти «я не права» привели меня к тому, что глубокой ночью болтаюсь в море, и мало надежды выжить. Неужели так просто и глупо закончится моя жизнь?!»

Неожиданно на фоне неба зажглась новая звездочка, немного рассеяв мрак и обрисовав контуры массивного здания, словно парящего в темноте, и Машка обрадовалась. Она узнала силуэт Генуэзской крепости, догадалась, что это зажегся сигнальный огонь в Консульском замке. Ей показалось, что темнота стала не такой густой и вода не такой холодной, а море — уже не таким страшным. Теперь она заметила и плохо различимые на фоне темного неба очертания самой Крепостной горы.

«Как я ее раньше не заметила?! Быстрее, быстрее к берегу!» — подумала Маша, но силы у нее были на исходе, измученное тело просило отдыха, а берег все не появлялся. Вдруг перед ней забурлила вода, пошли крупные бульбашки и от страха у нее сердце чуть не остановилось. Вслед за ними на поверхности показалась голова морского чудовища, с огромными глазами, как у стрекозы. Сердце у Маши остановилось, она вскрикнула и мгновенно ушла под воду. Но глубоко нырнуть ей не пришлось, она почувствовала, как ее за волосы тянут на поверхность. Она попыталась сопротивляться и тут под руками почувствовала прорезиновую поверхность тела «чудовища» и догадалась, что это дайвер в гидрокостюме. Она сразу всплыла, но дайвер не выпускал ее волосы, вынудив лечь на спину.

— Волосы пусти — больно!

— Помощь нужна?! — спросил дайвер, выплюнув загубник.

— Нет. А до берега далеко?

— С полкилометра будет, может, чуть меньше. Издалека плывешь?

— Издалека, очень устала.

— Тогда плывем на Крабий остров, все же ближе, а там уже вброд, яко посуху. Плыви не бойся, я буду рядом, подстрахую. — Он вновь взял загубник в рот и исчез под водой.

Машке стало легче плыть, зная, что рядом находится кто-то, готовый помочь.

Берег острова оказался крутой каменной стеной, вокруг которой кипели буруны волн. Остров ночью оказался совсем другим, не гостеприимным. Море становилось все неспокойнее и неспокойнее. Маша содрогнулась, представив себя все еще в открытом море, вдали от суши. Дайвер показался на поверхности, махнул рукой, чтобы она плыла за ним. Маша проследовала за ним в узкий проход среди скал, незаметный с моря, и вскоре оказалась с другой стороны острова. Здесь было значительно спокойнее, и, она почувствовала под ногами землю, точнее, скользкие камни, на которых было трудно удержать равновесие при сильном волнении. Вода была ей чуть выше груди, и она почувствовала невероятную усталость. Во рту было солоно, ужасно хотелось пить. После многочасового нахождения в морской воде соль ощущалась на всем теле, особенно страдали глаза.

«Стою посреди воды и умираю от жажды — так хочется пить», — подумала она. Дйвер снял маску и оказался молодым парнем лет двадцати пяти.

— Дальше пешком, вброд, — сообщил он, — но предупреждаю, ступай осторожно — под водой много острых камешков.

Потом, подумав, снял ласты и толстые резиновые носки, великодушно предложив их Маше.

— В них двигаться проще, и ноги не собьешь, а я человек привычный, знаю все эти камешки наперечет, — пояснил он. Затем, оглядев Машкин диковинный наряд для восточного танца, задумчиво произнес: — В мире столько странного и непонятного… Кто ты, незнакомка из моря? Может, персидская княжна, которую Степан Разин бросил в набегающую волну несколько столетий назад, и здесь, наконец, выплыла?

— Меня зовут Маша, и не надо корчить из себя бог знает что.

— О’кей. Я Анатолий. Пошли, княжна.

Они без приключений выбрались на берег. Возле одного из приземистых зданий Анатолий остановился.

— Пойду раздеваться. Здесь наша база, захочешь нырнуть с аквалангом — приходи.

— Спасибо за все, обязательно зайду. Пока. Бай-бай!

— Носочки не мешают?

— Ах, извини, сейчас верну. — Маша наклонилась, чтобы снять их.

— Ладно, потом занесешь. А то босиком идти по асфальту будет неудобно.

— Спасибо, я обязательно верну. — И Машка отправилась домой в костюме восточной красавицы, сильно пострадавшем от соленой воды, и в водолазных носках. Подойдя к воротам, она узнала местность: здесь она была с Иркой в первый день по приезду. На острове они загорали, напротив него находится нудистский пляж с целебной грязью, неподалеку располагалась квартира, где с Иркой она тогда жила. Вспомнив об Ирке, она, к своему удивлению, не почувствовала к предательнице-подруге никакой злости. Впрочем, обида была, а вот злости не было. Машка посмотрела вверх. Высоко в ночном небе мрачно вздымались стены Генуэзской крепости, храня множество тайн и загадок. Свет в Консульском замке больше не горел.

Дорога до своего жилища в нелепом жалком наряде, почти через весь город, чуть не довела ее до истерики. Пару раз ее принимали за проститутку, и это еще больше подлило масла в огонь, а один раз ее просто высмеяли.

— Смотри, вон идет чучело, — громко сказал пьяный парень и икнул.

Фира была дома и, увидев наряд Маши, рассмеялась, но, заметив выражение лица девушки, принялась гладить ее по плечу.

— Успокойся, всякое бывает в жизни, и через многое приходится пройти. Сейчас тебе чаю налью, и давай, рассказывай, не держи в себе. Увидишь, легче станет. — Она взяла электрический чайник и добавила: — Подожди пару минут, я сейчас приду, принесу воды.

Маша и Фира жили в маленькой узкой темной комнате, во времянке. В ней помещались две кровати, разделенные небольшой, видавшей виды тумбочкой, в случае необходимости служившая столом. Шкафа для одежды не было, и их одежда была развешана на крючках, а так как их не хватало, то в помощь им в стенку были забиты несколько гвоздей. Кухня, душ и уборная были общими, кроме девушек ими пользовались еще полтора десятка отдыхающих. Словом, обычный южный вариант недорогого жилья. Вскоре Фира вернулась и включила электрочайник.

— Эти козлы решили, что я проститутка! — Маша со злостью выдохнула эту фразу.

— Ты, я знаю, ездила на индивидуальное выступление. Что там произошло?! — словно не расслышав, спросила Фира.

— Я же тебе говорю — они приняли меня за проститутку! А Степана, этот козел директор послал только для видимости. Он и пальцем не пошевелил, чтобы меня защитить!

— Чайник закипел. Тебе чаю черного или зеленого?

— Любого! Я с этим козлом директором еще разберусь!

— Понимаешь, Машуня, этот случай — скорее исключение, чем правило. Я несколько раз выезжала на индивидуальные выступления, и предложения там поступали разные, но все зависело от меня: принять их или отклонить. Тебя там изнасиловали?

— Только попробовали бы! — воинственно заявила Машка и в общих чертах рассказала о событиях ночи.

— Ну, ты и молодец! Так просто спрыгнула с яхты в море — и адью? — восхитилась Фира. — И не побоялась плыть в темноте, одна? Сколько же ты проплыла до берега?

— Примерно километра три-четыре, — скромно ответила Маша. — Может больше — не знаю.

— Вот здорово! Я бы так не смогла. Держусь на воде, но чтобы так далеко… Ты настоящий герой! — продолжала восторгаться Фира.

— Не герой, а героиня, — поправила ее Маша. — Я представительница женского пола.

— Знаешь, Машуня, если в тебе есть еще силы, то у меня припасена бутылка настоящего массандровского муската. Давай выпьем за нас, женщин, а за козлов мужиков пить не будем — у них только то и на уме, что у нас между ног.

Фира вытащила из-под кровати сумку, а из нее бутылку с медалями на этикетке, быстро ее откупорила и разлила вино по стаканам, ибо ничего другого у них не было.

— Давай выпьем за то, чтобы мы никогда больше в жизни не плакали от мужиков, — предложила Фира первый тост, задав направленность их беседе.

Когда в бутылке оставалось меньше половины, Маша вспомнила Кирилла.

— Представляешь, я из-за него ночами не спала, извелась, стихотворения разные сочиняла, а он на первое свидание пришел без цветов, затянул в какую-то паршивую квартиру, где по-быстрому трахнул, и побежал к своей жене. Одним словом, козел!

Так, слово за слово, они осушили до дна бутылку, продолжая на всякие лады склонять ненавистную сильную половину человечества. Усталость, пережитый стресс, а также выпитое вино ввели Машу в состояние прострации — она еще не спала, но уже слабо воспринимала окружающую действительность. Не имея сил больше ни на что, она, как была в сценическом восточном костюме, так и откинулась на кровать. Фира присела рядом и стала освобождать Машу от одежды, ласково поглаживая ее тело и что-то тихо мурлыча. Все это было очень приятно и будило воспоминания детства: так ее мама укладывала «спатки».

«Как хорошо быть ребенком, — лениво подумала Маша, — когда все проблемы можно переложить на родителей».

Фира наклонилась к ней и прикоснулась губами к волосам, при этом глубоко вдохнув их запах. Затем, слегка касаясь губами, прошлась по шее, вызывая этим легкое возбуждение. Маша чуть приоткрыла глаза и сквозь щелочки посмотрела на подругу. Сил что-нибудь сказать или сделать у нее не было никаких. И потом, эти легкие касания губами были так приятны! И она снова прикрыла глаза. Когда почувствовала ее губы на своих губах, то не удивилась, а мысленно затеяла с собой игру: «Я — статуя божества и принимаю знаки поклонения. Я статуя, никак на это не реагирую, а только принимаю». Поцелуи становились все смелее. Когда Фира стала язычком ласкать обнаженную грудь, Машу охватила волна возбуждения. Где-то в глубине сознания промелькнула мысль: «Надо это прекратить», но тут же возникла другая, вызванная любопытством: «А что же будет дальше?»

Руки, губы Фиры нежно ласкали грудь, играли ее сосками, умело находя тайные эрогенные зоны, о которых она до сих пор и не подозревала. Маша загорелась от возбуждения, вспыхнула, как факел. Без сомнения и раздумий она отдалась нежным и чутким рукам подруги. Маша забылась от удовольствия, не осознавая, что сейчас занимается любовью с женщиной. Ей никогда еще не было так хорошо. Ни один мужчина не делал ее такой счастливой. Даже Кирилл, в которого она была безумно влюблена, никогда ей не доставлял столько удовольствия. Скажи ей кто раньше, что такое с ней будет, она бы выцарапала тому глаза за подобные прогнозы, а сейчас…

Фира обвила ее, как змея, лаская, целуя. Казалось, она боялась пропустить даже миллиметр красивого загорелого тела Маши. Добравшись до изнемогающей желанием промежности, Фира, по-змеиному быстро действуя языком, нежно прикасалась к маленькому бугорку, который с каждым прикосновением увеличивался и приобретал более яркий цвет. Доведя ее до изнеможения, бутон женской страсти расцвел и ожил. Маша, встрепенувшись в неистовстве оргазма и заливаясь нектаром удовольствия, открыла пульсирующую плоть…

Всю ночь они предавались любовным утехам.

12-й лунный день. Луна в Стрельце

Проснувшись на узкой кровати в объятиях обнаженной Фиры, Маша вспомнила вчерашний вечер и ночь, последовавшую за ним…

«Господи, до чего я дошла? Я сошла с ума! Как я могла? Это же девушка! Но какая нежная и как мне было хорошо с ней», — говорило ее второе «я». Ни один мужчина не знает, как лучше удовлетворить женщину. Кто лучше знает свой организм, как ни женщина? Она всего лишь делала то, что ей самой нравится. Сколько в книгах о сексе писано-переписано о том, что женщина ласкает мужчину так, как хочет, чтобы ее ласкали. Только они тупые. Их не интересует, получила ты удовольствие или нет. Для них главное — получить оргазм во всех позах и всеми способами. Сколько раз Кирилл, после того как кончал, сразу начинал спешить по делам, в лучшем случае чмокал ее, как покойника, в лоб, а если обнимал, уделял ей совсем немного времени, при этом периодически поглядывая в телевизор. А потом еще мужчины жалуются, что женщины ведут себя как бревно, фригидны и тому подобное. А что ты сделал для того, чтобы она трепетала от твоих прикосновений, как осиновый листочек? Ничего. Теперь я понимаю лесбиянок, но это не для меня. То, что произошло сегодня ночью, — это все действие вина, а к этому добавилась и обида на мужиков. Это было в первый и последний раз. Пожалуй, Ирка была тогда права, когда предлагала сообщить об аварии маме… Прошло совсем немного времени, и уже пришлось столько пережить! Сколько раз я жалела, что не сделала этого раньше!» Маша решительно освободилась от объятий Фиры и встала. Та, не просыпаясь, прошептала что-то сквозь сон. Маша набросила на тело легкий халатик и пошла в душ. Холодная вода немного успокоила ее.

«Что дальше делать? — мучил ее вопрос. — Как теперь общаться с Фирой, как объяснить ей: то, что произошло ночью, было случайностью и больше не повторится? Как теперь жить с ней в одной комнате, спать на расстоянии вытянутой руки, помня о том, какая она нежная и страстная? Уйти на другую квартиру? А что делать с работой? Выйти сегодня вечером на подиум, словно ничего и не произошло, продолжать дальше развлекать публику? Ах, если бы не разбитый автомобиль, который держит здесь, как якорь!»

Так ничего и не решив, находясь в раздумьях, Маша решила пойти на пляж. Вернулась в комнату. Фира, к ее глубокому сожалению, уже не спала.

— Доброе утро! — весело сказала Фира. — Ты, как вижу, уже даже в душ сходила. Сейчас тоже приму душ, я быстро. На пляж сходим?

Маша закусила губу. Обмануть ее, сказать «нет» и найти на пляже укромный уголок, благо пляж растянулся на все побережье бухты? Что-то не хочется, но и идти вместе с ней, делать вид, что ничего не произошло, а если и произошло, то забыто… Ей на глаза попались водолазные носки, в которых она пришла домой, и она вспомнила об обещании их вернуть.

— Есть одно дельце — обувку надо вернуть. — И она сложила носки в кулек.

— Классная модель, скажи, где такую можно заказать?! — Фира улыбнулась, надеясь на продолжение разговора, но Маша молча быстро оделась. Джинсы, блузка остались на яхте, она надела цветные шорты и красную майку.

— Я тебе местечко займу на пляже, — сказала ей Фира, когда Маша уже выходила за дверь.

— Хорошо, я это учту, — неопределенно ответила она.

При свете дня все выглядит по-другому, и когда Маша подошла к тому месту, где ночью рассталась с Анатолием, то вновь вспомнила, как была здесь с Иркой в первый день по приезду. И остров вспомнила, а ночью все было неузнаваемым, словно попала сюда в первый раз. На страже у ворот сидела все та же дочерна загоревшая женщина.

— Пляж платный — две гривны — сообщила она.

— Мне надо к аквалангистам, к Анатолию, — пояснила Маша.

— К дайверам, — поправила женщина. — Проходи. Прямо и направо. Напротив беседки вход к ним.

Анатолий, с оголенным торсом, на котором рельефно выделялись бугры накачанных мышц, сидел за деревянным столом и работал за ноутбуком. Маша осмотрелась. Комната была очень большой, правую стенку занимал стеллаж с яркими гидрокостюмами, под ними громоздились разноцветные ласты. У стены, на которой висел засушенный скат, стояли рядами баллоны, отличающиеся размерами и цветом. Все было ярким, красивым, бросающимся в глаза. Левый угол комнаты был задрапирован рыбацкой сеткой, а под ней стоял небольшой столик, являвшийся своеобразным музеем подводных находок. Там были: фрагмент амфоры, мина без взрывателя, позеленевший колокол-рында, горсть поржавевших патронов. За спиной Анатолия висели три картины, написанные маслом, изображающие подводный мир.

— Интересуетесь погружением или вас картины привлекли? Картины написаны под водой. Скоро придет их автор, она в нашей команде, можете пообщаться и, при желании, купить ее работы, — пояснил Анатолий, мельком взглянув на Машу и не узнав ее.

— Анатолий, я принесла носки, большое спасибо за то, что ты вчера мне помог. — И Маша протянула пакет.

— А, персидская принцесса! Присаживайся! — Анатолий улыбнулся, и его голубые глаза заискрились.

«Голубые глаза — мой рок», — подумала Маша, усаживаясь на предложенный стул.

— Что же с тобой такое произошло, что ты ночью оказалась далеко от берега в открытом море? Оно шутить не любит, изменится ветер, течение — и поминай как звали.

— Неудачная вечеринка, мне она не понравилась, и я решила удалиться с нее по-английски, не прощаясь, — неохотно ответила Маша.

— Похоже, это была не вечеринка, а бал-маскарад. — Анатолий улыбнулся, намекая на вчерашний Машин наряд. Она обидчиво поджала губы. — Да ладно, не хочешь — не рассказывай.

— Нырнуть с аквалангом сколько стоит?

— Сто двадцать гривен.

— Это сколько по времени?

— Это как дышать будешь. Быстро и часто — будет недолго. Но у тебя я вижу, дыхание натренировано, значит, тридцать-сорок минут вытянешь. Наверное, плаванием занималась?

— Синхронным.

— Ну, значит, прирожденный ныряльщик. Сейчас у нас пауза, можешь погрузиться.

— Я с собой столько денег не взяла.

— Ничего, за счет заведения. — У Анатолия, очевидно, была такая манера разговаривать — все время с усмешкой. — Для начала инструктаж и померяем давление.

К ее удивлению, Анатолий провел инструктаж очень серьезно, давая понять, что и отнестись к этому надо серьезно. Периодически в комнату заходили другие аквалангисты вместе с довольными клиентами, прошедшими по подводному маршруту. Среди инструкторов Маша заметила черноволосую девушку с лицом восточного типа. После инструктажа Анатолий стал Машу экипировать.

«Никогда не думала, что подводное снаряжение так много весит», — удивилась про себя Маша, затянутая в желтый гидрокостюм, слегка горбясь под тяжестью баллона. Следуя за Анатолием, она пошла по водной тропе к острову, но, не доходя до него, Анатолий скомандовал:

— А теперь перейдем к практическим упражнениям. Задание простое — взять загубник в рот и немного подышать под водой.

Резинка загубника вызвала неприятные ощущения во рту, по спине побежали мурашки, но вскоре все прошло. Маша присела и скрылась под водой с головой. Было немного странно находиться под водой и дышать. Вспомнив наставления, она постаралась дышать ровно, ритмично.

— Молодец, — cказал Анатолий и надел на нее ласты, при этом ей пришлось только откинуться на спину — жилет-компенсатор удерживал ее на плаву.

— Поплыли. Помни — через каждый метр погружения надо продувать воздух через нос, при появлении рези в ушах подать мне знак. Я слежу за тобой, ты следуешь моим указаниям.

Подводный мир сразу же покорил Машу своей призрачностью красок, ирреальностью происходящего.

«Неужели это я плыву под многометровым слоем воды? Вот в сторонке застыл скат, и его черный блестящий глаз кажется осмысленным, почти человеческим. На расстоянии вытянутой руки проплыла стайка нарядных зеленух. И почему их так прозвали, ведь зеленый цвет меньше всего представлен в их окрасе? Внизу вдруг ожил коричневатый камешек, преобразившись в краба, побежал боком и скрылся в расщелине скалы. Лучи солнца пробиваются сюда, окрашивая в праздничные цвета спящие скалы, зеленовато-бурые водоросли. А теперь дно, недавно такое доступное и близкое, исчезло, спрятавшись за зеленоватой дымкой. Ощущение такое, как будто летишь над пропастью. Анатолий делает знак погружения и очередного продува носа. Появилась боль в ушах, и, чтобы от нее избавиться, приходится делать несколько продувов подряд. Видимость резко ухудшается, темнеет, солнечные лучи сюда никогда не проникают, но здесь красиво. Холодная красота зимы, хотя здесь нет ни льда, ни снега. А вот и дно. Не удается полностью избавиться от рези в ушах, но боль легкая, терпимая. Здесь свои каньоны, равнины, над которыми лениво колышутся водоросли».

Анатолий показал ей на толстую красную колючую рыбешку, флегматично устроившуюся на плоском камне. Маша хотела подплыть к ней, чтобы дотронуться-спугнуть, но он делает знак, что этого делать нельзя, и они плывут дальше. Вдруг среди нагромождения скал открылся вход в пещеру, и Анатолий в нее заплыл. Машка следует за ним, проход узкий, можно передвигаться только гуськом, баллон царапают камни свода пещеры. Анатолий то и дело оглядывается на нее, двумя пальцами сооружает букву «о» — «О’кей?» — спрашивает он. «О’кей!» — отвечает она тем же знаком. Метров через двадцать пещера закончилась, и они выплыли из нее. Вскоре становится светлее, и Маша понимает, что глубина уменьшилась. Анатолий подает знак на подъем, и она послушно следует за ним, он держит ее за руку. Вынырнув на поверхность, Маша видит скалистую громаду острова метрах в тридцати от них. Анатолий вынимает загубник и приподнимает маску, Маша повторяет его действия.

— Ну как? — спрашивает он. — Понравилось?

— Это бесподобно! Просто чудо! — восторженно воскликнула она. — Ну что, поплыли снова вниз?

— На сегодня все — воздух у тебя в баллоне на пределе. Неплохо дышишь — тридцать шесть минут. Для первого раза это великолепно.

— Неужели прошло столько времени? — изумилась Машка.

— Внизу время останавливается, и часы там — предмет первой необходимости. — Он усмехнулся. — Поплыли, этот маршрут тебе знаком — ты его ночью изучила. Между прочим, ты чуть не схватила скорпену — морского ерша, а у него колючки ядовитые, потом хлопот не оберешься. Поэтому под водой не хватайся за то, что тебе не известно.

Выбравшись на берег, Маша почувствовала усталость и тяжесть снаряжения. Анатолий в первую очередь помог ей снять снаряжение, при этом она ощутила себя маленьким ребенком, так как без его помощи не могла ничего сделать. Со своим снаряжением он управился сам и очень быстро. Анатолий посмотрел на часы и произнес:

— Время обеда.

Машка призналась:

— А я еще и не завтракала.

— Ладно, пошли. Надолго отлучаться я не могу — работа, но на набережной можно блинчиками перекусить. — сообщил он.

— Сделаем так, — решительно сказала Маша. — Я иду в кафе, заказываю, жду

заказ, затем звоню тебе на мобилку. Твои пожелания к меню?

— Все равно. Легкий супчик, салат овощной, остальное — на твое усмотрение.

— И блинчики, — добавила она.

— И блинчики. — Он рассмеялся.

Сидя в открытом кафе, она увидела, как он приближается уверенной походкой сильного человека, и позавидовала его уверенности. За обедом она узнала, что Анатолий из Киева, они часто бывали на одних и тех же дискотеках, смотрели одни и те же фильмы, точек соприкосновения было множество, а познакомились здесь.

— Долго будешь десь отдыхать? — поинтересовался Анатолий.

— Это не от меня зависит, — чистосердечно призналась Маша.

— Ты — сплошная тайна и говоришь загадками. Не хочешь — не говори. — Анатолий усмехнулся.

— Хорошо, я тебе расскажу, может, ты мне посоветуешь, как быть.

Машка рассказала, как после аварии осталась заложницей автомобиля, как нашла работу, и что из этого вышло.

— Так малютка Марго — это ты и есть? Я видел твое выступление: на сцене ты выглядишь очень эффектно, и белый цвет волос тебе идет.

— Спасибо, я польщена, — Маша вдруг захотелось закурить, что говорило о ее крайне нервном состоянии. — Ты не куришь?

— Нет, и тебе не советую. Легкие у тебя что надо — зачем их гробить? Ситуация у тебя сложная, но не тупиковая. Что касается автомобиля — я думаю, мастера завысили стоимость ремонта, пользуясь твоим бедственным положением. Ты сказала, что твое разбитое авто на буксире дотянули до поселка. Завтра, нет, послезавтра утром я поеду туда с тобой и посмотрю на его состояние. Через месяц я собираюсь на несколько дней съездить домой на своем автомобиле и заодно мог бы дотянуть на буксире твое авто. Главное, чтобы у него были в порядке тормоза. А там, я думаю, ты разберешься с ним сама?

Машка радостно кивнула головой:

— Только бы вырваться отсюда, а дома и стены помогают.

— Что касается работы… Ты будешь продолжать танцевать в ресторане?

— Ни за что! — непроизвольно вырвалось у Машки, но она тут же добавила: — Если ты твердо обещаешь дотянуть мой разбитый автомобиль домой.

— Если мой не поломается — тьфу-тьфу через левое плечо, — то дотяну. А с работой есть наметки, только там не такие заработки, как на твоей прежней. Сколько ты платишь за жилье?

— Пока оплачивал ресторан, теперь место надо освободить. Что за работа?

— Работа ночной дежурной в Консульском замке. Платят мало, но зато жилье бесплатное — у них есть что-то вроде общежития. Подумай и не затягивай с ответом.

— Я согласна.

— С нервами как, в порядке?

— А что?

— Дежурные там не задерживаются, грезится им что-то. Это «что-то» обзывают призраком черного консула. Я любитель пощекотать нервы экстримом, провел там несколько ночей — думал, может, и мне что пригрезится, но безрезультатно. У тебя, судя по тому, что ночью проплыла такое расстояние по морю, тоже должна быть крепкая нервная система.

— Чудно как. Свет в Консульском замке послужил мне ориентиром, когда я прыгала с яхты, затем он погас, и я чуть не потеряла направление, а значит, была близка к гибели. В последний момент он зажегся и показал мне путь к спасению, вдохнул в меня жизнь — я была спасена. А теперь мне предстоит там работать. Видно — судьба!

— Все значительно прозаичнее. — Анатолий иронично усмехнулся. — Но женщины любят везде искать символы, мистику и приметы.

— Возможно, но разве не удивительно то, что я встретила в море именно тебя, и ты одним махом решил мои проблемы, которые тянули меня на самое дно. Скажешь здесь нет перста Судьбы?

— Пока не решил, а только наметил пути их решения. Так что с перстом Судьбы ты поторопилась. Извини, но мне надо бежать обратно.

— К кому мне обратиться по поводу работы?

— Пошли, проводишь меня до базы, по дороге расскажу, а то в двух словах не получится, — и Анатолий поднялся из-за стола.

При своем почти двухметровом росте он буквально летел, и Маша за ним едва поспевала, хотя тоже была довольно высокой и спортивной.


Маша вернулась в свою комнату уже под самый вечер, и там ее ожидала встревоженная Фира. На кровати лежали Машины джинсы и блузка, «забытые» на яхте.

— Я была в ресторане, и там очень обрадовались, что ты осталась в живых после безумного бегства с яхты. Она находилась очень далеко от берега, и никто не ожидал, что ты сможешь самостоятельно добраться до берега.

— Но не сильно не утруждались поисками меня, — сказала Машка с иронией в голосе.

— В качестве компенсации за моральный ущерб передали пятьдесят долларов.

— Пятьдесят долларов за человеческую жизнь? — зло воскликнула Машка.

Сначала она решила вернуть деньги, но потом подумала, что этим им ничего не докажет, и с презрительной миной засунула их в карман джинсов. Затем молча начала собирать вещи. Фира встревоженно следила за ее движениями.

— Ты что, хочешь уйти… отсюда? — произнесла Фира, подразумевая под «отсюда» «от меня».

— Не именно отсюда, а порвать со всем этим. Передашь директору, что я завтра приду за расчетом и паспортом, он кое-что остался мне должен, за прошлый раз.

— А как же я? Неужели тебе было плохо со мной? — прошептала Фира с несчастным выражением лица. — Не хочешь там работать — не работай, но оставайся здесь, нам будет хорошо вдвоем.

— С тобой было здорово, и это плохо. Фира. Я девушка… женщина нормальной ориентации, и кроме получения удовольствия от секса хочу иметь мужа и ребенка. Традиционная, банальная семья. Вот мое кредо.

— Мы можем просто жить, как и прежде. Я не буду допускать по отношению к тебе никаких вольностей. Я тебе обещаю — меня можешь не бояться, — запричитала Фира, а Машке вдруг вспомнилось, как два года тому назад на даче родителей институтского товарища после веселой пирушки ее лишил девственности однокурсник, к которому она до этого относилась ни плохо, ни хорошо. Перед этим он говорил приблизительно такие же слова.

— Фира, извини, но то, что между нами произошло вчера ночью, было стечением обстоятельств. Поэтому прощай, не поминай лихом.

Машка, не оглядываясь, вышла из комнаты. У входа ее ждал Анатолий на бежевой иномарке. Он помог разместить Машины вещи. Основную часть она оставила на базе дайверов, а самые необходимые Маша взяла с собой на новое место работы. С общежитием надо было подождать пару дней.

В кармане джинсов лежал листок с ее новым стихотворением, она написала его днем на пляже и хотела отдать Фире при прощании. В нем она описывала не красоты подводного мира, поразившие Машу во время погружения, не страхи ночного плавания в открытом море, не обиду на то, что ее чуть не изнасиловали на яхте. В новом стихотворении говорилось о чувственности, которую она испытала ночью, и было оно посвящено Фире.

Я не забуду этот миг,

От возбужденья сладкий крик,

Как ты искусно целовала,

Бутон любви мой услаждала.

Хочу. Но не могу забыть,

Как может женщина любить.

Наверно, это потому,

Что нет сравнения всему,

Что ни один мужчина мой

Не услаждал с такой душой.

Но она этот листок так и не отдала Фире. Несмотря на испытанные необычные чувства, которые, возможно, она ощутила из-за новизны и необычности ситуации, она не хотела повторения их в будущем. «Я нормальная женщина с нормальной ориентацией», — сказала она себе, листок не отдала, но и не уничтожила, лишь спрятала его подальше, среди вещей, как нечто очень интимное и принадлежащее только ей.

13-й лунный день. Луна в Стрельце

За то время — около двух недель, — что Маша находилась в Судаке, она так и не удостоила своим посещением главную историческую достопримечательность города — старинную Генуэзскую крепость. Эта фортеция, несмотря на очень почтенный возраст (начали ее строить задолго до генуэзцев то ли сарматы, то ли аланы) и пережитые бурные времена, полные войн, осад, штурмов, сохранилась в приличном состоянии. Идя на новое место работы, Маша очень сожалела, что так мало знает о ней. Показав новенький пропуск на центральной проходной, расположенной в башне нижней крепостной стены, получив инструктаж у начальника охраны — молоденького старлея, куда-то спешащего, она начала подниматься по дороге к Консульскому замку.

Генуэзская крепость состояла из двух частей. Внизу были оборонительные укрепления в виде крепостной стены с башнями, наиболее пострадавшими от войн и времени, но усилиями реставраторов они были приведены в более-менее приличное состояние. Затем следовала открытая гористая местность протяженностью метров триста-четыреста, это был довольно крутой участок. Лишь при хорошем воображении можно было представить, что здесь когда-то существовал цветущий город с домами на террасах, количество жителей в отдельные периоды приближалось к десяти тысячам, что было довольно много для средневековья. А сейчас от этого города сохранилась лишь пара непонятных каменных сооружений, именуемых экскурсоводами цистернами для воды, да и на небольшом участке археологи раскапывали фундаменты древних домов. Почти у самой вершины начиналась вторая оборонительная линия укреплений, в которую входил Консульский замок. На самой высокой точке горы располагалась Сторожевая или, как ее еще называют, Девичья башня. Мощные укрепления верхней цитадели охраняли лишь узкую полоску каменистой земли шириной до двадцати метров, заканчивающуюся обрывом. В этом была и экономическая целесообразность: древние зодчие основное внимание уделили крепостным укреплениям с фронта, так как благодаря матушке-природе почти стометровая отвесная стенка, обрывающаяся прямо в море, надежно защищала тылы.

Пересекая верхнюю террасу, Машка попыталась представить, как здесь прохаживались обитатели города. Мужчины, вооруженные небольшими, но смертоносными шпагами, в узких панталонах-колготках и бархатных камзолах, с массивными золотыми цепями, в щегольских коротких накидках, ниспадающих на спину (именно такой плащ у Бэтмена!); дамы, в пышных многослойных юбках, их макияж лишь отдаленно напоминал современный, но в его основе была обыкновенная мука. Дамы умели играть на лютне и не могли раздеться сами, без помощи прислуги. Терраса была узкая, и воображение Маши не смогло представить здесь одновременно больше десяти жителей обоего пола, хотя, возможно, и у них была привычка все делать посменно.

Обстановка Консульского замка, самого роскошного здания в крепости, была сродни спартанской. Дубовая резная лестница вела на второй и третий этажи. На каждом из них имелся просторный зал. Пол был выложен красивыми плитами, а для обогрева помещений имелись громадные камины. Первый этаж использовался в технических целях — для хранения воды и оружия. Но где же располагались шкафы, в которых красавицы хранили платья? Где, наконец, громадные кровати под балдахином — поля для любовных игр местных Анжелик, кровати скорби для деревенских невест — ведь, пользуясь правом первой ночи, сеньоры лишали девушек невинности, прежде чем передать их в руки счастливых — или не очень — женихов? Или они пользовались складными раскладушками, убираемыми в дневное время в подсобные помещения?

