Book: Ведьмин пасьянс



Сергей Пономаренко

Ведьмин пасьянс

Пролог. Киев. Подол. Зима. 1913 год

— Анисим! Старый хрыч! Открывай ворота! — послышался звучный голос господина Руткевича, управляющего доходным домом, и дворник в громадных, не по размеру, валенках, путаясь в длинном белом фартуке, неуклюже побежал выполнять приказание.

— Деньги собрал? — спросил управляющий, плотный круглолицый мужчина средних лет в беличьей шубе, серой пушистой шапке с болтающимся длинным хвостом лесного разбойника, прибывший на хозяйских санях.

— Так точно, вашбродие!

Управляющий поморщился. Чин коллежского регистратора, до которого только и дослужился на недавно оставленной чиновничьей службе, его смущал, он чувствовал себя незаслуженно обойденным, поэтому и перешел на более денежную, но «собачью» работу управляющего, и теперь у него в подчинении было три доходных дома.

— Сколько раз говорил: не ваше благородие, а Вениамин Петрович. Понял, голубчик?

— Понял, вашбродие Вениамин Петрович!

— Черт с тобой — лишь бы дело делал. Все сдали плату за предыдущий месяц, должников нет?

— Не все, барин. Петряковы должны. — На морщинистом лице дворника появилась скорбная мина. — Кормилец их, Сигизмунд Иванович, хворает — сухота у него. Неровен час — помрет.

— Ты что себе позволяешь? Чахоточников держишь, да еще даром? Шкуру спущу! — мгновенно разъярился Вениамин Петрович, лицо у него побагровело, казалось, его вот-вот хватит удар.

— Просят отсрочить оплату на недельку-вторую. Обещают найти деньги. — Дворник сжался, словно ожидая, что на него обрушится трость, которую грозно вертел в руках господин управляющий.

— Где они их возьмут, если сам хозяин болен? Кто с ним проживает? — неожиданно спокойным тоном спросил управляющий.

— Жена их, Анна Ивановна, и две дочки. Одной осьмнадцать, второй — четырнадцать. Старшая учится на женских курсах, младшая в гимназии, — осторожно произнес Анисим.

— Так откуда у них деньгам взяться, балбес ты этакий? Пусть что есть ценного продадут, за квартиру рассчитаются, и гони их в шею! Они и через месяц не заплатят, а должок их только увеличится. Ты кумекаешь, о чем говорю? — вновь, словно свечка, вспыхнул управляющий.

— Так точно, вашбродие Вениамин Петрович! Я и сам об этом думал, но боюсь. Да и вы поостереглись бы, барин, — понизил голос до заговорщического шепота Анисим.

— Ты о чем говоришь? — громыхнул голос управляющего.

— Бес попутал принять их в жильцы год тому назад. Платили исправно, все и ладилось. Я вот тоже так думал. Солидные люди, старшая дочка уже на выданье, а Сигизмунд Иванович служил в департаменте по финансам, в чине присяжного поверенного. Все ладно было, пока Сигизмунда Ивановича не уволили, тогда все и проявилось…

— Что проявилось? — вновь громыхнул управляющий, надуваясь, как шар или грозовая туча, готовая в любой момент разрядиться молниями и ливнем.

— Вся эта чертовщина! Опасно их трогать! Ей-богу, правду говорю! — Дворник затрясся, как осенний лист на ветру, и начал креститься.

— Ты толком расскажи, а то лишь трясешься, словно четверть выпил и охота добавить! — дал последнюю попытку дворнику управляющий, уже готовый разрядиться всеми стихийными бедствиями одновременно. Умел он своим видом и голосом нагнать страху на подчиненных.

— Младшая дочка у них — ведьма! Когда папашу уволили по болезни, она пошла и заявила их начальнику, что пора ему о своих похоронах подумать, а не чужие накликать. Малая такая пигалица, а заявила ему прямо в лицо, при подчиненных! Тот разорался, чуть ее в шею не выгнал, а пришел домой — так и слег… Три дня промучился и Богу душу отдал. А ведь здоровый был как бугай! Было даже подозрение, что отравили его, доктора в нем ковырялись, ковырялись, а ничего и не нашли. Так и похоронили.

— Ну и что? Здоровенный, толстый, перенервничал — апоплексический удар получил, вот и все. А вы тут раздули — малолетняя ведьма! — Вениамин Петрович грозно посмотрел на дворника.

Да и другие случаи были… Бывало, как посмотрит, так целый день все из рук валится, — упрямо стоял на своем Анисим, испуганно оглядываясь по сторонам.

— Братец, валится из рук, когда водочки переберешь! — грозно и поучительно воскликнул управляющий. — Не дай бог застану тебя за этим занятием — выгоню взашей! Все, сказки больше не рассказывай! Делай то, что я повелел!

— Господи, не дай мне сгинуть! — запричитал дворник Анисим. — Еще двое малолетних у меня, надо бы на ноги поставить.

— Да не хорони себя раньше времени! Развеселил ты меня своими разговорами… Заинтересовал… Пошли — покажешь мне эту юную ведьму. Она дома?

— Дома, дома! Чтоб ее черти взяли! Все они дома — да провалиться им в геенну огненную!

— Пошли. Показывай дорогу.

Сгорбленный, дрожа пуще обычного, дворник топтался на каждой ступеньке, поднимаясь по лестнице, словно этим хотел отдалить встречу с ведьмовской семьей. Петряковы проживали на последнем, четвертом этаже, занимали две комнаты. На стук дверь им открыла молодая девушка, очень красивая, в студенческом платье. Увидев Анисима с Вениамином Петровичем, она молча сделала книксен и проводила их в гостиную.

За большим круглым столом, на котором было приготовлено все для чаепития — самовар, баранки, варенье, — сидела худощавая женщина лет сорока, в недавнем прошлом, видно, красавица, а теперь измученная, с синяками под глазами от тяжелых дум, и девочка в гимназическом платье, от силы лет пятнадцати.

В облике девочки не было ничего зловещего, таинственного. У нее были темные волосы, заплетенные в толстую косу, блеклые серые глаза, мелкие, невыразительные черты лица — она явно уступала в привлекательности своей старшей сестре. Вениамину Петровичу даже показалось, что он приметил в ее глазах страх, вызванный их посещением, и он довольно улыбнулся.

«Выдумает же Анисим, что эта малявка ведьма. А старшая хороша. Ой как хороша! С ней не грех забиться на несколько часов в меблированные комнаты мадам Петуховой! Ради такого дела можно и с оплатой за квартиру повременить».

— Тут такое дело, — замялся дворник Анисим, — вот барин приехали, меня ругают…

— Я управляющий доходными домами господина Лисовского, Вениамин Петрович Руткевич. Честь имею!

— Очень приятно. Прошу к столу. Чем обязаны? — холодно спросила женщина, будто он явился с прошением к ней.

Это крайне не понравилось Вениамину Петровичу.

— Финансовые вопросы, мадам. Вы задолжали за квартиру — прошу вас рассчитаться, — жестко произнес он.

— У меня муж сейчас болен — когда он выздоровеет, мы погасим всю имеющуюся задолженность, — властно и четко произнесла женщина, словно рублем одарила.

— Да, конечно. Но для этого ему надо будет устроиться на службу. А это с тем диагнозом, который у него имеется, весьма непростое дело, — не скрывая недружелюбия в голосе, заметил управляющий.

— Что вы предлагаете нам сделать? — Просительные нотки так и не появились в голосе женщины.

— Две самые очевидные вещи: рассчитаться за истекший месяц и найти квартиру подешевле! — ринулся в наступление Вениамин Петрович.

— Неужели у вас нет ни капли снисхождения к больному человеку… — Голос женщины слегка дрогнул.

— Ни малейшего, мадам. Это противоречит моим обязанностям и может привести к потере места. А у меня семья, также имеются две дочери. Неужели я должен пожертвовать их благополучием ради вашего? Отвечу за вас — ни в коей мере! Я могу рассчитывать, что вы сейчас отдадите деньги за проживание?

— Я не намерена больше унижаться перед вами! Мария, принеси деньги и рассчитайся с этим господином! — Тон женщины был по-прежнему властным. Похоже, что по-другому она не умела разговаривать.

Старшая дочка, которая только присела за стол, сразу встала и скрылась в соседней комнате.

«Тиран в юбке. Ей-богу тиран! Упаси Господи от такой жены», — пронеслось в голове у Вениамина Петровича, и он сразу вспомнил свою тихую покладистую женушку Любовь Гавриловну.

— Благодарю за понимание, сударыня! И побеспокойтесь о том, чтобы побыстрее найти другую квартиру, — это моя нижайшая просьба!

— Господин Руткевич! — неожиданно вступила в разговор девочка, до этого молчаливо сидевшая, только наблюдая за происходящим. Она вдруг мило улыбнулась, ее лицо оживилось и даже стало привлекательным. — Вы очень любите деньги…

— Душечка, а кто их не любит? Думаю, мадемуазель, вы тоже их любите. Ведь когда их нет, то нет и модных шляпок, нарядов, даже в кондитерскую не сходишь, — снисходительно произнес Вениамин Петрович, в ожидании денег устроившись на резном деревянном стуле возле стола.

— Желаете чаю? — спросила Анна Ивановна.

— С большим удовольствием почаевничаю, — согласился управляющий.

— Я имею в виду не то, что за них можно получить, а их самих. Сами по себе деньги вам нравятся? — Младшенькая вновь мило улыбнулась. — Вы ведь получаете удовольствие по нескольку раз пересчитывать пачки ассигнаций, даже когда уже полностью уверены в их количестве? Ощущать их шершавоегь, поддаваться их магии…

— Лора, что ты говоришь? — одернула младшую дочь мать.

— Не знаю ни одного человека, который бы не любил денег, — признался Вениамин Петрович. Расспросы малявки его забавляли.

— Но знаете ли вы, что невозможно сразу получить много денег, ничем не пожертвовав? Вы готовы пожертвовать многим из-за БОЛЬШИХ ДЕНЕГ? Есть ли для вас граница? — Девочка поймала его взгляд и больше не отпускала.

«Какие у нее некрасивые глаза. Рыбий взгляд, и вообще довольно неприятная особа. И что ты можешь понимать в БОЛЬШИХ ДЕНЬГАХ?» — подумал Вениамин Петрович и откровенно высказался:

— Из-за БОЛЬШИХ ДЕНЕГ я готов пожертвовать МНОГИМ. Уж не собираетесь ли вы меня наделить БОЛЬШИМИ ДЕНЬГАМИ?

— Почему бы и нет? — не стушевалась малявка от этого вопроса, уже нагло улыбаясь.

— Тогда почему бы вам не обеспечить свою семью деньгами, чтобы вы могли вовремя вносить плату за проживание? — спросил Вениамин Петрович крайне ехидно и насмешливо.

— Я не готова пожертвовать МНОГИМ… А вам я помогу. Возьмите эту ассигнацию в десять рублей — на нее вы сегодня выиграете очень БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ, — серьезно произнесла девочка и протянула руку — на ладони лежала обычная ассигнация.

— Мадемуазель, ваша шутка затянулась. Я хочу получить деньги за проживание. Прошу не задерживать меня, — холодно произнес управляющий.

«Это надо же — малявка собирается привселюдно всучить мне взятку!»

— А никто вас и не задерживает, сударь. Вы любите деньги — вы их получите, гораздо больше, чем можете представить в своих мечтаниях. На эти десять рублей вы выиграете в казино две тысячи рублей. Вам будет достаточно?

— Сумма приличная, но…

— Можете и больше, гораздо больше, но это будут ДОРОГИЕ ДЕНЬГИ. За них и вам придется ДОРОГО заплатить.

— Мадемуазель…

— Вы мне не верите? А вот Анисим верит, и он знает, что я не обману. Вот посмотрите, Мари приготовила деньги за проживание и кладет их на стол. Но подождите… Лучше возьмите эти десять рублей и поезжайте в казино. Если проиграете эти деньги — то вернетесь, заберете плату за проживание. Вы ничем не рискуете, ничего не теряете, разве, в худшем случае, немного времени. Но я знаю — вы сюда больше не вернетесь!

Убежденность, звучащая в голосе девочки, а еще странная покорность ее властной матери и старшей сестры, словно они сами ее боялись, подействовали на Вениамина Петровича. Удивляясь себе, нервно хихикая, он взял червонец из рук девочки и поспешил выйти из квартиры.

— Она… странная девочка, — сказал он, спускаясь по лестнице.

— Она — ведьма. А деньги эти… сатанинские! — выдавил из себя Анисим и перекрестился.

— Типун тебе на язык, Анисим. Тут у меня возникли некоторые обстоятельства, я отъеду ненадолго, а ты побудь здесь. Скоро вернусь — и тогда вновь пойдем к этим людям за деньгами.

«Пускай она ведьма. Это даже хорошо — тогда, возможно, ее слова не пустые обещания!»

Вениамин Петрович вышел на улицу, озираясь по сторонам, словно за ним кто-то следил, и кликнул лихача. Приказал ехать до ближайшего казино. По дороге к полученному червонцу добавил два своих. Тут он заметил на взятой у девочки ассигнации, в левом углу, странный небольшой крестик, похожий на паучка.

«А чем черт не шутит! Может, эта малышка и сказала правду. Хотелось бы…» — подумал он, входя в казино. Тут его бросило в пот.

«Какой я дурень! Наверное, должна быть выигрышная комбинация, как у Пушкина в «Пиковой даме» — а она мне ее не сообщила. Что делать? Возвратиться назад и расспросить?»

Но он уже перешагнул порог игрального зала, ярко освещенного электричеством. Возле рулетки суетились и о чем-то громко переговаривались несколько взволнованных господ, так что распорядитель направился к ним, чтобы успокоить. За карточными, зеленого сукна столами для виста и покера было меньше эмоций — там играли господа с железными нервами.