Свои вещи Маша временно расположила на открытой деревянной площадке, находящейся на четыре метра выше уровня пола третьего, последнего, этажа. Туда вела примитивная переносная деревянная лестница, убираемая в дневное время, при желании, с ее помощью можно было попасть через чердачную дверь на верхнюю площадку башни. Ночному дежурному не полагалось спать, поэтому здесь не было спального места, хотя на площадке, где Маша сложила вещи, она обнаружила старый грязный матрас, оставшийся от предыдущих дежурных. Его внешний вид не располагал к тому, чтобы доверить ему свое драгоценное тело, и Маша вздохнула. «Ничего, на пляже высплюсь, — решила она. — Жаль только, что мечта понежиться на консульском ложе с балдахином канула в небытие вследствие отсутствия здесь такового».

Целесообразность ночных дежурств вызывала у нее большие сомнения, так как она узнала, что снаружи территорию охраняет пост милиции. Может, дежурный необходим, чтобы древние привидения, обитающие здесь, не заскучали от одиночества? Мысль о привидениях подтолкнула Машу к более детальному изучению обстановки замка, а фантазия помогла соорудить подобие топчана из трех массивных табуреток. Жестковато, коротковато, но можно будет подремать, а на пляже останется только досыпать. По крайней мере, более гигиенично, чем тот матрас. Ее предупредили на инструктаже, что в течение ночи, дежурный начальник милицейского поста должен несколько раз наведаться, узнать, все ли в порядке, позвонив снизу в звонок у двери.

«Раз дежурство началось, пора заняться делом», — решила Маша и открыла путеводитель по Судаку. Но долго читать она не смогла, у нее стали непроизвольно смыкаться веки, и путеводитель, выскользнув из рук, грохнулся на пол.

Почувствовав, что ее клонит ко сну, Маша не стала этому сопротивляться и быстренько устроилась на заранее приготовленном месте. Во сне она вновь оказалась в длинном, бесконечном подземном лабиринте, и вновь девушка, задрапированная с ног до головы в черное, шла впереди с факелом в руке, показывая дорогу. Затем в сон ворвался звонок, и Машка спустилась открыть дверь дежурному начальнику. Им оказался прапорщик в возрасте лет сорока пяти, с красноватым цветом лица, как у гипертоника. Он недовольно посмотрел на ее заспанное лицо, а она обратила внимание на желтоватые белки его глаз.

— Спали? — коротко спросил он.

— Бодрствовала, — хмуро ответила Маша и мысленно продолжила: «Ты что, меня на этом поймал?»

— Я здесь работаю уже двенадцать лет, и за это время сменилось много ночных дежурных. Все они вначале с заспанными лицами открывали двери, но проходило время, и сон от них убегал, некоторые даже пытались продлить время моего посещения, угощали чаем, — сказал он с ехидной усмешкой. — С каждым ЭТО случалось, правда, через разные промежутки времени: с кем-то через несколько дней, с другими — через неделю-две, но обязательно случалось.

— Что значит — ЭТО случалось? — неприязненно спросила Маша.

— Боязнь открытого пространства. Здесь, как видишь, совсем нет внутренних дверей. А человеку спокойнее, когда он может за ними спрятаться.

— А если ему нечего бояться? — Маша насторожилась и подумала: «Что за удовольствие этому человеку страхи нагонять?»

— Так, говоришь, все в порядке, замечаний нет? — пропустив вопрос мимо ушей, официальным тоном поинтересовался прапорщик.

— Не совсем, не все в порядке, — так же официально ответила Машка.

— Что за проблемы? — Прапорщик насторожился.

— Привидения распоясались, безобразничают, беспорядки устраивают, — серьезно ответила Машка. — Может, примете меры, вы же сила и власть?

— Шути дальше, девочка. Насколько тебя хватит. Раз здесь все в порядке, я пошел, пройдусь по территории. — И он, явно недовольный, вышел из помещения.

«Только сон перебил. Интересно, чего пристал ко мне этот сон, снится уже второй раз?» И Маша вернулась на свое рабочее место досыпать. Уснула быстро, и ей ничего не снилось.

14-й лунный день. Луна в Козероге

На следующее утро Маша попала на базу дайверов только часов в двенадцать. На месте Анатолия сидел Ярик, его заместитель, худощавый и шебутной парень, еще мокрый после недавнего погружения.

— Сегодня цейтнот, — радостно сообщил он, — желающих погрузиться масса, все забито до самого вечера. Все инструктора на маршрутах. Если желаешь, приходи завтра часов в семь утра, со мной нырнешь. Извини, но вон клиенты на подходе, буду с ними проводить инструктаж. Хочешь, можешь взять маску, трубку, ласты, поплавать среди скал, крабов половить.

— Спасибо, я подумаю,

Маша вышла и села в беседке, где было не так жарко. Там томились в ожидании своей очереди желающие погрузиться с аквалангом. Среди них Маша по неизвестным для себя причинам выделила миловидную девушку с русыми волосами и миндалевидными глазами.

«Пожалуй, я воспользуюсь предложением и поплаваю с маской и ластами», — подумала она. В это время из здания показался Ярик и крикнул в сторону беседки:

— Маша, вон идет Анатолий!

Маша увидела троих дайверов, выходящих из воды. Она поднялась и пошла к нему навстречу. К ее удивлению, девушка с миндалевидными глазами обогнала Машу и бросилась на шею Анатолию, который был еще в гидрокостюме. Маша замедлила шаг, но Анатолий приветственно помахал ей рукой, и она подошла к нему.

Девушки настороженно и неприязненно взглянули друг на друга. «Ты кто такая?» — спрашивал взгляд одной из них. «А ты кто такая? — вопрошал взгляд другой.

— Знакомьтесь. Это Вика, — произнес Анатолий, показывая на девушку с миндалевидными глазами.

— Виктория, — уточнила девушка.

— Очень приятно, — ответила Маша, подумав при этом: «Носить имя богини победы и побеждать — разные вещи».

— А это — Маша, — продолжал знакомить девушек Анатолий.

— Мария, — сообщила Маша.

— Очень приятно, — выдавила из себя Вика, сверля ее глазами.

— Ну как, Маша, прошел первый день работы? Привидения не тревожили?

— Нет, но их обязанности взял на себя прапорщик — стращал меня как мог. А мне даже сон приснился, правда, он снится мне уже второй раз. Зимой в Карпатах услышала легенду про Черного альпиниста и Белого спелеолога, вот по ассоциации теперь периодически снится девушка в черном, бредущая по подземелью.

— Крымские Черный альпинист и Белый спелеолог такие знаменитые, что о них говорят даже в Карпатах. — Анатолий усмехнулся.

— А при чем здесь Крым? Речь в легенде шла о Кавказе, — уточнила Маша.

— Очень интересно — тема дискуссионная, — помедлив, сказал Анатолий и добавил: — Андрей поймал большую скорпену и еще кое-что — на уху хватит. Не хотите взять на себя хлопоты по ее приготовлению? Часов так на шесть-семь — раньше у нас не получится освободиться.

Девушки переглянулись. «Ну, давай, тебе и флаг в руки!» — смеялись глаза одной. «А почему я?» — злились глаза другой.

— Уха, я слышала, получается хорошо только у мужчин, — осторожно произнесла Вика.

— Нет ничего, в чем женщина уступила бы мужчине, — заявила Маша. — Я берусь за приготовление.

— Вот и хорошо, за ухой и поговорим о легенде, — обрадовался Анатолий, спеша вернуться к работе.

«Феминистка! Выскочка!» — полыхнули глаза Вики.

«Дура! Теряешь очки!» — можно было бы прочесть в глазах Маши, если бы она не надела солнцезащитные очки.

Уха получилась вкусная, ароматная, специй для нее не пожалели. Маша заслуженно, но скромно принимала похвалы, в душе торжествуя — ведь это был ее первый опыт приготовления ухи, хотя советчиков хватало. Вика съела пару ложек и демонстративно отставила тарелку, но на это никто не обратил внимания. Только Ярик, уплетая вторую порцию, заметил вскользь:

— Что-то ты бледная Вика и от ухи отказываешься.

— Не хочется.

И Андрей, инструктор из Донецка, которому не хватило добавки, сразу придвинул к себе ее тарелку.

Маша уже знала, что Вика — девушка Анатолия, живет и учится в Белоруссии.

— Любовь не переносит ни времени, ни расстояний, — промурлыкала Маша себе под нос.

За ухой Маша рассказала услышанную от Кирилла легенду.

— Крымский вариант легенды очень похож, но кое-чем отличается, — заметил Анатолий и начал рассказ: — Во времена Крымского ханства, в Каффе был самый большой невольничий базар, и власть на полуострове была в руках татарского хана, но горные районы с незапамятных времен безраздельно принадлежали Властителю гор и его народу. Каждый новый хан, вступая на престол, не мирясь с подобным положением, посылал в горы войска, но все эти экспедиции заканчивались неудачами — Властитель гор был неуловим. Однажды молодой татарский принц, охотясь со свитой, углубился слишком далеко в горы и опомнился лишь тогда, когда на них неожиданно напали вооруженные люди, но было уже поздно. Охрана, свита — все были мгновенно уничтожены, а сам он спасся чудом, взобравшись по вертикальной скале на гребень горной гряды Караби-Яйла, и ни один из преследователей не смог пройти этот путь. Несколько дней он блуждал по пустынным местам без еды и воды, но однажды вышел к ручью, где встретил девушку в черном, с закрытым лицом — виднелись одни глаза. Татарские женщины лица не закрывали, и он понял, что перед ним — одна из женщин народа Властителя гор.

Он был так слаб, что упал и потерял сознание. Девушка его пожалела и спрятала в пещере, понимая, что, если сообщит соплеменникам, его ждет неминуемая смерть. Несколько дней она ему приносила еду, чтобы он набрался сил, а потом показала потайную тропу вниз, взяв с него клятву, что он никому о ней не расскажет. Но он не сдержал обещания и проговорился о тропе своему старшему брату — наследному принцу. Тот послал войска, и селение Властителя гор было уничтожено. Каково же было удивление принца, когда через некоторое время он увидел в гареме старшего брата ту, которая спасла ему жизнь. Дело в том, что один раз он все же увидел ее лицо, когда она умывалась в ручье. Терзаясь муками совести, ночью он выкрал ее, но старший брат отправился за ними в погоню.

Преследуемые по пятам, принц и девушка скрылись в лабиринте горной пещеры Кизил-Коба. Старший брат не рискнул последовать за ними, а расположился возле входа. Тут нашелся пастух, сообщивший принцу, что эта пещера имеет и второй выход, расположенный высоко в горах. Старший брат взял пастуха проводником и с десятком воинов поспешил ко второму выходу. Больше его никто не видел, как и принца, скрывшегося в пещере. По преданию, их мятущиеся души продолжают вечные скитания: душа одного — по длинным подземным лабиринтам, встреча с ним дарует надежду на спасение попавшим в сложные обстоятельства спелеологам, душа второго — по пустынным горным грядам, и встреча с ним предупреждает альпинистов — жди беду.

— Что же случилось с девушкой? — спросила Маша. — Почему и в том, и в этом вариантах легенды ничего не говорится о ее судьбе?

— А судьба принцев тебя не интересует? Что касается душ — понятно, а вот что стало с ними до того, как души покинули тело? — Анатолий хитро прищурился.

— Проводник был подставной, от Властителя гор, и старшего принца ждала засада, а младший остался со спасенной девушкой, они жили счастливо, долго и умерли в один день. — и, Машка подмигнула ему: «Мол все и так ясно».

— Она осталась с клятвопреступником, из-за которого погибли десятки, а может, сотни ее соплеменников, не говоря уже о пережитом ею позоре, когда она оказалась в гареме? Не вяжется. И как с ней могли поступить соплеменники? Ведь из-за того, что она нарушила их закон, погибло целое селение. — хитро сощурился Анатолий.

— Лучше не углубляться в эту трагическую историю. Это было давно и неправда. — Маша, показав, что эта тема ее не интересует, предложила: — Может, почаевничаем?

— Инициатива наказуема, — хмыкнула Вика.

— Сейчас я водичку поставлю греться, — подхватился Ярик и пошел за электрочайником.

— Увлечение дайвингом привело меня к изучению истории Причерноморья и Средиземноморья. Для себя я выяснил массу интересных вещей, и кое-что напоминает детективную историю. — Анатолий не хотел менять тему. — Все мы слышали о Трое, герое Ахиллесе и его храбрых мирмидонцах. А вот кто был по национальности Ахиллес и что это за народность — мирмидонцы?

— Как кто — грек! — Андрей снисходительно улыбнулся.

— Только не грек. Во время войны он все время держался особняком, мог ослушаться верховного главнокомандующего греков Агамемнона, и, при всей малочисленности его рати, победы греков стали возможны именно благодаря участию его людей.

— И что это значит?

— Был еще один эпизод. Как известно из Гомера, чтобы подул попутный ветер греческим парусным судам, Агамемнон должен был умилостивить богиню Артемиду, принеся в жертву свою дочь Ифигению, и чтобы ее заманить к жертвеннику, Ахиллес представился ее мнимым женихом. Хотя ее отцу, царю, было достаточно приказать ей прийти туда. Но богиня Артемида, сжалившись над девочкой, и прямо с жертвенного алтаря перенесла ее в Таврику, то есть на этот полуостров, где она стала жрицей храма богини Девы племени тавров, а в жертву принесли лань. Притом богиня Дева не относится к древнегреческому пантеону богов, хотя древние авторы пытаются идентифицировать ее как Артемиду. В те времена это море называлось Понт Аксинский — море негостеприимное, и у греков, заплывающих сюда, было очень много шансов пасть жертвами хозяев этих мест, тавров, и умереть на жертвенном алтаре.

— Разъясни народу, что ты раскопал. — Андрей сделал широкий жест руками, охватывая присутствующих. — Народ хочет знать правду.

— Это не моя теория, чужая, в ней присутствует логика и здравый смысл. Ахиллес — это имя происходит от названия растения, тысячелистника, — командир тысячи воинов. По национальности, он скифотавр, родился в этих местах от смешанного брака представителей двух народов, проживающих здесь: скифов и тавров. В те времена скифы вытеснили с полуострова киммерийцев, и только горный Крым находился во владении у тавров. В детстве Ахиллес воспитывался у скифов, где научился быть воином. Поэтому в «Илиаде» есть упоминание о том, что первым его наставником был кентавр Хирон, человек-лошадь, всадник. Во время Троянской войны Ахиллес был командиром наемников, набранных из этих мест, людей различных национальностей. Для того чтобы привлечь на свою сторону эти племена, известные своей воинственностью и храбростью, находившиеся не так далеко от театра военных действий, а может, для того, чтобы троянцы, в свою очередь, этого не сделали, Агамемнон отдает в качестве заложницы свою дочь Ифигению. Она выступает гарантией того, что наемники не будут обделены при дележе добычи. Ахиллес погибает перед взятием Трои, дальнейшая судьба мирмидонцев, оставшихся без предводителя, неизвестна. Агамемнон погибает от рук любовника жены, поэтому Ифигения должна навсегда остаться в Таврике, став жрицей храма Девы. Выполнение обязанностей жрицы в этом храме — работа не для слабонервных. Ей приходилось собственноручно приносить в жертву богине Деве захваченных пленных. На жертвенном камне жрица вскрывала каменным ножом грудь жертвы, руками вырывала сердце и легкие, а тело сбрасывали со скалы, на которой был расположен храм.

— Какая жуть! — Вика зажмурилась.

— Было несколько храмов Девы по всей Таврике, — продолжил Анатолий, — но самый большой, возможно, находился здесь, в этих местах. Имеются разные предположения, но все они не имеют реальных доказательств. По одной из версий часть мирмидонцев все же вернулись домой, они привезли в дар храму Девы кое-что из трофеев, добытых в Трое, и доспехи Ахиллеса. Из поэмы Гомера явствует, что комплектов доспехов было два. Из-за одного перессорились Одиссей и Аякс, последний даже покончил с собой, после того как доспехи достались Одиссею. Доспехи давали неуязвимость, защищали от оружия. Эти доспехи надевали лишь двое: сам Ахиллес, которого Парис смог поразить в грудь, только когда стрела перебила незащищенное сухожилие ноги, обездвижив его, и его брат Патрокл — ему перерезали горло. Так вот, судьба доспехов, в которых погиб Патрокл, неизвестна.

— Что-то уж очень мрачно: начали с Черного альпиниста и Белого спелеолога, а закончили — перерезали горло. — Андрей картинно сник.

— Да при чем здесь легенды о Черном альпинисте, Белом спелеологе и Троянская война? — воскликнула Машка.

— Возможно, тавры — это часть одного из народов Северного Кавказа, перекочевавшая в Крым через Керченский пролив еще во втором тысячелетии до нашей эры. Археология дала историкам достаточно доказательств в подтверждение этой гипотезы, сравнивая уровни культуры, быт, верования древних народов горного Крыма и Кавказа. Тавры проживали в горах, и на побережье и нередко занимались морским разбоем, благо тогда еще не изобрели компас, и было в основном развито каботажное плавание. Потом их вытеснили с побережья. Понтийский полководец Диофант прошел по всему южному побережью Крыма и уничтожил многие поселения и укрепленные пункты тавров, включая главное святилище тавров — храм богини Девы (Парфенос), расположенный на мысе Парфении у Бухты Символов, возле Балаклавы. Остатки тавров ушли в горы и укрепились там. Свои капища, где они поклонялись богине Деве-Орейлохе, были перенесены под землю, в пещеры. Следы таких подземных храмов обнаружены в пещерах Кизил-Кобы, Ени-Сала, Змеиная, Лисья. История тавров прослеживается до IV века нашей эры, хотя следы поклонения богине Девы на тайных алтарях, расположенных в пещерах, относятся к позднему средневековью и даже к более поздним периодам. Так, в конце XIX столетия в крымских горах обнаружили пещеру, а в ней множество черепов, притом только взрослых людей, и относились эти черепа к разным периодам. Пещеру так и назвали — Тысячеголовая. Есть предположение, что там находился жертвенник и проводились культовые действия.

Вспомните легенду о Властителе гор, существовавшем с незапамятных времен. Это не конкретное лицо, а что-то вроде переходящего титула. В его владениях были тайные горные селения — это не сборища разбойников, там жил какой-то род, племя. Девушка, с ног до головы одетая в черное, с закрытым лицом — явно не татарка. Жрицы храма Девы одевались в черное и полностью закрывали лица. И в первом, и во втором вариантах легенды девушка и мужчина скрываются в пещере. А может, это девушка предлагает спрятаться в пещере, имея тайный умысел, и что там находится НЕЧТО.

— Что же там может находиться? — нетерпеливо спросила Машка.

— Если предположить, что девушка является жрицей, нарушившей закон, то ее частичным оправданием может служить только искупительная жертва. Поэтому в той пещере мог находиться храм Девы, перенесенный с побережья, а на алтаре должен быть совершен древний обряд, чтобы умилостивить кровожадную богиню. Возможно, оба татарских принца нашли свою погибель на одном и том же алтаре.

— По-моему, очень зыбко и неубедительно, — хмыкнул Андрей.

— Я не историк, лишь строю предположения. Возможно, я фантаст. — Анатолий улыбнулся.

— Чаек готов, приступаем к чаепитию, — объявил Ярик. — Маша, ты поможешь соблюсти церемонию?

— Легко, — произнесла Маша, вставая из-за стола.

15-й лунный день. Полнолуние. Луна в Козероге

За те несколько дней, точнее ночей, что Маша провела в крепости, она полностью свыклась с обстановкой и даже научилась спать на жестких табуретах при электрическом свете. Ее не покидало прекрасное расположение духа: автомобиль немного подремонтировали, и он был готов к буксировке на дальнее расстояние. Время она проводила чудесно, все больше сближаясь с компанией дайверов и усиленно тренируясь в плавании с аквалангом, мечтая о том моменте, когда сможет сама, без инструктора, пройти хотя бы по простому маршруту. Если бы не пребывание здесь Вики из Белоруссии… Хотя Маша не делала серьезных заявок на Анатолия, как и он на нее, они поддерживали между собой чисто дружеские отношения.

Сейчас, грызя маковую баранку и запивая ее чаем, проанализировав данную ситуацию, Маша мысленно охарактеризовала ее так: «Сама не съем, но и другой не дам надкусить. Одним словом, я типичная стерва».

Сравнение себя со стервой ей понравилось, ибо это была характерная черта героини нашего времени — по оценке Лады Лузиной, автора, которого она очень уважала. «Героиня нашего времени — это женщина, которая удачно всех обокрала, в идеале — перестреляла, с кем надо переспала, его же послала, ушла от преследования и наконец-то почувствовала в себе силы и средства стать настоящей леди. Иными словами — стервь чистой воды…»

Покончив с размышлениями, Маша перешла к чтению путеводителя по Судаку, что было переходным этапом ко сну. Обычно после третьей страницы у нее начинали слипаться глаза, а если дотягивала до десятой, то к спальному ложу шла из последних сил, как сомнамбула. На этот раз ее хватило на пять страниц, после чего она погрузилась в сон.

И вновь, как в предыдущих снах, она идет за девушкой в черных одеждах по узкому пещерному проходу, то и дело спотыкаясь о камни из-за скудного освещения факелом. Запах смолы щиплет глаза, она дотрагивается до стенки пещеры и даже при таком слабом освещении замечает, что запачкала руку. Где-то вдали слышится звук падающих капель.

— Долго еще идти? — не выдерживает Машка.

Девушка оборачивается. Пронзительные черные глаза сверкают сквозь щель в черном платке.

— Уже скоро! — отвечает она. — Что бы с тобой ни произошло — не оборачивайся!

«Ничего себе заявочки!» — подумала Маша, и тут ледяная ладонь больно сжимает ей плечо. Машка кричит, как будто ее режут, и оборачивается. Просыпается в холодном поту, побаливает плечо. Страх нарастает в ней. Скрипнули половицы на нижнем этаже, или это чьи-то осторожные шаги?! Бежать, скрыться отсюда, чтобы никто не нашел! Маша вскакивает, намереваясь отправиться в бегство. Собирает волю в кулак и заставляет себя снова сесть.

«Куда бежать? Кого бояться? Пока на каждый вопрос обстоятельно не отвечу, не двинусь с места, — решила она. — Начну с того, что кто-то больно схватил за плечо во сне. Это был сон? Но я проснулась, а плечо болит. Что это было? Может, во сне не так повернулась на жестком табурете — и вот результат, а подсознание под это построило целую картину сновидения. Логично».

Маша успокоилась, кругом властвовала тишина, и больше не было слышно подозрительных звуков. «Вот из-за такой ерунды люди теряют голову, а в основе страхов — в большинстве кроется какой-то пустяк. — решила она и тут увидела, что у нее рука запачкана красной пылью. — Вот я вымазалась где-то», — и тут холодным ознобом прошло воспоминание о недавнем сне. «Спокойно, спокойно, без паники, — она скомандовала себе. — Запачкалась? Да где угодно! Почему раньше не заметила? Не было необходимости, вот на руки и не смотрела. А как же маковый бублик? Ела его, не обращая внимания, что руки грязные? Все, конец, проехали тему». Маша подошла к зеркалу, висящему в углу зала, и подняла легкий свитер, который надевала на ночь. В каменном замке вечная прохлада, как будто здесь круглосуточно работает кондиционер. Сразу оголились груди, освободила болевшее плечо и увидела три небольших темных пятна.

«Ой, мама! Это же следы пальцев!» — дошло до нее, и она на мгновение зажмурилась. Когда открыла глаза, то себя не узнала.

Ее волосы высоко взбиты, уложены ярусами, на них сеточка украшенная бусинками жемчуга и искусно вплетенные цветные ленточки. На ней длинное шелковое платье с высокой талией, расширяющееся книзу, где на золотистом фоне просматривается гранатовый узор. Поверх платья надето что-то вроде легкого матерчатого плаща кремового цвета с широкими вырезами по бокам. За ее спиной стоит мужчина лет пятидесяти с небольшой аккуратной темной бородкой, уже тронутой легкой изморозью седины, в коричневом наряде, очень похожем на халат с алой подкладкой, в странном головном уборе, смахивающем на тот, который носят священнослужители. Правую сторону его лица пересекает тонкий рубец давнего шрама.

«Боже мой, он меня о чем-то спрашивает не по-нашему. Да так сердито!» Тут она видит, что у самой начинают шевелиться губы.

«Боже мой, я ему отвечаю, так же не по-нашему, и, видно, не соглашаюсь, упрямлюсь». Тут раздается звонок снизу, и Машка видит в зеркале себя, с приподнятым свитером и торчащей грудью. Особенно ее восторгает глупое выражение лица. Она поправляет свитер и сбегает вниз. Знакомый прапорщик вырастает в проеме и задает традиционный глупый вопрос:

— Спишь?

На этот раз она честно ответила:

— Не поймали!

Он внимательно смотрит на нее, молча шевелит губами. Наконец спрашивает:

— Как вижу, и у тебя началось?

— У меня все в порядке, и ничего не началось, — злится Маша.

— Ну, тогда я пошел?

— А я вас не держу! Идите!

— До следующей смены. Спокойной ночи.

От такой наглости Машка даже не нашла что сказать. «Еще издевается! Гад!» — подумала она, захлопывая дверь. Из-за пережитого она должна была трястись от страха, но ее мучило лишь любопытство. Что это было? На самом деле это с ней происходило или только пригрезилось во сне? Она вновь вернулась к зеркалу и подняла свитер. Темные пятна на правом плече были едва заметны. Она потерла их левой рукой, и они исчезли.

«Чудеса! — подумала она. — Неужели это была элементарная грязь? Но ведь это невозможно!» Видение, похожее на сон, настроило ее на поэтический лад.

«Это же надо — пригрезилась фантасмагория! Призрак консула в замке измывается над бедной девушкой!» — возмутилась Маша и родила строки:

Что зеркало таит в себе

Быть может, это мир иной?

И не дает покоя мне,

Что чьей-то я была женой.

А может, это и не сказка,

Алиса в мире зазеркальном,

И за реальной жизнью-маской

Мы существуем виртуально?

Хроника Плачущей Луны. Солдайа. 1475 год от Рождества Христова

Беата зябко поежилась, подойдя к окну. Ее длинные светлые волосы вместо того, чтобы быть прикрытыми традиционным чепчиком, были аккуратно уложены в серебряную сеточку-паутинку с небольшими горошинами индийского жемчуга. Она была одета в широкую воронкообразную юбку с заложенными крупными складками, мягко и плавно расширяющуюся от высокой талии к низу, вверху юбка была туго зашнурована сзади. По бокам она имела узкие вырезы, через них виднелась белоснежная льняная рубашка, верх которой воспринимался как блуза. Поверх была надета симара кремового цвета, удерживаемая пояском, но она не скрывала, а, скорее, подчеркивала квадратное декольте, более глубокое, чем позволяли себе проживающие здесь дамы. Беате нравилось уютно устроиться в оконной нише на небольшой каменной скамеечке и с высоты башни любоваться бескрайней далью моря. Таким непредсказуемым, как сама жизнь. Внизу, у подножия обрыва, седые буруны волн неутомимо разбивались о скалы, демонстрируя свою беспощадную ярость.


«В этом году июнь начался ветрами и холодами, прислуге приходится топить камин даже днем, — подумала она, — а море, обычно такое ласковое летом, все чаще хмурится, будто сердится на людей. Чем мы прогневили бога моря, что он так сердится на нас?»

Она вздохнула и раскрыла книгу в тяжелом кожаном переплете, новомодный трактат флорентийца Аньоло Фиренцуолы «О красоте женщин» и прочитала: «…волосы женщин должны быть нежными, густыми, длинными и волнистыми, цветом они должны уподобляться золоту или же меду, или же горящим лучам солнечным. Телосложение должно быть большое, крепкое, но при этом благородных форм. Чрезмерно рослое тело не может нравиться, так же как небольшое и худое. Белый цвет кожи не прекрасен, ибо это значит, что она слишком бледна; кожа должна быть слегка красноватой от кровообращения… Плечи должны быть широкими… На груди не должна проступать ни одна кость. Совершенная грудь повышается плавно, незаметно для глаза. Самые красивые ноги — это длинные, стройные, внизу тонкие, с сильными снежно-белыми икрами, которые оканчиваются маленькой, узкой, но не сухощавой ступней. Предплечья должны быть белыми, мускулистыми…» И девушка печально задумалась, проводя сравнение между тем, что прочитала, и собой. Многое сходилось, за исключением «большого, крепкого телосложения», «широких плеч», ибо была очень хрупкой, тонкой в кости, с небольшой грудью.


Она помолвилась с господином Христофором ди Негро, нынешним консулом Солдайи, перед самым его отъездом из солнечной Лигурии в эти далекие края четыре года тому назад. Он как раз заплатил положенный выкуп за эту должность. Беате тогда едва исполнилось пятнадцать лет.


Предполагалось, что он должен был отсутствовать год, так полагалось по уставу консульской службы за пределами метрополии, ни на один день больше. Это назначение, как он утверждал, должно было подправить его пошатнувшееся финансовое положение, а на самом деле, как теперь стало ясно Беате, дать выход его неуемной бурной энергии. За свою долгую жизнь, а на тот момент ему уже исполнилось сорок лет, он побывал на многих командных должностях, умел воевать и считался рачительным хозяином.

В итоге, год здесь, в Солдайе, из-за разных на то обстоятельств растянулся на целых четыре, и возможно, добавится пятый год, так как никто не осмелился приехать сменить его на этом нелегком посту, в преддверии возможной войны с Оттоманской Портой.

По настоянию родителей, переживавших, что годы проходят, а дочь все остается невенчанной, в прошлом году она отправилась сюда, пережив длительное путешествие, пока добиралась морем. И теперь, после ухудшения отношений Генуэзской республики с Оттоманской Портой, обратный путь стал еще и очень опасным. По обоюдному согласию с господином ди Негро свадьбу решили сыграть по возвращении в его поместье, расположенное близ Генуи. Для жительства в Солдайе господин консул определил ей самый удобный дом, расположенный во внутреннем дворе замка, а сюда она захаживала, с его разрешения, чтобы немного развеять скуку, представить себе, как, став супругой, будет полновластной хозяйкой в таком же замке, родовом поместье ди Негро, разве чуть поменьше. А может, будущий супруг решится и построит современный палаццо, светлый и праздничный, а не мрачный и угрюмый, как эти старинные замки?

Консул проводил целые дни и вечера в работе, мало уделяя времени для общения с ней. Много времени у него отнимала тяжба со своенравными братьями ди Гуаско, местными магнатами, длящаяся уже несколько лет. Они не признавали ничьей власти, сами вершили суд в подвластных им селениях, для этого даже установили виселицу и позорный столб. Господин ди Негро давно бы их усмирил, но они пользовались покровительством самых высоких чинов из Каффы.

Заскрипела старая дубовая лестница под грузным телом. Беата легко выпорхнула из ниши окна, и в этот момент в зал энергично вошел консул. Он был одет в темно-коричневую симару с красной подкладкой, из-под которой виднелся черный бархатный камзол. Это был рослый черноволосый мужчина с аккуратной черной бородкой, окаймляющей его худощавое лицо, с пробивающейся местами сединой, коротко стриженными волосами. У него были удивительные черные глаза, буквально пронзавшие собеседника, словно шпага, и мало кто мог вынести его взгляд. Его правую щеку от уха до подбородка пересекал шрам, полученный в морском сражении. Был он очень высокого роста, обладал громким голосом и неуемной энергией.

— Досточтимая Беата! — обратился к молодой девушке консул, хмурясь из-за дум, одолевавших его. — Прибыла галея из Каффы. Плохие новости. — Он сделал паузу. — Каффы больше нет. Она пала без сопротивления в результате предательства со стороны Андреоло ди Гуаско и Оберто Скварчифико — приближенных консула Каффы, господина Антонио ди Кабела. Город разграблен, жители проданы в рабство. Турецкое войско направляется сюда, два-три дня — и мы его увидим. Надежды на скорую помощь из Генуи нет. Предлагаю вам перейти на судно и отправиться отсюда, пока мы еще не блокированы с моря. В городе назревает паника, слухи уже просочились туда, еще час-два — и в гавани не останется ни одного корабля.

— Мессер консул! — в зал влетел бледный, как пергамент, обычно спокойный до флегматичности пожилой нотариус, руководитель консульской канцелярии, Гандольфо ди Портупино. — С дозорной башни передали, что видно множество парусов в море, эти судна следуют сюда.

— Что вы так встревожились, Гандольфо? — консул криво усмехнулся и произнес с иронией: — Возможно, это флот из Генуи, обещанная помощь светлейшего совета и протекторов банка святого Георгия.

— Нет, господин консул! — писарь нервно затряс головой. — Корабли идут со стороны Каффы. — Его голос сник. — Это турки. Ведь Боспор закрыт, и помощи ждать…

— Господин Гандольфо! Извольте срочно подготовить донесение в банк святого Георгия! — в голосе консула зазвучала сталь. — Каффа капитулировала, Солдайа будет сражаться с турками до последней возможности и… — он сделал паузу, после чего добавил: — Просит о помощи.