Руткевич не стал менять деньги на фишки, а сразу выставил червонец и тут же его проиграл. Посмотрев на оставшиеся два, убедился, что помеченный еще у него, и бросил его «в бой». И тут все началось…

Через час господин Руткевич был уже обладателем семи тысяч рублей, играя без разбору — то за карточным столом, то в рулетку — и все время оставаясь в выигрыше. Вокруг господина Руткевича толпились прихлебатели — они ловили каждый его жест, каждое слово, подобострастно смотрели на счастливчика, а он с легкостью расправлялся с противниками и поил свою свиту шампанским. К девяти часам вечера он уже был обладателем целого состояния в семьдесят тысяч рублей. Конечно, он теперь и не помышлял о том, чтобы вернуться в доходный дом за жалкими грошами несчастного семейства. Невероятное везение Руткевича потрепало нервы хозяевам игорного заведения, они привлекли опытных мошенников, которые должны были разгадать используемые этим шарлатаном трюки, но те лишь разводили руками.

— Пожалуй, этот господин весьма ловок или невероятно везуч! — сделал заключение старый карточный шулер Барон.

Порой Руткевич делал невообразимые ходы, противоречащие логике, и все равно выигрывал, убедительно доказывая, что азартные игры и логика — несовместимые вещи. Единственное оружие, которое смогли применить против него владельцы игорных заведений, — это отказать ему в игре. Так с ним и поступали, но он не огорчался — казино, игорных клубов в городе было множество. А его выигрыш уже занимал внушительный баул, который повсюду таскал за Руткевичем плотный господин в тройке, за этим господином присматривали и охраняли деньги двое рослых полицейских.

В два часа ночи господин Руткевич сказал:

— Я обрел счастье! Я счастлив, господа! — и приказал везти себя домой.


На следующий день на первой странице газеты «Ведомости по-киевски» был помещен портрет господина Руткевича и заметка под заголовком «Несчастливый счастливец». В ней рассказывалось о феноменальном выигрыше этого господина, но сумма не называлась, так как он сам и все его домочадцы были зверски зарезаны бандитами, переодетыми в полицейских, а деньги украдены.

— Какой ужас! — сказала Анна Ивановна за утренним чаем, просматривая газету. — Это ведь тот господин, который был у нас и требовал деньги за проживание. Их вырезали — его и всю его семью… Лора, что ты об этом думаешь?

— Он любил деньги и был готов ради них заплатить любую цену, — серьезно произнесла девочка. — Он получил деньги, а Мамон получил плату за них. Ведь получая что-либо, ты должен и отдавать. Мари, передай, пожалуйста, сливки.

А Анисим запил, он пил беспробудно двое суток, пока его не протрезвили, окатив из ведра ледяной водой и не отвели к хозяину, господину Лисовскому, который долго с ним беседовал при закрытых дверях. После этого Анисим отправился к Петряковым и сообщил, что господин домовладелец с пониманием отнесся к их положению и не торопит с оплатой за проживание — они могут погасить долг, когда у них появится возможность.

Вскоре Анисим вместе с семьей, никому ничего не объясняя, переехал в другой дом, на место менее доходное, но более спокойное.



1. Украинское Полесье. Весна. 2005 год

По обе стороны дороги теснились мрачные, в обхват деревья, заслоняя собой небо, солнце, окутывая землю вечной тенью. Неожиданно мелькнул просвет — это оказалась вырубка, автомобиль выехал на открытое пространство, затем на мостик через зеленую заболоченную речку и вскоре вновь углубился в густой темный лес.

— Леса, болота, топи — это наше Полесье, — произнес плотный широкоплечий мужчина в темно-синем пиджаке, треснувшем под мышкой с правой стороны.

Он был водителем, мог быть гидом в этих местах, помимо того что был кооператором — владел небольшим хозяйством. Районной властью ему было поставлено задание встретить столичную журналистку, проследить, чтобы она не умерла от голода и жажды за время командировки, а заодно выведать, чем она дышит, какие у нее задания, кроме озвученного, и обо всем этом доложить.

— У нас катастрофически мало земли под посевы, к тому же это не чернозем. Леса много — вишь, какие красавцы стоят! — но вырубка разрешена только избранным. — Тут он осекся и поправил себя: — Кто имеет соответствующую лицензию. Я хотел было поставить небольшую лесопилку, но… Выращиваю в этом лесном краю зерновые: ячмень, пшеницу…

— Извините, — прервала его девушка. — Николай Николаевич, я хочу вам напомнить, что нашу газету не интересует сельхозтематика — мы рассказываем читателям о паранормальных явлениях, удивительных случаях, таинственных местах. Меня вот послали в ваши края, чтобы подготовить материал про оборотней. Вовкулаки по-местному. Что вы об этом можете мне рассказать?

— Вовкулаки попадаются не часто, но попадаются… Уж очень они лютые — не приведи Господь с ними встретиться один на один! Меня Бог миловал — поэтому и живой. — Мужчина говорил серьезно, но девушка в этих словах уловила насмешку.

«Уж лучше бы я писала о сельском хозяйстве — там все понятно и не смешно. А тут… Я журналистка, я должна верить в то, о чем пишу… По крайней мере пока материал не написан, иначе ничего путного у меня не получится. А мне надо, надо себя показать — ведь это моя первая самостоятельная командировка».

— Расскажите мне хоть об одном таком случае. Было бы здорово, если бы и со свидетелями можно было поговорить.

— А что рассказывать? Днем он как человек, ходит себе, делами всякими занимается. А вот ночью, в полнолуние или на молодой месяц, может в волка превратиться.

— А дальше что?

— Ничего. Я все рассказал.

— Дорогой Николай Николаевич! Это все известно еще из бабушкиных сказок, вы о конкретном случае расскажите. Имярек ночью в лесу встретился с оборотнем, и что из этого вышло.

— А ничего особенного не произошло бы с этим вашим «имяреком» — загрыз бы его оборотень! И все. Наши местные, когда неспокойный месяц, не то что ночью, днем далеко в лес боятся заходить. Вот так!

— Раз боятся, значит, были случаи… Вот о них и расскажите.

— Были… Но подробностей не помню. Может, лучше о моем хозяйстве в газету черкнете? Не за спасибо — свинью задавлю, вам подарю. Говорят, в столице больно мясо дорогое.

— Спасибо за свинью, но я мяса почти не употребляю и про хозяйство писать не могу — редактор не пропустит. Мне про оборотней надо подготовить материал.

— Свинья большая — и редактору хватит. Может, пропустит?

— Не пропустит, потому что он сам свинья. Пишу я про оборотней, а он им и является, только превращается не в волка, а в свинью.

— Да ну?

— Вот так. Вспомнили что-нибудь о вовкулаках?

— Не знаю, вроде нечего и рассказывать.

— Хорошо. Тогда познакомьте меня с тем, кто может рассказать. Не привезу материал, редактор возьмет и съест меня! Он хоть и свинья, а кровожаднее волка.

— Раз такое дело, познакомлю с Леонтьевичем. Это наш местный учитель, историк. Как байки начнет рассказывать, так просто закачаешься.

— Вы упомянули в разговоре «неспокойный месяц» — что это такое?

— А это когда полная луна. Очень опасное время.

Через полчаса они въехали в село — чуть больше сотни небольших домиков, затерявшихся среди леса.

— Это и есть Страхолесье, наше село. Я живу дальше, на хуторке, там основные сельхозугодья. А здесь что? Участок не более двадцати соток — это чтобы кое-как свести концы с концами. Бедный на землю край. А вот и школа. Сейчас познакомлю с Иваном Леонтьевичем, учителем и краеведом. Может, он что расскажет.

Школа представляла собой обычный домик, почти таких же размеров, что и остальные, единственным его отличием была скромная вывеска «Школа» и рядом был не огород, а футбольное поле с деревянными воротами.

— Совсем маленькая школа, — заметила Иванна, выходя из «Нивы».

— Четырехлетка. А большой и не надо — почти некого учить. Молодежь бежит в город, там оседает, а сюда приезжает за продуктами… Пойдемте, занятия закончились, а Иван Леонтьевич, наверное, здесь.

Они прошли по узкой бетонной дорожке, зашли в домик и оказались в небольшой комнатке-коридоре с печью и двумя дверьми, недавно покрашенными в белый цвет. Николай Николаевич уверенно толкнул дверь справа, и они вошли в более просторное помещение. Это был класс — с десяток столов, классная доска, цветы в горшках на подоконнике. За учительским столом сидел тщедушный мужчина лет тридцати пяти, в очках, и что-то читал.

— Здравствуй, Иван… Леонтьевич! Журналистку тебе привез — всякими местными байками интересуется. Уважь — расскажи, что знаешь.

— Здравствуйте! — Мужчина поднялся из-за стола и сделал шаг навстречу.

Он оказался небольшого роста, с лицом, слегка побитым оспой. Толстые стекла очков делали выпуклыми голубые глаза, которые плохо гармонировали с редкими каштановыми волосами. Журналистке, в силу того что сама она была немаленького роста, нравились высокие мужчины. А этого она сразу определила в «книжные черви» — явно предпочитает книжку веселой компании. Журналистке было двадцать пять лет — возраст, когда каждого встреченного мужчину оценивают как вариант для брака. Натуральная блондинка с хорошеньким личиком, со слегка вздернутым носиком и обманчиво мечтательными голубыми глазами. За этой внешностью скрывалась обычно рациональная натура, но рационализм сразу исчезал, как только она влюблялась. А влюблялась она часто и всегда несчастливо. Была она слишком худой, почти тощей, но считала, что у нее «идеальная французская полнота», рассказывала легенды, что достигла этого при помощи специальных диет, хотя на самом деле была такой от природы и никогда не ограничивала себя, выбирая пирожные.

— Очень рад, что и в наш забытый Богом край наведываются столичные гости. Надолго к нам? — Учитель склонился и церемонно поцеловал ей руку, протянутую для рукопожатия, чем сразу завоевал ее симпатию, и у нее мгновенно изменилось мнение о нем.

«Удивительно, что с такими манерами он живет в глуши. В столице многим не помешало бы поучиться у него манерам… Хотя бы редактору… Несмотря на рост и внешность — в этом учителе что-то есть!»

— Рассчитывала сегодня вечером и уехать…

— Не получится, уважаемая Иванна, — вмешался Николай Николаевич. — День слишком короткий. Вам надо собрать материал, да и мне необходимо кое-что сделать по хозяйству. Найдем вам где переночевать, а завтра в полдень отправимся в обратный путь.

— Я полностью завишу от вас, так что мне особенно выбирать не приходится. Тогда, может, определите меня в гостиницу? Умоюсь с дороги и начну работать.

— Гостиницы здесь нет и никогда не было. У вдовы Шабалкиной переночуете. Вы пока разговаривайте, а я найду ее и за вами приеду. — И Николай Николаевич направился к двери.

— Что конкретно интересует вас в наших краях?

— Я работаю в газете «Треллой-плюс», должна подготовить материал об оборотнях — такое задание имею от редакции. Сразу честно признаюсь — это моя первая самостоятельная работа.

— А вы сами в оборотней верите?

— Если честно — не верю! По специальности я учительница математики, но вот увлеклась журналистикой, делаю первые шаги. Устроиться журналистом в газету непросто, поэтому, получив место, особенно не выбираешь, о чем писать.

— Вы очень откровенны.

— Не без задней мысли. Рассчитываю, что в ответ на мою откровенность вы тоже будете откровенны со мной.

— Постараюсь помочь, чем смогу… Здесь удивительные места — край цивилизации почти в центре Европы. Таких мест осталось не так много.

— Я заметила, что здесь и газа-то нет.

— Печное отопление — не самое худшее… В этом есть даже что-то мистическое. Представьте себе: зимой сидите возле раскаленной печки, в которой горят сосновые дрова, распространяя непередаваемый запах. — Он даже зажмурился и втянул воздух носом. — А вы периодически открываете дверцу и любуетесь раскаленным золотом углей.

— Наверное, вы стихи пишете… Так что, расскажете о случаях, которые можно связать с оборотнями?

— Оборотни… — произнес он задумчиво. — Люди, которые обращаются в полнолуние в кровожадных волков, уничтожающих все живое на своем пути… Наверное, мне следует вам объяснить, откуда взялось поверье об оборотнях. Или вы знаете это?

— Буду рада послушать. Хотя предполагаю, что долгими зимними вечерами наши пращуры, греясь возле очага, слушая вой отощавших от голода волков, придумывали страшные сказки для непослушных детей. Дети вырастали, рассказывали эти сказки уже своим детям, добавляя реальные детали. Своего рода история фантома, как и в случае с поручиком Киже.

— К сожалению, оборотничество не сказка, или не совсем сказка. Имеются письменные источники, подтверждающие, что в шестнадцатом столетии целые деревни были замечены в оборотничестве, но явление это имеет более древние корни. Волк был главным священным, тотемным животным у наших предков. И они верили, что их шаманы-волхвы имеют способность перевоплощаться в животное, являющееся тотемом племени.

— Вы хотите сказать, что оборотни реально существовали в прошлом?

— Не только в прошлом… До сих пор в Полесье на Коляду и Масленицу устраивают пляски ряженых в волчьи шкуры и личины. Считается, что волк, беспричинно напавший на человека, — не настоящий волк, а черный шаман, принявший звериный лик. А столь устоявшееся верование, которое сохранилось спустя тысячелетия, подтверждает, что в его основе лежат реальные факты, возможно облекшиеся в фантастическую оболочку. Тем более если учесть, что оборотничество жестоко искоренялось — уличенных в нем сжигали заживо.

— Не совсем поняла — поясните.

— Хотя я атеист, — учитель слегка приподнялся, словно представляясь, и шутливо склонил голову, — но в существование Иисуса Христа верю. Но в какого Христа! Верю, что была незаурядная историческая личность, которая выступила с гуманистической проповедью во спасение человечества, за что и пострадала. Так и с оборотнями. Верю, что человек, в силу тсх или иных причин, может уподобиться зверю, в нем одновременно будет жить и человек, и зверь, проявляться та или иная личина. Но для этого ему не надо полностью принимать облик зверя — думаю, это невозможно, — а только приобрести те или иные черты.

— Интересное вы провели сравнение — оно, по-моему, не к месту… Утверждая, что оборотни существуют, вы в итоге сами признали, что это невозможно. Что касается наличия звериного в человеке, то это довольно часто случается и не обязательно эти черты волчьи. Я считаю, что волк — благородное животное, который убивает, чтобы выжить, а человек-зверь убивает, давая волю низменным чувствам или из корысти.

— Вы что-нибудь слышали о воинах-волках?

— Нет, не слышала.

— Не так много летописных исторических памятников дошло до нас из глубокой старины. Но в одном из них, «Слове о полку Игореве», упоминается, что в древности князь Всеслав Полоцкий по прозвищу Чаривнык имел некое подобие княжеской гвардии, и состояла она из воинов-волков. А известен этот князь тем, что был оборотнем, мог в волка обратиться… Вот со времен этого князя-чародея и его дружины нашу местность тесно связывают с оборотничеством. Воины-волки проходили, как сейчас говорят, специальную физическую подготовку с раннего детства. Княжеские тиуны отбирали для службы детей именно в этой местности, здесь же стояла небольшая деревянная крепость, в которой они жили, овладевая мастерством. Существует предание о том, что в пятнадцать лет они должны были выдержать первое испытание — вооруженные только палкой, войти в ограду, где содержали волка, и усмирить его. Представьте себе подростка, в одной рубахе, с дубинкой, вышедшего против лесного жестокого зверя! Даже сейчас волки поражают своими размерами, но тогда они были значительно крупнее… В этой борьбе с волком, которая могла иметь непредсказуемый исход, подростки получали укусы, рваные раны.

— Вы хотите сказать…

— Да. Возможно, эти укусы как-то влияли на них, это приводило к тому, что в дальнейшем они олицетворяли себя с волками, носили поверх доспехов волчью шкуру. В том же литературном памятнике рассказывается, как князь Всеслав Полоцкий, превратившись в волка, за сутки добежал до дальнего княжества Тмутаракань.

— Спасибо, эту легенду я записала, ну а в наше время какие были случаи оборотничества?

— Вроде того, как напал волк на человека, а тот еле отбился и поранил волку лапу? А потом видит — у соседа рука раненая… Вот таких историй, превращающихся в сказки, здесь не было. Другие были.

— Расскажите.

— Были случаи нападения волка на людей. Так вот, тех, кого покусал волк, изгоняли из деревни. Они уходили и больше не возвращались.

— И это все?

— Все. Очень неуютно себя чувствовали те люди, которые были в плохих отношениях с покусанными волком. Бывало, они пропадали…

— Что ж, очень интересно, но как математик по образованию, а теперь журналист, я хочу получить доказательства: имена, фамилии, даты.

— Это, знаете, очень опасно…

— Я не боюсь…

— Не для вас, а для них. Пока это существует на уровне слухов, когда одна бабка, оглядываясь, передает другой, а та дальше, то одни посмеются, а другие примут всерьез. Так вот, ко второй категории принадлежит большинство местных жителей. А если об этом пропечатают в прессе, а у нас еще сохранился менталитет советских времен — безоговорочно верить тому, что печатают в газетах, то этот сонный, Богом забытый край забурлит. Люди с неустойчивой психикой начнут рассказывать о своих видениях, наделяя их реальными чертами, требовать принятия экстренных мер. И тогда возможны трагедии…

— Не волнуйтесь — я изменю имена, фамилии, не буду приводить точное название местности. Просто мне нужен местный колорит.

— Вы же не верите в оборотничество — сами признались! Зачем писать о том, во что не верите? Для вас это фантастика, для местных жителей — будни. Хотите сочинять фантастику — напрягите фантазию. А для местного колорита поживописнее распишите подробности: покосившиеся древние «хатки», испуганные люди, прячущие глаза, и СТРАХ, вылезающий из лесной чащи с наступлением темноты.

— О страхе, охватывающем людей в ночную пору, я уже слышала от Николая Николаевича. Может, расскажете мне об этом более подробно? И еще такое странное название села — Страхолесье. Откуда оно?

— А что о нем рассказывать? Вы ведь ночуете здесь — вот что увидите, то и опишите.

— Вы хотите меня запугать?

— Нет, я хочу вас предупредить.

Послышался звук подъехавшего автомобиля, и через мгновение в класс вошел Николай Николаевич.

— Вдова ждет, — произнес он с порога. — Поехали, а то у меня сегодня еще дел невпроворот. Иван Леонтьевич удовлетворил ваше журналистское любопытство?

— Только общие фразы. Немногословный у вас учитель. Прошу его познакомить меня с оборотнем, а он начинает философствовать: что да как.

— Чем Николай Николаевич вам не подходит? Вы его только разговорите — он многое сможет рассказать! — Учитель иронически улыбнулся.

— Вот как — Николай Николаевич? — Иванна повернулась к своему провожатому. — Вот и расскажите, что надо сделать, чтобы превратиться в волка? Луна, осиновый пень, нож — это в самом деле необходимо?

— Иван Леонтьевич пошутил, представив меня специалистом по оборотням. Он большой шутник!

— Отвечу за Николая Николаевича: по поверью оборотень должен в полнолуние три раза перевернуться через осиновый пень. Прошлой ночью закончился период, который у нас называется «пидповно», то есть перед полнолунием, он считается очень благоприятным. В это время желательно начинать важные дела, например строительство дома, тогда будет сопутствовать удача. Но этой ночью уже полнолуние входит в силу — возможно, увидите что-нибудь необычное.

— Спасибо, однако…

— Иванна, поедемте. Вижу, вы Ивана Леонтьевича развеселили своими вопросами. Я вас устрою у вдовы, а там будете ходить по селу, благо оно совсем небольшое, и задавать вопросы, какие только взбредут в голову, — взмолился Николай Николаевич. — А у меня на сегодня еще работы непочатый край.



Вдова Шабалкина жила на самом краю села. Была она женщиной неопределенного возраста, с равным успехом ей можно было дать и сорок, и все семьдесят лет. Она закуталась в цветной шерстяной платок мрачной расцветки, он был надвинут на лоб, а снизу прикрывал лицо чуть ли не до носа, острого и длинного. Голос у нее был глухой и дребезжал, как чайный сервиз во время перевозки. Попытка разговорить ее закончилась для Иванны неудачно.

— Тебя определили на ночлег за пятерку? Вот и ночуй себе спокойно, а нечего лясы точить, — мгновенно ополчилась на нее вдова. — От слов денег не прибавится, а нервы сильно попортются.

— Вы не волнуйтесь — если что-нибудь интересное расскажете про оборотней, я вам заплачу. Мне редакция на это выделила деньги. — Здесь Иванна покривила душой: никаких денег ей не выделили, даже командировочные пообещали выдать лишь в невообразимом будущем, о не объяснили, как она узнает, что оно настало.

— Про оборотней? Что я, дура какая? — взвизгнула вдова, оборотилась спиной к постоялице и стала молчаливой, как стена.

Не отвечая на расспросы Иванны, зародила у той подозрение — почему вдруг она так отреагировала? Может, его боится? Интересно узнать — чего именно?

Укутанная во все темное с ног до головы, с бледным, пергаментным лицом, вдова Шабалкина походила на монашку. Была она не высокая и не низкая, не толстая и не худая, и невозможно было определить возраст по ее облику.

Все зависело от того, что она в данный момент делала: занималась хозяйством — движения ловкие, сильные, уверенной в себе женщины; начинала говорить — слышался глухой дребезжащий старческий голос, с одышкой, ахами и вздохами, да и сама она сразу принимала позу смертельно уставшей от всего — от жизни — женщины. Двойственным было ее поведение, двойственность ощущалась и в ее словах.

Когда Николай Николаевич, посчитав, что его миссия а сегодня выполнена, покинул дом вдовы, Иванна вновь принялась расспрашивать хозяйку.

— Прошу прощения, а как вас по имени-отчеству называть? Меня зовут Иванна.

— Ась? Не расслышала я. Чего ты говоришь?

— Меня зовут Иванна. А вас как зовут?

— Ой, лишенько… Вдовой — так люди кличут.

— Это же не имя. Фамилию я знаю — Шабалкина. А имя-отчество как?

— Шабалкина — это не фамилия. Люди придумали… А мое имя Пелагея, только отвыкла я от него. Называй меня как все — вдовой.

— Неудобно как-то… Давно вы… одна живете?

— Да почитай десять лет скоро будет.

— Муж, прошу прошения, от чего скончался?

— Не знаю я… Может, и жив еще. Вышел он как-то за ворота и больше не вернулся. С тех пор одна… Мужа нет, неведомо, что с ним, где он, так что я вдова — не вдова. — Она тяжело вздохнула.

— В милицию заявляли?

— А как же! На третий день, как не появился он. Там сначала посмеялись надо мной, что мужика не удержала, потом обыск в хате устроили, огород перекопали, в выгребной яме, прости Господи, и то поковырялись. В лесу искали, с собаками. Затем успокоились и больше не тревожили.

— А сами вы что про это думаете?

— А кто его знает? Они напоследок сказали: нет тела — нет дела. Мужик-то твой, наверное, загулял. Видно, плохо кормила, вот и сбежал…

— Ну, это они зря… Знаю я статистику — много люду пропадает, в городах даже больше. Не все находятся…

— Вот и он не нашелся и о себе знать не дает.

— Пани Пелагея, давайте я вас так буду называть…

— Какая я пани? Посмотри на мою обстановку. Называй просто — баба Пелагея.

— Николай Николаевич вам уже рассказал, что я журналистка. Приехала собирать материал об оборотнях. Может, что припомните? Наверное, давно здесь живете?

— С самого рождения… В этой самой хате родители мои жили, рано померли. Одна осталась, пока Никодим не засватал и ко мне не перешел жить.

— Неужели не слышали про странные случаи, связанные с волками, оборотнями?

— Это про вовкулаков, что ли?

— Да.

— Ладно, расскажу тебе. Давно это было, через два года после войны — я совсем маленькая была. Появилось в лесу очень много волков — охотники не справлялись, ведь мужиков из армии мало вернулось. Бывало, нападали звери на людей. На сестренку Дениса волк напал, брат бросился к ней на помощь — ему досталось, хорошо, что дед Иван с топором поспел вовремя. Волк и убежал. А сестренку насмерть загрыз. В больнице Денис лежал, выходили. Только малость свихнулся после того. Странные сны ему стали сниться — будто он с волками по лесу бегает. Народ стал волноваться, так как и без того подозревали, что на него не волк, а вовкулака напал. А есть поверье: если человек после нападения вовкулаки останется живым, то сам становится вовкулакой. Родители его съехали отсюда подальше от греха. Вот и все.

— А после того случая разве не было больше нападений волков? Этот край — сплошные леса, наверное, для волков раздолье.

— Уже не припомню, что было, а чего не было. Дениска-то жил по соседству, через одну хату, на четыре года старше меня был, родственником мне приходился. Поэтому случай этот запомнился. А волки после того нападения исчезли, словно их и не было.

— Так это был один волк или несколько?

2. Россия. Воинская часть. Зима. 1987 год.

— То-товарищ с-старший сержант, рота выстроилась. Вас ждет, — отрапортовал, слегка заикаясь, дневальный Степан.

Привстав с койки, сержант Трофимов отработанным жестом завернул ремень дневальному, указав этим, что ремень надо подтянуть. Степан мгновенно отреагировал, затянув его до невозможности, до осиной талии.

— Иду… А ты слетай вниз, дежурного позови. Только мухой — одна нога здесь, вторая там.

Дневальный бросился бегом исполнять приказ.

— Все, земеля. Иди становись в строй. После отбоя закончишь, — велел Трофимов Антону, вставая с койки и поправляя гимнастерку.

Антон не спеша направился к выходу из казармы.

Вскоре выстроившаяся в колонну рота с песней «Не плачь, девчонка…» стала маршировать по плацу вместе с другими такими же поющими «коробками», тревожа морозный воздух солдатскими песнями.

Дежурный по роте прапорщик Самоедов, которого подчиненные, третий взвод, за глаза называли «Людоедовым» за страсть к муштре, то и дело покрикивал: «Четче шаг! Не слышу! Что вы там возитесь, словно навозные мухи! Гавнюки долбаные!» На этот раз прапор удовлетворился лишь тремя кругами, хотя, бывало, счет переваливал и за десяток.

— Не расходиться, сразу становись на поверку! — скомандовал сержант Трофимов, когда солдаты, довольные непродолжительной прогулкой, поспешили в казарму, на ходу растирая уши, прихваченные усилившимся к вечеру морозом.

Солдаты выстроились в шеренгу вдоль длинного помещения, напротив коек в два яруса.

— Рота, сми-и-рно! Товарищ прапорщик, рота построилась на вечернюю поверку! — доложил сержант Трофимов.

— Начинай, — буркнул прапорщик.

— Первый взвод… — Началась перекличка.

Через десять минут сержант Трофимов доложил, что рота построена в полном составе, за исключением: три человека в наряде на кухне, двое в лазарете.

— Вольно! Отбой! — скомандовал прапорщик, и сержант продублировал команду.