— Во имя Хриcта. 1475 года от Рождества Христова, в седьмой день июня, в Солдайе. Светлейшему и превосходительному совету святого Георгия, высокой общине Генуи. Светлейшие господа! — начал скороговоркой излагать текст письма пожилой писец, но был прерван консулом:

— Господин канцелярист! Мне сейчас предстоят неотложные дела, связанные с обороной города, вы сами подготовьте донесение для светлейших господ. Тем более, пока оно дойдет до Генуи, сведения могут сильно устареть. — Он горько улыбнулся и скомандовал:- На стенах бить в барабан тревогу, господ кастеляна, капитана агузиев, сотника ополчения прошу срочно ко мне для совещания! Я пока поднимусь на верхнюю площадку башни.

— Слушаюсь, мессер!

Непреклонная воля, звучавшая в голосе консула, встряхнула чиновника, и он, отвесив вежливый поклон удаляющейся спине консула, поспешил исполнять приказания.

Консул проследовал к деревянной лестнице, поднялся по ней на балкон, а оттуда на верхнюю боевую площадку. Беата последовала за консулом, словно не заметив его недовольный взгляд, от которого ее пронизал холод. Теперь он совсем не походил на того раздавленного тревогами и сомнениями человека, каким она видела его еще вчера вечером, за ужином, когда он делился своими опасениями по поводу того, что вряд ли Каффа сможет долго держать оборону перед турецким войском. Он знал, что не было достигнуто соглашение с готским княжеством Феодоро по совместному отражению нападения турков. А княжество, в свою очередь, рассчитывает на помощь молдавского господаря и московского царя, но уже поздно — турки уже здесь.

Этот день был не по-летнему прохладным, ветреным, и Беата пожалела, что ничего не взяла с собой — легкая симара почти не защищала от злого ветра. Море хмурилось и яростно пенилось у подножия скал, беспокойные воды отливали темным изумрудом, периодически вскидывались белоснежными барашками. Но ее внимание заполонило, вытеснив все другие мысли, множество парусов, еще далеких, наступающих с горизонта. И только сейчас к сердцу подступило щемящее чувство страха.

— Надвигается шторм! — хмуро сообщил консул. — Сегодня он наш союзник и в то же время враг. Прикажите горничным, чтобы они вас собрали. У вас в распоряжении всего один час. Я передам вам шкатулку с тремястами серебряными сонмами — это деньги, заработанные за период моего консульства — и с завещанием в вашу пользу, оно уже давно готово. Больше у меня никого нет. Господин Гандольфо ди Портупино передаст капитаном корабля письмо в совет банка святого Георгия.

— Вы остаетесь, мессер? — прошептала Беата, ежась под порывами усиливающегося ветра. — Но ведь скоро турки будут здесь!

— Я консул Солдайи, возможно, ее последний консул. Я присягал, что, пока являюсь консулом, не покину территорию города-крепости.

— Но ведь уже назначен другой консул, и только блокада турками Боспорского пролива не позволила ему прибыть сюда и сменить вас на посту консула, — попробовала уговорить его Беата.

— Он там, а я здесь. Вам предстоит нелегкий и опасный путь. Боспор закрыт, поэтому, скорее всего, придется возвращаться в Геную через земли молдавского господаря, с ним у нас хорошие отношения.

— Мессер консул! Все собрались и вас ожидают.

На площадке башни возник кавалерий[6] Микаели ди Сазели, верный помощник и советник консула. Это был длинноволосый, франтоватый молодой человек, одетый в ярко-красный колет с пышными буфами рукавов и короткие, плотно облегающие бедра штаны с узкой каймой из венецианских кружев по низу, надетых поверх чулок-штанов.

— Прощайте! — коротко бросил консул и начал спускаться вниз.

— Я никуда отсюда не уеду, господин консул! — выкрикнула ему в спину Беата и топнула ножкой.

— Да, бонна Беата! Вы правы, маловероятно, что вы сегодня уедете. Шторм все больше усиливается, и вряд ли даже страх перед турками выгонит капитана в море.

Кавалерий подошел к ней, пристально всматриваясь в ее лицо. Море из изумрудного, неспокойного превратилось в серое, угрожающе-беспокойное, нервно перекатывающее все увеличивающиеся горы воды. Беата всмотрелась в морскую даль.

— Смотрите, господин кавалерий, парусов больше нет! — И она звонко рассмеялась.

— Шторм прекратится, и они вновь здесь появятся, госпожа, — хмуро ответил кавалерий. — Они как стая волков, почуявших добычу — пока не добьются своего, не отступят. Господин консул прав — вам надо отсюда уезжать. Хан Менгли-Гирей теперь союзник туркам, и татары не дадут возможности пройти по суше, единственный путь — море.

— Вы считаете… турки смогут взять крепость?

— Если нам не поможет чудо, так и будет, спаси нас Господи! — кавалерий перекрестился. — Крепость неприступная, но у нас мало воинов. Протяженность стен крепости святого Креста — половина неаполитанской мили, всего имеется четырнадцать башен, а воинов у нас наберется около полусотни, ополчения будет еще сотен пять-шесть, с учетом населения ближайших селений, возможно, дотянем до тысячи. Из вооружения у нас — на башнях устаревшие баллисты и катапульты, имеется всего с полсотни кулеврин и с десяток серпентин. Господин консул распорядился реквизировать все орудия с торговых судов, стоящих в нашем порту, это даст незначительное увеличение легких пушек. Дальность их боя максимум ярдов двести-триста. Турки имеют тяжелые орудия, которые бьют раза в три дальше. Как обычно, они будут днем и ночью палить из своих орудий, пока не разобьют стены, и тогда пойдут на приступ. У верховного визиря Гедик-Ахмед-паши двадцать четыре тысячи профессиональных воинов, а у нас все население города раза в три меньше. Как думаете, госпожа, сколько мы сможем продержаться при таком раскладе?

Из города донесся тревожный звон колоколов церквей. Сердце молодой женщины сжалось щемящей тоской — больше от колокольного звона, чем от слов кавалерия.

— Знаете, сколько в нашем городе церквей? Тринадцать латинских, восемь греческих и пять армянских. Послушайте! Слышите?! В их звоне нет единения, а оно нам так необходимо. У турков много врагов, но никто из них не придет к нам на помощь. Ни молдавский господарь со своим войском, ни владетель княжества Феодоро князь Александр. Услышав этот звон, большинство жителей окружающих селений бегут в горы, а не сюда, под защиту стен и консула. Память о резне, устроенной здесь татарским ханом Ногаем сто семьдесят лет тому назад, до сих пор жива — тогда не пощадили никого из жителей города. Прощайте, госпожа, и постарайтесь уехать, когда успокоится море — от турок не следует ждать пощады. Даже если останетесь в живых после штурма, вам — молодой, красивой, будет уготована участь наложницы в гареме турецкого сановника. — И кавалерий, поклонившись, удалился.

Окончательно замерзнув от порывов холодного ветра, Беата спустилась вниз, в зал. Эта мощная крепость ей стала казаться ненадежной и слабой.

16-й лунный день. Луна в Водолее

Днем, лежа на пляже, Маша размышляла, вспоминая о ночном происшествии. Будучи человеком здравомыслящим, она ко всему этому отнеслась скептически.

«Если упал сверху кирпич, то всегда найдется причина этому, — считала она. — Ночные звуки сами по себе не страшны, если за ними не кроется злой человеческий умысел. В том, что ночные видения пригрезились — нет сомнений. Но что послужило этому причиной? — тут Машу осенило и все стало ясным, как светлый летний день. — «У Фрейда есть понятие сублимации, другими словами, перенесения или трансформации сексуальной энергии в другую энергию. У людей творческих она особенно сильно проявляется. Неразделенная любовь к Кириллу у меня вылилась в написание стихов, хотя я никогда этим не увлекалась. Накопившаяся во мне негативная энергия: разрыв с Кириллом, авария, ночной заплыв, подкрепленная антуражем мрачного замка, вылилась в психическую энергию — галлюцинации. И без врачей понятно, что мне надо больше отдыхать и меньше думать о проблемах. Чтобы подавить эту негативную энергетику, требуется задействовать другой сильный раздражитель. И лучше всего — кем-нибудь увлечься. Хотя бы Анатолием». — Но тут она снова засомневалась, не все из происходящего с ней могла объяснить теория Фрейда. — «Еще во время первого дежурства в замке, красномордый прапорщик меня предупредил, что я обязательно столкнусь с чем-то необычным, как было раньше с другими ночными дежурными. Выходит, с подобными галлюцинациями сталкивались также другие люди, и мои проблемы не имеют никакого отношения к их возникновению? Было бы здорово встретиться с кем-нибудь из прежних ночных дежурных и подробно расспросить».

Пытаясь разумно объяснить произошедшее с ней, без духов и привидений, Маше пришлось бы предположить, что это наведенный гипноз или НЛП, хотя бы со стороны прапорщика. Ведь известно, что специалисты нейро-лингвистического программирования могут в разговоре незаметно заложить «якоря» и этим задать алгоритм поведения человеку. От размышлений у Машки разболелась голова, и она решила больше не сушить над этим голову. «Будущее покажет!»

После обеда, по сложившейся привычке, Маша зашла на базу дайверов и стала свидетелем жаркого спора между Андреем и Яриком. Оба парня были так увлечены, что даже не заметили ее прихода. Черноволосая инструктор Марина, приехавшая сюда из далекого Казахстана, вполголоса объяснила, что спор разгорелся из-за появившихся слухов о том, что недалеко отсюда, возле пещеры Кара-Коба, что в переводе означает Черная пещера, с интервалом в несколько дней, были обнаружены двое мужчин, полностью потерявшие память. Вчера их показывали по телевизору и просили помочь опознать их, так как они ничего не могли о себе сообщить… Теперь ребята спорят, Ярик говорит, что это происки инопланетян, ворующих людей и лишая их памяти, а Андрей, что здесь без разборок бандитов не обошлось. Видно тех несчастных так отдубасили, что они ничего не помнят. Маша пожала плечами, мол, ерундой занимаются, затеяв бессмысленный спор, а сама подумала: «Рассказала бы вам о ночном происшествии, но никто же не поверит, подымут на смех. Да я и сама, чем больше думаю об этом, тем все больше оно мне кажется нереальным».

Тем временем подошли клиенты на погружение — семья из трех человек, и инструкторы захлопотали возле них, подбирая снаряжение.

— Ты плохо спала? — поинтересовалась Марина, угощая горячим зеленым чаем, и изучающе уставилась на нее. «До чего у нее неприятный взгляд черных глаз! В них лишь пустота». — в который раз про себя отметила Маша и отвела глаза. — «Хотя она неплохая девчонка, всегда пытается чем-нибудь угостить, только излишне молчалива».

— Дело в том, что в мои обязанности входит не спать ночами — я ведь дежурю в старой крепости. — усмехнулась Маша.

— Ах да, я упустила это из виду. Просто ты сегодня не такая, как всегда.

— Какая — не такая? — начала допытываться Маша, а сама раздумывала: «Может, поделиться с ней ночными страхами?»

— Ты выглядишь как человек, желающий что-то рассказать, — смеялось лицо Марины, но глаза ее были пусты и ничего не выражали.

«Я что — открытая книга?! — Маша разозлилась. — Ничего ей не расскажу!» А вслух сказала: — Это тебе только кажется — жизнь скучна и однообразна, никаких событий достойных внимания нет.

— Правда, что здесь может быть интересного?! — согласилась Марина. — Днем пляж, ночью дежурство. Отдых — не отдых. Анатолий собирается поехать в горы, хочет посетить Красные пещеры — упади ему на хвост.

— Неудобно, он же, по-видимому, поедет с этой белоруской, Викой. — Маша заволновалась, идея ей очень понравилась.

— Удобно — неудобно — делай, как знаешь. В этом мире каждый сам за себя. — Марина встала и пошла к морю.

Маша набралась храбрости и подошла к Анатолию, в компрессорной «набивавшему» воздухом баллоны.

— Анатолий, как думаешь, я не сильно помешаю тебе с Викой, если напрошусь поехать с вами в Красные пещеры? — спросила она, присев на корточки, чтобы поймать его взгляд. Тот от неожиданности даже уронил гаечный ключ. — Ты ничего не подумай, я в Крыму в первый раз, нигде не была, кроме Судака.

— А откуда ты взяла, что я собираюсь с Викой на Кизил-Кобу? — спросил удивленный Анатолий.

— Собственная агентурная сеть, — потупив глаза, скромно сказала Маша.

— Агенты у тебя в самом деле высококлассные, — пробормотал Анатолий, — ведь об этом я ни с кем еще не говорил, даже Вике собирался сказать о поездке только сегодня вечером. Княжна, ты меня все больше и больше удивляешь! Сейчас даже больше, чем ночью в море в странном костюме.

— А кроме своего удивления ты как-нибудь отреагируешь на мою просьбу? — спросила Маша.

— Я — за, Вика, думаю, тоже, не будет возражать.

«А я думаю, что будет», — подумала Маша, а вслух сказала:

— Когда выступаем? Мне ведь надо будет отрегулировать вопрос с работой.

— Вика через пять дней уезжает, поэтому предполагаю выехать послезавтра.

— С ночевкой?

— По другому не получится — дорога туда займет много времени, а я смогу освободится только после обеда. Сейчас наплыв желающих нырнуть.

— Тогда я пролетаю и снимаю свою кандидатуру. Думаю, у меня еще будет возможность туда попасть.

21-й лунный день. Луна в Овне

Вечером, идя на работу, Маша обомлела — большая часть территории между Консульским замком и внешней оборонительной стеной с башнями, которая, теперь Маша это уже знала от экскурсоводов, называлась крепостью святого Креста, была заполнена разноцветными шатровыми палатками, возле которых на шестах были укреплены всевозможные разноцветные треугольные знамена со средневековыми геральдическими знаками. Между палатками и на дороге, ведущей в Консульский замок, занимались всевозможными работами по благоустройству территории люди в старинных костюмах, разнообразных доспехах. В основном это была молодежь. Маша с любопытством остановилась возле длинного деревянного щита, возле которого долговязый юноша в розовой чалме и синем халате, подпоясанном коричневым кушаком, тренировался в метании ножей. Все три ножа, которые он бросил, вонзились один возле другого, поражая кучностью попадания.

— Здорово! — сказала Маша. — Такое только в фильмах увидишь и то подумаешь, что комбинированные съемки.

— Постоянные тренировки. — Парень потупился от смущения. — Хотите метнуть нож?

— Хочу, — сразу согласилась Маша.

Он дал ей те же три ножа, которые только что вытащил из стенда. Ножи были без привычной тяжелой ручки, больше похожие на недоработанные заготовки для ножей. На стенде был изображен контур человека. По совету парня она подошла на три шага к стенду и, старательно прицелившись, метнула нож. Он ударился ручкой о стенд и упал на землю. Второй нож постигла та же участь. Третий, хоть и ударился лезвием в щит, но также упал — слишком слабой была сила броска.

— Что здесь происходит? Столько ряженых, словно какой-то фильм о рыцарях снимают.

— Почти. Ежегодный международный праздник «Генуэзский шлем». Собрались рыцари со всей Украины, из России, Польши, Белоруссии померяться силами и себя показать.

— Так уж и рыцари! — Маша усмехнулась.

— Современные рыцари. Они звания получают в победах на различных турнирах вроде этого.

— А я считала, что рыцари — это те, кто уступает место дамам в общественном транспорте.

Маша рассмеялась и пошла дальше. На ее глазах оживала старина. Лучники готовили мишени в виде подвешенных на перекладине мешков, набитых соломой, арбалетчики испытывали свое оружие на деревянных щитах с нарисованными на них разноцветными кругами.

— Девушка-красавица, не проходи мимо своего счастья — стрельни из арбалета! Сегодня за так, а завтра за деньги. — Машу остановил черноволосый молодой мужчина в берете с пером и в шотландской клетчатой юбочке.

Девушку не пришлось дважды просить, она прицелилась — и промазала. Стрела тупо щелкнула по каменной стене, находившейся за щитом, и отлетела в сторону.

— Давай заряжу следующий болт, — предложил мужчина в берете.

Он упер арбалет одним концом, на котором было что-то вроде шпоры, в землю, вставил в эту «шпору» правую ногу и быстро натянул тетиву. Маша поняла, что короткая арбалетная стрела называется болтом. На этот раз стрела полетела точнее и попала в «молоко» — белое поле вокруг мишени. Маша пошла дальше и увидела деревянную крепость, сооруженную из досок, с башней и стенами. Возле входа стояли в ряд диковинные старинные пушки, похожие на игрушечные, — длина ствола у некоторых не превышала и тридцати сантиметров. Некоторые «коротышки» на колесном ходу были составлены в одну линию.

— Это бутафория? — спросила Маша. — Руками можно потрогать?

— Это самые настоящие легкие орудия средневековья, — обиделся парень в шляпе с лихо заломленными полями и укрепленным страусиным пером, в кожаном жилете. Его одеяние напоминало костюм мушкетера, только она у него была неопрятная и даже кое-где в пятнах.

— Сегодня можешь выстрелить за так, а завтра положишь пятак, — сострил невысокий бородатый мужчинка в темной шапке, сером длинном кафтане, подпоясанном грязным, когда-то красным шарфом, в широких шароварах, нависающих над короткими сапожками с заломленными голенищами.

— Не откажусь, — быстро сориентировалась Машка. — Что это вы такие добрые? Везде мне предлагают стрельнуть, пальнуть, метнуть, но намекают, что за это завтра надо будет платить деньги.

— Сегодня подготовительный день, и у нас существует примета: в этот день надо дать бесплатно выстрелить, чтобы в последующие дни собрать обильный «урожай» монет, — сообщил мужичонка в шапчонке, засыпая порох в «детскую» пушечку, укрепленную на деревянном ложе, — так, и не ружье, и не пушка.

— Это кулеврина, безобидная на вид, а панцирь у тяжеловооруженных рыцарей легко пробивала с тридцати шагов. А мы — кулевринщики, — пояснил он, плотно загоняя пыж.

— Какая-то она несерьезная, — сказала Машка. — А это что такое? — Она показала на более крупное орудие, длиной около метра, укрепленное на деревянном бруске-раскладушке. По его внешнему виду было ясно, что эту пушку в руках не потаскаешь.

— «Серпентина» — более мощное орудие, имеющее большую дальность стрельбы. А вот это, — он указал на ряд детских пушечек-кулеврин, установленных в ряд, — «орган смерти». Ладно, Паша, заряди и «органчик» — пусть девушка сыграет на нем.

Парень в шляпе со страусиным пером начал заряжать установку. А мужичонка тем временем запалил фитиль, картинно раздувая его, насыпал пороха на маленькую дырочку в пушчонке и передал фитиль Маше, державшей в руках кулеврину. Девушка поднесла запал к пороху, и раздался грохот, кулеврина изрыгнула пламя и попыталась вырваться у нее из рук.

— Да… — глубокомысленно произнесла Маша. — Впечатляет.

Тем временем бородатый мужичонка насыпал пороховую дорожку между кулевринами, составленными в «орган смерти», и подал ей знак, что все готово. Маша опасливо поднесла горящий фитиль, и вокруг в одно мгновение все изменилось, загрохотало, засверкало. Она в испуге отпрыгнула в сторону, а кулевринщики рассмеялись.

— Эта малютка имеет всего семь стволов, а мы можем зарядить вон ту, побольше — двенадцать стволов.

— Нет, спасибо, — замахала руками Маша, еще не отойдя от грохота. — Лучше завтра за деньги.

Кулевринщики вновь рассмеялись, оценив ее шутку, и она пошла дальше.

Здесь начинался ряд ремесленников-умельцев, расклавшие на импровизированных прилавках различные поделки — брошки, кольца, кулоны, монеты, всевозможные фигурки, выполненные из металла и глины, оригинальные пепельницы, настоящие и декоративные стрелы и многое другое. В этом ряду стояла настоящая кузня, где рыжеволосый и рыжебородый кузнец с оголенным мускулистым торсом, по виду настоящий викинг, что-то ковал, постукивая небольшим молоточком по раскаленной докрасна полоске железа. Туда же бил молотом его помощник, худосочный юноша с бледным болезненным лицом, одетый в разноцветное трико.

Маша, подойдя к столику со всевозможными побрякушками из металла, поинтересовалась:

— Можно выбрать какую-нибудь вещичку бесплатно, чтобы в последующем у вас были урожайные на деньги дни?

Продавец, полный бородатый мужчина в средневековом костюме венецианского купца, рассмеялся.

— Нет, милая девушка, но десятипроцентную скидку могу дать.

Небо, еще с самого утра грозившее дождем, отпугивая с пляжа отдыхающих сильным ветром, к вечеру сморщилось, как печеное яблоко, и разрядилось крупными холодными каплями. Вокруг все потемнело. Маша прикинула, что до Консульского замка еще метров четыреста по открытой местности, — этого было более чем достаточно, чтобы промокнуть до нитки, — и оглянулась в поисках места, где можно было бы переждать дождь. Раздался удар грома, заставивший ее вздрогнуть, и мгновенно блеснула молния, ярко осветившая Консульский замок на гребне горы. Он показался Маше еще мрачнее, чем обычно. С неба обрушился косой поток воды, от которого не спасал матерчатый свод над прилавком. Продавец-купец кинулся спасать товар, а Маша бросилась к ближайшей крепостной башне, предполагая найти там укрытие. Вновь загрохотал гром, от которого, казалось, содрогнулась земля, и яркая зигзагообразная молния осветила все вокруг. Плотная земля мгновенно превратилась в предательскую грязь, по которой Маша заскользила и упала, выпачкав колени и сарафан. Когда она оказалась возле башни, раздался третий удар грома, еще ускоривший ее передвижение, и она, наконец, забилась в какую-то нишу, где смогла перевести дыхание и оценить ситуацию.

Сарафан был насквозь промокшим. Если бы не боязнь молнии, то Маша побежала бы в Консульский замок, невзирая на дождь, все равно мокрее уже не стала бы. Тут она заметила, что находится в нише не сама, а рядом с ней стоит бородатый мужчина в средневековом бархатном костюме и коротком плаще и пристально смотрит вдаль, в направлении Консульского замка, скрытого за плотной пеленой дождя.

— Ну и погодка! — сказала Маша. — Льет как из ведра.

Мужчина не обратил на нее ни малейшего внимания, увлеченный своим занятием смотреть в никуда. Это Машу задело.

— Говорят, завтра у вас открытие фестиваля. Не можете подсказать, что в программе? — Маша, обратилась к мужчине, но тот вновь ее проигнорировал.

— Судя по костюму, вы тоже изображаете рыцаря, как дети играют в солдатики. Но быть рыцарем — это не значит ходить в дурацких одеждах и биться на турнирах. Это еще и манера поведения… — Маша еще не успела закончить свою речь, как мужчина обернулся.

Ее обожгло холодом черных глаз, его лицо пересекал длинный шрам. Мужчина что-то сказал на незнакомом языке и быстро протянул руку к ее груди. У нее была быстрая реакция — она ударила по руке, и… рассекла воздух. Не веря своим глазам, она протянула руку, легко пройдя сквозь незнакомца, и тут Маша вспомнила, что видела именно этого мужчину в зеркале прошлой ночью, и, дико закричав, несмотря на дождь, гром и молнию, бросилась бежать. Ей показалось, что за одно мгновение она достигла Консульского замка, открыла ключом дверь и уже там немного успокоилась.

«Ничего не было, потому что ничего такого не могло быть! — успокаивала она себя. — У меня разгулялись нервы, сработало воображение, вот и мерещится всякая чертовщина. Это иллюзия, даже не стоит обращаться к врачу, достаточно самой попить что-нибудь успокоительное.

А вот что не иллюзия — так это то, что я промокла насквозь и с этим надо что-то делать, иначе придется обращаться к другому врачу».

Мокрая одежда холодила, вызывая легкий озноб, но у Маши не было во что переодеться. Она с сожалением посмотрела на нишу камина — если бы были дрова, она бы не устояла от искушения развести там огонь, получить хоть какое-то тепло в этом мрачном, холодном каменном здании. Ее взгляд остановился на мужских и женских костюмах сберегавшихся здесь для фотографирования посетителей. Быстро стянув с себя мокрое платье, белье, она облачилась в средневековую женскую одежду. С опасением, но все-таки подошла к старинному зеркалу, заглянула в него, и кроме себя никого не увидела. Мокрые взлохмаченные волосы ей не понравились, она кое-как их поправила, подумав, надела картонную корону, покрытую фольгой, и уселась в бутафорское кресло. Кресло показалось жестким и неудобным. Платье было длинным и красивым, с льняными нижними юбками, приятно обволакивающими тело. Она закрыла глаза и попыталась представить себя женой консула — властителя замка, крепости и пятнадцати окружающих замок селений. Консул был полновластным хозяином этих мест, а значит, и она была приобщена к его могуществу. В обществе, состоящем из проживающих в замке, крепости и городе, она была королевой. Ей завидовали дамы, прислушивались к ее советам и даже боялись. Платье согрело озябшее тело, и Маша заснула.

Хроника Плачущей Луны. 1475 год от Рождества Христова

Беата не смогла покинуть крепость, так как сразу после шторма турецкая флотилия приблизилась к городу, блокировав его со стороны моря. Завидев приближающуюся турецкую эскадру, торговые суда в панике стали покидать портовую гавань, даже если кто-либо из команды или пассажиров остался на берегу. Нефы и галеи беспорядочными действиями мешали друг другу выйти в открытое море, тем самым забирая у себя драгоценное время, необходимое, чтобы оторваться от более быстроходных турецких военных кораблей.

Когда Беата со своей смуглолицей служанкой Марой и двумя слугами, выделенными консулом для доставки багажа на корабль, добрались до порта, на рейде не было ни одного корабля, только были видны удаляющиеся косые паруса. Оживленный порт в одно мгновение вымер, не было слышно обычной для него многоголосой многоязыкой речи, неумолчно звучащей здесь с раннего утра до сумерек. Все торговые лавки и склады были наглухо закрыты, на узких улочках почти не было видно людей, а если кто и появлялся с озабоченным, хмурым видом, то быстро исчезал. Казалось, покинувшие порт корабли забрали с собой его жизнь и людей. Беата приказала слугам отнести багаж обратно в ее дом, а сама со служанкой пошла к греко-византийскому храму Двенадцати апостолов, расположенному возле портовой башни.

Она прошла мимо старинного фонтана, питающегося водой с горы Перчем. Крепостные ворота напротив него были наглухо закрыты, что было необычно, так как они закрывались только с наступлением сумерек. Как она и предполагала, несмотря на то что до начала службы оставалось более двух часов, зал храма был переполнен — здесь находилось огромное множество людей. В храме было жарко и душно, и она почувствовала тревогу, переполнявшую этих людей. Здесь искали спасения не только души, но и бренного тела. Почувствовав на себе, латинянке, несколько неприязненных взглядов, Беата поспешила выйти. Прошла мимо греко-армянского храма, также переполненного молящимися, и вернулась в Консульский замок.

Господин консул встретил ее хмуро, от слуг он уже знал, что она не успела на корабль, но за его внешней суровостью она ощутила тревогу за ее судьбу в обреченном городе. К своему удивлению, сама она страха не чувствовала, словно надвигающаяся беда ей не грозила. По дороге сюда она приняла решение, и сейчас, собравшись с силами, несмотря на правила этикета, храбро заявила ему:

— Мессер Христофоро ди Негро! Мы с вами обручены уже более четырех лет, и все это время я хранила вам верность, ожидала, пока вы решали более неотложные вопросы вдали от Генуи. Несмотря на трудности путешествия, я приехала сюда и живу здесь уже почти целый год. Сейчас, перед надвигающейся угрозой, смертельной опасностью, не желаете ли вы сделать мне предложение руки и сердца и обвенчаться со мной, проведя католический обряд?!

Только после сказанного Беата обратила внимание, что здесь они не одни. В углу зала за небольшим столиком, склонившись, писал под диктовку господина Гандольфо ди Портупино писарь Доменико. В двух шагах от них стоял в почтительном ожидании распоряжений консула пожилой каштелян Лучиан ди Пьюри, по лестнице к ним поднимается кавалерий Микаели ди Сазели. Беате стало неловко, ее бросило в жар, она от смущения даже прикусила губу. «Как я не к месту, не вовремя», — подумала она. Особенно ее обжог осуждающий взгляд кавалерия, услышавшего ее последние слова и от этого словно зашатавшегося. Господин консул замер на мгновение, затем нежно взял ее руку, тяжело опустился на одно колено и поцеловал ее ладонь. В это время невдалеке загрохотал гром, несмотря на чистое голубое небо, ласково заглядывающее в окно.

— Мессер, подошла турецкая эскадра и начала обстрел портовых построек! — негромко доложил кавалерий.

Присутствующие бросились к окну, выходящему на море, — все, за исключением консула, продолжавшегося стоять на колене, удерживая руку девушки.

— Беата, простите меня за то, что я так долго не решался, за то, что вы находитесь здесь в это неблагополучное, страшное время, — произнес консул. — Я прошу вашей руки, будьте моей женой! Вы согласны? — Вновь раздался гром орудий.

— Я согласна стать вашей женой! — твердо произнесла Беата, несмотря на то что чувствовала, как взгляд кавалерия словно прожигал ей спину. Консул поднялся и подошел к окну.

— Господин консул! Возле крепости стали на якорь десять турецких кораблей, еще пять, не заходя, отправились вдогонку за бежавшими «купцами», — сообщил кавалерий. — Не считаете ли необходимым отправить подкрепление в Портовую башню?

— Не вижу в этом необходимости. Крепость со стороны моря и с востока неприступна, с запада и севера труднодоступна. Падение портовых укреплений не будет иметь для обороны города никакого значения. Да и сил на десяти турецких кораблях маловато для штурма нашей крепости, — жестко ответил консул.

С той стороны, где находился порт, скрытый вершиной Крепостной горы, на которой располагалась Дозорная башня, поднимались клубы темного дыма от горящих портовых построек и жилых домов. Вновь загремели орудийные залпы. Беата вздрогнула, представив, что там творится. Ведь совсем недавно она там была, ходила по узким улочкам между домами и лавками. Скоро всего этого не будет, все поглотит этот грохот разрушений и сопутствующий ему всепожирающий огонь. Она вспомнила переполненные людьми храмы, где в основном находились женщины и дети. Беата перекрестилась и стала шептать молитву.

Вечером следующего дня она обвенчалась с господином Христофором ди Негро в крепостной церкви святого Клемента, расположенной у подножия Дозорной башни. На скромный свадебный пир было приглашено человек сорок из находившихся здесь генуэзцев, но веселья не было, гостей одолевали тяжкие думы. По окончании пира, который продолжался недолго, Беата и ди Негро возлегли на брачном ложе.

Турки прекратили обстрел с моря, так как пожар беспощадно продолжал за них начатое дело. Мест для размещения в городе людей с предместий и порта не хватало, и на площади выросли самодельные шалаши, изготовленные из подручных материалов. Устроившиеся там люди готовили пищу на кострах, и сразу же возросла плата за дрова. Люди справляли нужду, где придется, кругом стояли вонь, шум, ругань озлобленных людей, оторванных от домашнего очага, плач детей. Город, до этого опрятный, стал похож на бродягу. Участились случаи воровства, по поводу чего консул издал строгий указ, повелев карать за воровство смертью, и для этого возвести на площади виселицы.

Госпожа Беата стояла на верхней площадке башни консульского замка и тревожно всматривалась вдаль. Со всех сторон поднимались клубы черного дыма. Передовые отряды турок уже стояли перед самой крепостью, на расстоянии чуть больше полумили, более чем достаточного, чтобы быть вне досягаемости камнеметных и копьеметных орудий генуэзцев. Турецких войск, заполонивших долину перед крепостью, уже было больше, чем затаившихся в городе жителей. Они обустраивали лагерь, копали защитный ров, возводили вал, на котором устанавливали частокол. Было видно, что великий визирь Гедик-Ахмед-паши не пытается с ходу покорить грозную крепость, несмотря на малочисленность ее защитников. В том, что великий визирь прекрасно знает состояние дел в крепости, консул не сомневался. Ему было известно, что способствовал сдаче Каффы местный крупный землевладелец и магнат Андреоло ди Гуаско, а пособниками турок при сдаче Тасили, передовой крепости на пути к Солдайе, были его братья — Теодоро и Деметрио.

Беата увидела, как от позиций турок отделились трое всадников и, размахивая белым флагом парламентеров, помчались к крепости. Беата окликнула служанку Мару и поспешила вниз, в город, понимая, что консул парламентеров примет не в своем замке, а в зале для торжественных собраний, построенном консулом Талано Кристиано Мондиано. Вход в зал, перед которым уже собралась внушительная толпа жителей, охраняли аргузии Кароци и Сколари. Увидев госпожу Беату, они не стали препятствовать тому, чтобы она вошла в зал. Войдя, она увидела, что консул сидит в кресле, стоящем на подиуме, по бокам от него расположились два полностью вооруженные аргузия, Якобо и Иорихо, блестя доспехами и грозно сжимая ручки алебард. Чуть ниже в креслах сидели городские синдики совета четырех Теодоро Калаиото, Косма сын Копояна, Константин Арабажи, Фока Орокопос, возле них стоит кавалерий Микаели ди Сазели и капитан аргузиев Константино ди Франгиссо, чуть поодаль епископ Солдайи Иоанн, митрополит Сугдейский Григорий и армянский епископ Карапет.