Молодые солдаты сразу быстро разделись и забрались на свои койки, как правило, на втором ярусе. Замешкавшегося ожидало наказание — ночная уборка помещений и туалета. Старослужащие не спеша потянулись кто куда.

— Трофимов! Я тут отлучусь на пару часов. Если что — вот на бумажке записан телефон, позвонишь. Будет кто из начальства спрашивать — скажешь, что только вышел на кухню проверить, как там дела. Тебе понятно?

— Не волнуйтесь — все будет в порядке. — Трофимов усмехнулся. Он знал, куда намеревался пойти прапор — к связистке Любаше из штаба полка, жившей неподалеку от части.

— В порядке… — пробурчал прапорщик. — Не дурак, знаю, что у вас сегодня праздник — сто дней до приказа! Шалить будете?

— Только в пределах устава.

— Знаю я вас… Но чтобы без мордобоя, иначе я сам вами займусь!

— Мы что — нелюди какие?

— Смотрите у меня… — И прапорщик ушел.

Через десять минут после его ухода началась потеха. «Салаги» — те, кто прослужил меньше полугода, должны были проползти под целым рядом коек, на выходе развеселившиеся «деды» «прописывали» от души каждому большой деревянной ложкой по заду столько раз, сколько в голову взбредет. Затем «салаги» должны были забраться на свою тумбочку, сто раз прокукарекать — столько дней оставалось «старикам» до приказа о демобилизации — и дожидаться на ней дальнейших указаний.

— Вставай! — Черепанов по прозвищу Черепок рывком стащил с Антона одеяло. Он был коренастым, с широким скуластым лицом и близко посаженными маленькими глазками. Черепок был очень зол на Антона — тот его поставил в самый конец очереди на оформление дембельских альбомов. — Прописываться будешь.

— Оставь его, Черепок! — сказал Трофимов.

— Если он тебе задницу лижет, то это не значит, что он «неприкасаемый». Он — «салага» и ничем не отличается от других салаг. — И Антону: — Вставай, кому я говорю!

Раздалось несколько голосов в поддержку требований Черепанова. Трофимов ретировался — он побаивался Черепка, зная о его скверном характере и о том, что его разжаловали из сержантов за драку.

Антон, приподнявшись на верхней койке, осмотрелся: на тумбочках уже боязливо застыло с десяток фигур в трусах и майках.

— Я спать хочу! — сказал Антон, и когда Черепок попытался схватить его за ногу, второй ногой нанес ему сильный удар в грудь, так что тот упал, ударившись спиной.

Но в тот же момент Антон вместе с матрасом полетел на пол — он не заметил подошедших с противоположной стороны койки помощников Черепка, те и сбросили его с койки. Антон больно ударился коленом, и тут же на него посыпались удары, которые смягчил накрывший его матрас. Боль в колене привела Антона в ярость, которая вызвала дрожь рвущейся на волю энергии, не принимающей во внимание ни логику, ни трезвый расчет — ведь он был один против многих и поэтому заранее обречен на поражение. Заревев, словно бык, он вскочил на ноги, сбрасывая матрас, попал прямым ударом кому-то в переносицу, слабо хрустнувшую под кулаком, и сразу локтем другому в голову, расквасив в лепешку нос. Сильный удар по затылку снова швырнул его на пол, и он увидел, что на него надвигается туша — это был Черепок. Схватив тяжелую деревянную табуретку, он, как пушинку, броском отправил ее нападавшему в голову. Все это произошло так быстро, что Черепок не успел ни увернуться, ни защититься от страшного удара и как подкошенный рухнул на пол. Антон подхватился, на ходу что было силы ногой саданул по голове лежащего без признаков жизни Черепка, под которым все увеличивалась лужа крови. К Антону бросилось несколько человек, но он их мгновенно разметал, орудуя все той же табуреткой. Ярость клокотала в нем, глуша мысли, жалость, чувство боли, здравый смысл. Он не думал защищаться — он нападал, ревя, как зверь, в крови, в изорванной в клочья майке, с бешено вращающимися белками глаз — зрачков не было видно.

Это были не расчетливо-точные удары, как в восточных единоборствах, не бокс, не борьба — звериная ярость была направлена на уничтожение противника, и в ход шло все: голова, руки, зубы, ноги.

— Черепок не дышит! Его убили! — крикнул кто-то, и это остудило дерущихся, но только не Антона.

Он не разбирал, кто перед ним, а лишь наносил удары, топтал ногами. Досталось и Трофимову, пытавшемуся остановить разбушевавшегося художника. В этот момент появился прапорщик, в одно мгновение сориентировался в обстановке и попытался успокоить Антона не словом, а кулаками, имея солидный опыт в рукопашном бою, но вскоре сам оказался на полу с разбитым лицом.

— Одеяла! Набрасывайте на него одеяла, сковывайте движения! — принялся он руководить боем, и вскоре Антон ворочался под грудой одеял и тел.

Связанный по рукам и ногам, он выходил из охватившего его состояния еще целый час, а в это время прапор и сержант думали думу тяжкую — намечалось серьезное ЧП, и его участникам грозили большие неприятности. Итогом боя были серьезные травмы у десятка солдат: у троих были сломаны носы, у двоих разорваны рты, трое получили тяжелые черепно-мозговые травмы и были госпитализированы, причем Черепанов находился в критическом состоянии; еще двое жаловались на боли в груди и были также отправлены в санчасть, а синяков и кровоподтеков было не счесть.

Оставшуюся часть ночи прапор и сержант готовили себе алиби: уговаривали, убеждали, угрожали, просили, обещали блага молодым солдатам — лишь бы о «дедовщине» — неуставных отношениях, издевательствах и в эту ночь, и вообще — те не проговорились дознавателям из военной прокуратуры. Дело обставили так, как будто из-за пустяка возникла драка между Антоном Барановским и Черепановым, а другие солдаты пробовали их разнять и получили свое.

Дознавателю не верилось, что в драке двоих могло пострадать такое количество солдат, он копал, но так ничего и не накопал. Возможно, этому помешали пикники, на которые постоянно приглашал его командир батальона. Комполка и даже комдив были обеспокоены случившимся и сделали все, чтобы этот случай не получил широкой огласки, что могло отразиться на их дальнейшей карьере.

В итоге Антон Барановский получил два года дисциплинарного батальона, Черепанова после выписки из госпиталя демобилизовали раньше срока по инвалидности, прапорщик Самоедов отделался взысканием, а сержант Трофимов так и не получил перед дембелем старшинскую полоску на погоны, как мечтал. Степану Кулькину однажды приснился сон, что он стал «дедом» и «салаги» трепещут перед ним. Проснувшись раньше подъема, он стал считать дни, когда этот сон мог стать явью.

3. Украинское Полесье. Весна. 2005 год

Вдова, очевидно посчитав, что и так много рассказала, пошла на огород. Иванне стало скучно одной в доме, и так как было еще светло, она решила пройтись по селу, поспрашивать людей о том, что ее интересовало. Она вышла на улицу — разбитую грузовым транспортом грунтовую дорогу, сжатую с обеих сторон небольшими хатками. Людей не было видно, только то здесь то там уже начали зажигаться оконца электрическим светом, хотя было еще довольно светло.

Послышался звук мотора, и на улицу лихо выехал мотоциклист, то и дело подскакивая на ухабах. Хотя Иванна никогда не водила мотоцикл, сразу же поняла, что мчаться на такой скорости по этим ухабам мог только самоубийца, которому опостылела жизнь. Иванна прижалась к забору, давая мотоциклисту больше пространства для маневров. И тут произошло то, чего она не ожидала и что ее очень испугало. Мотоциклист эффектно, на полной скорости, на одном колесе, развернулся возле нее, едва не задев. У нее перехватило дыхание, а он уже снимал шлем, открывая мальчишечье лицо, слегка конопатое, с непослушными рыжими вихрами, которые не могла одолеть ни одна расческа.

— Ты как тут оказалась, в этом Богом забытом селе? — улыбаясь, спросил он. — К кому приехала?

— Ни к кому конкретно, — немного сердито ответила девушка, еще не отойдя от испуга после опасного трюка, продемонстрированного этим мальчишкой. — Я журналистка, собираю материал для газеты.

— А я думал, что собирают только грибы и ягоды, — съехидничал мальчишка.

— Ты забыл про милостыню на паперти, — не осталась в долгу Иванна.

— Кто на что учился.

Иванну осенило.

— Вижу, ты разговорчивый — может, мне поможешь?

— Что надо делать? Где копать?

— Я собираю материал про оборотней. Вот и помоги. Может, что слышал или даже видел…

— Про оборотней? Заданьице… — протянул паренек. — Тебя как зовут?

— Иванна. А тебя как?

— Ростислав, а прозвище у меня Ругон.

— Ну давай, колись, Ростик, что у вас происходит странного, таинственного, связанного с оборотничеством.

— Чего-чего?

— Что же ты, такой разговорчивый, сразу сник? Может, забоялся чего-то?

— Да ничего я не боюсь. Не знаю, что рассказывать. Учусь я в колледже в Чернигове, сюда приезжаю бабку с дедом навестить, ребят повидать. Ладно, поеду с ребятами потолкую — может, они мне что расскажут интересного. Потом приеду. Ты где остановилась?

— У вдовы Шабалкиной… Может, будет проще, если я тебе компанию составлю?

— Как хочешь… Цепляйся сзади, за меня крепко держись, и не хнычь, не жалуйся, что слишком быстро еду.

— Люблю езду с ветерком, — беспечно сказала девушка.

Только Иванна пристроилась на заднем сиденье, как мотоцикл рванул вперед, и она инстинктивно крепко схватилась за водителя. Мотоцикл понесся с неимоверной скоростью по узкой улочке, проезжая часть которой вся была в рытвинах, словно после минометного обстрела. Ростик вел мотоцикл виртуозно, ухитряясь объезжать на скорости большие ямы, поэтому то и дело казалось, что они вот-вот столкнутся с деревом, а в следующую секунду влетят в забор, сарай, дом, дровяник. Иванна от страха закрыла глаза, будто надеялась, что так будет безопаснее. Минут через десять, которые показались ей бесконечными, мотоцикл остановился, и она открыла глаза. От пережитого она не сразу пришла в себя, вникла в окружающую обстановку.

Они находились в зоне вырубки. Длинные ровные стволы, уже лишенные ветвей и сучьев, напоминая громадные карандаши, громоздились живописной горкой, а на них отдыхали трое подростков лет шестнадцати-семнадцати.

— Прискакали! Можешь меня отпустить, но если тебе понравилось… — До ее сознания пробился ехидный голос Ростика, и тут она поняла, что все еще крепко прижимается к юноше. Она поспешно отстранилась и соскользнула с мотоцикла.

— Что за телка? — спросил веснушчатый курносый парень с насмешливыми карими глазами, крепкого телосложения, рассматривая ее. По повадкам было ясно, что он лидер этой троицы.

— Я не телка, а журналистка, — строго сказала Иванна.

— Точно — журналистка, Сидор, — подтвердил Ростик. — Собирает информацию про оборотней. Живет у Шабалкиной.

— Напишите про меня! — неожиданно тоненько взвизгнул полный круглолицый парнишка в черной «косухе», вытянувшись во весь свой небольшой рост и скрючив пальцы. — Я оборотень! Сейчас превращусь в волка — спасайся кто может! Журналистку не трону!

— Не смешно, — сдержанно сказала Иванна. — Неумно.

— Перестань, Леший. Это тебе не Танька, — одернул парня Сидор.

— За оборотней гонорар полагается? — подал голос третий парень, неприметной внешности: низкорослый, черноволосый, черноокий, с короткой аккуратной стрижкой и с чересчур бледным лицом.

— Обязательно! Если информация будет того стоить, — туманно пообещала Иванна. — Рассказывай!

— А чего рассказывать? Сама все увидишь, если захочешь. Б одиннадцать выйдешь из дома, сразу за колодцем увидишь тропинку в сторону леса. По ней пойдешь, никуда не сворачивая, а там все увидишь…

— Что именно?

— Все увидишь… что хочешь. Ругон, — обратился он к Ростику, — есть тема — перетереть надо. Оставайся. А журналистку в село Сидор отвезет. Только смотри, много не болтай, а то она такое напишет, что мама не горюй.

Иванна поняла, что ошиблась, — лидером в этой компании был не крупный Сидор, а этот почти хрупкий мальчик.

— Меня зовут Иванна, а тебя как? — спросила девушка.

— Вольф, — коротко ответил парень, повернулся к ней спиной и отошел в сторону, увлекая за собой Ростислава.

— Вольф в переводе с немецкого означает «волк», — вполголоса произнесла девушка и обратилась к Сидору, послушно взявшему велосипед и ожидавшему, пока она строится на раме. — Странное прозвище у вашего товарища — Вольф! Он что — немец?

— Нет. А прозвище как прозвище. Тебя к вдове отвезти?

— Еще рано, да и странная она какая-то.

— Да, с придурью… Это все замечают. Так куда тебя оставить? А то у меня есть еще дела.

— Все здесь деловые, как я погляжу… К школе подвези.

Когда они ехали, Сидор вдруг стал скучным и немногословным, отделывался односложными ответами на все ее вопросы, так что разговора не получилось, да и ехать на раме велосипеда было крайне неудобно, но зато безопаснее, чем с Ростиком на мотоцикле.

В школе, как и предполагала Иванна, оказался Иван Леонтьевич, явно не спешивший домой. Он расположился за столом, на котором прибавились стопка книг, настольная лампа и наполовину полный стакан чая. Учитель был не один, а с тинейджером лет пятнадцати, излишне полным, круглолицым, с почти обязательными здесь веснушками, с прической ежиком. На нем была болоньевая курточка, а в целом он чем-то напоминал мультяшного персонажа Винни-Пуха. Парнишка с интересом уставился на вечернюю гостью.