Спиной к Беате стоял турок в высоком тюрбане, красном халате и двое мужчин в одежде генуэзских вельмож. Один из них начал говорить:

— Великий визирь Гедик-Ахмед-паша, прибывший исполнить священную волю мудрейшего и могучего повелителя Оттоманской Порты, властителя многих земель и народов, падишаха, великого султана Мехмеда II, решившего завоевать этот край, через своего посланника Махмуда-агу, — турок слегка склонил голову, — согласно мусульманскому закону обещает сохранить жизнь и имущество жителям, если они сдадут город, не оказав сопротивления. Иначе он утопит город в крови, пощады не будет никому. Каффа повержена в прах, Генуя далеко — помощи вам ждать неоткуда, — грозно вещал высокий мужчина в темно-красном бархатном камзоле и шляпе с высокой тульей. Беата видела только его спину, но узнала говорившего по голосу — это был Теодоро ди Гуаско.

— Что ответите, досточтимые синдики, на предложения турецкого паши? — послышался голос консула.

Те замешкались, тихо переговариваясь между собой.

— Что скажете, досточтимые синдики на предложения турецкого паши? — повторил вопрос консул, и в голосе его зазвучала сталь.

Беата поняла, что он уже принял решение, вне зависимости от того, что скажет городской совет.

— Господин консул! — решился Фока Орокопос, готовясь озвучить решение старейшин. — К сожалению, великая Генуя и светлейший банк святого Георгия находятся очень далеко от нас, Боспорский пролив закрыт Оттоманской Портой. — Он привстал и поклонился в направлении мужчины в высокой чалме и красном халате. — Оттуда нам ждать помощи не приходится. Каффа, с ее более могучей крепостью, чем Солдайа, и многочисленным войском сдалась турецким войскам. Мы остались одни. — И он замолчал.

— Я жду вашего решения, — в третий раз грозно потребовал консул.

— Мы не устоим против турок. Надо принимать предложение великого визиря Гедик-Ахмед-паши. — Синдик вновь привстал и поклонился турку. — Он нам гарантирует жизнь и сохранность имущества. У нас единодушное мнение — город надо сдать без боя.

— Кто еще придерживается такого мнения? — грозно спросил консул, привстав с кресла.

Зал безмолвствовал, что можно было принять за молчаливое согласие с высказанным предложением. Теодоро ди Гуаско с довольной ухмылкой оглядывал зал, с ним боялись встретиться взглядом, и большинство собравшихся опустили глаза вниз.

— Досточтимый господин консул! Разрешите мне высказаться? — Вперед выбрался крепыш с необъятной шириной плеч. — Я моряк, капитан судна «Быстроногая лань», Томаззио ди Марио. Моему судну чудом, слава святой Марии и святому Варфоломею, моему покровителю, удалось вырваться из Каффы. Я свидетельствую, что Каффа была предательски сдана туркам группой официалов во главе с Оберто Скварчифико, Андреоло ди Гуаско и Грегоро ди Пино. И великий визирь Гедик-Ахмед-паша частично вырезал население города, подверг его грабежу, многих жителей увез в рабство в Турцию. Те генуэзцы, которым не хватило места на кораблях, были прямо в порту зарезаны. Часть гарнизона крепости оказала сопротивление, когда турки были уже в городе, и те, кто остались живы, приняли мучительную смерть на колу. Вы желаете добровольно сдать город и тем самым подвергнуть унижениям и страданиям своих детей, жен, отдав их на поругание врагу? Или вы ослепли и не видите, какое зарево сопровождает движение турецкого войска?

В зале поднялся шум, стали раздаваться выкрики. Консул встал с кресла, гордо выпрямился, и шум сразу стих.

— Властью, данной мне светлейшим советом банка святого Георгия и высокой общиной Генуи, заботясь о жизни и имуществе горожан, я, консул Солдайи, Христофоро ди Негро, принимаю решение оборонять вверенную крепость до последней возможности, обязуюсь ни при каких обстоятельствах ее не покидать, пока жив. В том клянусь на иконе коронования Девы Марии. — И он поклялся на поднесенной епископом Солдайи иконе.

Многие из присутствующих стали следовать его примеру.

— Ты об этом пожалеешь, консул! Горько пожалеешь, когда великий визирь посадит тебя на кол, как и многих других. А твою Беату…

Тут консул властно поднял руку, требуя тишины, и его голос загрохотал:

— Во имя Христа! Властью, данной мне светлейшим советом банка святого Георгия и высокой общиной Генуи для оправления правосудия, обвиняю братьев ди Гуаско в измене и приговариваю их к заточению в темнице до вынесения окончательного приговора, который последует незамедлительно, не позже завтрашнего утра. Кавалерию Микаели ди Сазели взять под стражу Теодоро и Деметрио ди Гуаско!

— Не имеешь права — мы парламентеры и обладаем правом неприкосновенности! — хрипло выкрикнул Теодоро. — Консул, ты ведь все время твердил, что для тебя закон превыше всего, а сейчас…

— У предателей нет права на неприкосновенность, у них нет никаких прав. — Увидев, что турок тревожно наблюдает за тем, как вяжут его спутников, скомандовал: — Проводите господина парламентера на выход, к великому визирю он вернется в одиночестве. Думаю, ему не надо переводить, наше решение ему ясно. А завтра утром его поймет и великий визирь, увидев этих предателей болтающимися на виселице.

— А-а-а-а! — закричал Теодоро, пытаясь пробиться к выходу, но был схвачен множеством рук и передан аргузиям. Деметрио, еще совсем молодой юноша, и не пытался сопротивляться. Страсти в толпе, требовавшей немедленной смерти предателей, накалились настолько, что консул был вынужден уступить их требованиям. Людской поток плотной стеной окружил братьев Гуаско и конвоировавших их аргузиев и вынес их на площадь, к виселице, на которой казнили воров.

Стоя под виселицей, побледневший Теодоро попросил, чтобы им позволили принять смерть от меча, как и полагается людям их происхождения и звания. Но вопли толпы заглушили его слова, и вскоре через перекладину виселицы было переброшено две веревки с петлями, которые тут же были надеты братьям на шею. За другие концы веревок взялись по три добровольца, и вскоре братья задергались в воздухе, исполняя «танец висельников». Толпа заревела от восторга, развлекаясь этим зрелищем. Добровольцы-палачи опустили полузадушенных на землю, дали им немного отдышаться и вновь вздернули приговоренных под одобрительный рев толпы. Когда жертвы, с багровыми лицами, закатившимися глазами и вздутыми на шеях венами стали затихать, их опустили на землю и окатив водой, привели в чувство, чтобы продолжить казнь-пытку. Но тут вмешался консул, отдал распоряжение аргузиям, и те заставили завершить повешение. К вечеру их бездыханные тела сняли с виселицы и вновь подвесили, уже с башни Пасквале Джудиче, открыв взорам турок.

Поздним вечером консул приказал Беате следовать за ним. Он вышел во внутренний дворик, дошел до угла южной крепостной стены и спустился по каменным ступеням вниз, в приямок, к окованной металлом дубовой двери. Открыл ее ключом и вышел наружу. Беата с опаской последовала за ним. Их сразу стал обдувать влажный вечерний бриз, принесший запах моря. За дверью открылся отвесный обрыв, но вправо от нее начинался узкий карниз, меньше ярда в ширину, полого опускающийся по склону.

— Беата, вы должны знать эту потайную дверь. Карниз заканчивается ярдов через сто, и не бойтесь, по нему безопасно идти, а от его окончания до земли невысоко, ярдов восемь. Там в скалу вбит металлический крюк, с бухтой веревки, по которой можно спуститься вниз. Чуть дальше, правее, находится небольшой островок, который местные жители называют Крабьим. До него можно пройти вброд, если держать направление на его верхушку-скалу, повернувшись спиной к крепости. Глубина там не больше, чем по пояс, даже вам. На острове припрятана лодка. На ней сегодня ночью тайно приплыл капитан «Быстроногой лани», Томмазио ди Марио. Он со своей галеей не убежал, подобно другим, судно с командой спрятал неподалеку, в небольшой бухте. Ее называют Пиратской, когда-то оттуда делали набеги племена тавров, жившие здесь в древние времена. В ближайшее время турки предпримут штурм Портовой башни с моря и с суши. Когда они возьмут эти портовые укрепления, турецким кораблям здесь делать будет нечего — у них на море нет соперников. Никто не сможет пройти через Боспорский пролив, чтобы попасть сюда. Орудия турецкой крепости надежно охраняют пролив и потопят любого, кто попытается прорваться, поэтому ждать генуэзский флот нет надежды. Итак, турецкая флотилия уйдет, а когда это произойдет, вы с Томмазио ди Марио отправитесь к нему на галею и вернетесь в Геную через земли молдавского господаря.

— Я не уеду без вас, — неуверенно произнесла Беата.

— Сударыня, я не могу покинуть крепость. Пусть этот ключ от потайной двери будет у вас, и будьте готовы отправиться в путь. Он будет не менее опасный, чем находиться здесь. — твердо сказал консул, закрывая дверь.


Грохот тяжелых турецких орудий, пытающихся разрушить городские стены, не смолкал ни днем, ни ночью. Ядра весом в четыре центнера с ужасающим воем врезались в стены крепости, методично разрушая их, несмотря на их двухметровую толщину. Какофонию звуков дополняли постоянный барабанный бой, звон цимбал. Для того чтобы смягчить мощь несущихся каменных и чугунных ядер, со стен свешивали вязанки хвороста, в некоторых случаях они амортизировали удары попадавших в них снарядов. У турков были орудия, которые обстреливали город зажигательными снарядами, и пожар уже нанес значительный ущерб зданиям, часть из которых были деревянными. Турками был разрушен водопровод, проложенный еще греками с горы Перчем, и консул резко ограничил норму выдачи воды, чтобы ее хватило как можно дольше, хотя в глубине души понимал, что турки захватят крепость раньше, чем исчерпаются последние запасы. Обстрел орудиями на третий день дал свой результат — обрушилась северо-западная часть стены между башнями Лукиани Лавани и Греческой.

На восстановительные работы были мобилизованы старики, женщины, дети, но сигнал к наступлению турецкой армии уже был дан. Беата находилась на верхней площадке Консульского замка и с замиранием сердца смотрела, как турки выстраивают боевые порядки. Рядом с ней стоял капитан судна «Быстроногая лань», выступивший тогда в зале заседаний. Сейчас он комментировал девушке происходящее.

— Бонна Беата, первая волна наступающих — башибузуки — легковооруженные воины разных национальностей, они не получают жалованья, живут только грабежом. Сейчас их главная задача — обеспечить переправу через ров, для этого они тащат бревна. Посмотрите, госпожа Беата, в эту подзорную трубу — видите на том горбе мужчину в зеленом халате, высоком тюрбане и красных туфлях? Рядом с ним укреплен его знак отличия — пятибунчуковый штандарт, такого больше нет ни у кого у турецких вельмож. Это сам Гедик-Ахмед-паша, великий везирь. «Паша» обозначает «нога султана». Год назад он получил власть после смерти Махмуда-паши, наполовину славянина, отрекшегося от христианской веры. Мехмед II питает слабость к христианам, в юношеские годы он увлекался учением одного бродячего дервиша, предводителя секты дервишей, проповедовавших духовное родство ислама и христианства, доказывавших, что наши религии очень близки друг к другу. Высшее духовенство Порты разгневалось, дервиша сожгли, но султан приблизил к себе многих из бывших христиан, принявших ислам, они занимают в его войске большинство высоких должностей. В войске великого султана едва ли половина турков, остальные — воины различных национальностей. Вон, смотрите, возле великого визиря сосредоточилось придворное войско: сипайи — конные — и йени чери — новые воины, по-нашему янычары, пехотинцы. Это отборное войско, капикулу, «гази» — воины веры. Из кого оно состоит? Тоже из бывших христиан. Для этого существует оброк, дань кровью — семьи христиан в подвластных султану землях обязаны отдавать в войско одного из сыновей. Там юноши проходят хорошую военную подготовку под руководством белых евнухов, которые определяют степень их пригодности. Многие из них делают хорошую военную карьеру, что положительно отражается на благосостоянии их семей. Из неподвластных султану земель мальчиков насильно угоняют. Так что мы, христиане, воюем с христианами, только бывшими.

— Вы все о них знаете, наверное, бывали в Порте? — Беата не не сводила взгляда с приближающих к укреплениям турецких войск, напоминающих стремительный поток, разрушающий все на своем пути.

— Я участвовал в защите Константинополя, видел императора Константина перед его гибелью. Весьма храбрый и опытный воин он был. Потом я пять лет находился в рабстве, пока Провидение, Дева Мария и святой Варфоломей меня не спасли. Даже видел самого султана Мехмеда II-завоевателя. Турок как турок. Впрочем, нет. Неординарная личность. Сын рабыни-христианки, он не мог стать наследником, имея старших братьев Али и Ахмеда. За любовь к христианам он не пользовался благосклонностью высшего духовенства, за доброе отношение к евнуху Шихабеддин-паше ему устроили бунт янычары. И, несмотря на это, он стал шахом, властелином многих народов, добился того, чего не смог совершить его отец, грозный султан Мехмед I — покорил оплот христианского мира — Константинополь, уничтожил Восточную Римскую империю — Византию. Любитель поэзии и садовод, сам выращивает овощи. Очень любознательный, однажды вспорол живот садовнику, заподозрив, что тот съел выращенный им огурец. Сам пишет стихи.

Защитники крепости выдержали штурм, и волна башибузуков откатилась от стен крепости. Раздался глухой бой барабанов, звон цимбал, стенанье флейт, и в сторону крепости выступили две колонны — впереди двигался черный квадрат, за ним — белоснежный прямоугольник.

— Впереди идут йайа — регулярные пехотные войска. Эти значительно опаснее башибузуков. Прокладывают дорогу для следующих за ними йени чери, янычар. Вон они идут. На головах у янычар высокие белые войлочные шапки, к краям которых прикреплены шлейфы, олицетворяющие рукава дервишей, а к концам шлейфов прикреплены нарядные деревянные ложки. — Беата улыбнулась. — К сожалению, тем, кто сейчас на стенах, будет не до улыбок. Это очень опытные, умелые воины. Каштеляну Лучиану, командующему защитниками крепости святого Креста, сейчас придется несладко.

Черный квадрат рассыпался, и воины с дикими криками начали форсировать ров, пробиваясь к пролому в стене. Беата заметила, что этим участком обороны командовал капитан аргузиев Константино ди Франгиссо, облаченный в блестящую кирасу и шлем. Он энергично размахивал саблей. Его войско состояло из ополченцев, вооруженных, чем смогли, но некоторые из них были также в кирасах. Передовая линия, вооруженная копьями и алебардами, сбрасывала нападавших в ров, а со стены, из-за кремальеров, стрелки осыпали турков градом стрел из луков и арбалетов, стреляли из кулеврин и аркебуз. С верхних площадок башни в плотные ряды наступающих арк-баллисты посылали смертоносные копья, которые пронзали одновременно по нескольку человек. Но вскоре передовая линия защитников была смята и оттеснена к самому пролому. Здесь бой продолжался уже в непосредственном контакте с противником. Воины рубились саблями, мечами, кололи кинжалами. Вдруг со стены огненным смерчем полилась из чана кипящая смола, на мгновение сделав проплешину в густой толпе дерущихся. Беата с удивлением увидела на стене женщин, которые бросали в турков камни, лили кипяток.

Крики «Мехмед! Мехмед! Порта! Порта! Аллах акбар!» смешивались с возгласами «Генуя! Генуя! Христос с нами!». Защитники крепости медленно отступали под натиском многочисленного и умелого врага, было видно, что еще немного — и они будут сломлены. В это время сквозь шум битвы, возгласы победителей, крики отчаяния прорвался звук флейты. Раздался ужасающий грохот, сопровождаемый пламенем, перекрыв на мгновение многоголосый шум битвы, — это заработал многоствольный «орган смерти», страшное оружие в ближнем бою. Наступающим туркам был нанесен значительный урон. А в следующий момент нападавшие были смяты отрядом тяжеловооруженных воинов под предводительством самого консула, разившего врагов большим мечом с полуторной ручкой из красного дерева, и находившегося в самой гуще сражающихся. Отступление турок сменилось паническим бегством по временной переправе через ров — по мосту, сложенному из бревен.

У защитников появились в руках зажженные факелы, и вскоре мост запылал. Но тут с другой стороны рва раздался смертоносный залп из пищалей, за ним другой и третий — это подошли янычары. От огня янычар поредели ряды защитников крепости. И вскоре рядом с еще горящим мостом турки начали строить новый. Защитники крепости скрылись за проломом и, в свою очередь, стали обстреливать нападавших, мешая им воздвигнуть новую переправу через ров, постепенно наполняющийся телами убитых и раненых турок. Вновь заработал «орган смерти», выдвинутый почти к самому рву, сея смерть в плотных рядах турок.

Нападавшие отхлынули под радостные крики защитников крепости. Вскоре обстрел турками стен возобновился. Казалось, на этот участок крепости обрушилась вся мощь турецкой артиллерии. Громадные ядра с ужасающим грохотом крушили стены. Под прикрытием тяжелой артиллерии турки переместили ближе к крепости среднюю артиллерию — «веглеры», стреляющие ядрами весом в сто — сто пятьдесят килограммов, и «краподины», посылающие ядра весом в пятьдесят килограммов. «Краподины» были наиболее скорострельными и точными орудиями, из них делали порядка ста выстрелов в течение дня, нанося наибольший ущерб защитникам крепости.

На одиннадцатый день обороны крепости, под вечер, обрушилась Греческая башня, одна из наиболее старых, а пролом в стене достиг более пятидесяти ярдов в ширину. Упавшая темнота не дала туркам пойти на штурм, но они продолжали обстрел крепости. Наступившая ночь не принесла отдыха осажденным жителям Солдайи — они все силы бросили на восстановление разрушений, хотя было ясно, что за короткое время сделать это невозможно. Работы продолжались при непрекращающемся бое барабанов и артиллерийском обстреле, так как восстановительные работы требовали света факелов, служивший туркам прекрасным ориентиром. На восстановительных работах были задействованы не только старики, женщины, подростки, но и сами ополченцы, которые, несмотря на приказ консула отдыхать перед завтрашним боем, не могли уснуть, в эту, возможно последнюю, ночь.

Беата осторожно встала, откинула покрывало с балдахина, стараясь не потревожить крепко спавшего мужа. Оборона крепости занимала все его время, и он неутомимо руководил защитниками с раннего утра до поздней ночи, а потом, обессиленный, мгновенно засыпал на брачном ложе. Беата поднялась по лестнице на верхнюю площадку. Теперь там было тесно из-за обилия находившегося на площадке вооружения: арбалетов, луков, дротиков, копий. С двух сторон башни, у края, стояли громадные котлы, полные смолы, рядом с ними аккуратными стопками были сложены дрова. Посредине лежала большая куча камней, а возле нее была установлена камнеметная машина под диковинным названием «трибюше». На ночь консул отправлял с башни воинов во внутренний дворик. Вокруг крепости, обхватив ее полукругом, пылало множество костров, из-за большого расстояния похожих на светлячки. Природа, до этого хмурившаяся непрекращающимися ветрами и непогодой, подарила чудную ночь — темный бархат неба был усеян множеством блестящих звезд, казалось, что это отражения костров, сверкающих на земле.

Внезапно Беата увидела на фоне неба человеческую фигуру с распростертыми руками, бесстрашно стоящую на самом краю площадки. Она от испуга вздрогнула, готовая бежать в ту же секунду, но, присмотревшись, узнала свою служанку Мару. Залитая лунным светом, Мара быстро, вполголоса произносила какие-то слова на незнакомом языке. Беата кроме итальянского знала латынь и греческий язык, а за год пребывания в многонациональной Солдайе научилась различать татарский, армянский, русский, а этот был совсем не похож ни на один из них. Беата поняла, что Мара совершает какой-то языческий обряд. Хотела окликнуть служанку, но передумала и незаметно спустилась с площадки.

Беата вспомнила, как во время охоты, несколько месяцев тому назад, охотники обнаружили раненую незнакомую девушку в необычном черном одеянии и привезли ее в крепость. О себе девушка ничего не рассказывала, как и о том, что с ней случилось, лишь упомянула, что все ее близкие погибли. Она носила странное имя — Мара, и у нее была смуглая кожа и красивые длинные черные волосы. Девушка свободно разговаривала на татарском, греческом языках, и ее сначала приняли за татарку. Но потом заметили, что она не только сторонится татар, но они вызывают у нее явную неприязнь, которую девушка не скрывает. После выздоровления, ввиду того, что Мара никуда не собиралась уходить, ее по просьбе Беаты, принявшей горячее участие к судьбе девушки, оставили прислугой в замке. Вскоре она стала личной служанкой Беаты. Была она немногословной, очень исполнительной и ни с кем из прислуги близко не сошлась. Когда турецкие войска стали приближаться к Солдайе, во избежание предательства, по приказу консула из города были удалены все лица татарской национальности. Эта мера была вынужденной, так как в составе турецких войск были татарские войска хана Менгли-Гирея, но девушку по настоянию Беаты пожалели и оставили в крепости.

На рассвете черная и белая колонны турок двинулись на приступ крепости.

Вновь все пространство наполнилось криками ярости, стонами и хрипами умирающих под какофонию звучания цимбал, флейт, барабанов. Несмотря на отчаянное сопротивление защитников крепости, туркам удалось построить переправу через ров и вплотную приблизиться к пролому в стене. Здесь схватка стала еще ожесточеннее, но, несмотря на все усилия янычар, им так и не удалось ворваться в город. Как и в предыдущие дни, на самых опасных участках появлялся консул со своим резервом — тяжеловооруженными воинами — и бесстрашно устремлялся в бой. Он храбро бросался в самую гущу боя, умело работая мечом, и казалось, что его мощная фигура заговорена от пуль, стрел, мечей. Было похоже, что и эта атака окажется безрезультатной, но тут на западной стороне крепости раздался ужасающий взрыв и обрушилась вторая от угловой башня.

Это турки после захвата Портовой башни сумели прорыть подземный ход, заложить и взорвать пороховой заряд. В открывшийся пролом ринулись толпы турок. Легко смяв оборону, они ворвались в город, стремительно приближаясь к воротам. Из лагеря турок потянулись новые колонны на приступ главных ворот. Одновременно янычары вновь предприняли штурм, стремясь прорваться через пролом в стене, и этим не давая перебросить часть сил защитников крепости на ликвидацию прорыва.

Руководивший обороной нижней крепости каштелян наспех собрал отряд и попытался выбить турок из западной части города, но безрезультатно. Тем временем, преодолев ров, разбив ворота, турки ворвались в барбакан — предвратное укрепление. При другой ситуации, наступающие должны были попасть под уничтожающий огонь обороняющихся, но сейчас тем приходилось отбивать атаки турок с тыла. А так как крепостные башни были незащищены с тыла, а силы нападающих все прибывали, несмотря на отчаянное сопротивление, судьба надвратных башен была предрешена, а с ними и участь главных ворот.

Когда через распахнутые ворота в город ворвались тысячи турецких воинов, среди защитников крепости возникла паника. Часть людей бросилась наверх, стараясь укрыться в крепости святого Ильи, где был расположен Консульский замок, а другая часть устремилась в главный собор, носящий имя Девы Марии, надеясь, что стены церкви надежнее крепостных. Лишь воины на единственной четырехстенной башни Коррадо Чигала еще долго сопротивлялись, уже полностью окруженные турками. Ворвавшись в город, турки устроили резню, никого не щадя, грабя дома. Вскоре запылал собор Девы Марии, внутри которого спряталось несколько сотен человек, и их крики перекрыли шум еще продолжающегося боя, а когда они стихли, Беате показалось, что сама жизнь исчезла с лица земли.

Войдя в город, турки и не пытались с ходу штурмовать мощную верхнюю крепость, они были заняты резней и грабежом. Только к вечеру великому визирю удалось восстановить порядок в войсках.

Из-за обилия света от пожаров, бушевавших в городе, людям, укрывшимся в верхней цитадели, казалось, что ночь не наступит. Теперь и в самом донжоне было людно, и в этом столпотворении воинов Беата почувствовала себя лишней и вышла наружу, предполагая пойти в свой домик, в котором проживала до свадьбы. Люди заполнили и тесный дворик перед донжоном, а кому там не хватило места, находили себе убежище на стенах верхней крепости. Стоял несмолкаемый шум, плакали дети, кто-то молился, кто-то посылал проклятия, а кто-то ссорился с соседом. Из города доносились отчаянные крики и мольбы людей, не успевших укрыться в верхней крепости.

Беата переживала за судьбу консула, но вскоре увидела его, забрызганного кровью, грязного, но живого, продолжавшего руководить обороной крепости. Из его отряда тяжеловооруженных воинов остались невредимыми всего несколько человек, и они неотлучно находились при нем. Теперь Беата увидела, что многое изменилось в крепости, вернее, изменились сами люди, их настроение. Если раньше у них еще теплилась надежда на то, что им удастся отстоять город, а значит, и жизнь, теперь в их глазах была угрюмая обреченность. Они по-прежнему повиновались приказам консула, но в их покорности появилась враждебность. К консулу вдруг подскочил какой-то ополченец и в истерике стал громогласно обвинять его в том, что он не сдал город, когда турки предлагали это сделать, обещая взамен жизнь и свободу. Ему вторила растрепанная женщина, она выкрикивала сквозь рыдания гневные слова обвинения. Поднялся невообразимый шум. Беата, направившаяся было к консулу, остановилась, задрожав от страха. Консул без раздумий прервал речь ополченца ударом меча, и шум мгновенно стих. Сопровождающие его воины тоже обнажили мечи.

— Кто следующий?! — грозно крикнул консул. — Кто хочет умереть от моего меча, как трус, вместо того чтобы погибнуть, как настоящий воин, в бою?

Ответом было угрюмое молчание, были слышны лишь всхлипы женщин и детей, да бормотание молящихся. Он заметил Беату, подошел к ней и приказал следовать за ним в донжон. Люди поспешно освобождали перед ним дорогу.

— Бонна Беата, ночью вы должны покинуть замок, — приказал консул, когда они остались вдвоем на третьем этаже донжона. — Больше ждать нечего, после падения города, люди потеряли веру, и, к сожалению, не жаждут мести, отчаяние не придало им силы. Турецкие корабли покинули порт и больше не блокируют крепость с моря. Долго мы здесь не продержимся — вода и продовольствие на исходе. А самое главное — вера покинула людей! Замок обречен!

— А вы, мессер? После всего, что вы сделали для обороны крепости, неужели вы должны остаться и погибнуть здесь? — воскликнула Беата.

— А они? — Консул указал рукой на дверь, за которой слышался человеческий гомон. — Оставить их, после всех этих дней осады, борьбы, когда было сделано все возможное, и невозможное… Я поклялся не покидать крепость, пока она борется, и клятву не нарушу. Возможно, в следующий раз мы свидимся уже не на этом свете, надеюсь только, что это будет не скоро и не в аду. В полночь, капитан судна и кавалерий будут ожидать вас у потайной калитки и сопроводят на корабль. С собой возьмите только самое необходимое, деньги и мои бумаги. К сожалению, вы не долго были моей супругой, я так и не узнаю, будет ли у древнего рода ди Негро наследник или история рода закончится на мне. Прощайте, мне надо еще проверить, как защищены другие башни крепости. — И он стал спускаться по лестнице вниз.

Вскоре Беата увидела его в окно идущим по крепостной стене в направлении Дозорной башни. Немного погодя к ней присоединилась служанка Мара, вновь надевшая необычное черное одеяние, в котором ее нашли, закрыв темным платком лицо, так что виднелись только глаза.

В полночь Беата и Мара, спустились во внутренний дворик, по которому было трудно пройти из-за множества отдыхающих на земле людей, устилавших его, словно ковер. Осторожно перешагивая через спящих, стараясь их не разбудить, они добрались до западной стены цитадели, где в узком приямке находилась потайная калитка. Здесь их ожидали капитан, двое угрюмых матросов и кавалерий. В руках у них горели факелы, распространяя запах смолы. Всегда франтоватый кавалерий сейчас был измучен, имел неприглядный вид. Его одежда была грязной, со следами крови, поверх нее была надета легкая кираса, а голову защищал открытый шлем. Поздоровавшись, капитан шепотом произнес:

— Госпожа Беата, погода и море благоприятствуют нам, а это хороший знак с неба. Сначала я и матросы пройдем по тропе, мы привяжем веревку, спустимся вниз, и будем готовить лодку. Затем пусть идет кавалерий, следом вы со служанкой. Кавалерий подождет вас в конце тропинки и поможет спуститься вниз. Мы будем ожидать вас в лодке. Будьте любезны, отдайте нам ключ от калитки, багаж — он будет мешать вам при спуске, и до скорой встречи. Да поможет нам Бог и Провидение!

Беата и Мара остались наверху, так как на ступенях приямка было совсем мало места. Беата услышала, как несколько раз провернулся ключ в замке, дверь скрипнула и отворилась. Капитан, а следом за ним матросы исчезли в темноте. Беата вспомнила, по какой узкой тропинке предстоит пройти в темноте над глубокой пропастью, и ей стало страшно. Кавалерий с зажженным факелом вышел из двери, ведущей на тропу, и негромко позвал их:

— Бонна Беата, не бойтесь, идите сюда!

Беата, поколебавшись с минуту, начала осторожно спускаться по каменной лестнице вниз, придерживая подол длинного платья. Она видела протянутую руку кавалерия, но тут кто-то грубо схватил ее за плечи, потянул назад, наверх, и отшвырнул в сторону. Она упала на спящего человека. Тот в свою очередь оттолкнул ее от себя, и она больно ударилась спиной о крепостную стену. Беата увидела, что вниз, к двери в стене, метнулось несколько темных силуэтов.

— Тревога! — закричал кто-то рядом по-гречески. — Господа генуэзцы бегут из крепости, как крысы, а нас бросают на лютую смерть оттоманам! Нас предали! Где консул со своими красивыми речами? Уже убежал? Генуэзцы нас предали!

Поднялась паника, крики, шум. Беата увидела, как внизу, возле двери в стене, образовалось столпотворение желающих покинуть крепость. На мгновение ей показалось, что в толпе мелькнула фигура кавалерия, пытающегося попасть обратно в крепость, но потом все заслонило множество рвущихся наружу человеческих тел. Она решила вернуться в донжон. А уже эхом неслось по крепостной стене, от башни к башне:

— Предательство! Консул бежал, бросил нас! Нас предали проклятые генуэзцы!

— Кто-то крикнул:

— Консула нет, генуэзцев нет, надо просить милости у султана, и нас помилуют! Сдадим эту крепость, иначе нам верная смерть!

Беата увидела, как у входных ворот в цитадель возникла драка между теми, кто хотел открыть их, чтобы впустить турок, надеясь этим спасти свою жизнь, и теми, кто этому мешал. Ей стало плохо, и силы стали ее покидать.

— Госпожа! Следуйте за мной! — она услышала шепот возле уха и ее руку сжала маленькая, но крепкая девичья рука.

Она по голосу узнала Мару. В руке та держала длинный обоюдоострый кинжал. Другого выбора у Беаты не было, и она послушно последовала за девушкой. Они с трудом взобрались по приставной лестнице на крепостную стену и побежали по ней к следующей башне. По дороге Беата не удержалась и протиснулась между кремальонами, взглянула вниз и, к своему ужасу, увидела, что возле самой стены полно турок с горящими факелами.

— Не останавливайся, иначе мы погибнем! — властно крикнула Мара, и Беата, к своему удивлению, не возмутилась, а послушно последовала за служанкой.

Сзади раздались ужасные крики, шум, и Мара на ходу пояснила:

— Турки уже в крепости!

Навстречу им вниз бежали воины под предводительством консула, заставив их плотно прижаться к стене, спрятаться между зубцами. Ди Негро промчался мимо Беаты, не узнав свою жену, и она не стала его окликать. С трудом, преодолев по крепостной стене две башни, буквально пробивая себе дорогу среди паникующих людей, Мара сошла на узкую тропинку, идущую круто вверх, которая вскоре перешла в ступени, вырубленные в скале. Они вели к Дозорной башне, стоявшей обособленно на самой вершине горы. Туфли на деревянной платформе скользили по скальной породе, было очень тяжело идти, и Беата, почувствовав, что смертельно устала, остановилась.

— Зачем мы туда идем? Если турки возьмут крепость, они скоро будут и там. Зачем лишние мучения? Мне надо было только спуститься вниз, там ожидала лодка, мы могли спастись, а теперь все пропало, — устало произнесла она.

— Там наше спасение! — властно и жестко произнесла Мара, указывая рукой на Дозорную башню. Теперь в ней нельзя было узнать тихую, незаметную прислугу. — Внизу — турки и смерть. Ты была добра со мной, и когда консул хотел отправить меня вместе с татарами вон из крепости, воспротивилась и этим спасла меня. Я не принадлежу к татарскому народу, там меня ожидала смерть или неволя.

— Кто ты? — с удивлением спросила Беата.

— Нам надо добраться до башни — там наше спасение.

Девушка ушла от ответа и, не оборачиваясь, начала подъем. Беата вздохнула и последовала за ней. За все время своего пребывания в крепости Беата ни разу не была в Дозорной башне, лишь знала, что там одно время удерживали в неволе двух татарских принцев по соглашению с татарским ханом Менгли-Гиреем, с которым тогда были добрые отношения. «Но это не помешало ему перейти на сторону турецкого султана, когда здесь высадилось турецкое войско», — вздохнув, подумала она. И еще она знала, что Дозорная башня пользовалась дурной славой и что даже солдаты-стипендиары[7], с неохотой шли туда на караульную службу. Беата взглянула вниз и увидела языки пламени в том месте, где находилась церковь святого Клемента, в которой она не так давно венчалась с господином ди Негро. Беата перекрестилась. К ее удивлению, наверху, возле башни, оказалось только двое солдат-стипендиаров, несущих здесь дозорную службу. Она вспомнила забитый спасающимися местными жителями Консульский замок, крепостные стены, башни. Здесь же было почти безлюдно.

— Господин консул приказал вам идти на подмогу в донжон, — сказала Мара солдатам, удивленным их появлением. — А госпожа хочет помолиться в часовне.

Солдаты с неохотой начали спускаться вниз, где, судя по шуму, крикам, бой разгорелся уже на крепостных стенах. Девушки зашли в пустынную башню, прошли по небольшому коридорчику и поднялись на пять ступеней. Справа оказалась часовенка, представляющая собой небольшую прямоугольную комнату с алтарем. Беата сразу опустилась на колени и начала молиться Деве Марии, своей покровительнице, прося сотворить чудо и спасти город, его жителей. А Мара принялась обследовать пол часовни, словно что-то там потеряла.

— Ты посмотри! Там бой, а здесь такая идиллия и такие вкусные курочки! — вдруг раздались мужские голоса, и в часовне появились двое бородатых, крепких мужчин, вооруженных мечами.

Мужчины не были знакомы Беате, видно они пришли из близлежащих деревень, так как за время своей жизни в замке Беата знала в лицо всех жителей этого города-крепости.

— Сама госпожа консульша здесь, собственной персоной! Отмаливает грехи, видно их у нее много, раз так высоко забралась. Высокочтимый господин Андреоло ди Гуаско будет рад позабавиться с госпожой консульшей, возможно, хоть это поможет ему немного успокоить боль сердца из-за гибели братьев. А может, и нам стоит ее чуть разогреть до того счастливого момента? — зловеще рассмеялся один из мужчин и начальственно скомандовал товарищу, направляясь к Беате: — Займись служанкой, а я позабавлюсь консульшей.

Беата со страхом наблюдала за приближающимся верзилой, не имея сил подняться и оказать сопротивление. В часовне не было окон, а выход был всего один, и его сейчас перекрывал бородатый верзила, приближавшийся к Беате с довольной ухмылкой. Вдруг она услышала странный звук, напоминающий всхлип, и сразу что-то очень тяжелое рухнуло на пол. Беата увидела, что другой бородач на полу с перерезанным горлом бьется в судорогах, а над ним с окровавленным кинжалом стоит Мара.

— Ах ты тварь! — заорал бородатый верзила, изменил маршрут и с обнаженным мечом направился к Маре. — Легкой смертью ты не умрешь, не надейся!

Воспользовавшись тем, что он повернулся спиной, Беата вскочила на ноги и бросилась к выходу из часовни. Не сводя глаз с Мары, бородач, не оборачиваясь, быстро сделал несколько шагов назад, остановив этим Беату — сбил ее массивностью своего тела, и она упала на пол. Воспользовавшись моментом, Мара прыгнула вперед, делая выпад, но бородач ловко увернулся от кинжала, и теперь уже смертоносное лезвие его меча заставило Мару отпрянуть назад. Она зацепилась за лежавшее без движения тело второго мужчины и пошатнулась, застыв на месте. Бородач мгновенно воспользовался этим, подскочил и рукояткой меча нанес ей сильнейший удар в лицо. Мара отлетела в сторону и упала на пол. Платок размотался и спал с ее головы. Она попыталась подняться, но мужчина нанес ей сильный удар ногой в живот, а когда она вновь упала, наступил ей на руку, заставив выпустить кинжал, который тут же отбросил в сторону. Мара все равно приподнялась на колени, пошатываясь. Бородач подошел, намотал на руку ее черные волосы, заставив поднять голову. Ее лицо было залито кровью.

— Дикая татарская штучка! — с довольной ухмылкой произнес он и вдруг, выпустив меч из рук, упал, ревя от страшной боли.

Это Мара незаметно выхватила из одежды маленький нож и ловким движением перерезала сухожилие на его ноге. В следующее мгновение она уже колола его ножом в живот, но он, продолжая кричать от боли, нашел в себе силы, отбросил ее в сторону и дотянулся до меча. В это мгновение в часовню ворвался кавалерий и, оценив обстановку, ударом меча навсегда остановил бородача.

— Святая Мария! Еле отыскал вас, спасибо Всевышнему! Он пояснил, где вы, устами одного из солдат, которые несли здесь караул. Госпожа Беата! Почему вы не последовали за мной, а забрались сюда, откуда путь разве что на небо?! — с горечью в голосе спросил он.

— Я пыталась, но меня оттолкнули, а потом там такое началось… — Беата всхлипнула. — Зачем вы здесь? Ведь у вас была возможность спуститься вниз и бежать.

— Госпожа Беата! Как я мог бросить вас одну? Я вас все время искал, — кавалерий с нежностью посмотрел на нее. — В крепости оказались прихлебатели братьев ди Гуаско. Вернее, одного из них, Андреоло, — остальные уже в аду. — И он перекрестился. — Они до поры до времени молчали, выжидали, а затем, воспользовавшись отсутствием в донжоне господина консула, обходившего в это время другие башни, подняли панику, распуская ложные слухи, будто бы он бежал. Благодаря возникшей панике они перебили охрану и открыли ворота в замок. Турки ворвались, захватили без особых усилий донжон и начали резню. Когда господин консул попытался восстановить положение, было уже поздно. Пройдет совсем немного времени, и турки будут здесь. Спаси нас, Господи!

Беата, увидев, что Мара привстала с пола и пытается намотать платок на окровавленное лицо, отослала кавалерия на поиски воды. Тот вернулся с глиняным кувшином, и Беата обмыла Маре лицо. Удар бородача сломал ей нос, разбил губы, обезобразив лицо.

— Однажды внешность и доброта оказали мне плохую услугу. Вначале я лишилась доброты, а теперь и внешности, — кривя в ухмылке распухшие губы, сказала Мара. Она снова намотала на голову платок, так что остались видны только глаза. — Здесь есть подземный ход — в нем наше спасение. Кавалерий недоверчиво усмехнулся, но Мара подвела его в угол, и там, постучав по полу, они обнаружили пустоту.

Кавалерий приподнял и вытащил тяжелую плиту. Открылось небольшое темное отверстие, оттуда потянуло сыростью.

Начинался рассвет. Беата вышла на верхнюю площадку и, посмотрев вниз, в сторону консульского замка, увидела на донжоне турецкий флаг. Было ясно, что бой уже давно закончился. По стене спокойно прохаживались турецкие солдаты. За стенами крепости, возле турецкого лагеря, где еще недавно стоял шатер великого визиря, находилась большая толпа пленных, окруженная плотным кольцом охраны. Несколько пленных разбирали частокол, установленный для обороны турецкого лагеря, и складывали в кучу, возле которой стучали топорами плотники, что-то мастеря. Беата вновь перевела взгляд на донжон, и увидела, что от него по крепостной стене движется группа людей, и тут у нее ноги стали ватными.

Она узнала консула — сейчас он был в изодранном бархатном камзоле, а на спине тащил заостренное бревно. Рядом с ним шли двое обнаженных по пояс турков и периодически били его плетями. От каждого удара он вздрагивал и все больше пригибался к земле. Беате было больно видеть унижение этого гордого человека. Словно почувствовав ее взгляд и прочитав мысли, он сбросил бревно на землю. Надсмотрщики сбили его с ног и стали избивать, но видно было, что они не могли заставить его вновь взвалить на себя эту ношу. Избиение продолжалось долго, затем, видя бесполезность этих усилий, мужчина в красном халате и зеленом тюрбане дал знак, и турки, сопровождавшие консула, сами подхватили бревно, а полумертвого от побоев пленника подняли и потащили двое солдат, которые вскоре скрылись в крепостной башне. Через время они появились на верхней площадке башни. Теперь Беата узнала мужчину в красном халате — это был Андреоло ди Гуаско.

— Выхрест! Предатель веры! — услышала гневный голос и увидела рядом с собой кавалерия.

Очевидно, и он узнал Андреоло ди Гуаско. Тем временем палачи содрали с консула полностью одежду и повалили его на деревянную скамейку.

— Госпожа Беата! Вам лучше туда не смотреть, — услышала она дрогнувший голос побледневшего кавалерия. — Господин консул наказал братьев позорной смертью, а его приговорили к ужасной смерти на колу.

Раздался страшный, нечеловеческий крик, и ему, как эхо, ответил такой же с холма, где находились пленные. Беата зарыдала. Уходя с площадки вниз, она не удержалась и посмотрела вновь на башню. Там на укрепленном вертикально бревне дергался в ужасных муках голый человек — последний консул Солдайи, ее муж, Христофоро ди Негро. С площадки, где находились плененные горожане и солдаты, вновь раздался ужасный крик, многократно подхваченный и от этого, казалось не стихающий. Теперь она знала, для чего предназначался частокол, снятый с турецких укреплений, и что готовили плотники.

Внизу их встретила Мара.

— Мы должны спешить, скоро турки будут здесь, а нам надо еще скрыть подземный ход.

— Господина консула… — сквозь рыдания попыталась сказать Беата, но не смогла продолжить, спазмы душили ее, сжимая горло.

— Нам надо спешить! — повторила Мара и добавила: — Если мы хотим жить.

Общими усилиями они поставили вертикально тяжелую плиту, укрепив ее подпоркой, затем по очереди стали спускаться в подземелье. Последним, спускался кавалерий. Отверстие было небольшим, и когда он протискивался в него, то задел подпорку, она сдвинулась в сторону и слетела, а плита с размаху опустилась на кисть левой руки, которую он не успел убрать. Раздался хруст костей, и кавалерий от боли потерял сознание. Мара дала ему несколько сильных пощечин, и это привело его в чувства. Затем общими усилиями они немного приподняли плиту, освободив искалеченную руку, после чего Беата перевязала ее своим платком. Они зажгли факелы и отправились в путь. Подземный ход был длинный и извилистый. По пути они прошли мимо древнего скелета с торчащими в нем обломанными стрелами.

— Мара, а откуда ты узнала о подземном ходе? — строго спросил кавалерий, морщась от боли. — И почему о нем не сообщила консулу?

— Это древнее святилище моего некогда могучего народа — синхов, детей быка. Греки называли нас таврами. Пришельцы, — она неприязненно покосилась на кавалерия, — забрали все, чем мы владели, оставив нам лишь непроходимые горные районы, но и там не дают нам спокойно жить. Я из селения Властителя гор. Когда я родилась, у нас было шесть селений. В прошлом году оставалось лишь два, и по моей вине одно было уничтожено, — она сделала паузу. — Там погибли мои родители. Я проклята и не могу вернуться к моему народу, там меня ожидает смерть.

— А здесь есть выход? — испуганно спросила Беата, атмосфера подземелья ее подавляла и пугала.

Лабиринт все круче уходил вниз, ей казалось, что они спускаются в тартарары и что скоро покажется адский огонь, на котором поджаривают грешников.

— Внизу протекает подземная река, берущая свое начало в горе с татарским названием Перчем, река впадает в море. По ее руслу мы выйдем в горы, там меньше шансов встретится с турками, а дальше — как будет угодно нашим богам, — хмуро ответила девушка.

— Не богохульствуй! — возбужденно воскликнула Беата. — Бог один! И он… — она не закончила, споткнулась о камень и упала лицом вниз на вытянутые руки. При этом одна рука у нее провалилась в глубокую расщелину, так что она грудью больно ударилась о камни. Неожиданно ее рука нащупала металлическую пластинку и вытащила ее. Пластинка по форме напоминала бабочку и изображала какое-то чудище, лишь отдаленно напоминающее человеческие черты.

— Это золото? — с удивлением спросила Беата, рассматривая находку при свете факела.

Мара издав вопль толи восторга, толи ужаса, бесцеремонно выхватила у нее из рук пластинку.

— Это больше чем золото — это маска Орейлохе, изображающая богиню Деву! Святыня моего народа! — торжественно и громко произнесла Мара. — Я слышала о ней. Она была утеряна более тысячи лет тому назад во время нападения римлян, все считали, что безвозвратно. Но ей еще больше лет, чем можно даже представить. Существует легенда, по которой сама богиня Дева подарила свое изображение первому царю нашего народа Тоасу. Это было задолго до того, как греческие корабли высадились на берегах Таврики. Эта маска обладает великой магической силой и во время обрядов, на которых разрешалось находиться только посвященным, ее надевала верховная жрица храма богини Девы. Ты отмечена богиней Девой, раз тебе повезло найти ее маску!

— Может, это и маска богини, но вид у нее отвратительный. Но она золотая! — кавалерий, придерживая искалеченную руку здоровой рукой, словно этим мог уменьшить мучившую его боль, высказал свое мнение. — Дорога в Геную дальняя, и золото пригодится нам в пути.

Мара метнула в него злобный взгляд, но кавалерия он не смутил. Он задумчиво произнес:

— У нас есть два варианта: мы можем отправиться по течению реки и попробовать выйти из подземелья на берег моря, но у нас нет лодки, чтобы следовать дальше, и второй вариант — прислушаться совету служанки и двинуться против течения реки к горе Перчем, если там есть выход.

— Он там есть — я знаю это точно! — перебила его возбужденная Мара.

Беата мягко, но настойчиво взяла из рук служанки золотую маску, и Мара молча покорилась.

— Если это так, нам предстоит пройти не менее двух миль по руслу подземной реки, а возможно, расстояние будет значительно большим, если подземная река петляет. — Кавалерий покачал головой. — Хорошо, и куда мы пойдем? Если не к туркам, то к татарам в неволю?!

— Мы пройдем горами в селение моего народа. Наш вождь — Властитель гор, он поможет вам. За маску Девы он даст вам в сопровождение воинов и поможет добраться до вашей страны, — сказала Мара, поедая глазами золотую маску в руках у Беаты. — И я буду прощена и останусь со своим народом.

— Послушаем служанку, — кавалерий неопределенно кивнул головой, и было непонятно, это знак одобрения или недовольства. — Бонна Беата, я жду вашего решения, как нам поступить! Я обещал мессеру консулу оберегать вас на пути домой, поэтому располагайте мною полностью. Несмотря на рану, я могу управляться с мечом и буду вам защитой. Какой путь вы желаете избрать?

— Благодарю вас, кавалерий. Вы так много для меня уже сделали! Вы воин, мужчина, а я слабая женщина, поэтому выбор пути за вами. Я вам полностью доверяю, господин Микаели ди Сазели. — Беата зарделась.

— Я очень люблю… — кавалерий запнулся, — господина консула и вас.

Беата, вспомнив об ужасной участи консула, заплакала и попросила:

— Давайте помолимся о спасении души моего покойного супруга, доблестного Христофоро ди Негро.

Они встали на колени рядом и начали молиться. Мара отошла в сторонку, присела, о чем-то задумавшись. Подземная река встретила их через десять шагов. Увидев ее обрывистые берега, кавалерий сказал:

— Мы не сможем пройти все это расстояние по воде против течения. Вода в реке ледяная.

Мара молча скользнула в воду, держа высоко над собой факел, прошла с десяток шагов и крикнула из темноты:

— Спускайтесь в воду и следуйте за мной! Здесь начинается тропа, она идет вдоль реки!

Кавалерий, поколебавшись немного, спустился в воду, она была ему по пояс.

— Возьмите мой факел, и я пронесу вас на руках, и вы не намокнете! — предложил он.

— У вас же больная рука! — воскликнула Беата, хотя лезть в ледяную воду ей не хотелось.

— Не беспокойтесь и сделайте мне милость! — попросил он.

Беата, вздохнув, взяла его факел и позволила кавалерию взять себя на руки. Чтобы ему легче было ее держать, она крепко обхватила его за шею. Он тяжело дышал, неся нелегкую, но приятную ношу перед собой. А у Беаты закружилась голова от ощущения близости молодого мужчины, она закрыла глаза, и ей показалось, что они лежат в обнимку на брачном ложе, и она ужаснулась своим чудовищным мыслям. Открыла глаза и стала про себя читать молитву, но крамольные мысли все лезли ей в голову. Она через платье чувствовала сильные руки мужчины, их тепло, и думала о том, что они, наверное, умеют ласкать. Ее щека то и дело невольно касалась щеки кавалерия, и от этого голова кружилась все сильнее, Беата сбивалась и начинала молитву заново. За время, прошедшее после венчания, она три раза была близка с консулом, но особого удовольствия, полного удовлетворения не почувствовала. Он отдавал все силы работе, ничего не оставляя ей, и ночью спешил как можно быстрее забыться тяжелым сном. Когда кавалерий опустил ее на тропу, где их ожидала Мара, она мысленно стала ругать себя, повторяя: «Я грешна! Грешна! Прочь эти мысли! Я грешна! Я постригусь в монахини, даю обет вам, мой несчастный супруг Христофоро ди Негро!» — Ей сразу стало легче на душе, и она смогла прочесть молитву, ни разу не сбившись.

Путники медленно продвигались вдоль реки. Зажженный факел находился в руках Мары, за ней следовала Беата, замыкал группу кавалерий. Они уже находились в пути много часов. Дорога была утомительная, идя в полутьме, они то и дело спотыкались, сбивая ноги о камни. Очень хотелось есть, единственное, что было хорошо, — воды было вдоволь, даже, пожалуй, больше, чем надо. Не один раз тропа обрывалась, и им приходилось лезть в ледяную воду, чтобы через несколько шагов вновь выйти на тропу. У кавалерия распухла искалеченная рука, и он уже не мог, как прежде, переносить Беату, и ей приходилось самой брести в ледяной воде. Но чем больше лишений переносило ее тело, тем больше она радовалась, считая, что этим искупает свою вину за грешные мысли. Вдруг река нырнула под скалу и исчезла, а тропа пошла вверх по подземелью и путники поднялись по ней. Когда в расщелине скалы увидели звездное небо, то обрадовались и удивились — отправились в путь ранним утром, а вышли на поверхность поздней ночью. Переночевали в пещере, в ней им показалось безопаснее. Спали, втроем прижавшись друг к другу и у Беаты вновь кружилась голова от ощущения близости кавалерия.

Встали еще до рассвета, и вновь им пришлось преодолевать крутой подъем на гору, в некоторых местах почти отвесный, которые пришлось обходить, удлиняя дорогу. Мара, выросшая в горах, легко карабкалась по скалам. Несмотря на искалеченное лицо, которое она старалась прятать, она пожертвовала платок, разрезав его на полосы и соорудив нечто вроде веревки, чтобы облегчить подъем спутникам. Когда выбрались на плоскогорье, стало идти легче, но солнце уже было высоко, посылая вниз жгучие лучи, от которых не спасал даже постоянно присутствующий здесь легкий ветерок. За время подземного похода и восхождения наверх, их одежда превратилась в лохмотья. Теперь в Беате никто не признал бы любительницу красивых платьев, супругу консула. Всегда элегантный кавалерий, выглядел оборванцем, давно сбросил с себя кирасу и шлем, оставив лишь меч. Лица их почернели от горного солнца, и у них возникла новая проблема — отсутствие воды. Они с сожалением вспоминали холодную вкусную воду подземной реки, здесь им приходилось рассчитывать лишь на дождевую воду, которой не было. Они мечтали о дожде и проклинали ясную, солнечную погоду.

Путники двигались по безводному плоскогорью, испещренному карстовыми провалами, одолеваемые голодом и жаждой. Чтобы как-нибудь обмануть себя, они стали жевать траву, сочную зеленую траву, но она не спасала от жажды, а лишь оставляла горечь во рту. Выбившись из сил, они все чаще останавливаясь на привал, спасаясь в тени от беспощадного солнца.

Вечером солнце закатилось за горизонт, стало быстро холодать и темнеть. Они нашли небольшой грот, и остановились на ночлег. Дневной переход без пищи и воды истощил их, у них не было чем развести костер. Наступила темнота, задул сильный ветер, стало очень холодно, нагретые за день камни быстро остывали. Они тесно прижались друг к другу на подстилке из травы, стараясь сохранить тепло своих тел. На рассвете холод стал нестерпимым, и они решили продолжить путь, уже не спрашивая Мару, сколько им еще идти.

— Если мы не найдем воду, то я не переживу этот день, — пожаловалась Беата кавалерию, и у того сжалось сердце от жалости. Но что он мог сделать с искалеченной, больной рукой, ко всему горевшей адским огнем? Травмированные пальцы почернели, рука не действовала, тело сотрясала лихорадка, и силы все больше покидали его.

Начался рассвет. Солнце взбиралось все выше и выше, согрев их теплом, постепенно переходя в убийственную жару. Они брели по безводному плоскогорью, словно в насмешку покрытому сочной травой, подобно привидениям, каждый шаг давался им с трудом. Вдруг Мара бросилась на землю, сделав знак своим спутникам последовать ее примеру, что те мгновенно сделали, свалившись без сил, как мешки с зерном. Мара подползла к ним и сообщила:

— Эти плоскогорья — прекрасные пастбища, татары называют их «яйлами». Я видела стадо овец и двух верховых пастухов — это татары. Я попробую добыть нам пищу, — и она уползла. Время бежало, а ее все не было, солнце все больше припекало, изгоняя остатки влаги из их и так обезвоженных тел. Наконец показалась усталая Мара, таща за собой связанного барашка с перемотанной мордой.

— Это наша еда и питье, — сообщила она. — Татары отогнали стадо в другое место, но надо соблюдать осторожность.

Она сделала ранку на шее барашка и припала к ней ртом, затем, с трудом оторвавшись, сделала приглашающий жест, прикрывая ранку пальцем. Беата, превозмогая отвращение, припала к ранке, и соленая теплая жидкость потекла ей в рот. Затем Беата уступила место кавалерию. Когда обескровленный барашек затих, Мара освежевала его. Им пришлось есть сырое мясо, которое было трудно прожевать, но оно подарило еще немного влаги. Немного подкрепившись, они продолжили путь, Беата заметила, что идти стало легче, да и жара казалась теперь не такой изматывающей. Хуже всего было кавалерию, у которого рука распухла еще больше. Его била лихорадка, лицо покрыл пот, а глаза блуждали где-то далеко, казалось еще немного и он отправится в беспамятство. Он уже не мог двигаться по прямой, а словно пьяный шел зигзагами, пока не упал. Падение привело его в сознание, и он поднялся до того, как Беата пришла к нему на помощь.

На протяжении всего пути Мара, всем своим видом показывала неприязнь к кавалерию, а тут предложила:

— Осталось совсем немного, но кавалерий больше не ходок. Дальше отправлюсь сама, так будет лучше и быстрее — вернусь я с помощью.

Мара помогла найти им убежище в карстовой воронке, и как раз вовремя — кавалерий совсем обессилел, впал в беспамятство и начал бредить от высокой температуры.

— Я скоро вернусь, — голос Мары был холоден, как лед. Затем она требовательно протянула руку. — Дай мне маску Орейлохе!

Беата без возражений достала и передала ей золотую маску, которую та приняла с благоговением. Кивнув, Мара ушла прочь, не оглядываясь. Беата лежала на камнях, глядя в потолок пещеры, шепча про себя молитву. Незаметно для себя она уснула. Проснулась она к вечеру, уже опустились сумерки. Рядом бредил кавалерий, вполголоса произнося:

— Беата! Беата!

А Мары все не было. Беата ласково положила руку на горячий лоб кавалерия, хотя бы этим стараясь облегчить его страдания. Она смотрела на его иссохшее, ставшее маленьким тело, и вспоминала, каким он был красавцем. Снаружи послышался шум, и Беата со страхом подумала о диких зверях, водившихся в этих местах. Но вместо зверей в грот вошел вооруженный мужчина, в меховой одежде, заросший бородой и длинными волосами, окинувший ее недобрым взглядом. Беата сжалась, и тут вспомнила о мече кавалерия, лежащего рядом с ним, протянула к нему руку, но тут из-за спины вошедшего выглянула женщина в черном, с полностью закрытым платком лицом, оставив лишь щели для глаз.

— Я вернулась! — Беата узнала голос Мары и обрадовалась. С ней были несколько крепких бородатых мужчин в одежде из овечьих шкур, с короткими копьями и луками. Они сделали импровизированные носилки, положили на них кавалерия, мечущегося в бреду. Беате надели на глаза черную повязку и тоже уложили на носилки. Вначале от передвижения рывками ей стало казаться, что ее вот-вот уронят, а потом она успокоилась, привыкла и заснула.

Проснулась Беата на ложе из шкур, укрытая толстым одеялом из овечьей шерсти. Она находилась в круглом, куполообразном каменном доме. Внутри горели глиняные светильники, пахло прогорклым жиром и еще каким-то странным — травяным — запахом. Посредине комнаты на помосте, покрытом белым полотном, лежал кавалерий, абсолютно голый, с раскинутыми крестообразно руками. Над ним стояла Мара, по-прежнему закутанная в черное, с занесенным обнаженным мечом в руке. Она что-то нараспев бормотала. Вдруг она с криком опустила меч на руку кавалерия. Брызнула кровь, и, отскочив, упала на пол отрубленная кисть. Беата в ужасе вскрикнула и вскочила, но Мара, не обращая на нее внимания, прижгла рану раскаленным лезвием кинжала и забинтовала изуродованную руку. Закончив, она подняла на Беату глаза:

— Надо было выбирать — рука или его жизнь. Я сделала выбор за него. Дня через два-три он поправится.

На ее груди, на массивной золотой цепи свисала маска богини Девы. Беата протянула к ней руку, но Мара, уклонившись, вышла из дому. Кавалерий лежал в беспамятстве на ложе, с закрытыми глазами, ко всему безучастный.

Как и обещала Мара, кавалерий пошел на поправку и через два дня смог встать на ноги. Несмотря на то, что Мара спасла ему жизнь, он ее избегал, а когда беседовал с Беатой, то смотрел так печально, что ей хотелось сразу заплакать. Однажды, в разговоре с ней он даже обмолвился: «Лучше бы я умер!»

Беата и кавалерий чувствовали в селении Мары не гостями, а пленниками. Им было запрещено отходить далеко от дома, где их приютили, а тем более за пределы селения. Местные жители уклонялись от вопросов, которые Беата задавала на греческом, а может, они их просто не понимали? Им приходилось довольствоваться общением только с Марой. И еще Беате казалось, что за ней незаметно постоянно наблюдают, ни на минуту не оставляя ее одну. Один раз ее позвали в большой дом, где сидело с десяток стариков. Беата почувствовала себя неловко под их взглядами, ее ни о чем не спрашивали, а только рассматривали и разговаривали между собой. У нее даже возникла ужасная мысль, что ее пытаются продать, и это собрались покупатели на ее тело. Старики, понаблюдав за ней и пообщавшись друг с другом на своем языке, вскоре отпустили ее, так и не задав ни одного вопроса. Беата поинтересовалась у Мары, когда она с кавалерием могут отправиться в путь, в родную Лигурию, как та обещала:

— Кавалерий и ты еще слабы для путешествия. Отдыхайте и набирайтесь сил. Всему свое время.

Беату брало зло, что она по сути стала пленницей своей бывшей служанки, и зависит от ее расположения. Жалкое селение у нее вызывало только презрение и желание скорее отсюда уйти. Но дни сплывали за днями, а в их судьбе ничего не менялось.


Однажды, в хижину к Беате зашла Мара, с двумя женщинами, также одетыми в черное одеяние и прикрытыми лицами, сняла с себя золотую цепь с маской богини Девы и надела на Беату, торжественно сказав:

— Я тебе рассказывала, что этот священный амулет носили верховные жрицы нашего главного божества, Матери всего сущего, та, которая из хаоса создала мир и нас, — богиня Дева-Орейлохе. Ее жриц отбирали из девочек, достигших двенадцати-тринадцати лет, и они оставались послушницами в течение трех-пяти лет, затем их подвергали испытанию, и они должны были доказать, что могут стать жрицами. Послушницы проходили испытание огнем, водой, кровью и тишиной. Для этого их отправляли в пещеру, и не все могли выдержать испытание и остаться в живых.

Богиня Дева выбрала тебя, чтобы снова явить свой лик нашему народу. Подобно послушницам, посвященным богине, ты прошла испытание огнем, водой, кровью и это показывает, что ее выбор был не случаен. Взяв у тебя маску с ликом богини, я ожидала, что она подаст знак, что больше не сердится на мой народ. Но сегодня богиня Дева явилась мне во сне и гневалась. Поэтому я возвращаю тебе эту маску, ибо не могу нарушить волю богини.

— Мне не нужна эта маска — возьми ее себе! — Беата попыталась вернуть маску Маре, но та ее остановила.

— Не делай этого, чужеземка! Так ты можешь вызвать на себя и на нас гнев богини Девы!

— Но мне эта маска не нужна и я хочу вернуться с кавалерием в Лигурию! — упорствовала Беата.

— Для того, чтобы передать маску богини мне, ты должна пройти священный ритуал и тогда Орейлохе не будет гневаться. Готова ли ты к этому?

— Это позволит нам с кавалерием уйти из вашего селения?

— Несомненно. Вождь нашего племени даст вам проводников, чтобы вы могли обойти татарские заслоны и оказаться в христианском княжестве Феодоро. Князь Александр поможет вам добраться до земель молдавского володаря, а там вы уже найдете возможность вернуться в родные края.

— Что я должна для этого сделать?

— Завтра отправиться со мной в подземный храм богини Девы, где пройти ритуал и вернуть золотой лик Орейлохе нашему племени.

— Я согласна, но при условии, что меня будет сопровождать кавалерий.

— Как тебе будет угодно. — склонила голову Мара. — Завтра на рассвете отправимся в путь.

Кавалерий жил в хижине по соседству с Беатой, и большую часть времени проводил с ней в беседах или прогулках внутри селения. Пережитые опасности их очень сблизили, а беседы с ним позволили Беате узнать, насколько ранимым и чувствительным человеком был кавалерий, выполнявший при консуле обязанности судебного исполнителя, что требовало от него твердости и мужества. Он очень переживал из-за полученного увечья, но беседуя с ней, часто забывал о нем, расправлял плечи, глаза сверкали, и снова Беата видела в нем прежнего красавца. Но обычно это заканчивалась тем, что он, вспомнив об искалеченной руке, сразу сникал.

После разговора с Марой, Беата сама отправилась в хижину к кавалерию. Он, зажав под мышкой искалеченной руки длинную прямую палку, пытался ножом заточить ее конец. Это ему плохо удавалось и, заметив неожиданную гостью, он покраснел, словно она застала его за чем-то постыдным. Беата рассказала ему о разговоре с Марой и о том, что завтра они отправляются в какой-то подземный храм, для совершения языческого обряда.

— Бонна Беата, у меня плохое предчувствие. — кавалерий грустно посмотрел на госпожу и сам тут же отвел глаза, избегая поймать ее взгляд. — Не доверяю я Маре, думаю, она что-то задумала. Я узнал ее историю. Она была жрицей, но однажды спасла от смерти татарского вельможу, а он затем привел татарских воинов и уничтожил ее селение. Она чудом спаслась и сбежала от своего племени, где ей грозила смерть. Ваша доброта позволили ей быть у вас прислугой, тем сохранить себе жизнь. Лишь благодаря тому, что она с вашей помощью вернула давно утраченную святыню, — он дотронулся здоровой рукой до золотой маски, висевшей на шее у Беаты, — ей сохранили жизнь, приняли в племя, и она вернулась к обязанностям жрицы. Меня настораживает то, что она вернула ее вам, госпожа. Прошлой ночью мне приснился покойный консул, он ничего не говорил, а только смотрел на меня, очень плохо смотрел. Мне кажется, госпожа Беата, что Мара лжет и, получив обратно маску, они все равно не отпустят нас. Не дадут тавры проводников в княжество Феодоро, так как на тех напали турки и осадили их столицу — Мангуп. Поэтому, вам ничем не поможет князь Александр, и нам придется надеяться только на свои силы.

— Что же нам делать, господин Микаели?! — жалобно спросила Беата.

— Бежать! Возможно завтра, когда мы отправимся в их храм, у нас появится такая возможность. Предстоит очень трудный и опасный путь в через безводную степь, полную коварных степняков, охотников за рабами. Добраться бы до Валахии, а там будет проще.

Сомнения кавалерия в том, что Мара сдержит свое обещание, встревожили Беату, и в чем-то она соглашалась с ним. А в том, что кавалерию приснился покойный консул, она увидела плохой знак. К своему удивлению, она редко вспоминала покойного супруга, хотя старалась каждый день произнести молитву о спасении его души.