— Добрый вечер. Извините, но это опять я, — сказала Иванна, заметив, что на лице учителя промелькнуло недовольство.

— Вижу, что не оборотень.

— Очень удачная шутка.

— Не обижайтесь — бываю не очень приветлив, когда отвлекают.

— Думаю, к вам в село не часто приезжают журналисты из столицы.

— В поисках оборотня — вы первая.

— Я не ищу оборотней, а собираю материал о них.

— И при этом не верите в их существование.

— Это вас задело?

— Нет. Вот я пишу статью в исторический журнал и верю в то, о чем пишу.

— Ого! Интересно, какую тему вы решили осветить?

— Я думаю, что вы не за этим сюда пришли. Спрашивайте.

— И уходите. Не так ли?

— Извините, но мы попусту треплем языками уже уйму времени. А оно самое дорогое, что есть у человека. Извините меня за немного резкие слова, — сказал учитель и обратился к юноше: — Егорка, наш разговор продолжим завтра, когда я освобожусь после уроков, — видишь, у меня гости.

— Хорошо, Иван Леонтьевич. До свидания!

Мальчик взял какую-то книгу из стопки на столе и быстро вышел из класса, мельком взглянув на Иванну. Та перехватила его взгляд — внимательный и настороженный, никак не вяжущийся с обликом Винни-Пуха.

— Ваш ученик? — спросила Иванна, когда они остались вдвоем.

— Бывший — у нас только начальная школа. Большой любитель истории.

Девушке показалось, что в его голосе послышалась ирония. Она проделала в уме вычисления.

— Выходит, вы здесь работаете не менее пяти лет. Вы не местный — я угадала?

— Живу и работаю здесь уже семь лет. Так что вас интересует?

— Как ваша жена относится к поздним возвращениям домой?

— Это имеет какое-то отношение к оборотням? Хорошо. Я разведен, квартиру в Житомире оставил бывшей жене и дочке и перебрался сюда. Снимаю комнату, а здесь после занятий самое спокойное место для работы. Учительской пег — поэтому работаю в классе. Удовлетворены?

— Давайте мириться. Я прошу прощения за то, что нарушила ваш покой, но времени у меня мало, и его постоянно не хватает, как вы верно подметили, а вы, по-моему, не все мне рассказали. Вы про Дениса Барановского, которого покусал волк в сороковых годах, слышали?

— Эту историю слышал, но очень давно, подробностей не помню.

— А другие подобные истории?

— Извините, Иванна, но у вас отсутствует системный подход к этому вопросу.

— Что вы хотите этим сказать?

— Возвращаемся к моему вопросу — верите ли вы в оборотничество? Ведь я неспроста об этом спросил — чтобы узнать, насколько вам знакома эта тема.

— Так, кое-что слышала, сказки — преданья старины глубокой. А вы сами верите, что человек может оборачиваться в волка?

— В некоторой мере — да. Давайте сделаем небольшой экскурс в историю и начнем издалека. Сейчас все больше историков отвергают норманнское, скандинавское происхождение первых киевских князей — Олега, Игоря Рюриковича, а склоняются к тому, что они были выходцами из племени ругов, русов, обитавших на острове Руян в Северном, Варяжском море. Варяги, по этой теории, вне зависимости от их национальной принадлежности, были наемниками, которых нанимали для защиты и нападения. У скандинавов тотемом был медведь, у поморских славян — сокол. Кстати, имя Рюрик, которое носил основатель династии Рюриковичей, обозначает «сокол». Известно, что у норманнов были воины-берсерки, наводившие ужас на врагов; они вступали в бой с оголенными торсами, а в сражении не обращали внимания на боль, раны, и только смерть могла их вырвать из рядов бойцов. Берсерк означает «медвежья шкура», «воин-медведь». А у варягов, среди которых были не только скандинавы, но и поморские славяне, были известны ульфосемноры, или ульфхет-нары, улофы, что означает «волчья шкура», «воин-волк». Они использовали магическую силу волков, сражались, применяя тактику стаи. Их тотемное животное — волк. В пантеоне божеств восточных славян известен бог оборотничества — Хорс. Из некоторых древних источников следует, что этому божеству даже приносились человеческие жертвы, чего почти не делали славяне в отношении более могущественных божеств: Перуна — бога войны, Велеса — бога плодородия. В летописи «Повесть временных лет» имеется упоминание лишь об одном случае человеческого жертвоприношения, хотя думаю, что таких случаев было много. Ведь достаточно вспомнить о древнем обычае славян — в случае смерти мужа его жена добровольно уходила из жизни. А если мужчина не был женат, то эту участь добровольно выбирала для себя одна из девушек. Что это, как не одна из форм человеческого жертвоприношения?

— Какой ужас — обречь себя на смерть ради того, единственного, который и дома редко появлялся — все славу добывал в походах. Хорошо, что за это время мы, женщины, поумнели и поняли, что на нем, единственном, не «сошелся клином белый свет».

— Иванна, вы не так поняли. Смерть для людей того времени означала не конец жизненного пути, а лишь переход на другую ступень. Своего рода реинкарнацию.

— Это чуть теплее, но пусть уж лучше мужчины нас сопровождают в загробный мир… Извините, я вас немного отвлекла. Пожалуйста, продолжайте. — Иванна сложила руки на парте, как прилежная ученица, и устремила чистый взор на учителя, при этом подумав: «Интересно, какой он в постели? Такой же занудный, как при обычном общении?» — Принятие христианства на Руси положило конец язычеству, свергались языческие идолы, однако это проходило далеко не гладко, не все население одновременно приняло веру во Христа. Из древних письменных источников известно, что славянское племя бодричи приняло христианство, но затем вернулось к язычеству. А страшный голод в середине одиннадцатого века население Киевской Руси посчитало наказанием за измену старой вере. Ведь веру поменять — это не другое подданство принять, так как надо действительно ВЕРИТЬ. Поэтому и после принятия христианства имелись очаги старой, языческой веры, особенно здесь, в дремучих лесах Полесья, подальше от великокняжеской власти. Князья эти очаги нещадно искореняли огнем и мечом. Я думаю, что часть населения старалась все же сохранить веру предков, и поэтому возникали тайные общества. Их сходки проходили в лесных чащах, а чтобы отвадить любопытных и болтливых, на сборищах надевали звериные шкуры, в том числе волка, распускали страшные слухи и для убедительности приносили кровавые жертвы. Вот так возникли мифы об оборотнях. Эти тайные общества в отдельные исторические периоды были довольно многочисленными и могущественными. Я уже упоминал Всеслава Полоцкого по прозвищу Чаривнык. Историческая личность, его считали оборотнем, который мог превратиться в волка и пробежать за ночь огромное расстояние. Когда киевский князь Изяслав обманом захватил его и посадил в застенок, то через два года он при помощи «чар» всколыхнул население города, которое подняло восстание и посадило его на киевский стол, а Изяслав бежал. Разве это не исторический нонсенс — киевляне восстали, чтобы полоцкий князь с жуткой репутацией чародея-оборотня, заключенный в подземелье, стал во главе великого княжества?

— Неужели и впрямь не обошлось без волшебства? — иронично спросила девушка.

— Думаю, что все это имело вполне реальное объяснение. Он не пробегал ночами в облике волка громадные расстояния, а просто был главой тайного общества, правильнее сказать, ордена, у которого были «длинные руки» — имел своих людей во многих славянских княжествах. Благодаря этому его присутствие ощутили даже в таком отдаленном княжестве, как Тмутараканское, — подбросили перстень и письмо в спальню местного князя. И к бунту киевлян были причастны члены ордена, создавая нестабильную обстановку в городе. Ведь ранее князь Судислав, который был брошен в темницу своим братом, князем Ярославом Мудрым, просидел в застенке целых двадцать четыре года и был освобожден племянниками, будучи дряхлым стариком.

— Оборотни — это тайный орден? — улыбаясь, спросила Иванна.

— В древние времена мифы об оборотнях помогали существовать некоему тайному ордену, который то становился могущественным, как при Всеславе Полоцком, то находился на грани исчезновения.

— И как назывался этот тайный орден? Какие у него были цели, задачи, как долго он существовал?

— Цель точно такая, как и в других тайных организациях, — захват власти! Многого я не знаю, а вот его название мне известно. Оно называлось в разные времена то обществом, то орденом, но «воины-волки» всегда присутствовало в его названии.

— Откуда вам это известно?

— Вы будете смеяться, но я случайно обнаружил в школьной библиотеке ряд старинных документов.

— На книжной полке? Искали «Робинзона Крузо», а тут - бах! — старинный манускрипт?

— Не совсем так. В чулане, который здесь служит библиотекой, хранится две сотни книг, и «Робинзона Крузо» среди них, к сожалению, нет. Там стоял старый ларь, набитый разным хламом. Приняв школу, я постарался ознакомиться с каждым ее уголком, благо она такая маленькая. Наводил порядок в сундуке и нашел на самом дне эти документы. Очень древние и любопытные.

— Можно взглянуть?

— Нет. Здесь их не держу. Опасаюсь…

— Интересно кого?

— Оборотней.

— Ха-ха! Это называется водить по кругу… Расскажите мне об оборотнях, которых опасаетесь.

— Дело в том… Предполагаю, что орден «воинов-волков» существует до сих пор.

— Шутите?

— Шучу. Уже стемнело — пойдемте, я вас провожу до дома вдовы.

— Странная она.

— Все мы странные и немного сумасшедшие.

Иванна внимательно посмотрела на него.

«Уж ты — это точно».

По дороге к дому вдовы учитель рассказал, что во время вьетнамской войны у американцев существовало подразделение «воинов-волков». С помощью специальных психологических упражнений, внушения и психотропных препаратов эти солдаты входили в некое состояние, они не обращали внимания на раны, боль, неблагоприятные обстоятельства и были одержимы лишь одним — убивать, и, подобно их далеким предшественникам, этих солдат можно было остановить, только убив. Но так как они отличались исключительной жестокостью, в пылу сражения сеяли смерть вокруг себя, не разбирая, кто свой, а кто чужой, устраивали разборки в подразделении между собой, программу свернули.

— Прощайте. — Возле дома вдовы учитель кивнул, собираясь уйти.

— До свидания. Можно я завтра к вам еще зайду?

— Разве что после уроков. — И он поспешно, не оглядываясь, ушел, растворяясь во все более сгущавшихся сумерках.

Иванна вдохнула полной грудью густой воздух, напоенный ароматами природы: садов, луга, леса. Они создавали неповторимую симфонию запахов, навевающую безмятежное спокойствие, желание размышлять над тайнами бытия, о предназначении человека вообще и о своем в частности.

«Как прекрасно здесь жить, дышать этим чудесным воздухом, быть вдали от городской спешки, давки, вечной борьбы: удержаться на плаву, добыть себе место под солнцем, не позволить никому занять его. А здесь все понятно, как, например, у Ивана Леонтьевича. Он учитель: был вчера, есть сегодня, будет завтра, пока смерть… Неужели в этом райском месте, где такая чудесная природа, дивный воздух, отсутствуют нервные потрясения, люди умирают? Ведь это невозможно!»


Неожиданно Иванна почувствовала на своем плече чью-то руку и вздрогнула от неожиданности.

— Извините, я не хотел вас напугать, — сказал серьезный «Винни-Пух» и добавил, словно отвечая на ее мысли: — Не все здесь так просто, как кажется…

— А что не просто?

— Знаю, что вы ночью собираетесь идти в лес, — не делайте этого.

— Откуда ты это узнал?

— Село… Ничего не утаишь. — Парнишка пожал плечами. — Все здесь предельно прозрачно и в то же время скрыто из-за недомолвок, суеверий, кумовства.

— Почему я не должна идти в лес? Что ты знаешь?

— Ночью будет полная луна, а это плохое время. Существует легенда… Посмотрите! — Он указал на небо, на котором уже было видно бледное, словно призрачное, ночное светило, еще не набравшее силы, пока темнота полностью не укрыла землю.

Когда Иванна оторвалась от созерцания круглой луны, мальчика рядом уже не было. Он исчез так же неожиданно, как и появился. Иванна вошла в дом, досадуя из-за того, что мальчик разрушил очарование, которое завладело ею, ощущение чувственного единения с природой, запоминающееся на многие годы.

4. Россия. Дисциплинарный батальон. Лето. 1987 год

Заведение пенитенциарного типа — дисциплинарный батальон — находилось в живописном месте, рядом с березовой рощей, на берегу неширокой, но довольно глубокой речки, на территории бывшего мужского монастыря, окруженного мрачной серой высокой стеной, по верху которой шла колючая проволока, а по углам торчали наблюдательные вышки для караульных. Красота окружающей природы была здесь дополнительным раздражающим фактором, воздействующим на психику, словно шепча из подсознания голосом прапора-воспитателя: «Это не для тебя, ведь ты дерьмо!»

Заключенные дисбата жили в приземистом двухэтажном здании, в бывших монашеских кельях. В помещениях, рассчитанных на двух монахов, ютилось по шесть человек. На ночь двери келий закрывались на запор с наружной стороны, а утром, перед подъемом, открывались. Хуже всего приходилось живущим на втором этаже с южной стороны — за короткую летнюю ночь помещения, нагретые безжалостным июльским солнцем, не успевали остыть до того, как принять солнечные лучи наступающего дня. В небольших кельях с зарешеченными глухими окошками стояло по шесть коек в три яруса. За ночь в непроветриваемом помещении спертый воздух нагревался до температуры сауны, так что мало кто не просыпался еще до подъема, плавая в поту, кляня, чертыхая, матюкая руководство дисбата.

Ежедневный подъем в шесть, со звуком сирены, — и через сорок пять секунд все должны быть в строю, иначе наказание. Короткая перекличка, и снова: «Время пошло!» — давалось ровно пятнадцать минут, чтобы в сортире на двенадцать очков оправились около ста человек. Свисток дежурного означал, что время вышло, и если ты не находился в строю с голым торсом, то ожидало наказание. Получасовая физзарядка, двадцать минут на приведение в порядок себя, койки, личных вещей, и построение на завтрак. За пятнадцать минут следовало получить порцию из бачка на десять человек, съесть, отнести посуду на мойку и снова успеть на построение.

Затем начинались отупевающие, бесконечные занятия строевой подготовкой на монастырском дворе, превращенном в плац: «раз-два-три», «тянуть носочек», «выше ногу», прерываемые лишь двадцатиминутной паузой на обед и политучебой. И все по времени, по свистку, и к двадцати часам, когда теоретически наступало личное время и можно было подшить воротничок, привести себя в порядок, написать письмо, примерно треть дисбатовцев уже успевали «провиниться», не уложившись в отведенное время или совершив другие нарушения, и снова отправлялись на плац совершенствоваться в строевой подготовке или в наряд на кухню, уборку помещений и уборной.

В двадцать один час начинался обязательный просмотр программы «Время», а после — построение, отбой. Дисбатовцев закрывали в кельях, гасили свет. Штрафники в полной темноте, нещадно коля пальцы иголками, совершенствовались в мастерстве подшить воротничок вслепую, чтобы на следующий день вновь не оказаться в штрафниках. После трех-четырех «тренировок» они достигали совершенства в умении делать все это на ощупь, с закрытыми глазами.

Для особо злостных штрафников имелся карцер — глубокий подвал, где в полной темноте, получая всего два раза в день воду и хлеб, а на ночь — откидную жесткую койку без матраса и одеяла, они проводили бесконечно тянувшееся время.

Но среди заключенных имелась небольшая привилегированная прослойка специалистов разного профиля — по ремонту автомобилей, квартир, были и другие умельцы. Их использовали в соответствии с их мастерством, взамен обеспечивая более щадящий режим.

Антон не стал скрывать свои творческие способности, но это мало что дало — изредка, на час-два, его привлекали к оформительской работе и вновь отправляли в казарму, где воскресенье ничем не отличалось от будней. По иронии судьбы, соседями Антона по келье оказались пять «дедов» из разных воинских частей, которые сидели за неуставные отношения — издевательства над молодыми солдатами. Они его встретили недружелюбно — по «беспроволочному телеграфу» им уже успели донести, за что он попал сюда.

Может быть, со временем у них наладились бы отношения — здесь все были равны, но «дед» Семен из соседней кельи, попавший сюда за хищения в столовой, стал подначивать соседей Антона — не боятся ли «дедушки», что «салага» станет их обижать, на тумбочку ставить, чтобы «куковали», сколько ему до дембеля осталось? А ему ведь — ой-ой сколько осталось!

Шутку подхватили и другие заключенные, при малейшей возможности стараясь поддеть соседей Антона. Постепенно обстановка в келье накалялась, грозя разрядиться неприятностями.

В тот день Антона забрал замполит для оформления стенда «Будни дисбата», выпуска стенной юмористической газеты «Равняйсь!» и другой наглядной агитации — намечалась в ближайшем будущем комиссия «сверху». На все про все замполит дал ему два дня, работать Антон должен был в «ленинской» комнате, где обычно проводилась политучеба.

Со стендом Антон справился быстро: он обновил названия яркими флуоресцентными красками и решил предложить замполиту сделать новые фотографии, а заодно хотел продемонстрировать ему свои навыки в фотоделе. С юмористической газетой было сложнее — кроме названия надо было подумать над содержанием и изобразить все это. А обстановка в дисбате и состояние психики Антона не располагали к юмору.

«А может, обыграть ситуацию, которая у меня сложилась с соседями? Изобразить, как «салага» лежит на койке, а вокруг него пять «дедов» на тумбочках кукуют? Им это не понравится, но и чихать на них! Однако одного сюжета мало, надо как минимум пять. Что еще?»

Но ничего не приходило в голову, и Антон быстро нарисовал задуманное: у пяти фигур, стоящих в одних трусах на одной тумбочке, на шее висели таблички с надписью «Дед», да и внешне они были очень похожи на его соседей. Раздумывая, что бы еще такое изобразить, Антон услышал, как за спиной открывается дверь, и обернулся…

5. Украинское Полесье. Весна. 2005 год

Иванна проснулась от звонка будильника мобильного телефона. Он показывал одиннадцать часов вечера — в ее распоряжении было еще полчаса. Соскочила с кровати, голова закружилась — так хотелось спать. Посветила телефоном-фонариком, и на круглом столе, расположенном посредине комнаты, обнаружила миску с холодной водой, заблаговременно поставленную ею перед сном. Умывшись, почувствовала себя немного бодрее.

Предстоящий ночной поход в лес казался ей теперь безрассудной авантюрой, она вспомнила, как ее предостерегали Николай Николаевич и этот странный мальчик Егор с внешностью Винни-Пуха, рассудительный не по возрасту. Но материала для статьи, чтобы оправдать командировку, не было, и Иванна была готова на все, лишь бы не вернуться с пустыми руками в редакцию. В голову лезла всякая чертовщина, жуткие истории, которые когда-то читала: про ведьм, вурдалаков, оборотней и прочую нечисть. Неожиданно, все отодвинув назад, вспомнились слова учителя Ивана Леонтьевича, намекнувшего, что Николай Николаевич знает и скрывает некую информацию об оборотнях.

«А может, я не так истолковала слова учителя? Может, он намекал, что Николай Николаевич имеет отношение к этим оборотням, вовкулакам, их еще называют волколаки? Николай Николаевич — оборотень?» Попыталась рассмеяться, но не получилось. Вспомнились некоторые странности в его поведении, да и сам школьный учитель был с большими странностями. А если подумать, то все, с кем она общалась здесь, вели себя и говорили странно. Учитель, который корпит над книгами в пустой школе поздними вечерами; Николай Николаевич, старающийся ничего лишнего не сказать; Ростик-Pугон, летающий на мотоцикле по рытвинам, словно горя желанием поскорее свернуть себе шею; бледный мальчик со странным прозвищем Вольф; толстый Егор, похожий на медвежонка Винни, предупредивший об опасности похода в лес, но не раскрывший причин этого, и апофеоз странностей — вдова Шабалкина. И еще, еще…

«А сама я разве не со странностями? Первый раз увидела сельских ребят — и сдуру поддалась на их предложение ночью пойти в лес. А вдруг у них в головах какие-то нехорошие намерения по отношению ко мне? Не такие они и дети…» Идти ей расхотелось, но и материала не было. Вздохнув, она собралась выходить, сжимая в кармане куртки просроченный баллончик со слезоточивым газом.

Старалась идти осторожно, не шуметь, но все равно Шабалкина, непонятно по какой причине устроившаяся спать на большом сундуке в кухне, хотя пустовал диван в гостиной, встрепенулась.

— Чего тебе не спится, полуношница? Если приспичило на двор по надобности, то в сенях стоит ведро — пользуйся.

— Спасибо. Голова болит. Так решила прогуляться…

— У тебя не голова болит, а ее просто нет! Среди ночи шататься по двору! Скоро полночь — время нечистой силы! А ты шастать!

— Да я не одна буду. Ругон… Ростик обещал подойти.

— Ростя? Так он еще пацан малый, а ты девка вроде в летах.

— Молодая я, а не в летах. Двадцать пять мне.

— Пора уже о замужестве подумать, остепениться, — нравоучительно произнесла старуха.

Иванна, поняв, что не переговорит старуху, решительно сказала:

— Так я пошла. Двери не закрывайте, я через час вернусь.

— Не велика пани — постучишь. Открою я.

— Как скажете — не хотела вас тревожить.

Вышла на застекленную веранду, спустилась по ступенькам во двор. Калитка скрипнула, выпуская ее на улицу. В небе зависла желто-коричневая луна, щедро даря свет земле. За колодцем Иванна свернула на тропинку, ведущую в лес. По мере приближения к лесу, казавшегося непроглядной стеной, становилось все темнее. Даже свет полной луны здесь мало помогал. Ребят нигде не было видно, и это ей не понравилось. Причины могли быть разные: им в облом ночью идти в лес или пошутили над ней, дурехой, а может, еще не пришли? Пожалела, что не взяла номер мобильного у Ростка. Он один из всех этих ребят произвел на нее благоприятное впечатление, несмотря на бешеную езду по разбитой дороге.

Углубляться в лес не стала, остановилась на краю. Вспомнила рассказы о волках, диких кабанах и прикинула, на какое дерево ей будет лучше влезть в случае опасности. В глубине леса заухал филин, нарушив призрачную тишину леса.

— А, пришла, не забоялась! Молодец! — услышала позади себя и увидела Вольфа, его белое лицо в свете луны казалось еще бледнее, словно неживое.

— А где остальные? — спросила Иванна, оглядываясь по сторонам, ища взглядом ребят.

— Никого и не будет. Какая сумасшедшая мамаша отпустит сыночка ночью в ЭТОТ лес?

— Тебя же отпустили.

— Я — другое дело: живу с бабушкой. У матери свои заботы — как свою жизнь устроить. А отца в глаза не видал — сбег от мамаши еще до моего рождения. А может, его и не было вовсе?

— Как это?

— Вовкулаки тоже ведь мужики… Бывает, подстерегут девчонок, которые грибы-ягоды собирают, и возвращаются те домой уже зачавшими… А что из них вылупится через девять месяцев — лишь Бог знает.

— Может, хочешь сказать, что ты один из них?

— А кто его знает? Пошли, время поджимает.

От этих слов у Иванны пропало всякое желание идти с ним дальше, вглубь леса. Но она пошла. В душе тряслась от страха, сжимала в кармане баллончик с газом, но пошла.

Чем дальше они углублялись в лес, тем больше темнело. Вскоре она даже стала подсвечивать мобильным телефоном себе под ноги. Ее спутник легко находил дорогу в темноте, и от этого ей стало еще страшнее.

«Мы не так далеко зашли в лес, еще не поздно повернуть назад, вернуться в дом вдовы. А раз материала не нашла, то выдумаю редактору что-нибудь…»

Мысль была здравая, вызывала ощущение безопасности, но Иванна к ней не прислушалась, продолжала идти за Вольфом, который молча, не оглядываясь, шел вперед.

— Как тебя звать по-настоящему? — шепотом спросила Иванна. — Ведь Вольф — это не настоящее…

— Тихо! — прошипел Вольф. — Мы пришли — теперь смотри в оба. Ближе подходить опасно — могут учуять!

— Кто? — испуганно спросила Иванна.

— Кто-кто! Дед Пихто… Вовкулаки!

— А они существуют… в самом деле? — уже охваченная ужасом, спросила Иванна.

— Сейчас увидишь — существуют они или нет.

Иванна вспомнила, что оставила фотоаппарат на столе, и чуть не заплакала от досады.

«Хотя в такой темени вряд ли получилось бы что-то снять», — подумала она.

Перед ними виднелась небольшая полянка, скудно освещенная луной — ее свет едва пробивался сквозь густые кроны деревьев. Они устроились на корточках, стараясь не производить шума, и вскоре у Иванны затекли ноги. Стало совсем холодно, у нее появился небольшой озноб.

— Вон, смотри — началось! — тихо прошептал Вольф, и Иванна увидела тень, которая скользила среди деревьев.

— Ты видела? Видела? — взволнованно говорил ей на ухо Вольф. — Они ОБОРАЧИВАЮТСЯ!

— Если честно, то ничего не рассмотрела в этой темени, — сообщила Иванна, но храбрости у нее не прибавилось.

— Вот еще один! — возбужденно шепнул Вольф.

Теперь Иванна рассмотрела фигуру, похожую на человеческую, только в странном головном уборе, хотя это, возможно, была всего лишь кепка. И тут у нее кровь застыла в жилах. Робкий лучик упал на то, что она приняла за головной убор, — это была голова волка, спокойно стоящего на своих двоих!

— Теперь и я вижу! — прошептала она.

— Я подберусь ближе, — сказал Вольф, проскользнул ужом несколько метров, а потом вдруг встал, освещенный лунным светом, и спокойно направился к вовкулакам.

«Что он делает?! Он что, с ума сошел? Они ведь его сейчас увидят!»

Те, заметив парня, остались на месте, никак не реагируя на его появление. Вдруг Вольф исчез, а вскоре Иванна увидела, что к вовкулакам присоединился третий. Она стала лихорадочно пробираться назад, стараясь идти как можно тише, и тут, обернувшись, увидела, что эта странная группа направляется в ее сторону… Теперь она, уже не думая об осторожности, рванула бегом назад, не разбирая дороги, спеша выбраться из страшного леса. Шум позади подтвердил, что на нее охотятся.

Идя за Вольфом, она особенно не всматривалась, стремясь запомнить дорогу, так как это было бесполезно в темноте. Сейчас Иванна неслась наугад, мечтая только не налететь на дерево, чтобы не покалечиться.

Наверное, от нервной организации человека зависит, как он себя ведет в экстремальных ситуациях: одни теряются, охваченные паникой, другие, наоборот, сконцентрировавшись, пробуждают в себе скрытые способности, обычно дремлющие в повседневности. Иванна относилась ко второй категории, и она об этом узнала, только оказавшись в этой ситуации.

Во время бегства благополучно «перелетела» в темноте через все преграды и очутилась на краю леса, в том самом месте, откуда начала свое путешествие. Тут она остановилась, прислушиваясь, далеко ли погоня. К удивлению, позади не услышала никакого шума. Ее терзали противоречивые мысли: одни — они преобладали — требовали немедленно и как можно быстрее добежать до дома вдовы Шабалкиной, закрыться на все запоры, взять в руки что-то увесистое и так ждать рассвета; другие, эти были в меньшинстве, предлагали осмотреться, притаиться и узнать, что будет дальше.