Ранним утром в сопровождении двух воинов они отправились к таврскому святилищу. Дорога пешком по горам была утомительной и потребовала много сил. Теперь Беате, план кавалерия, самим, без проводника, выбраться из этих мест, казался нереальным и пугал. К середине дня они добрались до пещеры, где находилось тайное святилище тавров, и устроили привал. Мара попросила Беату:

— Для проведения этого обряда потребуется священная маска Орейлохе.

Беата без раздумий сняла золотую маску и отдала жрице:

— Мара, ты пообещала, что после проведения обряда мы сможем покинуть ваш народ и вы дадите нам провожатых. Когда мы сможем уйти?

— Скоро, — как всегда, Мара была кратка. Она сделала знак, чтобы Беата и кавалерий следовали за ней и пошла ко входу в пещеру. Кавалерий оглянулся на оставшихся воинов и увидел, что те взяли луки в руки, словно готовясь к стрельбе, и это ему не понравилось. Тревога в глазах кавалерия не скрылась от Мары и та, сочла нужным пояснить.

— Воинам запрещено появляться в святилище Девы, они обязаны следить за тем, чтобы никто не помешал обряду богине Девы. — Мара сделала паузу, — И никто не должен покинуть пещеру, до его завершения. Ослушника ожидают их стрелы.

Она зловеще улыбнулась, остановилась перед входом в пещеру, напоминавшим большую нору, и словно не решалась войти внутрь. Беата почувствовала внутреннюю тревогу, и предстоящий обряд ей стал внушать страх. В глубине пещеры она увидела два огонька, приближающиеся к ним, вырастающие в размерах по мере приближения, словно два глаза неведомого огромного чудовища, а может так и было? Она заметила, что кавалерий разделяет ее тревогу, и его здоровая рука легла на рукоятку меча, готовясь к встрече с опасностью. Но это оказались две жрицы с факелами, одетые в темные одежды и с прикрытыми лицами, как и Мара, но вооруженные луками со стрелами, и короткими мечами. Жрицы молча встали у входа и по знаку Мары передали факелы Беате и кавалерию. Она зашла в пещеру, Беата и кавалерий последовали за ней. Вход был низкий, и высокорослому кавалерию пришлось согнуться чуть ли не пополам. Через полсотни шагов ход расширился, и они оказались в просторном зале. Свет факелов освещал лишь его небольшую часть, но и этого было достаточно, чтобы Беата вскрикнула от ужаса, а кавалерий вновь невольно схватился за рукоять меча. Весь пол был усеян человеческими черепами, а прямо перед ними на огромной известковой сосульке, выросшей из пола, был надет череп быка с громадными рогами. За ним находился жертвенник, представлявший собой продолговатый выдолбленный камень, накрытый плитой белого цвета. На ней стояли две бронзовые чаши, полные благоухающего масла, и каменная фигура богини Девы высотой в полтора человеческого роста — копия изображения на маске.

— Не бойтесь, здесь все мертвые — они не страшны, — прошелестела Мара, зажигая в чашах огонь. — Господин Микаели, вы не поможете мне достать вон тот сосуд?

Она указала на стоявший в углу глиняный пузатый сосуд емкостью не менее кварты. Кавалерий здоровой рукой взял ее за горлышко — в ней булькнула жидкость — и поставил ее на плиту.

— Благодарю вас, господин Микаель! — сказала Мара, и в тот же миг в ее руках оказался кинжал, которым она проткнула живот генуэзца.

Тот со стоном рухнул на пол, зажимая кровоточащую рану. А Мара уже находилась возле Беаты, парализованной страхом от происходящего, прижав острие кинжала к ее шее.

— Зачем ты его убила?! — с дрожью в голосе спросила Беата, словно не замечая угрожающей смертельной опасности. — Что он сделал тебе плохого, почему ты с ним так поступила?!

— Ничего. Он уже мертв, — Мара внимательно наблюдала, как по телу генуэзца пробегают предсмертные судороги, как исказилось его лицо болью, и угасли глаза. — Совет старейшин решил, что ни один чужестранец не должен покинуть наше селение живым. Он готовился к побегу, глупец, не зная, что ни один его шаг не проходит мимо нашего внимания. Такая участь раньше или позже обязательно постигла бы его. Оставим его в покое, ибо он уже на пути в царство мертвых. Сейчас ты должна сделать выбор: последовать за ним или остаться, стать такой, как мы?

— Почему ты не предложила такие условия Микаелю, а решила за него?

— Мы не принимаем чужеземцев, другое дело ты. Тебя избрала богиня Дева, позволив тебе найти ее золотой лик, потерянный более тысячи лет тому. Мне пришлось много потрудиться, чтобы убедить в этом совет старейшин. Если откажешься, то будешь принесена в жертву богине Деве — Лунной богине — в ночь, когда она спрячет свой лик и землю покроет беспросветная тьма. Выбирай: жизнь или смерть!

— Я католичка и не отступлюсь от своей веры… — храбро заявила Беата.

— Тогда ты умрешь на жертвеннике! — холодно прервала ее Мара и указала на белую плиту. — А пока побудешь здесь! — Она позвала воинов, те пришли с охапкой дров, и вскоре запылал костер.

— Ты же сказала, что воинам запрещено здесь бывать, — удивилась Беата.

— Я обманула. Им было приказано убить любого, кто появится из пещеры, это на тот случай, если бы генуэзец оказался проворнее меня, — ответила жрица.

Тем временем один из воинов, видно владевший профессией кузнеца, приступил к делу, и вскоре ноги Беаты оказались скованы кандалами, цепь от которых крепилась к плите жертвенника.

— Мы уходим, придем через три дня, чтобы подготовить тебя к принесению в жертву. Ты слышала об Ифигении, дочери греческого царя? Ей было суждено умереть на жертвенном алтаре, но ее избрала Дева и она стала жрицей. Храм, где она служила жрицей, находился на вершине горы, где позже была построена башня, из которой мы бежали по подземному ходу.

— Насколько я помню из легенды, от жертвенника Ифигению спасла греческая богиня Артемида, перенеся на этот полуостров, — возразила Беата. — Затем, спасая брата, она бежала из вашего храма.

— Это греки придумали, — отрезала Мара. — Бежать из храма невозможно — он привязывает к себе крепче, чем эта цепь. Мы уходим, помни, через два дня мы вернемся.

— А кавалерий — вы его разве не похороните? — робко попросила Беата.

— Нет. Он будет с тобой даже после смерти. — Мара улыбнулась. — Прощай, госпожа Беата! — И вместе с воинами она вышла из подземелья.

Тишина была пугающей, и страх овладел Беатой. Ей послышалось шуршанье, и она с ужасом увидела, как к неподвижному телу кавалерия подкрадываются отвратительные существа с длинными хвостами с явным намерением устроить пир. Она взвизгнула, осмотрелась, чем можно было бросить в этих существ, и не найдя ничего подходящего, схватила чашу с горящим маслом и выплеснула на них. Те бросились врассыпную, но несколько капель горящего масла упали на несчастного кавалерия, и на нем стала тлеть одежда. Беата дотянулась до него и погасила огонь. Прошло несколько часов, масло во второй лампе выгорело, и наступила темнота. Беата услышала шуршание — это приближались ужасные существа. Она швырнула на звук оставшуюся чашу, но ничего этим не добилась. Вскоре она услышала чавкающие звуки — существа поедали плоть несчастного кавалерия. По ее телу поползли мурашки, и тут ее ногу задело пробегающее мерзкое существо, прикоснувшись к ней своей шерсткой. Беата в страхе запрыгнула на жертвенную плиту.

В темноте она слышала, как все новые и новые существа прибывают, чтобы поучаствовать в кровавой трапезе. Она вполголоса читала молитву за спасение души несчастного Микаели ди Сазели, и ей в голову пришла ужасная мысль, от которой она задрожала — ведь эти отвратительные существа насытившись телом кавалерия, могут обратить внимание на НЕЕ! А у нее нет ничего, даже палки, чтобы от них отбиться. Она живо представила, как грызуны впиваются своими зубами в ее тело, отрывая по кусочку мясо, и это продолжается на протяжении долгого времени, пока она не истечет кровью или не умрет от ран. Представив эту ужасную картину, смерть на жертвеннике ей показалась избавлением.

Находясь во мраке подземелья, где отсутствует смена дня и ночи, она потеряла счет времени. Сколько прошло времени, после того, как коварная Мара ушла? День, два, три? Она сказала, что придет на третий. Беату измучил голод и особенно жажда. Она вспомнила, как Мара спасла их от жажды, дав напиться кровью барашка. Тут она вспомнила о сосуде с жидкостью, которым Мара отвлекла внимание несчастного Микаели. Кавалерий тогда поставил сосуд на плиту, на которой она находится. А вдруг там вода? Ведь в пещере, перед их приходом находились жрицы, и им требовалось пить и есть?

В поисках сосуда, Беата стала осторожно водить в темноте рукой, боясь случайно сбросить его вниз, где полно ужасных тварей, дающих о себе знать постоянным шуршанием и другими звуками, о значении которых ей даже страшно подумать. Вскоре она нащупала его, придерживая за тонкое горлышко, открыла пробку и принюхалась. Это была не вода, но запах жидкости был приятный, травяной. Она осторожно сделала маленький глоток — она пилась легко и на вкус, напоминала холодный чай — напиток из далекой Индии. Она припала к сосуду и пила до тех пор, пока не утолила жажду.

Темнота стала вязкой, обрела запах дикого поля, вкус поздней осени, цвет глубокой беззвездной ночи, и она стала в темноте различать предметы, пусть смутно, но все же видеть! Страх исчез, и, спрыгнув на пол, она подскочила к отвратительной копошившейся куче, и ногами разбросала жесткие тельца отвратительных существ, бросившихся наутек с отвратительным писком. Она подняла лицо к своду пещеры и захохотала.

Беата пришла в себя все на том же жертвеннике. Сон, который ей пригрезился, был отвратительным, как сама явь. В темноте она слышала, как крысы продолжают свое пиршество. Вдруг она ощутила, как что-то прошлось по ноге жесткой шерстью, и закричала от страха и омерзения, столкнув крысу вниз. Раз одна забралась сюда, то за ней могут последовать и другие, а она безоружна! Тут ей вспомнилось, что у кавалерия на поясе висел меч — который Мара не забрала с собой. И надежда на спасение вспыхнула в ней!

Надо отогнать крыс и завладеть мечом. Но чем? Ведь опьяненные вкусом крови крысы тут же набросятся на нее, если она вздумает лишить их пищи. Но это был ее единственный шанс. Превозмогая страх, она спустилась на пол и, читая спасительные молитвы, стала шарить в темноте, надеясь найти какую-нибудь палку. Глаза от длительного пребывания в темноте уже могли различать контуры предметов. Под руки попадались кости, черепа, но она продолжала искать, и ее поиски увенчались успехом — она нашла использованный факел. С замирающим от страха и отвращения сердцем, она приблизилась к телу кавалерия, различив несколько чавкающих отвратительных особей, и изо всех сил начала бить их древком факела. Те разбежались с отвратительным писком, как перед этим во сне. Превозмогая отвращение, она стала шарить руками по мертвому телу, пачкаясь в чем-то липком и густом, и сразу натолкнулись на рукоятку меча. Беата резким движение выхватила его из ножен и бегом возвратилась на спасительный жертвенник. И во время — крысы готовые сразиться, угрожающе запищали, возвращаясь к прерванной трапезе, но Беате было уже не до них.

Звенья цепи на ощупь были тонкими, и это внушило ей надежду. Она взялась за рукоятку меча двумя руками, он заходил ходуном, и нанесла по цепи удар, другой, но этим вызвала лишь сноп искр. Ей вспомнилось, как Мара отрубила одним ударом кисть у несчастного кавалерия. Она собралась с силами, изогнулась и вложила в удар не только силу рук, но и всего тела. Звено цепи разлетелось, подарив ей свободу! Намотав на руку обрывок цепи, чтобы он не мешал движению и своим звоном не выдавал ее, с мечом в руке, она бросилась к выходу из пещеры. Чем ближе она приближалась к нему, тем меньше у нее оставалось надежды на спасение — перед входом в пещеру горел костер, ярко освещая все вокруг, а чуть поодаль горел другой, и она различила фигуры воинов. Беата поняла, что как только попадет на освещенное место, ее сразу заметят, а бороться с вооруженными воинами женщине, даже имеющей меч, было бесполезно. Она вернулась в пещеру.

«Может, имеется второй выход?» — подумала Беата. Она прошла через зал с жертвенником и углубилась в лабиринт. Неожиданно стало светлее и теплее. Подойдя ближе, она увидела провал метра четыре длиной, где внизу, совсем неглубоко, бурлила раскаленная красноватая лава. Через провал была перекинута в качестве моста металлическая решетка. С замирающим сердцем, затаив дыхание, Беата шагнула на решетку, осторожно двигаясь, боясь оступиться. Ее шатало из стороны в сторону, словно в этом замкнутом пространстве дул сильный ветер. Ноги, ставшие непослушными, все норовили соскользнуть в отверстия в решетке, жар, поднимающийся вверх, забивал дыхание. Только перейдя на другую сторону, Беата перевела дух.

В неясном свете, отбрасываемом лавой, она увидела у стены пещеры погасший факел, обрадовалась, наклонившись, просунула его через решетку, дотронулась до раскаленной лавы — он вспыхнул, подарив ей свет. Ей стало проще двигаться при свете факела, хотя мешал тяжелый меч и тяжелое кольцо с цепью, заставляло ее волочить правую ногу. Но больше всего она страдала от жажды.

Беата преодолевала завалы, проползала через узкие ходы, больше похожие на норы, Кандалы натерли ноги до крови, превратив каждый шаг в муку, она смертельно устала и только желание жить двигало ее вперед.

Ход расширился, и она попала в большой зал. Огонь факела стал вытягиваться в сторону, что говорило о наличии сквозняка, а значит, выход был совсем близко. Это придало силы ее смертельно уставшему телу, она ускорила шаг и остановилась пораженная. Прямо перед ней из пола вздымалась сосулька с укрепленной на ней головой быка, чуть поодаль Беата различила контуры жертвенника. Все было напрасным — ее борьба, пережитые мучения — сделав круг, она вернулась все в тот же зал пещеры. Силы покинули ее, она еле добрела до жертвенника, забралась на него, нашла сосуд, утолила из него жажду и откинулась в тяжелом сне без сновидений.

Разбудил ее свет факелов. Она по-прежнему лежала на жертвеннике, но на ноге уже не было кольца с цепью, меча тоже не было. Перед ней стояла Мара в своем обычном черном одеянии и протягивала ей чашу, сделанную из черепа.

— Ты прошла испытание и теперь будешь одной из нас, станешь послушницей храма Девы. Выпей из этого кубка, и после этого пройдешь посвящение.

Беата послушно взяла кубок и отпила из него.

22-й лунный день. Луна в Тельце

Выйдя из крепости, Маша, прошла вдоль стены, пытаясь представить, каким было это оборонительное сооружение в период средневековья, когда на месте дорожки, по которой сейчас она шла, проходил широкий и глубокий ров, а вокруг находились дома предместья. Их жители постоянно пребывали в состоянии боевой готовности — как только возникала опасность нападения, они скрывались за воротами крепости, А нападавших в те времена хватало.

Город-крепость Судак был основан в III веке от Рождества Христова аланами и поначалу назывался Сурож. Затем его захватили греки, у греков город отбили татаро-монголы, затем он попал в руки венецианцев, а у тех его перехватили генуэзцы, которые и достроили крепость, почти такой она сохранилась до наших дней. После генуэзцев триста лет крепостью владели турки, пока ее не отбили победоносные армии князя Потемкина. Вот Маша и представила себе обитателей предместья, живущих у стен крепости, зная, что в любой момент надо быть готовыми быстро собраться, взять с собой самое необходимое и быстрей бежать за крепостные стены, не гарантировавшие полной сохранности их добра, и самой жизни. Интересно, что у них в те времена подразумевалось под самым необходимым? Маша попыталась мысленно составить свой список необходимых вещей, которые требуется взять с собой из квартиры в случае тревоги, и, поняв, что список бесконечен и физически неподъемен, переключилась на созерцание окружающей природы и идущих навстречу людей.

Маша спустилась по каменной, щербатой лестнице, вдоль которой предприимчивые местные жители продавали в фирменных бутылках винзавода «Новый Свет» самопальные виноматериалы. Прошла мимо гранатового дерева с грозной предупреждающей табличкой: «Гранаты не трогать — опасно!», впрочем, не помешавшей отдыхающим оборвать все плоды, кроме нескольких недозревших на самой верхушке. Затем она вышла на узкую извилистую Морскую улицу, целиком состоящую из частных гостиниц различного уровня комфортности, разбитой дорогой, наверное, не ремонтировавшейся со времен турков. По ней она вышла на набережную и направилась на базу дайверов, желая окунуться в подводный мир.

Анатолий, скорбно почесав коротко стриженную макушку, сообщил, что клиентов — море и все время расписано до вечера. Но если появится «окно», то он обязательно сообщит, если она останется отдыхать поблизости на пляже.

Солнце беспощадно припекало, и Маша пару раз сплавала, за Крабий остров. Ей было скучно одной, а все дайверы были при деле, работали. Единственным развлечением было наблюдать за отдыхающими. Мимо прошел Анатолий, ведя на маршрут молодую парочку, испуганно горбившуюся под тяжестью баллонов и неуютно чувствовавших себя в непривычно стягивающих тела гидрокостюмах. Она в очередной раз приветственно помахала Анатолию рукой, а он, вдруг что-то вспомнив, остановился, повернулся к ней и сообщил с заговорщицким видом:

— Я тут такое местечко обнаружил, но туда… — Он загадочно кивнул головой, и, развернувшись, пошел догонять свою парочку. Этой недомолвкой он Машу чрезвычайно заинтриговал и, дождавшись, когда он вернулся из моря, отправилась к нему с твердым намерением все разузнать. Анатолия она уже успела изучить, и понимала, что у него есть в самом деле, что-то крайне интересное.

Анатолия она застала в компрессорной, где он ставил баллоны на подзарядку.

— Толя, я ужасно любопытная, и сказать об интересном месте и не сообщить, что это такое и где оно расположено, весьма неприлично, — выпалила она одним духом, сверля его умоляющим взглядом.

— Сказать — это значит показать тебе. Вдруг ты надумаешь туда полезть? А там чрезвычайно опасно, да и я на правах первооткрывателя еще не все там разведал. — Анатолий колебался, видно ему хотелось похвастаться, но в тоже время осторожность сдерживала.

— Торжественно обещаю слушаться тебя и безропотно исполнять все приказания. Но интим не предлагать — тебя пасет белоруска, — Маша, так всем видом показывала образец послушания, что Анатолий рассмеялся.

— Что очень хочется узнать о нем?

— Очень, очень и еще раз очень. А лучше увидеть своими глазами.

Анатолий задумался и решился:

— Хорошо. Сейчас я баллоны набью, и сплаваем туда, но ненадолго. Это тебе компенсирует то, что не сможешь побывать в Красных пещерах. Я с Викой туда отправлюсь после последнего погружения.

— Это что, где-то рядом? — разочарованно протянула Маша, не обратив внимания на его последние слова относительно Кизил Кобы. В ее понимании, интересное может находиться только далеко, за тридевять земель.

— Я сам удивляюсь, как это место до сих пор осталось неизвестным. Пока никому не рассказывай о нем, даже моим ребятам, а то они там будут дневать и ночевать, притащат туда полчища девиц. Надеюсь, что ты умеешь держать язык за зубами. Жди меня на пляже — я к тебе подойду.

Анатолий появился, неся в руках две маски с трубками, ласты и водолазные носки.

— Это что, туда и аквалангов не требуется? — Маша была разочарована.

— С баллонами в ту нору не втиснешься. Пошли, у меня мало времени.

Зайдя в воду, Анатолий надел маску и помчался торпедой вперед, словно участвовал на соревновании. Машка еле поспевала за ним, хотя гордилась своим мастерством пловца. Они проплыли вдоль полоски пляжа, где отдыхающие вымазывали себя грязью с ног до головы, завернули за мыс, беря ближе к берегу, здесь безлюдному и чрезвычайно обрывистому, и тут Анатолий исчез. Мгновение был он, и нет его, только пенная дорожка еще пару секунд обозначала его путь и она растворилась среди волн. Маша нырнула, здесь было неглубоко, метра три до дна, видимость хорошая, но Анатолия нигде не было видно. Задержав дыхание на сколько можно, она подплыла к подводным валунам, устилавшим дно возле берега, но его не обнаружила, и всплыла на поверхность.

«На сколько человек может задержать дыхание? Если тренированный пловец на две минуты, от силы на три, теоретично можно допустить и четыре минуты. Но Анатолия нет уже больше пяти!» — заволновалась Маша, не зная как ей поступить. Вдруг она ощутила, как ее снизу дернули за ногу, и перед ней, в каскаде брызг появилось сияющее лицо Анатолия.

— Дурак! — высказалась Машка, выплюнув загубник трубки и для наглядности покрутила пальцем у виска. Он широко улыбнулся, ладошкой сделал движение «пикирующего бомбардировщика» обозначающее — «нырнем», и вновь исчез с поверхности моря. Машка торопливо последовала за ним, боясь вновь потерять из виду.

Она увидела, как он плывет среди нагромождения больших валунов, обросших зелеными, находящимися в постоянном движении водорослями, пучеглазые бычки и зеленухи разбегались в разные стороны. Анатолий ушел на самое дно, поднырнул под валун и скрылся из виду. Машка последовала за ним и увидела совсем небольшую расселину, непонятно, как смог в нее пролезть крупный Анатолий.

Она подплыла и, заглянув внутрь, увидела, что ход уходит вглубь и теряется в темноте. «Совсем как гроб. Как в нее смог пролезть Толик, ума не приложу», — испуганно подумала она и опасливо протиснулась внутрь. Ход был очень узкий, и она побоялась, что на обратном пути не сможет разминуться с Анатолием, по-рачьи выплыла назад и вынырнула. Через пару минут вынырнул Анатолий, на этот раз, он убрал загубник из рта и встревожено спросил:

— Ты чего? Я уже волноваться стал, подумал, что ты застряла, а ты тут болтаешься без толку, как поплавок.

— Что там интересного? Нора какая-то, а не пещера.

— А говорила, что ужасно любопытная. Ладно, поплыли, метров через десять можно будет выбраться на берег.

На берег — это было громко сказано. Это был громадный валун, выглядывающий на полметра из воды, на него они взобрались, несмотря на попытки волн, им помешать.

— Пару дней тому назад я здесь плавал, охотился. Погнался за барабулькой, она в ту щель ушла, а я сгоряча — за ней. А это не щель оказалась, а узкий вход в подводную пещеру. Со мной, к счастью, был подводный фонарь. Метра три по пещере проплыл, и тогда до меня дошло, что это все может плохо закончиться — там же не развернешься, я фонарем посветил и увидел, что дальше ход расширяется. Чем пятится назад, я решил проплыть вперед и там развернуться. Метра три проплываю, и чувствую, что переоценил свои силы относительно задержки воздуха, назад может не хватить. Свечу фонарем вверх, вижу луч света преломляется, есть пазуха с воздухом. Я выныриваю, осматриваюсь — это не грот, а подземная пещера, притом не маленькая — луч фонаря не пробивает ее конца. Мне интересно, я двигаюсь дальше, нашел местечко, вылез из воды и тут вижу… — для эффекта, Анатолий сделал долгую паузу.

— Что? — нетерпеливо выдохнула Маша.

— Обнаружил ступени! Ступени, вырубленные в скале. Они круто поднимаются вверх, и там начинается следующий лабиринт! — торжествовал Анатолий.

— Всего-навсего? — Маша была разочарована.

— Ты что, не понимаешь? До тебя не дошло? Ступени доказывают, что этой пещерой в давние времена пользовались люди. А что на горе находится?

— Генуэзская крепость. Ну и что?

— Возможно, легенда о том, что в горе Крепостной есть подземный ход и выходит он в пещеру Грязную на горе Перчем, имеет под собой основание. Гора Перчем богата источниками пресной воды, до нашего времени сохранился водопровод, который проложили древние греки, им и сейчас пользуются жители поселка Уютное. Поэтому, не исключено, что нижняя галерея является руслом подземной реки и берет начало из тех источников. А верхняя, сухая, является тайным подземным ходом! Какие там могут оказаться находки! Далеко мне не удалось пройти, так как посбивал ноги об ракушечник, и идти по нему, как по иголкам.

— Здорово! — восхитилась Машка и сразу загорелась. — Толик, поплыли туда, я хочу увидеть все своими глазами!

— Я по телефону связался со знакомым археологом, он сейчас в отпуске. Сообщил ему о находке. Он сильно разволновался. Попросил, чтобы я дождался его приезда, никому о пещере не рассказывал, да и сам туда не лазил — там без спелеологического снаряжения можно нарваться на крупные неприятности. Через пару дней он должен приехать.

— Пошли, — решительно сказала Маша.

— Куда? — опешил Анатолий.

— Смотреть на ступени и что там дальше.

— Лучше я дождусь приятеля археолога. — протянул Анатолий, хитро поглядывая на нее. — Да и ноги там посбиваешь, водолазные боты — не самая подходящая обувь для путешествий по пещерам.

— Я не только любопытная, но и терпеливая. Толик, не хитри, ты с самого начала знал, что я захочу посмотреть на эту пещеру, для этого и обувку припас. И меня взял в компанию, так как по пещерам в одиночку не ходят.

— Хорошо. С условием, что мы доходим до ступеней и возвращаемся назад.

— Конечно, сделаю так, как ты скажешь.

На этот раз, Маша последовала за Анатолием без страха, и проплыв по узкому ходу метров шесть, вынырнула в подземной пещере. Чем дальше они двигались, тем становилось все мельче. Когда уровень воды опустился до колен, Анатолий взял вправо и выбрался на сушу. Маша последовала за ним, но карабкалась по камням, оцарапала о скалу колено до крови, но мужественно умолчала об этом. Анатолий крутил фонарем во все боки, дав ей осмотреться. Хотя Маша не было специалистом, но увиденное наглядно подтверждало гипотезу Анатолия — когда-то здесь была река, значительно шире и глубже, чем сейчас сюда заходят воды моря. Они шли по пересохшему руслу, правая, ближайшая сторона поднималась до свода пещеры отвесной стеной, на которой вода оставила отметку прежнего уровня реки. Дорога, если ее можно было так назвать, была усеяна крупными камнями и галькой. Маша то и дело морщилась от боли — боты не спасали от острых камешков, раковин, бывших здесь в огромном количестве. У нее появилось ощущение, словно шла по битому стеклу.

— Здесь! — Анатолий остановился и осветил фонарем стену, в которой были вырублены ступени шириной с метр, глубиной на ступню, поднимающиеся на высоту выше человеческого роста, и там виднелось большое отверстие — боковой ответвление подземного хода.

— Теперь пошли назад. Мне надо на работу, я и так столько времени потратил, — заспешил Анатолий, глянув на часы. — Если честно — не понимаю я, зачем тебе ее показал. Как наваждение нашло, а сейчас — ушло.

— Что там находится? — Маша указала рукой вверх, в новый пещерный ход.

— Тоже пещера, только более узкая, она уходит под углом вверх. Я по ней прошел метров пятьдесят и натолкнулся на каменный завал, но он не полностью перекрыл проход. Под самым сводом я обнаружил очень узкий лаз, голым по нему не поползешь — исцарапаешься, да и страшно — словно в гробу. Да и для меня он слишком маловат.

— Может, сходим туда — одним глазком посмотрим, — попросила Маша, но Анатолий был непреклонен.

— Вспомни, ты мне обещала! Обратная дорога была не менее мучительной, и когда они достигли пещеры, соединявшейся с морем, Маша уже совсем не чувствовала ног.

Хроника Плачущей Луны. 1477 год от Рождества Христова

Жрица-послушница Вела, в длинном темном одеянии, с лицом замотанным черным платком, из-под которого пробился локон светлых волос, стояла на коленях перед каменной статуей грозной богини Орейлохе. Она молила богиню не оставлять без покровительства их свободолюбивый народ, численность которого с каждым годом неуклонно уменьшалась. Прошло чуть больше лунного месяца с тех пор, как было уничтожено еще одно селение — Хотор, в котором татары перебили всех мужчин, а женщин угнали в рабство, что было горше смерти. Хан Менгли-Гирей поклялся, что на полуострове должен быть только один владыка всего здесь находящегося: земли, воды, гор, лесов, людей, и никаких других владык чего-либо быть не должно. По его приказу было направлено множество лазутчиков на поиски селений Властителя гор. После победоносного прохождения турецкой армии, уничтожившей генуэзские владения и готское княжество Феодоро, татарский хан остался единственным и полновластным хозяином всего полуострова, подчиняясь лишь наместнику султана Оттоманской Порты. Но была еще другая причина его ненависти к Властителю гор и маленькому народу тавров — хану донесли, что тавры причастны к таинственному исчезновению несколько лет тому назад его сыновей-принцев, тел которых не нашли до сих пор. Разгневанный хан приказал найти виновников гибели его сыновей и жестоко отомстить, а их головы принести ему в мешках.

Многочисленные татарские лазутчики рыскали по горам в поисках селений тавров, но Орейлохе была милостива, покрыв их своей тенью, сделав невидимыми врагу, и многие головы татар сами стали стражами храма богини.

Жрица Вела ощутила беспокойство, но не могла понять, с чем оно могло быть связано. В последние дни ей снились странные сны, мгновенно улетучивающиеся в момент пробуждения. Она не помнила их содержание, но оставшийся после них осадок, тревожил, связывал их с ее прошлым, скрытым от нее пеленой забытья. Она не помнила детства, родителей, лишь то, что последние два года была жрицей храма богини Девы. До недавнего времени святилище располагалось в подземелье, но татары выследили, и жрицам с большим трудом удалось бежать, захватив собой магические ритуальные предметы с собой. Пока храм устроили непосредственно возле поселка, ожидая прибытие разведчиков, должных найти более безопасное место для храма.

В храм зашла верховная жрица Мара, подошла к Веле и опустилась рядом на колени.

— Тревожно мне, — пожаловалась ей Вела, — нехорошие предчувствия не покидают меня.

— Ты не одинока. Я говорила с вождем Аспургом, он получил тревожные известия от разведчиков — они заметили поблизости большой отряд татар. Не исключено, что им известно местонахождение нашего селения, и они готовятся напасть. Аспург готов к этому и уже присмотрел новое место для поселения. Утром он отправил туда большую группу воинов и женщин. Завтра утром уйдут остальные и мы с ними. Надо будет идти налегке — возьмем самое необходимое, остальное спрячем в тайнике — позже вернемся.

Верховная жрица Мара посмотрела на статую Девы, лицо которой закрывала золотая маска. Потянулась к ней, затем передумала и отдернула руки:

— Я помогу тебе со сборами, когда вернусь. — И она удалилась.

Вела стала прикидывать, что захватить с собой, а что надо оставить в тайнике. Неожиданно со стороны селения услышала выстрели, крики, шум битвы.

— Татары! — испугала мысль и у нее закружилась голова, перед глазами поплыли забытые картины прошлого. Выстрелы, звон сабель, многоголосые крики о помощи и предсмертные хрипы слились воедино, но здесь боролись за жизнь не тавры, в меховых одеждах, а воины в блестящих панцирях и шлемах. Среди них выделялся один, разящий врагов длинным мечом, половину его лица пересекал шрам. Она сжала виски, разрывающиеся от головной боли и видение исчезло. Шум реальной битвы усилился и, стал приближаться, судя по крикам татар, они побеждали.

— За что?! — жрица, обратилась с мольбой к грозному лику богини. — В чем мы провинились?! Тебе мало крови врагов, которую мы тебе приносим в жертву?!

Но надо было спешить. Вела наклонилась, прислонилась губами к каменному изваянию грозной богини Орейлохе, прося прощение за свои гневные слова и то что оставляет ее здесь, сняла с ее лица золотую маску и выбежала наружу. Несмотря на то, что победа татар в этой битве была очевидна из-за их многочисленности, еще продолжали оставаться отдельные очаги сопротивления. Жители селения понимали, что не следует рассчитывать на милость победителей, и дрались до последнего.

Жрица Вела углубилась в чащу, на первый взгляд непроходимого колючего кустарника, начинающегося сразу за храмом, но за которым оказалась потайная тропа. По ней Вела стала подниматься в горы. За ее спиной крики становились глуше, а зарево пожара все разрасталось. Вдруг она услышала шум бегущего человека, страх на мгновение парализовал ее, но, пересилив себя, она выхватила кинжал и приготовилась обороняться. Увидев бежавшего, Вела вздохнула с облегчением и спрятала кинжал. Это был молодой воин Ферал, в порванной, со следами крови одежде, с обнаженным мечом в руке. Увидев Велу, он остановился, а та заботливо поинтересовалась — не ранен ли он?

— Нет, это кровь врагов, — с гордостью ответил Ферал.

Вела обрадовалась, что теперь она не одна. За непродолжительное время нахождения в селении, она не выходила за его пределы, совсем не знала прилегающей местности и не представляла, куда теперь идти. Спеша, как можно подальше уйти от гибнущего селения тавров, Вела на ходу спросила у Ферала, знает ли он, куда им бежать?