Близость деревушки, до которой было менее километра, вызвала у нее прилив оптимизма и глупости, права большинства здравых мыслей были попраны, и она спряталась за стволом огромной лиственницы. Слегка отдышавшись, она задала себе логические вопросы: «Что ты ожидаешь?

Что предполагаешь увидеть?» И еще много «что», но не успела себе ответить, как внезапно услышала рядом шум-треск, сопровождающий чье-то передвижение по лесу, и тут намерение затаиться и понаблюдать испарилось, и она снова бросилась бежать. Но теперь у нее не было той форы в расстоянии, как вначале, когда она вырвалась вперед.

И только она выбежала из леса, как полная лупа скрылась за тучами и стало совсем темно. От ужаса у нее все заледенело внутри, выступил холодный пот. Деревушка, которая, казалось, была рядом, никак не хотела появляться. В институте, на тренировках, Иванна пробегала километр за две с половиной минуты, сейчас бежала, как ей показалось, значительно быстрее, но явно гораздо дольше двух минут.

Наклонив голову, она неслась, охваченная ужасом, задыхаясь и теряя силы. Наконец деревушка все же показалась. Иванна добежала до домика вдовы Шабалкиной, рванула дверь, но она оказалась запертой. Иванна начала тарабанить в нее изо всей силы и кричать, обернулась и в свете вновь выглянувшей луны увидела приближающегося к ней Вольфа. Он был в человеческом обличье, но его лицо было бледным, неживым, как у мертвеца, и на нем была кровь. Тут силы покинули ее, она почувствовала, как дверь за спиной поддалась, И, падая назад, девушка потеряла сознание.

6. Афганистан. Зима. 1988 год

Патрульная боевая машина пехоты осторожно продвигалась но серпантину дороги в направлении Кандагара.

Объявленное перемирие на период вывода ограниченного контингента советских войск из Афганистана не снижало бдительности бойцов, так как ценой была жизнь. Отделение сержанта Николая Лукомлина расположилось на броне, ведя наблюдение — каждый за своим сектором обзора. На вчерашнем расширенном совещании с участием всего сержантского состава замполит батальона настойчиво внушал мысль, что отдельные полевые командиры душманов всеми силами постараются нарушить перемирие и — по информации разведки — «залить кровью обратную дорогу оккупантам». Поэтому бдительность следовало усилить, чтобы не подвести себя и своих товарищей.

— На дороге лежит человек, — раздался в наушниках голос механика-водителя Нечипоренко, но Лукомлин сам его увидел и громко скомандовал:

— На броне! Готовность! — И по ларингофону водителю: — Близко не подъезжай. За два десятка шагов тормози.

Когда БМП остановилась, сержант внимательно осмотрел местность — ничего угрожающего не заметил. Место для засады было неудачное, в основном открытое пространство. Вот в двух километрах впереди, где горы подходят почти к самой дороге, словно образуя горловину, горловину Смерти — так прозвали это место, — было опасно, но там на постоянном блокпосте, еще не переданном афганцам, были наши. Повернувшись к находившемуся позади солдату, сержант сказал:

— Петро, а ну пойди глянь, что там за жмурик лежит. Его не трогай — он может быть «нафарширован».

— Не учи ученого, — проворчал тот, спрыгивая с брони.

Солдат, внимательно осматривая дорогу впереди себя на предмет мин, осторожно приблизился к лежащей фигуре в шароварах и каких-то лохмотьях.

Неожиданно фигура зашевелилась. Это был человек с бородой и всколоченными грязными волосами. Он приподнял голову и прошептал:

— Пить! Пить хочу! — И его голова снова упала на землю.

Солдат передернул затвор автомата и громко спросил:

— Ты кто? Говори!

— Пить! — Голова у лежащего дернулась.

Солдат достал флягу, наклонился и дал тому напиться. Бородатый мужчина пил жадно и выпил бы всю фляжку, но солдат не позволил ему этого сделать.

— Очухался? Теперь говори, кто ты? Как здесь оказался?

— Я Антон. Барановский. А где я нахожусь?

— Шуткуешь, парень? Где находишься? У тещи на блинах, да тут я зашел за угощением! Отвечай — кто ты, из какой части, как здесь оказался, почему на тебе этот наряд? — Он указал на афганскую одежду.

— Не знаю… Рисовал стенгазету… в дисбате… Дальше не помню… Потом горы, очень хотелось есть и пить. Но больше пить… Вышел здесь на дорогу…

— Ладно. Пошли — наш особист с тобой разберется.

— Не могу… Я, похоже, ранен… Спина… Сил уже нет…

— Не можешь встать, тогда ползи. Ползи, я тебе сказал! — и направил на него автомат.

Антон с трудом прополз метра полтора.

— Хватит, — сказал солдат, махнул рукой своим товарищам и крикнул: — Здесь «трехсотый»[1], нужна помощь. Только чудной какой-то.

БМП рванула с места и подъехала к ним. Раненого Антона погрузили на броню, а сержант Лукомлин связался по рации с базой.

На базе Антону оказали медицинскую помощь — у него была ножевая рана на спине, уже успевшая загноиться, и, похоже, частичная потеря памяти. По заключению врачей, потеря памяти произошла вследствие недавней контузии.

Его навестил в походном госпитале капитан — особист, который тоже без успеха попытался выяснить, кто он и как здесь очутился. Ушел из лазарета с твердым убеждением, что этот тип — явно перебежчик и воевал на стороне душманов, а теперь, что-то не поделив с ними, хочет вернуться домой и темнит, придуриваясь, что потерял память. Неудовлетворенный «виляниями» Антона, он решил проверить все, что тот рассказал, — местонахождение дисбата, номер воинской части. Во избежание неожиданностей со стороны Антона особист приказал медперсоналу глаз не спускать с «чужака», обещая в скором времени установить возле его палаты постоянный вооруженный пост.

Интенсивное лечение позволило частично восстановить Антону память. Он вспомнил афганский кишлак высоко в горах, где он находился долгое время в качестве пленника. Воспоминания всплывали как отдельные смутные картинки, но не давали ответа, как и почему он там очутился.

Ответ на запрос особиста пришел удивительно быстро, подтверждая все, что рассказал Антон. Тот в самом деле был отправлен в дисциплинарный батальон, где находился до середины 1986 года, затем случилось непонятное — внезапно его оправдали и направили дослуживать в другую воинскую часть, однако подразделения с таким номером в Афганистане не было. На запрос в эту часть пришел странный ответ: она была полностью расформирована год тому назад, причем не сообщалось о месте ее дислокации. Тогда он отправил повторный запрос. Все это утвердило особиста во мнении, что он прав, но доказательств не прибавило. Затем особиста отвлекли более важные дела, и он выехал в командировку на не-сколько дней, наскочил на засаду, получил тяжелое ранение и сам попал в госпиталь. За это время лазарет с больными и ранеными отправили на «большую землю». Там Антон как лицо гражданское был направлен долечиваться в небольшую районную больницу. В больнице него вскоре завязалась интрижка с медсестрой Натальей. Была она невысокого роста с непропорционально большой грудью, которая так и выпирала из халата, едва сдерживаемая лифчиком. Вечерами в ее дежурство, когда се успокаивалось, он приходил к ней на пост и они вели долгие беседы, которые обычно заканчивались вызовом медсестры в палату к больному с приступом. Из этих разговоров он узнал, что Наталья замужем, муж тоже медик, работает врачом на «скорой помощи». Однажды, когда дежурство проходило более-менее покойно, так как в отделении не было тяжелобольных, Наталья предложила перейти с поста, где они были у всех а виду, словно в аквариуме, в рядом расположенную комнату, «сестринскую», где медсестрам во время ночного дежурства удавалось пару часов подремать. Вначале, как только они уединились, несколько минут царило молчание — было неловко от темноты, близости друг друга, некой недосказанности. Они тихонько сидели за шкафом, отгораживающим от входа узкий топчан, на котором они и устроились. Затем незаметно завязался разговор на сокровенные темы, и оба стали предельно открыты друг перед другом, чувствуя единение душ, усиливаемое теплом соприкасающихся тел.

— Вот ответь мне, — попросила Наталья, — только честно! Находясь в плену у боевиков, ты имел отношения с женщинами… ты понимаешь какие?

— Конечно, Натали, — раз в неделю мне привозили женщину! — нервно воскликнул Антон, так как прошлое своей беспощадной наготой вновь заявило о себе, разрушив очарование мгновения. — Ты что, не понимаешь? Это был маленький кишлак, у нас его назвали бы хуторком. Я почти ничего не помню о том времени… Но подумай сама, кто мог позволить мне, пленнику, не то что прикоснуться к женщине — даже просто посмотреть на нее? Наверное, специально для меня они снимали чадру и еще кое-что!

— Да ладно тебе! Не волнуйся так… Значит, у тебя никого не было уже давно… если никто из сестричек раньше не позарился на твою невинность! — произнесла Наталья. Ее дыхание становилось все глубже, и казалось, вот-вот отлетят пуговицы на халате. — Знаешь, Антоша, мир полон хороших и не очень хороших людей. К хорошим относится мой муж: всем он хорош, да вот только он не любовник, а… просто так… — И она внезапно придвинулась и поцеловала в губы Антона, который вновь находился в туманном прошлом, неожиданно нахлынувшем на него после слов медсестры, неосторожно затронувшей эту тему.

Он не сразу понял, что происходит, пока не почувствовал ее язычок у себя во рту. Желание охватило их обоих, и его руки уже беспрепятственно ласкали тело молодой женщины, у которой под халатом практически ничего не было. Она тяжело дышала, слегка вскрикивая от нахлынувшего возбуждения, которое охватило все ее существо.

— Дверь… Закрою дверь… Ключ где? — пробормотал Антон, с усилием оторвавшись от уже полностью обнаженного тела, тускло отсвечивающего белизной в темноте, манящего и такого доступного…

Он сделал несколько шагов к двери, обнаружил ключ в замочной скважине, закрыл на два оборота и вернулся к женщине, находящейся почти в бессознательном состоянии от возбуждения.

— Возьми меня! Возьми меня! — шептала она, лежа на кушетке, и Антон навалился на нее, но тут дверь дернулась и послышался женский голос:

— Наташа! Вы здесь? Старушке из седьмой палаты плохо, наверное, сердце. Наташа! — Потом кому-то в сторону: — Похоже, ее здесь нет. Давайте пройдем по палатам, может, она где-то на свободной кровати пристроилась. Я пойду по этой стороне, а вы — по противоположной. — Голоса удалились.

— Возьми меня! У нас есть пять минут! Возьми, а то я сойду с ума! Что ЭТО?

— Я не могу… так. Их голоса… мне помешали… может, там человек умирает…

— Настройся… я тебе помогу… Нет, только не это! Я сейчас сойду с ума!

— Наверное, у меня давно не было женщины…

— Ой, как мне плохо! Зачем ты все это начинал, если… Может, ты импотент?

— У меня все в порядке!

— Было раньше… Может быть… Сейчас этого не вижу. Кругом одни импотенты!

Вернувшись в палату, Антон долго не мог уснуть, а потом во сне к нему пришла смуглая девушка со множеством искусно заплетенных тонких косичек. Она размахивала перед его лицом ножом и что-то гневно кричала. Он набросился на нес, разорвал рубаху, шаровары и навалился на девичье тело…

Проснувшись, с удивлением произнес четверостишие, крутившееся в голове, возможно связанное с жизнью, отгороженной провалом в памяти.

Каково состояние, ведущее к любви? Напряжение и страсть. Каково состояние, производимое любовью? Облегчение и нежность.

7. Украина. Весна. 1989 год

Через два дня Антон выписался из больницы и уехал в Чернигов к матери, которая никак не могла дождаться его возвращения, даже порывалась к нему приехать, что он ей категорически запретил, зная ее финансовое положение.

Выйдя из поезда на поразительно красивом вокзале в Чернигове, который выигрывал перед столичным изяществом и красотой линий, цветовыми решениями, почти домашним уютом, Антон испытал удивительное блаженное чувство, стало казаться, что вскоре должно произойти что-то необыкновенное. Спало мучившее его все эти дни напряжение. Он не стал добираться домой на транспорте, а пошел пешком, с каждым шагом удивляясь тому, что за его почти трехлетнее отсутствие ничего здесь не изменилось, словно время застыло. Позади остались война, смерть, к которой, возможно, он имел отношение, прошлое, скрытое за пеленой неизвестности.

«А может, это сама судьба сжалилась надо мной и лишила горестей минувшего, вычеркнув из памяти то, что способно навредить новой жизни?

Каждый дом, двор, даже деревья, попадающиеся на пути, были ему знакомы, оживали в памяти, и в нем зрело чувство, что он как будто и не уезжал никуда. Прошел мимо двухэтажного здания школы, которую не так давно окончил. Из двери на улицу выливался поток школьников, Антон всматривался в их лица, словно пытаясь обнаружить среди них знакомых.

Неожиданно кто-то сзади хлопнул его по плечу. Антон резко повернулся и увидел улыбающуюся физиономию Мишки, бывшего одноклассника. В школе они особенно не дружили, но и не враждовали. А сейчас увидеть одноклассника для Антона было равносильно чуду.

— Что, соскучился по школьным пенатам? Потянуло в родную? — улыбаясь, спросил Мишка.

— Ты прав, смотрю на школу и чувствую в ней что-то дорогое, близкое.

— Понятно, ностальгия замучила. Чтобы избавиться от нее, вспомни о двойках в дневниках, о том, как приводили к директору, как вызывали родителей в школу.