Ферал хорошо знал горы, где имелось много укромных мест, и можно было укрыться от татар, но где вождь Аспург задумал построить новое селение, он не знал. Бродя по горным тропам, они два дня питались одними кореньями и лесными ягодами, пока Фералу не удалось удачно подбить камнем из самодельной пращи козу, после чего он дорезал ее кинжалом. Они ели сырое мясо, и у Велы в памяти вновь зашевелились смутные воспоминания, ей казалось, что с ней такое уже было раньше. Она тогда тоже ела сырое мясо, так как не было огня, и с ней был мужчина, но не этот, а другой, совсем не похожий на местных жителей, и она не закрывала от него лицо.

Вела отвернулась от Ферала, размотала платок, разорвала его на две части. Светлые длинные волосы рассыпались по плечам. В меньшую половину платка она завернула остатки мяса, а другой половиной попыталась закрыть лицо, но ткани было явно недостаточно, и у нее получилась повязка, закрывающая лишь нижнюю часть лица.

— Ты красивая, — Ферал залюбовался девушкой.

— Ты не должен был видеть мое лицо, — строго оборвала его Вела, однако покраснела от похвалы. — Я жрица Девы. Тот, кто увидел лицо жрицы, тот увидел лицо смерти и долго не проживет.

— Да, ты жрица, но ты не такая, как другие. Не думаю, что твое лицо — это лицо смерти. Ведь ты еще только послушница и не прошла через обряд посвящения в жрицы, к которому готовятся семь лет, — юноша улыбнулся.

— Ферал, я ничего не помню, что было до того, как я стала послушницей, — жалобно пожаловалась Вела. — Кто мои родители, почему никто ничего мне не рассказывает о моем прошлом? Когда я об этом начинала расспрашивать, люди уходили от ответа. Здесь скрыта какая-то тайна?

— Я не могу тебе ответить, чтобы не сказать неправду, — чистосердечно признался юноша. — Так приказал наш вождь, а неисполнение его указаний карается неминуемой смертью.

— Ферал, неужели ты не понимаешь, что, возможно, мы единственные, кто выжил, чудом спасся? Не знаю, что нас ожидает в будущем, ведь мы теперь изгои и нам негде жить. Расскажи, Ферал, что знаешь обо мне — я тебя очень прошу!

— Хорошо, Вела. Два года тому назад ты появилась в нашем селении в сопровождении жрицы Мары, которую давно считали мертвой, и однорукого мужчины, генуэзца. С собой вы принесли священную маску богини Девы, много столетий тому назад утраченной нашим народом. Однажды вы втроем ушли из селения и вернулись через несколько дней уже без генуэзца. Ты ничего не помнила, и мы учили тебя своему языку. Мара, ставшая верховной жрицей, взяла тебя к себе в послушницы, а нам вождь велел молчать. Больше я ничего не знаю, это все.

— Спасибо, Ферал, надеюсь, что память рано или поздно, но вернется ко мне.

Память вернулась к Веле на седьмые сутки после того, как они покинули селение. Она вспомнила все: родную Лигурию, родителей, мужа консула, штурм крепости, бегство от турок, коварную служанку Мару, смерть кавалерия. Она не могла поверить в то, что она, представительница знатного, хоть и обедневшего лигурийского рода, жена консула Солдайи, католичка, длительное время находилась среди дикого, невежественного народа, исполняя обязанности жрицы. Она участвовала в кровавых языческих обрядах! Воспоминания о прошлом оглушили ее, потрясли, она встала на колени и вполголоса стала читать молитву Деве Марии, прося у нее прощение. Затем забылась в сне.

— Вела, нам пора идти! Солнце уже высоко! — Ферал стал трясти ее за плечо, приводя в чувство.

— Куда мы идем? — спросила она, не открывая глаз.

— Не знаю, но, может, богиня Дева нам поможет, найти верный путь, и найти оставшихся в живых соплеменников.

— Ферал, больше не называй меня Велой, меня зовут Беата. И мы больше не будем блудить по горам, а пойдем к морю. Там наше спасение. Да поможет нам Дева Мария!

— Ты хочешь сказать — богиня Дева?

— Нет, Дева-Орейлохе — ложное божество! — Беата сорвала с лица душный платок, вдохнула полной грудью, и тут заметила, что Ферал смотрит на нее со страхом, испугавшись кощунственных слов.

Она не стала продолжать тему ложных богов, решив, что понемногу, в беседах, она повернет этого язычника на путь истины, в лоно католической церкви, и этим частично искупит свой грех служения языческому божеству Орейлохе.

«Нет сомнений, что Мара — ведьма, и служит нечистой силе. Ведь как, в ином случае, ей удавалось столь длительное время морочить голову такой истинной христианке, как я?» — негодовала Беата. Ей вспомнилось, что по настоянию Мары, она каждое утро принимала травяной напиток по утрам. Возможно, в нем и крылся секрет того, что она так долго была под властью язычницы-ведьмы? Перестав его принимать, ее память очистилась и вернулась к ней. Она стала прежней Беатой.


Дорога к морю заняла три дня. Беата стояла на вершине горы, любуясь аквамариновым морем, раскинувшимся в бесконечную даль, за горизонт. Стояла тихая, безветренная погода, и на поверхности моря лишь иногда кое-где вспыхивали барашки волн. Левее была видна громадная серповидная бухта, заключенная в оправу из суровых неприступных скал, посредине которой на одном из утесов прилепилась крепость. Издалека она казалась крошечной. За ней открывалась небольшая полоска песчаного пляжа, вновь переходящая в нагромождение скал. Правее, чуть ниже, торчали два каменных столба, словно растопыренные пальцы. Вид крепости вдали напомнил Беате о ее жизни в Солдайе. Тогда она с третьего этажа донжона также любовалась морем, читала новомодные трактаты, три раза в день меняла наряды, а выходя в город, ловила на себе завистливые и услужливо-подобострастные взгляды местных жителей.

Она с отвращением посмотрела на свой темный хитон, за время блужданий по горам превратившийся в лохмотья. Вспомнила покойного мужа, консула Христофоро ди Негро, полностью отдавшего себя работе, свое столь недолгое замужество. Ди Негро уделял ей очень мало времени, и их общение обычно прерывали возникающие неотложные дела. Человек долга, он отдавался порученному делу без остатка. У него была возможность вместе с ней покинуть крепость на «Быстроходной лани», вернуться домой в Лигурию, жить в достатке в собственном замке, а она родила бы ему кучу детей. Он погиб страшной мучительной смертью, и она два года провела среди язычников и не знает, сможет ли покинуть этот проклятый край, где на каждом шагу можно было встретить опасность и коварство.

— До Солдайи отсюда далеко? — Беата обратила свой взгляд на Ферала.

— Меньше дня пути. Ее можно отсюда увидеть — вон она. — И он указал на крошечную крепость, примостившуюся на скалах по центру бухты. «Значит, я не ошиблась!» У Беаты от нахлынувших воспоминаний заколотилось сердце, а юноша продолжил:

— Теперь город называется не Солдайа, а Сугдея, там стоит турецкий гарнизон. Население города уменьшилось более чем вчетверо.

— Ты не знаешь, где похоронили последнего консула Солдайи?

Она загорелась желанием посетить могилу несчастного супруга, ди Негро.

— Погибших при защите крепости захоронили в общих могилах, невзирая на имена и звания.

— Что это за гора с развалинами древней крепости? — вздохнув, спросила Беата.

— В те времена, когда здесь жил мой народ, прозванный таврами, детьми быка, гора называлась Сторожевой. Поэтому и татары называют эту гору Караул-Оба, по аналогии с прежним названием. Эту крепость построили греки боспорского царства, чтобы держать в повиновении наш народ. Затем здесь стояли недолгое время римляне, и крепость забросили, и она разрушилась от времени. Куда мы пойдем дальше, Беата?

— Мы останемся здесь. Насобираем хвороста для большого костра. Когда увидим проплывающее мимо купеческое судно, то подадим сигнал бедствия. Раньше из Солдайи, вдоль берега проходило множество кораблей. Лишь бы не попасть на турецкое судно, но Дева Мария этого не допустит. Я буду внимательно смотреть на флаги кораблей — турецкий, с полумесяцем, я запомнила на всю жизнь.

Ферал недоуменно посмотрел на нее, и Беата сочла необходимым разъяснить этому язычнику свои намерения.

— Мы покинем этот негостеприимный край, теперь и тебя ничего хорошего здесь не ждет. За этим морем находится другое море, более ласковое и теплое, там моя родина, живут мои родные. Ты будешь служить у меня, увидишь другой мир, совсем не похожий на этот варварский.

— Ты хочешь меня забрать в Иной Мир, жрица Вела? Но для этого не требуется корабль, а только твое знание магии. Таврские племена — аропаи и нарои — уже обитают там, только мы, синхи, остались в этом мире, ожидая, когда жрецы укажут нам туда путь. Ты считаешь, что время пришло, и хочешь мне указать туда дорогу?

— Я не знаю, о чем ты говоришь, но я больше не жрица и не Вела. Мое имя Беата, я об этом тебе уже говорила, и забудь мое прежнее имя. Я хочу вернуться в Геную, в родную Лигурию. Это долгий и опасный путь, одной женщине он не под силу. Я прошу тебя, стань моим спутником, моим телохранителем. Когда доберемся к моим родным, они щедро тебя отблагодарят.

— Я родился и вырос здесь. Эти горы и море — мой родной дом, другой жизни я не знаю и не готов к ней. — Он вздохнул и, пряча глаза, добавил: — Но я тебя понимаю и принимаю предложение.

Ферал повернулся и пошел собирать хворост. Беата улыбнулась, она давно заметила, какими влюбленными глазами он на нее смотрит, и не сомневалась в том, что он ее не бросит.

— Вела, я выполню твое желание, — сказал Ферал вечером, сидя у костра. — Завтра утром я пойду в Сугдею, так теперь называется город у моря, в котором ты раньше жила. Договорюсь, чтобы нас взяли пассажирами на купеческое судно. Тебе туда нельзя идти, может узнать кто-нибудь из жителей. Вот только что предложить за проезд? У меня нет ничего ценного.

— А у меня есть, — Беата достала и показала ему золотую маску.

— Маска богини Девы! — в испуге вскричал Ферал. — Орейлохе жестоко нас накажет за это!

— Не волнуйся. Маска будет лишь залогом — когда приплывем в Лигурию, я расплачусь с капитаном по-царски. Мой покойный муж, Христофоро ди Негро, отписал все свое имущество мне, а подтверждающие документы отправил из Солдайи с последним кораблем.

— Быть большой беде! Маску Девы нельзя продать, нельзя расплатиться ею, иначе быть беде! Владеющий ею неуязвим, она защитит его от смертельной опасности, — настаивал Ферал, но после долгих уговоров согласился с Беатой. Договорились, что Беата будет его ждать здесь, а он, отправится в Сугдею, где договорится с капитаном корабля, предложив ему в виде аванса массивную золотую цепь, снятую с маски. Проплывая мимо, они пришлют за Беатой шлюпку.

На рассвете Ферал ушел. Беата спрятала золотую маску в расщелине скалы, у самого моря, и стала ожидать. Она с нетерпением вглядывалась вдаль, ожидая появления паруса «купца». На второй день мимо нее прошло судно под турецким флагом, затем еще одно, и ею стало овладевать отчаяние. Она не верила, что Ферал бросил ее, но с ним могла случиться беда, и поэтому он не вернулся за ней. Потекли бесконечные часы ожидания, и Беата с ужасом поняла, что ей некуда идти. Явиться в Сугдею и попасть в руки Андреоло ди Гуаско? Этого она боялась пуще смерти.

К концу второго дня закончилась еда и вода, ее начали мучить голод и жажда. Она молилась Деве Марии, просила прощения у нее за свои прегрешения, когда задурманенная ведьмой Марой служила жрицей у язычников-тавров.

Третьего дня, она увидела на выходе из бухты крошечный парус, увеличивающийся по мере приближения. Судно не было военным и его путь пролегал мимо Караул-Оба.

Сердце Беаты замерло в надежде, что это тот корабль, который увезет из этого негостеприимного края, где ей пришлось столько пережить. От волнения у нее стало покалывать сердце. Она загадала, если и он пройдет мимо, то это будет означать только одно — с Фералом что-то случилось нехорошее и ей остается надеяться только на себя. Она решила вернуться к первоначальному плану и зажечь костер на берегу. Но поможет ли он ей? У нее было ощущение, что этот проклятый край никогда ее не отпустит, пожизненно привязав к себе.

За спиной у нее треснула ветка, она с радостно обернулась, думая, что это вернулся Ферал, и еле успела увернуться от ножа. Это была жрица Мара, но в каком состоянии! Вся почерневшая, истощенная, в лохмотьях, которые трудно было назвать одеждой. Мара вновь повторила атаку, но Беата успела на нее среагировать и увернулась. Если бы Мара не была так обессилена, Беата не смогла бы ей долго сопротивляться, но и в таком состоянии она представляла серьезную угрозу, вооруженная ножом. После третьей, безуспешной попытки, Мара начала переговоры.

— Отдай маску богини Девы! — прохрипела она. — И я подарю тебе жизнь!

— У меня ее нет, — Беата, внимательно следила за движениями жрицы, чтобы не пропустить новую атаку. Золотая маска была ее залогом, надеждой на возвращение.

— Кроме тебя в храме никого не было, вернувшись туда, я обнаружила, что вместе с тобой пропала и она, — с ненавистью выдохнула жрица.

— Да, она была у меня, но теперь находится у Ферала, — соврала Беата.

— Ты говоришь неправду! — От ярости и злобы у жрицы задрожал голос. Она стала медленно приближаться к Беате, чтобы снова напасть на нее. — Зачем тебе нужно было отдавать ее Фералу?

Беата попыталась отступить в сторону, но жрица быстро пресекла эту попытку и вскоре оттеснила Беату на край площадки, обрывающейся пропастью.

— Тебе больше некуда деваться. Выбирай — или ты отдашь мне маску, или умрешь. И я не могу обещать тебе легкой смерти, — зловеще улыбаясь Мара подступала к ней.

Внутри у Беаты похолодело.

— Нет у меня маски! — в отчаянии выкрикнула она, приближающаяся жрица, напоминала ей голодную волчицу. Она не верила, что, если отдаст маску, Мара оставит ее в живых, наоборот, пока та не получила маску, у нее оставался шанс на жизнь.

— Я тебе сказала правду — она у Ферала! Он должен ее передать капитану судна в качестве залога оплаты за проезд до Лигурии, а там я бы рассчиталась серебром и получила бы маску богини обратно. Посмотри — вон приближается корабль, может, на нем возвращается Ферал! Если ты оставишь меня в живых, то я ему прикажу, и он вернет тебе маску богини Девы!

Жрица в нерешительности остановилась, раздумывая, как ей поступить, затем отступив на несколько шагов назад, и посмотрела на море, не упуская из виду Беату.

Увидев приближающийся парус, женщины затаили дыхание. Они внимательно следили за маневрами судна, оставаясь на своих местах. Беата в отчаянии подумала, что, если на этом корабле не окажется Ферала и корабль пройдет мимо, ей не останется ничего другого, как броситься на жрицу и попытаться выхватить у нее нож. Но Беата понимала абсурдность этой затеи. Как бы ни была обессилена Мара, она мастерски владела ножом, и уповать можно было только на чудо.

Время остановилось, две женщины замерли, внимательно следя друг за другом, надеясь на ошибку противницы, а тем временем корабль приближался.

Он остановился метрах в трехстах от берега, и до Беаты донесся звук ружейного выстрела.

— Он там! Ферал вернулся за мной! — радостно воскликнула Беата, повернулась к морю и замахала руками. Она увидела, как с корабля спустили шлюпку, и та поплыла к берегу.

— Господи, неужели конец моим мытарствам?! — воскликнула Беата, плача от радости. — Неужели я вернусь в солнечную Лигурию, увижу отца и мать? — Тут холодное лезвие ножа коснулось ее шеи, заставив задрожать.

«Умереть, когда спасение так близко?!»

— Фералу придется выбирать между тобой живой и маской богини Девы! — прямо ей в ухо зло прошептала Мара. — Как ты думаешь, что он выберет?

Но тут случилось непредвиденное. Из-за скалы показалась галера, и устремилось к «купцу», столь легкомысленно ставшему здесь на якорь. Шлюпка, изменив направление и увеличив скорость, стала возвращаться на корабль. На корабле забегали матросы, начали лихорадочно выбирать якорь и ставить паруса, не ожидая возвращения шлюпки. Приближающееся судно окуталось дымом, и до женщин донесся грохот орудийных выстрелов. Одно из ядер попало в шлюпку, и она перевернулась.

«Пираты!» — поняла Беата, у нее подкосились ноги. Она упала бы в отчаянии на землю, если бы не нож, прижатый к ее горлу. Купеческое судно, поставив паруса, начала удаляться. Появился новый дым и запоздавший грохот орудий. Ядра разорвали паруса на «купце», заставив потерять скорость, и до женщин донеслись крики отчаяния. Но это было не все, они увидели, как купеческий корабль дал крен и стал быстро погружаться в воду, очевидно, одно из ядер приблизившегося пиратского судна попало ниже ватерлинии «купца».

Беата ощутила, что рука, державшая нож у ее горла, дрогнула и опустилась, с криком отчаяния, слетевшего с губ Мары. Беата воспользовалась этим и отскочила в сторону, собираясь убежать, но, взглянув на свою соперницу, остановилась. Мара вдруг поникла, обессилев от увиденного. Она всем видом выражала глубокое отчаяние и скорбь. К тонущему судну приблизился пиратский корабль и взял его на абордаж. Было видно, как пираты, ворвавшись на борт, устроили резню, что вынудило нескольких уцелевших моряков прыгнуть в море. Затем, не теряя времени, пираты стали быстро перегружать товар в свои трюмы, выискивая самое ценное.

— Все кончено, — произнесла Мара.

Беата увидела, как купеческий корабль стал быстро погружаться в море. Пираты, вернувшись на свое судно, лихорадочно рубили канаты, соединяющие оба корабля. Вскоре из моря торчала лишь мачты с обрывками парусов, которые стремительно погружалась, пока совсем не скрылась под волнами. С пиратского корабля донеслись ружейные выстрелы, и Беата с ужасом поняла, что это расстреливают оставшихся на поверхности моряков. Через непродолжительное время пиратский корабль стал удаляться, оставив после себя лишь седые барашки волн. Казалось, ничего и не произошло. Так же светило солнце, море по-прежнему было тихим, и ничего не напоминало о трагедии, недавно разыгравшейся здесь.

Мара, потеряв всякий интерес к Беате, слегка пошатываясь от усталости, пошла в том направлении, куда исчез пиратский корабль. Лишь на прощание она бросила загадочную фразу:

— Маска богини Девы не может пропасть, она обязательно проявит себя.

Беата после ухода жрицы почувствовала себя обессиленной. Что ей делать? Куда идти и зачем? На нее нахлынула тоска, ей захотелось умереть, бросившись с горы в море, но покончить с собой для доброй католички значило обречь себя на вечные муки в аду.

Не задумываясь для чего, она спустилась по древним ступеням, высеченным в скале в незапамятные времена народом обитавшим здесь. Ее путь пролег мимо нагромождения огромных камней, словно здесь забавлялись темные силы, проявляя чудовищную силу и дикую фантазию. Спуск занял много времени, а солнце припекало все сильнее, и Беата, страдающая от жажды решила окунуться в море, что давало хоть небольшое облегчение. Она нашла удобный участок берега, разделась донага, и, соскользнув с поросшего водорослям валуна, окунулась в море. Она не отдалялась от берега, с удовольствием барахталась среди пенистых волн. Вода была очень теплая, ласковая, расслабляющая, и на какое-то мгновение Беата забыла обо всем: о трагедии, произошедшей у нее на глазах, о своем бедственном положении, о призрачности надежды вернуться на родину, увидеть родных. Волны мягко колыхали ее тело, словно убаюкивали, и, закрыв глаза, она поддалась им. Неожиданно налетевшая волна ее перевернула, она еле успела задержать дыхание, открыла глаза, увидела под собой гальку, расплывчатые очертания краба. Протянула к нему руку, намереваясь схватить. Тот угрожающе выставил клешни и боком юркнул в щель между камнями. Беата встала на колени, подняла голову над водой, встряхнула волосами, рассеяв миллиард мелких брызг, и рассмеялась от счастья.

Как человеку бывает мало нужно! Еще совсем недавно она была в отчаянии, на грани того, чтобы покончить с собой, желая себе скорой смерти, а сейчас смеялась от счастья, оттого что такой прекрасный солнечный день и ласковое море. Тут Беата увидела среди камней колышущийся кусок материи, а когда рассмотрела его, то с криком ужаса выскочила на берег, больно ударившись большим пальцем ноги о валун.

И все стало на свои места: безразлично колышущееся море, припекающее жаром солнце — враг путников, отправляющихся в дорогу по открытой местности, и невыносимая жажда, которую не может утолить купание. Большой лоскут материи, оказался не чем иным, как утопленником. Беата стала лихорадочно одеваться. Страшным было то, что она знала этого утопленника, всего несколько дней тому назад с ним разговаривала, одолевала просьбами, и этим послала его на смерть. Это было тело Ферала, нечастного юноши из селения тавров.

Собравшись, Беата стала подниматься наверх, но, представив как тело Ферала поедают рыбы, крабы, обгладывая плоть, оставив один скелет, поняла, что оставить его тело без погребения, будет не по-христиански. Она решительно направилась в воду, как была, в одежде. Добрела до тела Ферала, застрявшего между двумя валунами, то поднимавшееся, то опускавшееся от движения волн, словно было еще живым. Беата потянула его за одежду к берегу. Сложнее было вытащить его на сам берег, и, превозмогая себя и брезгливость, ей для этого пришлось взяться за ледяные руки мертвеца.

Копать могилу на скалистом берегу было бессмысленно, вытащить тело на крутой склон ей было не под силу. Поэтому, расчистив небольшую площадку, она уложила на нее Ферала. На теле юноши не было никаких ран, по все видимости он утонул. Складывая его руки на груди, Беата заметила, что в его кулаке что-то зажато, блеснувшее пойманным солнечным лучом. Это была знакомая ей золотая цепь. Хотя ей золото пригодилось бы, но она не смогла себя заставить разжать пальцы покойнику. Ферал спас золотую цепь для нее ценой своей жизни, но она не могла принять у него этот посмертный подарок.

Она обложила тело Ферала крупными камнями, соорудив над ним небольшой каменный холмик. Тяжело вздохнула, вспомнив проведенные дни с юношей. Несмотря на то, что он был язычником, над его могилой Беата прочитала молитву, достала из тайника золотую маску и отправилась в путь вдоль береговой линии.


Через два дня, на проплывающем вдоль берега нефе с русскими купцами, возвращающимся в Московию, увидели на скале разожженный костер и женщину, одетую в черное, машущую руками, прося о помощи. Несмотря на опасения, что это могла быть уловка прибрежных пиратов, неф приблизился к берегу и отправил за женщиной шлюпку. На борту судна, женщина сообщила, что является вдовой погибшего при защите крепости Солдайи консула Христофоро ди Негро. После падения крепости ее насильно удерживало одно из горных племен в своем селении. Две недели тому назад селение подверглось нападению татар, и ей удалось бежать. Выйдя на берег моря, увидела корабль и стала подавать знаки о помощи. Она попросила помочь ей вернуться в Геную, пообещав, что за ее родители щедро отблагодарят спасителей дочери. Ехавшие на корабле купцы сказали, что они были бы рады помочь ей, несмотря на то что она латинянка, но возвращаются домой, в русские земли, через Астраханское ханство. Дальше они отправятся с караваном, везущим подарки великому князю Ивану Васильевичу[8], через Рязань в Москву. Они предложили ей ехать с ними, утверждая, что с Руси будет проще вернуться домой, чем с этих диких краев, подвластных туркам и татарам. Женщина, тяжко вздохнув, поблагодарила за помощь, и согласилась.

А еще через год в Рязани, она приняла православие, обвенчалась с молодым купцом Василием Голодой и распрощалась с мечтами вернуться в Геную.

23-й лунный день. Луна в Тельце

На следующий день, узнав, что Анатолий еще не вернулся с поездки в Кизил Кобу, Маша решила вновь посетить пещеру. Взяв у ничего не подозревающих ребят снаряжение, она добавила к нему подводный фонарь и отправилась в путь. Море немного волновалось, дул неприятный северный ветер, но все это не представляло для Маши особых трудностей. Пугало лишь то, что она отправилась туда в одиночку, и, там придется ей рассчитывать только на себя и не надеяться на чью-то помощь.

Отгоняя от себя пугающие мысли, Маша доплыла до пещеры и, поднырнув, проникла внутрь. Хотя этот путь был ей уже знаком, все здесь, казалось, было настроено против нее. И ход под водой показался длиннее, чем в прошлый раз, что она под конец чуть не запаниковала, и вынырнув в пещере, еле отдышалась. Каменистое дно доставило ей много неприятностей, особенно, когда она зазевалась, споткнулась о камень и растянулась. Она порезала ладони рук об ракушки и больно ударилась чашечкой правой ноги обо что-то твердое. От боли она первое время не могла идти, испугавшись, чуть не повернула назад. В безмолвии и темноте пещеры ей почудилось что-то зловещее и коварное, словно ее здесь ожидала западня. Подождав, когда боль немного утихнет, она упрямо двинулась вперед.

Добравшись до ступеней, ведущих в верхнюю галерею, она без раздумья стала по ним подниматься, и это было непросто, так как они были очень скользкие и в некоторых местах оказались почти полностью слизанные.

Выбравшись наверх, в новую подземную галерею, Маше вдруг вспомнился сон, где ее вела неведомо куда девушка с факелом. Ей стало чудиться, что в темноте, куда не доставал луч фонаря, прячутся ужасные монстры, огромные пауки, гигантские змеи. Ей стало страшно, и она тщательно ощупывала лучом фонаря дорогу, внутренне ожидая, что ее внутренние страхи вдруг обретут материальность. Она старалась двигаться неслышно, словно боялась разбудить чудовищ мрака. Любопытство и упрямство гнало ее вперед, а страх требовал вернуться назад и не быть идиоткой, в одиночку обследующей незнакомую пещеру.

Лабиринт все круче уходил вверх, и когда в луче света фонаря она увидела скелет, то от ужаса вскрикнула, словно ожидая, что он сейчас оживет и набросится на нее, и чуть было не бросилась наутек. Так как это не произошло, то и желание бежать у нее пропало. Вместо этого она приблизилась и присела на корточки, чтобы лучше рассмотреть. Скелет, точнее, то, что от него осталось, лежал возле стены. Маша не была ни археологом, ни историком, но поняла, что скелет очень давний. Это был даже не скелет, а куча потемневших от времени костей, на них полностью отсутствовали хрящи, что указывало на почтенный возраст останков. В остатках того, что когда-то было грудной клеткой, она заметила обломанную стрелу, всю почерневшую от времени. Древко стрелы сохранилось, причиной этого была постоянная температура подземелья. Наконечник, похоже, был бронзовый, так как стал угольно-черным и словно рыхлым — похожий Маша видела в историческом музее. Это указывало, что этот человек погиб здесь много столетий тому.

Маша, потянулась вытащить стрелу, но тут же отдернула себя. Она не сомневалась, что Анатолий видел этот костяк и не позарился на стрелу, хотя прикольно иметь такой древний артефакт у себя. «Этим должны заниматься археологи, а не любители-следопыты!» Вскоре она подошла к завалу из камней, преграждавший дальнейший путь. Вспомнив слова Анатолия о том, что вверху есть небольшой лаз, она вскарабкалась по груде камней и обнаружила небольшое отверстие. Она посветила фонарем в него, и ей показалось, что оно сквозное.

«Понятно, что широкоплечий Анатолий не смог через него протиснуться, а если попробовать мне?» — Маша тут же воплотила свою мысль в жизнь. Камни больно впились в голое тело, исцарапали бока, но она немного протиснулась, и посветила фонариком. Луч света рассеялся, не встретив преграды, что подтвердило ее предположение, что отверстие сквозное и не такое протяженное, как можно было предположить. Может метра два или чуть больше.

Маша продвинулась еще дальше вглубь, почти полностью скрывшись в ходе. Ползти по острым камням, помогая себе лишь локтями, было чрезвычайно трудно и больно. Она ободрала кожу на груди, животе, коленях, локтях. Хуже всего, что ее донимала мысль, что ничего она там не обнаружит — и тогда ради чего такие мучения? Предпринятая затея ей показалась глупой, и рискованной. Вдруг ее испугала мысль — вдруг впереди ход еще больше сузится и она застрянет?

Тесная нора вызвала у нее жуткое состояние, словно она ощутила многометровый слой скальных пород, нависших над ней. Она попробовала поползти назад, отталкиваясь руками, и ей показалось, что она застряла. Хотя в пещере не было жарко, ее бросило в жаркий пот, сердце заколотилось в груди, как у пойманного зайца.

Никто не знает, куда она отправилась, никто не придет на помощь, разве что Анатолий суток через двое догадается, что с ней произошло что-то неладное и, отправится на поиски сюда. Паника нарастала, стало тяжело дышать, не хватало кислорода, ей стало казаться, многотонный свод медленно сдавливает ее, грозя раздавить. Не обращая никакого внимания на острые царапающиеся камни, она принялась ворочаться, словно это могло помочь ей расширить нору, в которой застряла, но это только привело к обратному эффекту — сильнее ощущалась теснота и, Маша стала задыхаться. Она затихла, стараясь успокоиться, повторяя свое магическое заклинание, до сих пор помогающее в жизни: «Я сильная! Я сильная! Я сильная! Если не могу ползти назад, значит надо ползти вперед!

Все ее тело исцарапалось в кровь, и боль вернуло самообладание, успокоило дыхание. Маша поползла вперед, и это ей удалось. Вскоре она выбралась из лаза на другом конце и перевела дыхание, не веря, что выбралась из каменной ловушки.

Успокоившись, она начала осмотр открывшегося хода и ее постигло разочарование. Пещера, в которую она попала, через десяток шагов заканчивалась завалом из камней. Мечущийся луч фонарика напрасно искал какое-либо отверстие, продолжение хода — завал был глухим и не оставлял ни малейшей надежды проникнуть дальше. Внезапно луч света выхватил в самом низу что-то сероватое, округлое, и, подойдя поближе, рассмотрев, она закричала от страха. Это был иссохший, мумифицированный труп мужчины в грязно-серой рубашке без воротника, в широких полотняных штанах также серого цвета. Она вспомнила изречение: «Бойся живых, а не мертвых, те свое уже отпаскудили», — и успокоилась. Маша внимательно осмотрела страшную находку. То, что тело пролежало здесь несколько десятилетий, не вызывало ни малейших сомнений. На это указывала не только полная обезвоженность иссохшего тела, но и покрой одежды.

«Пожалуй, так одевались еще до Второй мировой войны, — подумала она, вспомнив какой-то кинофильм, где персонажи рядились в такие одежды. — Возможно, тридцатые годы». Что послужило причиной смерти, тоже не вызывало сомнений — ноги мужчины по колени были завалены крупными камнями. Все указывало на то, что этот мужчина оказался здесь в самое неподходящее время, во время обвала. По ее телу пробежал мороз, и ей захотелось как можно дальше оказаться от этой пещеры, хранительницы вечной тьмы. По всей видимости, мужчина умер не сразу, он лежал с раздробленными ногами без воды и еды, напрасно ожидая помощи. Возможно, поэтому труп и мумифицировался — мужчина умер от истощения, а постоянная температура сохранила его обезвоженное тело.

«А мне самой удастся ли отсюда выбраться?» — испугала мысль, вынуждая ее тело к действию — бежать, скорее бежать отсюда, из этого склепа, прочь, в свет солнечного дня, к ласковому морю! Маша с трудом совладала с собой, понимая, что ее спасение — в обдуманных, выверенных действиях, без скоропалительности в решениях. Она присела на холодные камни, и заставила себя сосчитать до ста. Постепенно успокоилась и тут она обратила внимание на странную позу мумии — словно погибший мужчина и в последние минуты жизни тянулся к чему-то, не в силах достать. Или может этот мужчина до последнего пытался таким образом вылезти из под завала?

На всякий случай, Маша решила более внимательно здесь все осмотреть. Ее внимание привлек странный предмет, очертаниями похожий на огромную бабочку, находящийся всего в десяти-пятнадцати сантиметрах от высохшей руки мумии. Как и все здесь, он был покрыт толстым слоем темной пыли. Маша подняла его и удивилась его необычной тяжести. Она потерла предмет, и тот блеснул желтым цветом.

— Металл? Бронза? Что это? — растерялась Маша и за неимением тряпки вытерла предмет о рубашку мумии.

Это была желтая пластина толщиной с лист картона, но необычайно тяжелая для своих размеров. На ней было изображено какое-то божество или идол. У божества были громадные груди, что говорило о его женской сути, и неестественно удлиненные конечности, больше походившие на щупальца. Пластинка была выпуклая, отдаленно напоминая формой бабочку. У Маши перехватило дыхание — необычайная тяжесть для бронзы, более похоже, что этот предмет из золота! Без сомнения эта находка очень древняя и имеет огромную ценность.

Золотая пластина уютно лежала на ладони, приятно утяжеляла руку своим весом, вызвав у нее восторг. «Эта пластина имеет культовое значение. — Маша с любопытством рассматривала ее. — По бокам, расположены по два небольших ушка, словно в них что-то продевали. Вопрос, для чего? Может, какие-то завязки?»

И тут ее осенило. Она быстро приложила пластинку к лицу. Все сходилось — небольшая выемка для носа, отверстия для глаз. Да, это была маска, но очень странная, так как она изображала всю фигуру божества, крепясь на лице. От нее веяло язычеством и тайной. Изображенное божество, в этом она не сомневалась, судя по виду было отнюдь не миролюбивым. Но страшный образ, запечатленный в золоте, притягивал к себе взгляд, словно хотел что-то донести через многие столетия.

Маша понимала, что, если заявит и сдаст находку государству, то причитающееся вознаграждение, с лихвой окупит ремонт автомобиля и, останется еще немало денег. Она вдруг почувствовала, что не сможет расстаться с найденной маской, по крайней в ближайшее время. Она ощутила некую связь с этой маской, и в ней созрело убеждение, что если она с ней расстанется, то это будет ужасной ошибкой, которая может привести к трагическим последствиям. На чем основывалось это убеждение, она не понимала, но знала — это обязательно произойдет. Ей вспомнились недавние события жизни, непонятные галлюцинации в крепости и она ощутила тревогу. Вновь ее стал мучить страх, словно окружающая темнота наполнена чудовищами, готовыми в любое мгновение наброситься на нее.

Покрутив головой, она отогнала наваждение. «Надо выбираться отсюда, что сделать с находкой, придумаю позже. Пока о ней никому не буду рассказывать, даже Анатолию». К удивлению Маши, путь обратно оказался значительно проще. Она с легкостью преодолела узкий лаз, в котором до этого чуть не застряла, спустилась по высохшему руслу реки и вскоре уже плыла по направлению к пляжу.

Хроника Плачущей Луны. 1927 год. Поселок Судак

Иннокентий, лежа в постели, закурил, и едкий дым самосада стал заполнять комнату. Мария поморщилась, встала и демонстративно открыла окно. Она уже не пыталась уговорить Иннокентия отказаться от этой дурной привычки, от которой очень страдала. Она не стала возвращаться в постель, а продолжала стоять у окна.

— Тебе душно? — вскипел Иннокентий, — А мне не душно в этом дрянном захолустном городишке, где по главной улице бегают куры? Где некуда пойти вечером и от скуки дохнут мухи?

— Это ты преувеличиваешь, Кеша! К сожалению, мухи здесь от скуки не дохнут, а, наоборот, размножаются, — миролюбиво заметила Мария.

— Оставь эти глупые сокращения товарищам! Меня зовут не Кеша, а Иннокентий. Ин-но-кен-тий! — взвинтился мужчина, соскочил с постели и с ненавистью выбросил самокрутку за окно. — Душно мне, душно! Хочу в настоящий город, блистающий огнями, хочу прокатиться с ветерком на лихаче, отправиться в казино или ресторацию. Хочу курить не самосад, а папиросы…

— Я поняла, к чему ты клонишь, Кеша! — холодно прервала его Мария. — Ты хочешь исчезнуть из города на недельку-другую, отвести душу в веселье, а затем заявиться сюда, смертельно уставший, не выспавшийся от бессонных ночей, проведенных Бог знает с кем, молчаливо-виноватый, с бегающими глазами? И все для того, чтобы сбить депрессию? Вот что я тебе на это скажу: поезжай, повеселись, сбей хандру! Знаешь, почему я это говорю? Потому, что люблю тебя. Но меня мучает вопрос — любишь ли ты меня?

— Не утрируй, Мари! — По лицу Иннокентия пробежала гримаса. — Да, мне нужно будет отлучиться на несколько дней — продать те несколько акварелей, которые я нарисовал за это время. Нам нужны деньги!

— Деньги нужны, но не такой ценой! Не думай, что я такая глупая, как ты себе представляешь!

— Что ты этим хочешь сказать? — неприятный холодок пробежал в груди у Иннокентия.

— Я, конечно, являюсь почитательницей твоего художественного таланта, но вместе с тем — я здравомыслящая женщина и понимаю, что нереально получить за пару акварелей, которые ты везешь за тридевять земель, столько денег, что тебе хватает на недельный забег по ресторациям и еще немного остается, чтобы привезти домой.

— Ты недовольна тем, что за мои картины так щедро платят? — Голос Иннокентия был напряжен.

— Отнюдь, если платят за картины. Но дело в том, что ты за последний месяц не написал ничего нового, хотя ежедневно вооружаешься мольбертом и идешь на развалины Генуэзской крепости. А не далее как вчера, делая уборку, я нашла картины, которые ты возил продавать и «продал», по твоим утверждениям, и даже деньги привез.

— Думай что хочешь! — Иннокентий разозлился. — Когда мы сидели без копейки, ты была недовольна. Сейчас, когда мне с большим трудом удается раздобыть немного денег, ты опять недовольна!

— Иннокентий, ты меня слушаешь и не слышишь! — Мария разгорячилась. — Вначале я думала, что здесь замешана женщина, что ты в развалинах занимаешься чем угодно, только не художеством.

— Бог ты мой! После стольких лет совместной жизни ты стала ревнивицей?! — Иннокентий всплеснул руками и насмешливо добавил: — Может, ты даже знаешь, кто твоя счастливая соперница?

— Пусть бы это была женщина, даже тогда это было не так ужасно, — Мария сникнув, подошла к постели и устало присела на краешек, словно обессилев от того, что собиралась сказать. — Я за тобой вчера проследила…

— Ты?! Да как ты посмела! — Голос Иннокентия срывался от возмущения. — Неужели ты не понимаешь, что этим ты унизила и себя, и меня?

— Еще раз повторю — пусть это была бы женщина… — произнесла она глухо. — Когда ты спрятал мольберт в кустарнике возле стены и полез по горе в направлении Девичьей башни, я терялась в догадках — кому ты назначил свидание в столь отдаленном месте? Я терпеливо просидела в засаде два часа, пока ты не спустился обратно.

— Вот почему обед запоздал! — с нажимом сказал Иннокентий.

— Там я просидела еще около часа, но больше оттуда никто не спустился, и я решилась подняться наверх. Нигде никого не было, и я оказалась в замешательстве, размышляя, что здесь можно было делать в одиночестве на протяжении стольких часов.

— Любоваться морем! — буркнул Иннокентий.

— И тут я вспомнила, как когда-то рассказала тебе легенду, передаваемую в моем роду из поколения в поколение, о том, что моя прапрапрабабка жила в этой крепости и была женой генуэзского консула. А после взятия крепости турками ей удалось спастись, выбравшись по подземному ходу из Девичьей башни. Подземный ход! Я подумала — ты его отыскал и втайне исследуешь. К своему удивлению, мне долго не пришлось его искать — ты оставил возле него много следов, и мне не составило большого труда догадаться, как в него попасть.

Иннокентий вскочил с постели, взмахнул рукой, но не найдя слов, молча уселся и начал сворачивать очередную самокрутку.

— Я нашла в подземелье станок и клише, Иннокентий. Ты фальшивомонетчик, Кеша! Это для нас очень плохо кончится! Вспомни, почему мы здесь, и прячемся под чужими именами?

— Мари, я все помню. Не забыл, что был штабс-капитаном в армии Врангеля, и то, что награжден орденом святого Владимира за войну с немцами. Помню, как с тобой, сестрой милосердия, мы скрылись в тот ненастный день 1920 года, поняв, что нам нет места в последнем транспорте, отплывающем от берега. Тогда в Севастополь уже входили красные войска, и мы не знали, куда податься, пока я не вспомнил о шапочном знакомстве с Аделаидой Герцык. Она приютила нас, совсем чужих людей, а в то время, когда даже родные отказывались от близких в страхе за свою шкуру. Аделаида помогла нам с документами, вот так появилась здесь молодая пара: неизвестный художник, малюющий никому не нужные акварели, и его жена. Господи, упокой душу Аделаиды!

— Если ты это помнишь, то почему хочешь накликать на нас беду? Фальшивомонетчиков никто никогда не жаловал, ни в каком государстве! Зачем тебе это?

— Зачем?! НЕ ЗНАЮ! Может, мне не нравится, что Юсуповский дворец, где бывал император со своей семьей, где венчалась его племянница, великая княжна Ирина с Феликсом Юсуповым-младшим, превращен в здравницу для чекистов! Для чекистов, которые изничтожили бы под корень род Романовых, если бы его остатки не покинули сей край на английском дредноуте «Мальборо». В той, прошлой жизни, до 1917 года, мне довелось в имении Юсуповых побывать разок. Статуя гордой богини Минервы, установленная на дебаркадере, гипсовые наяды, казалось, что они только выплыли из пучины и отдыхают на берегу… Их постоянно обновляли после осенних штормов, все слизывающих с берега. А еще там — чудесные парки и фонтаны, самое чудное творение архитектуры — дворец в модернизированном стиле итальянского ренессанса, сотворенный нашим архитектором Красновым… Теперь все это к услугам господ чекистов! Может, мне не нравится, что местоблюстителем патриаршего престола является митрополит Сергий, прислуживающий большевикам, пляшущий под их дудку! Патриарх Тихон перед смертью отказался подписать заявление о подчинении Русской православной Церкви Советской власти, составленное большевиками, что не помешало им возвести на него поклеп, заявив, что он его подписал. Митрополит Коломенский Петр, по завещанию Тихона ставший правопреемником Патриаршего престола, отказался прислуживать большевикам и попал в тюрьму, сорок епископов сосланы на Соловки. А Сергий не внял словам первомученика митрополита Вениамина Казанского: «Уступки безбожникам — это не спасение, а погибель!» Сейчас в логове большевиков свара, и многоголовая гидра начала пожирать саму себя. В прошлом году исключили из партии Троцкого и Каменева. Троцкий, с именем которого красные шли в бой, оказался не у дел! Красный колосс шатается, немного усилий, и он сам рухнет! И то, что я делаю, — это не только для того, чтобы улучшить наше благосостояние, но и мой способ борьбы, моя экономическая диверсия!

— Кеша! — Мария подошла к нахохлившемуся мужчине, нежно погладила его по голове, и он растаял. — Кеша, это не нужно нам, это смертельная опасность. Нам надо отсюда выбираться. Да, нам нужны деньги, и я готова, если ты пообещаешь больше этим не заниматься, пожертвовать для этого реликвией своей семьи, о которой до сих пор умалчивала. Она бесценна, и неизвестно, сколько ей лет.

Мария встала, порылась в посудном шкафу и достала оттуда вещицу, замотанную в тряпку. Размотала, и Иннокентий увидел большую золотую пластинку с изображением на ней женщины ужасного вида, с руками-ногами, похожими на щупальца.

— Кто это? Видно, что богиня, но такой нет ни в греческом, ни в римском пантеоне!

— Это Орейлохе, богиня Дева, древнее божество тавров. Я рассказывала тебе историю, как моя прародительница спаслась от турков, после чего попала в уцелевшее тайное селение тавров, где была два года жрицей, подобно Ифигении. Это маска верховной жрицы, которую она увезла с собой оттуда. По преданиям, она дарует людям, владеющими ею, неуязвимость, спасение от смерти. Мне ее отдала мама, когда провожала в шестнадцатом году на фронт сестрой милосердия. Нам нужно выбираться отсюда — в Турцию, Грецию, Германию, Америку, лишь бы куда! Там мы продадим ее и получим много денег, очень много. Иннокентий взвесил в руке золотую пластинку и присвистнул:

— Ого! Целый фунт золота, а то и больше!

Мария взвилась от его слов.

— Даже не думай! Маска бесценная, единственная в своем роде. Если ты задумал продать ее здесь, то лучше отдай! — И она протянула к реликвии руку.

Иннокентий отвел ее в сторону.

— Мари, не волнуйся! Похоже, это в самом деле уникальная вещь, которая ждет уникального покупателя. — Заметив, что Мария вновь протянула руку за маской, торопливо добавил: — Но ее время еще не наступило!

— Иннокентий! То, что нам удалось благополучно бежать из захваченного красными Севастополя, я думаю, произошло благодаря маске-амулету. На фронте в блиндаж, из которого я вышла, через секунду попал тяжелый фугасный снаряд. Все находящиеся внутри погибли, меня подбросило в воздух, перевернуло, и я отделалась минутной потерей сознания и несколькими легкими ушибами, даже контузии не было. А моя мама…

— Я тоже знаю массу историй о чудесном спасении, но не у каждого из них был с собой чудесный амулет, — оборвал ее Иннокентий. — Извини, но мне надо сходить на почту. Маска, пусть побудет дома, глупо расхаживать в дешевых холщовых штанах с куском золота за пазухой.

Мария с видимым облегчением вновь замотала пластинку в тряпку и положила на прежнее место. Иннокентий на всякий случай его запомнил: «Так. За бутылкой с подсолнечным маслом!»

Он вышел на улицу, носящую громкое название Главная. Практически они жили в ее начале — или в самом конце, как кому угодно было считать. Недалеко от их дома находились подвалы винзавода, которые по старинке называли Мордвиновскими. Возле калитки в пыли купались соседские курицы. Убогие заборчики из штакетника, за ними — не менее жалкие саманные хатки с небольшими слепыми окошками, преграждающими путь солнечным лучам. На противоположной стороне улочки древние бабули, несмотря на сентябрьскую жару, кутались в большие цветастые платки похоронных расцветок, что не мешало им что-то живо обсуждать. Увидев Иннокентия, они сразу переключились на новую тему, бросая на него косые, неприязненные взгляды. Он почувствовал себя неуютно под этими взглядами. «Я чужой, пришлый, это не мое, мне здесь душно, я здесь как в заключении, душно мне, душно, — мысленно он выдавал по фразе под каждый шаг. — Что я здесь делаю? Это не мое! Я не хочу здесь гнить, я хочу жить!»

Справа от него осталась былая гордость поселка, бывшая первая земская больница на двенадцать коек. Теперь сквозь окна виднелись голые неоштукатуренные стены. Прошел мимо дома знаменитого ботаника Стевена, экспроприированного в 1922 году, отданного под «Общество пролетарского туризма и экскурсий». Увидев возле входа Колю Лезина, экскурсовода и фанатика-историка, поздоровался с ним по-пролетарски — энергичным кивком головы, без ветхозаветных расшаркиваний и приподнимания шляпы, хотя бы уже потому, что Иннокентий шляпы не имел. Проходя мимо церкви Покрова Богородицы, перекрестился, но заходить не стал. Далее его путь пролег мимо бывшей городской управы. Теперь над входом в здание висел, поникнув, красный флаг — там размещался горисполком. Здесь же крутился один из трех поселковых милиционеров Миша Кроткий, обладающий нравом, противоположным значению своей фамилии. До цели — почтово-телеграфной конторы — оставалось совсем немного, но Иннокентий свернул в извилистый проулок. Вскоре домики с приусадебными крохотными клочками земли закончились. Перед ним оказался высокий холм, склоны которого поросли полынью и ковылем, а на вершине находилось старинное русское кладбище. Среди каменных и деревянных крестов спряталось несколько древних могил с надгробиями, испещренными древнегреческими письменами. Иннокентий перекрестился. Здесь уже два года покоился прах жизнелюбивой и добродетельной Аделаиды Герцык, покровительствовавшей ему при жизни. В ее доме бывали и впервые читали свои произведения Андрей Белый, Вячеслав Иванов, Константин Бальмонт, композитор Скрябин, художники Ге и Врубель, близкий друг Максимилиан Волошин. Склонив голову, Иннокентий снова перекрестился, обошел подножие холма и вступил на территорию Татарской слободы. Он ускорил шаг, чтобы быстрее ее миновать.

Прилепленные одно к другому, словно пчелиные соты, низкие приземистые жилища, крытые черепицей, поднимались террасами на вершину холма. Смуглые, обнаженные до пояса мальчишки с дикими возгласами носились вокруг, девушки в национальных одеждах — длинных, подпоясанных цветастых рубахах и широких шароварах, с множеством косичек, выглядывающих из-под тюбетеек, незаметно рассматривали его из-под полуопущенных ресниц. Миновав слободу, он подошел к немецкой колонии. Добротные дома, некоторые даже под металлическими крышами, теснились возле небольшой площади, центр которой занимала старинная генуэзская крепостная башня, в средневековье защищающая подступы к порту. Недалеко от нее притаилась лютеранская кирха, на фронтоне которой виднелась готическая надпись: «Да будет мир на этом месте. Так повелел бог Саваоф».

«К сожалению, до мира здесь далеко», — подумал он, выходя на пристань. Тут теснились рыбачьи баркасы и быстрые фелюги, на которых сновали смуглолицые горбоносые моряки с бегающими глазами и повадками контрабандистов. Повсюду слышалась энергичная греческая речь с обязательными бранными словами, но уже на русском, словно их язык был слишком блеклым, чтобы передать заложенную в этих выражениях энергетику. Иннокентий присел на камень, глядя на море, решив немного передохнуть после пути длиной в полторы версты. Ему нравилось здесь бывать, и он представлял, что находится в порту, откуда когда-нибудь отправится в дальние края, куда угодно, лишь бы подальше от этих мест. Неподалеку он заметил забытую кем-то газету, машинально взял ее и раскрыл.

«Доклад товарища Рыкова от 18 апреля 1927 года на съезде указывает на агрессивность империалистических сил… Лига наций — инструмент в руках капиталистов», — прочитал он и с отвращением отбросил газету, подумав: «Старая газета, старая жизнь…»

В прошлой жизни остались кадетское, затем юнкерское училища, воскресные балы в Смольном, институте благородных девиц, поездки на лихачах в Петергоф, гуляния на Крестовом острове. Затем возникло скупое, все переворачивающее слово «война». Иннокентию хватило романтического настроения, чтобы быстрее отправиться на фронт. Там романтика улетучилась — гниль, смрад от разлагающихся трупов на передовой, вонь от пороховых газов и прокисшей капусты, намотанные кишки австрияка на заграждении из колючей проволоки, первая штыковая атака и всепоглощающая ярость боя, штык, легко входящий в человеческое тело, особенно в живот, уже неизвестно какая по счету штыковая атака — к ней не привыкаешь, как и к сырости, жидкой грязи в окопе, к артподготовке, когда думаешь, что следующий снаряд будет твой. Затем — первое ранение и первая награда, медленное выздоровление. И вот — революционный Петроград, да здравствует свобода, самодержавие — вон! Братание на фронтах, словоблудие, октябрьский переворот, белая гвардия, Деникин, Врангель, Крым. Настоящее — бездарный художник, дань увлечениям юности, неухоженный интеллигент, рефлектирующий по поводу прошлой жизни и даже о царе-батюшке, живущий одним днем, без надежд на будущее, а ко всему, фальшивомонетчик.

Возможно, он и бездарный пейзажист-акварелист, ведь ему больше импонирует масло, но разве такие краски здесь купишь? Зато график он неплохой, это оценили его партнеры и заказчики на «червонцы». Уже подготовлена новая партия «червонцев», но это рано или поздно закончится трагическим образом, в этом Мария права. Надо прекращать эту деятельность. Почему Мари раньше ничего не рассказывала об старинном амулете-маске? Он стоит целое состояние, и Мари сможет лечиться у лучших врачей, и у них будут дети. Но для этого надо бежать отсюда прочь, за границу, в обеспеченную сытую жизнь. И для этого нужны деньги. Поэтому он никуда не поедет, не будет передавать фальшивые червонцы, чтобы за них получить десять процентов их номинальной стоимости в настоящих дензнаках — этого слишком мало для того, что он задумал.

Вскоре он разговорился с одним из «фелюжников», и тот его подвел к горбоносому смуглолицему греку с обличьем настоящего разбойника. Его черные как смоль волосы были перевязаны красной косынкой, а в слегка оттопыренном ухе торчала массивная золотая серьга. Грек был немногословен, но за пятьдесят червонцев согласился переправить их в Турцию, сказав, что подготовка к рискованному путешествию у него займет дня три. В качестве аванса грек потребовал десять червонцев, еще один должен был получить посредник. Иннокентий до этого из осторожности никогда ни здесь, ни поблизости не расплачивался фальшивыми червонцами, но этот случай был исключительным.

«Три дня — это много или мало?» — подумал он, карабкаясь по склону к Девичьей башне, под которой в подземелье был устроен тайник. Там находились его мастерская и фальшивые деньги. На обратном пути он зашел на почту и отправил телеграмму: «Картина еще не готова тчк требуется время». Затем со спокойной душой, насвистывая популярную песенку, направился домой, чтобы сообщить Марии о принятом решении.


А через три часа, в камеру для допросов Симферопольского следственного изолятора, когда-то обустроенного белогвардейской контрразведкой, и полученного по наследству ОГПУ, вошел светловолосый парень двадцати трех лет, с рябоватым лицом, в мешковатом костюме. Возле канцелярского стола, за которым что-то строчил на бумаге лысоватый круглолицый мужчина в военном френче без погон, на наглухо привинченной табуретке сидел подследственный — мужчина лет тридцати пяти. У него было бледное лицо с правильными, но мелкими чертами, залитое кровью, глаза он прикрыл из-за яркого света настольной лампы, направленного в лицо.

Молодой человек вытащил из кармана пачку папирос, ловко зажал одну губами, щелкнул зажигалкой и иронично спросил:

— По-прежнему молчит? Говорит, что не знает, где печатаются фальшивые «червонцы», что изготовитель сам его находит, назначает место встречи и передает фальшивки?

Мужчина, сидевший за столом, молча утвердительно кивнул головой, не прекращая писать. Подследственный никак не отреагировал на вошедшего. Он по-прежнему сидел с закрытыми глазами под ярким светом лампы. Парень, получив молчаливый ответ, который его устраивал, с удовольствием затянулся папиросой и выпустил дым. У подследственного слегка расширились ноздри, словно он хотел, как можно больше вдохнуть этого вонючего дыма. Это было единственным проявлением того, что его что-то еще интересует в этом мире, с которым он мысленно уже распрощался, сразу после того, как его арестовали. Он знал, что независимо от того, будет он говорить или нет, его ожидает один конец — пуля в затылок в расстрельном подвале.

— Есть новая информация, — торжественно сообщил парень и положил прямо на лист, уже наполовину заполненный каракулями, бланк телеграммы.

Лысый прекратил писать и вник в текст телеграммы. Затем достал папиросу из своей пачки, прикурил и затянулся ею, молча наблюдая за лицом подследственного. Тот по-прежнему выглядел отрешенным. Лысый перевел взгляд на парня и кивнул ему, тот радостно ухмыльнулся, глаза его зло сверкнули, и он с размаху тяжело врезал правой подследственному в ухо. От ужасной боли тот мгновенно оказался на полу, но его уже поднимали за шиворот и вновь били — руками, ногами. Наконец, оглушенного, с разрывающимися от боли головой, животом, пахом — пожалуй, он и не смог бы сейчас сказать, что у него в этот момент не болело — усадили на табурет.

— Открыть глаза! Смотреть сюда, офицерская сволочь! — орал лысый. — Что это?! Телеграмма тебе! Картины еще не готовы — конспираторы гребаные! Знаем, что за картины! Кто он?! Как его зовут?! Адрес! Через час мы все это будем знать и без тебя! Это твой последний шанс! Будешь говорить?!

Подследственный один раз был в зеленой виноградной долине, где в небольшом домике проживал его бывший сослуживец по полку со своей женой, молодой интересной женщиной с печальными глазами. Прав этот лысый, они направят запрос в местную милицию, и не составит особого труда выяснить, кто отправил телеграмму, если, конечно, Иннокентий не перестраховался и не отправил ее с другого почтового отделения, отстоящего подальше от его места жительства. Можно вновь сказать этим сволочам, которых он ненавидел до глубины души, что он не знает адреса, имени отправителя телеграммы. Нет, нужно показать, что он их не боится, несмотря на разбитое, непослушное тело, одолеваемое ужасной болью.

— Я не скажу, делайте что хотите, — прохрипел он разбитыми губами.

— Ах ты, офицерская сволочь! — вновь заорал лысый и так стукнул подследственного по голове, что тот, как куль, свалился на пол без сознания.

— Запрос отправил? — устало спросил лысый.

— Отправил.

— Отправь вдогонку новую телеграмму, строго укажи — выяснив личность отправителя телеграммы, не предпринимать никаких действий, ждать наших указаний. Откуда пришла телеграмма?

— Поселок Судак.

— Знаю, небольшой поселок, думаю, там не будет особых трудностей с выяснением личности отправителя, если только он не предпринял мер предосторожности. Когда что-нибудь выяснишь, бегом сюда. Местным доверять арест не будем, сами поедем, а то они запорят нам всю работу. Иди, а я еще немного поработаю с этим гадом.

Парень, энергично шагая, вышел из комнаты, а лысый взял графин и полил водой лежащего мужчину.


Поздним вечером Иннокентий и Мария сидели в кухоньке и чаевничали. Мария просматривала книжку со стихами, а Иннокентия охватило неприятного предчувствие: что-то его терзало, не давало отправиться спать — он знал, что не сможет заснуть.

«Наверное, нервы расшалились, — подумал он. — Осталось всего три дня, и тогда наступит новая жизнь, и это нищенское существование буду вспоминать, как кошмарный сон».

Об опасности предстоящего путешествия он старался не думать — море не озеро, оно часто штормит, тем более в этот осенний период, когда погода становится неустойчивой. Правда, вот уже неделю стоит одуревающая жара, на море — полный штиль, отсутствие какого-либо дуновения, движения воздуха. Даже сегодня вечером воздух был вязким, пропитанным зноем дня, давил на виски головной болью. Было тяжело дышать, сдавливало грудь, а особенно раздражало то, что Мария уткнулась в книгу, словно нет ничего более интересного на свете. Вот она читает стихи, рефлектирует и не думает о том, что через час наступит следующий день, и до их отъезда останется всего два дня. А она этого не знает, потому что он решил сказать ей об этом в последний день, чтобы она никому не проболталась или не стала вести себя подозрительно. Сегодня одиннадцатое сентября, а через час с небольшим, будет двенадцатое, а там… Тут он заскрипел от злости зубами, а Мария недоуменно вскинула на него глаза, как бы молчаливо тревожно спрашивая: «Что с тобой?» А его крутила, била тревога, ведь свой отъезд он наметил на ТРИНАДЦАТОЕ! Это число в его жизни всегда было сопряжено с неприятностями. И жара, от которой даже вечером нет спасения, и тишина. Тишина?!

— Тишина, Мари, послушай, какая стоит тишина! Нигде ни собака не гавкнет, ни корова не замычит, ощущение такое, что все кругом вымерло, — произнес он вполголоса. — Как и должно быть перед концом света.

— Что ты несешь, Кеша! Поздно уже, поэтому и тишина. Все спят. Пора и нам ложиться спать. — Мария оторвалась от книги, сладко зевнула и уменьшила огонек в керосинке. — Пойду, постелю. — Она встала и пошла в комнату.

Иннокентий посмотрел ей вслед, затем подошел к шкафчику, достал из-за бутылки с подсолнечным маслом сверток и развернул тряпку. С золотой пластины на него смотрело уродливое божество, оно, ухмыляясь, выставило вперед громадные персы. Он смотрел на языческое божество и не мог оторвать взгляд, не зная, что его больше привораживало — сам кусок золота или то, что на нем было изображено. Вдруг за окном забарабанили капли дождя.

— Слышишь, Кеша? Дождь начался. Поэтому и давило на душу, а сейчас полегче будет, — донесся из комнаты голос Марии. — Я окошко открыла, после дождя будет прекрасно спать, дыша свежим воздухом. Может, приоткроем и дверь, свежее будет?

Но надеждам ее не суждено было сбыться — дождь закончился слишком быстро, чтобы напоить прохладой наступающую ночь. Услышав, что Мария возвращается в кухоньку, Иннокентий быстро засунул маску себе за пазуху. Ему было неловко от того, что он взял без спросу ее вещь. Решил выждать, когда Мария отправится спать, и положить ее на место. Встал и вышел на улицу, бросив жене на ходу:

— Пойду подышу свежим воздухом в саду, а ты ложись — я скоро.

Он вышел во двор. Те несколько деревьев, росшие на крошечном участке, трудно было назвать садом, но все же… Прошелся до уборной, справил нужду, а когда вышел, услышал шум подъезжающего автомобиля. Сердце сдавило плохое предчувствие, и он, вместо того чтобы вернуться в домик, спрятался за старой развесистой грушей, моля Бога, чтобы автомобиль проехал дальше. Но чуда не случилось, мотор затих возле калитки. Хлопнула дверь авто, раздались приглушенные мужские голоса. Ему послышалось, что кто-то сказал:

— Это здесь. Небось дрыхнет гад, сны смотрит!

На говорившего цыкнули, и тот замолк. Послышался скрип открываемой калитки и быстрые шаги.

— Ты давай к окну, если что, стреляй по ногам! — властно произнесла темная фигура, поднимаясь на крыльцо.

Теперь у Иннокентия сомнений не было — пришли за ним. Марии он ничем не мог помочь — у дома находилось четверо людей, несомненно, вооруженных, а его армейский револьвер спрятан на чердаке. «Ей ничего не угрожает, — постарался убедить себя Иннокентий, — ведь изготовлением фальшивых денег занимался я, а не она. Допросят и отпустят. А вот если поймают меня…» Он услышал, как постучали в дверь, не зная, что она не заперта, затем раздался короткий вскрик Марии и грубый мужской возглас:

— Где он?! Давай, колись, сучка!

Больше Иннокентий не стал выжидать. Через пару десятков метров от дома начинались громадные виноградники винзавода. Согнувшись, двинулся к ним, но под ногами предательски хрустнула сухая ветка, он замер, и тут же услышал:

— Вон он! А ну стой, стрелять буду!

Больше не заботясь о соблюдении тишины, Иннокентий бросился вперед, стараясь как можно быстрее добраться до виноградников. Загремели выстрелы, одна пуля пропела совсем близко возле его головы, напомнив о прошлой боевой жизни. Влетев в виноградник, он не помчался сломя голову, шумом ориентируя преследователей, а наоборот, присел и на четвереньках стал осторожно, но быстро продвигаться между рядами.

«Бывший боевой офицер, а бегаю, словно сука!» — со злостью подумал он, но характер передвижения не изменил. Шум погони приблизился, беспорядочная пальба прекратилась, но то и дело слышались одиночные выстрелы. Очевидно, преследователи потеряли его из виду, и лишь стреляли в подозрительные места. Иннокентий напрягся, когда услышал, что рядом прошли два человека, один из них возбужденно произнес:

— Да не мог я промазать! Я его увидел на расстоянии всего метров шести и сразу выстрелил. То, что следов крови не нашли, еще ничего не доказывает!

— Знаю, видел, как ты упражнялся на стрельбище, — впечатляет! Но одно дело тир, а другое — реальные условия, — возразил ему злой недовольный голос.

— Да все равно не мог я промазать!

— Давай бегом отсюда, дашь оповещение о розыске особо опасного преступника. Надо перекрыть все дороги, железнодорожные станции. Не забудь о пограничниках, может, он захочет уйти морем — мы не знаем всех его способностей. Поднимай всех. Стрелок хренов!

— Да не мог я промазать с такого расстояния, разве что он заговоренный! — заныл собеседник, и по голосу Иннокентий опознал в нем местного милиционера Лютого.

— Не жуй сопли, выполняй приказ. И собери всех, кого можешь, — комсомольцев, чоновцев, активистов, — устроим на него облаву. Далеко не мог уйти, гад! Все, выполняй!

Иннокентий услышал поспешно удаляющиеся тяжелые шаги.

Услышав о собаках, Иннокентий стал пробираться виноградниками в сторону Генуэзской крепости. За спиной погони не было слышно, очевидно, его передвижение осталось незамеченным. Он остановился и достал из кармана кисет с самосадом. Он слышал, что запах табака сбивает собаку со следа, и, хотя особенно в это не верил, все же с сожалением рассыпал позади себя его изрядную часть, после чего продолжил путь. Полторы версты до крепости ему показались бесконечной дорогой, то и дело приходилось перелазить через ограждения. Наконец виноградники закончились, и ему, с бешено бьющимся сердцем в груди, пришлось осторожно выйти на дорогу — другого пути не было. Стараясь держаться края дороги, где была тень, он двигался быстрым шагом, еле сдерживая себя, чтобы не побежать.

«Бегущий человек ночью, в этом пустынном месте, может обратить на себя внимание», — подумал он и вскоре уже был возле нижних укреплений крепости. Прошел через пролом в стене, зацепился за колючие кусты, чертыхнулся, освободился и продолжил путь по едва заметной тропинке, идущей наверх. Добравшись до ступеней, начинавшихся у развалин Девичьей крепости, он на ходу вытащил часы из кармана и взглянул на них. Было всего пять минут пополуночи. И вдруг округа огласилась воем собак, постепенно подхваченным всеми псами поселка. По спине Иннокентия поползли мурашки от этого зловещего воя. Он взглянул на темное небо, где еле светила полная луна.