— Что-то не вспоминается плохое, а только хорошее и светлое.

— Вспоминай, если хочется. Смотрю, с чемоданом — куда-то едешь или приехал?

— Приехал. Из Афгана.

— Серьезно? Так ты что, только из армии? А почему не в форме?

— Да такая история случилась, слишком длинная, чтобы рассказывать на ходу. Как-нибудь потом расскажу, за пивом.

— Так в чем дело? Пошли, тут недавно одно кооперативное кафе открыли — там за пивком и посидим.

— Потом встретимся — к матери спешу, более трех лет не виделись.

— Ладно, беги. Хотя… ты баксы из Афгана привез? Доллары?

— Да нет.

— Шмотки: джинсы, дублон, аппаратуру? Вижу, что с собой нет, — может, в камере хранения оставил?

— Нет. Все, что есть, — со мной. А чемодан полупустой.

— Лопухнулся ты. В Афгане, говорят, этого добра до пупа.

— А зачем тебе доллары?

— Купил я приглашение в Югославию. Ездил в Киев, проторчал в очередях, но оформил по двести клиринговых долларов на себя, батю и мамашу.

— Ты что, с родителями собираешься ехать?

— Темный ты, Антоша, видно, что из Афгана. Поеду я сам, а на их клиринги там получу динары. Думаю автомашину прикупить, слышал, там за четыреста-пятьсот долларов можно «москвич» взять бэушный. С собой туда повезу электротовары: утюги, миксеры, дрели. Там продам, а обратно на автомобиле с радиоаппаратурой, сюда на продажу. А может, автомобиль и не буду брать, а только товар, чтобы деньги получить для оборота. Несколько раз съезжу, а там видно будет. Хотя страшновато, компаньон нужен. Не хочешь компаньоном стать? Приглашение я тебе за сотку сделаю, расскажу, что да как, вместе поедем.

— Подумаю. Так сразу не отвечу.

— Думай, только недолго. Где живу — знаешь, заходи. Наступают новые времена, надо нос держать по ветру, иначе отстанешь от поезда жизни, потом не догонишь. Сейчас многие этим занимаются, осваивают Польшу, Венгрию, Румынию. Сразу живая копейка и не надо горбатиться на производстве. Будь здоров!

— Пока! Обязательно зайду.

После этой встречи у Антона исчезло восторженное настроение. Город казался теперь не прежним, а словно затаившимся, готовым сделать свой выбор, не зная, что за него уже выбрали.

Войдя в свой двор, отыскал взглядом знакомый турник, стоявший у старой вишни в глубине двора. Осмотрелся и, не найдя подходящего места при мартовской оттепели, подошел к парадному и поставил чемодан на лавочку с облупившейся зеленой краской. Подумал, снял с себя куртку и положил сверху на чемодан. Несмотря на грязь, пробрался к турнику, подпрыгнул и ухватился за перекладину. Турник заскрипел. Повиснув на руках, почувствовал тяжесть тела и неприятный холод металлической трубы, отполированной ладонями рук любителей спорта.

Подтянулся и сделал переворот, кусочек грязи с ботинка отвалился и попал ему на лицо, но он не оставил свою затею. Сделал пять раз подряд выход на правую руку, затем на левую, раскрутил «солнышко», остановившись, сделал «скобочку» и спрыгнул на размякшую от влаги землю, хлюпнувшую в разные стороны.

Настроение у него вновь улучшилось, несмотря на забрызгавшую его грязь и натертые металлом ладони.

Тяжело дыша, чувствуя, как кровь раскаленным свинцом пульсирует во всем теле, взял вещи, вошел в дом и поднялся на второй этаж. Мама сразу открыла, словно ожидала за дверью. На ней был новый цветастый передник, надетый на ее обычный темный наряд. Вещи у нее менялись, а цвет оставался прежним. Она расцеловала его, затем, сделав шаг назад, осенила крестным знамением.

— Я уже стала волноваться. Поезд пришел час тому назад, а тебя все нет да нет.

— Мишку Панькова встретил — зовет с ним в Югославию съездить. Говорит, что так можно хорошо заработать.

— Хватит уже — наездился. Слава Богу, что живой и здоровый вернулся.

— Ладно, мам, потом решим. Я человек взрослый, разберусь. Я тут на турнике чуть поупражнялся, вспотел, да и с дороги умыться надо. Вода есть?

— Только холодная. Горячая лишь изредка бывает.

— Нормально. Холодная в самый раз.

Он сбросил свитер, рубашку, прошел в ванную и, включив воду над слегка пожелтевшей ванной, облился до пояса.

— Я тут тебе чистое полотенце и рубашку несу, — сказала мама, входя в ванную, такую крошечную, что они вдвоем в ней еле поместились. Неожиданно она испуганно вскрикнула: — Ой, что это у тебя? — Она показала на предплечье, на котором были вытатуированы синей краской изображение волка и цифры — 1987.

— Не поверишь — не знаю. Многое из памяти ушло. Иногда снится что-то такое, словно вспоминаю прошлое, но в памяти не задерживается, сразу забываю. Врачи говорят, что, возможно, под гипнозом и вспомню. О татуировке узнал только в госпитале.

— Надо тебе попасть к Кашпировскому — он такие чудеса творит… А вечером по телевизору Алан Чумак проводит целительные сеансы, воду заряжает. Может, она тебе поможет.

— Слышал об этом Чумаке. Не верится мне в заряженную воду, думаю, шарлатанство это.

— Господи, спаси и сохрани! — сказала мама, перекрестив его и с ужасом глядя на татуировку.

8. Киев. Зима. 1997 год

— Антон, ну ты словно маленький — ничего невероятного не произойдет за неделю, пока ты еще будешь валяться в больнице. Если бы послушал умных людей, то и больницы не потребовалось бы. А теперь лежи — отдыхай, выздоравливай! — Мишка нервно заерзал на стуле, а в мыслях был явно далеко от этой крошечной палаты на два человека. Двойное бремя забот, проблем не давало ему возможности расслабиться и хоть на некоторое время забыть о работе.

— Масловозы приму — солью на металлобазе и все остальное сделаю по плану. Лежи, отдыхай!

Антон уже неделю находился в больнице с двусторонним воспалением легких, что действовало на него, человека очень деятельного, крайне угнетающе. Фирма, которую они организовали три года назад, успешно развивалась, и была надежда, что из микроскопической со временем перейдет в разряд средних. Они занимались оптовой торговлей, но недавно организовали небольшой нарезочно-фасовочный цех для обслуживания супермаркетов и дополнительно создавали сеть торговых киосков. Всю полученную прибыль сразу вкладывали в развитие бизнеса, оставляя на жизнь необходимый минимум. Антон отвечал за сбыт продукции, Миша — за снабжение и производство.

— Спасибо, Миша, что пришел, а теперь вали на работу — хватит того, что я здесь прохлаждаюсь, — сказал Антон и хлопнул друга по плечу.

— Что тебе завтра принести?

— А что ты можешь принести, кроме фруктов, сока и колбасы?

— Ну, предположим, попросил бы супругу бульончик тебе сварить куриный…

— Это Лельку ты упросил бы мне курицу отварить? Ха-ха-ха. Три ха! Представляю, что она бы тебе сказала. Знаю, как она меня любит!

— Ты не прав. Просто она считает, что ты меня, человека семейного, толкаешь на авантюры, любовные приключения. Ревнует. Но кос в чем она права — тебе пора жениться!

— Спасибо — ты настоящий друг! Наконец дождался от тебя стоящего совета!

— Антоша, разве я не прав? Сейчас тебе два раза в день супруга тащила бы передачи с домашней снедью…

— А не друг и компаньон Миша — фрукты, соки и колбасу!

— Видишь, ты на пути к выздоровлению — понимаешь, что я даю дельный совет!

— Ладно. О'кей. Проваливай. Скоро должна прийти Верунчик.

— Тогда я за тебя спокоен, хотя не уверен в ее кулинарных способностях.

— Не хлебом единым сыт человек.

— Это твое дело. — Миша в очередной раз окинул взглядом крошечную палату. — Как твой сосед? Смотрю, он все время где-то путешествует, не надоедает тебе своим присутствием.

— Его уже не будет — он выписался. Я договорился, оплатил вторую койку, чтобы никого не подселяли. У меня тяга к одиночеству — ничье общество не переношу!

— А отделение переполнено. Уже и в коридоре коек понаставили.

— Очередь в бесплатные палаты. А здесь надо платить. Не всем это подходит.

— О времена, о нравы, — философски произнес Миша, снял с вешалки куртку и собрался выходить.

— Подожди, я с тобой. Пойду уколюсь до прихода Верунчика.

Они вышли из палаты, и Антон закрыл за собой дверь на ключ. Вдоль стены стояло пять коек, на которых лежали больные. Напротив двери в его палату на койке сидел старик-инвалид, рядом стояли костыли. Антон почувствовал себя неловко и постарался побыстрее пройти.


Этот старик поступил утром, у него практически не работали обе ноги, и на костылях он передвигался с трудом. У него был удивительный взгляд, который словно рентгеном пронизывал. В нем не чувствовалось враждебности, но и дружелюбия не было, казалось, он говорил: «Посмотрим, какой ты есть на самом деле». А может, это Антону только почудилось?

Они прошли по длинному коридору, и возле двери с табличкой «Манипуляционная» Антон остался, заняв очередь, а Миша направился к выходу. Больные развлекались разговорами о болезнях и лекарствах, сойдясь во мнении, что в манипуляционной на капельницах сегодня сестричка была «не очень» — не одному подпортила вены иглой. Тут подошел крупный толстый мужчина с одышкой, и все переключились на новую тему — у него кто-то из «залетных» украл мобильный телефон. Мужчина энергично живописал, что сделает, если поймает вора, а нестройный хор больных всячески поддерживал его и давал ценные рекомендации. Антону было скучно слушать это.

«Все эти слова не имеют под собой ничего реального — лишь пустой звук! Толстяк не найдет вора, а если даже найдет, то побоится сам что-либо предпринять, в лучшем случае обратится в милицию. Больные с подпорченными венами так же будут стоять в очереди в манипуляционную, дожидаясь, когда начинающая медсестра станет на них тренироваться, неумело тыча иглой. Лекарства будут покупать по-прежнему дорогие и много, по рецепту лечащего врача, давая тому возможность получить свой процент от аптеки. А в очередях на процедуры новые больные будут обсуждать болячки, лекарства и кражи».

Антон, зайдя в процедурную, обменял шоколадку на уколы и поспешил обратно в палату. Закрывая за собой дверь, он на мгновение встретился взглядом с инвалидом, и это не улучшило ему настроение. Лег на койку и попробовал почитать детектив, но не читалось.

Палата была крошечная, в нее помещалось лишь две кровати с продавленными сетками, две тумбочки и умывальник в углу. Закрытое пространство давило, смутно напоминая о чем-то нехорошем в его скрытой, забытой прошлой жизни. Внутри него стало нарастать раздражение, ни на что конкретно не направленное, но требующее выхода. В такие минуты он был зол на весь окружающий мир. Хотелось дать волю отрицательной энергии, которая клокотала в нем.

Лежа на койке, прикрыл лицо детективом, словно спрятался от мыслей, от серого потолка в паутине трещин, от давящей на психику ограниченности пространства, от больных в коридоре и особенно от старика-инвалида, преследующего взглядом. Внезапно Антон понял, что не может вспомнить, какого цвета у инвалида глаза. Взгляд помнит, а цвет глаз — нет.

«Сдались они мне, чтобы знать их цвет! Нервы ни к черту!»

В дверь постучали, и она тут же широко распахнулась, пропуская Верунчика. Девушка энергично вошла, чмокнула в губы принявшего сидячее положение Антона, повесила на вешалку дубленку. В сапогах на высоченных каблуках-шпильках, в короткой шерстяной кофточке салатового цвета, расстегнутой на три верхние пуговицы, информирующей, что с грудью у нее все в порядке, и подчеркивающей узкую талию, в коротенькой, расширенной книзу темной юбке, обтягивающей округлые бедра, она выглядела богиней соблазна. Ее длинные темные волосы, собранные в фантастическую ракушку, чудесно гармонировали со слегка продолговатым личиком, с остатками египетского загара, озорно блестевшими громадными глазищами цвета небесной выси и свеженарисованными итальянской помадой сочными губами. Она была красива, сексапильна и явно успешна в жизни.

— На что и на кого будем жаловаться? — весело спросила она и начала доставать из сумки мандарины-апельсины, пакет с апельсиновым соком.

— На недостаток внимания со стороны сексуальных особ, которые за работой забывают о бедных, несчастных больных.

— Антоша, не будь букой — на работе цейтнот. Сегодня еле вырвалась. Со следующей недели…

— На следующей неделе думаю покинуть это гостеприимное учреждение.

— Это класс! А то я так соскучилась по тебе… Да и выбрал ты себе больницу — надо ехать через весь город, а везде такие пробки… Таксисты просто звери — гонят бешеные цены!

— Ладно, можешь больше не приезжать.

— Не обижайся, правду говорю — на работе цейтнот! Начальство зверствует, а поздно вечером уже нет сил тащиться в такую даль. Но я придумала, как не оставить тебя без внимания! Моя подружка Светка живет не так далеко от тебя. Ты ее прекрасно знаешь. Она завтра к тебе придет, обещала принести из дому что-то вкусненькое, собственноручно приготовленное.

— Ты сама как пирожное, очень вкусное! — Антон потянулся к ней, его руки по-хозяйски прошлись по телу. Девушка тихо ойкнула и поинтересовалась:

— А ты что — сам в этих палатах?

— С сегодняшнего дня сам. Сосед выписался, — подсаживаясь ближе к девушке, сказал Антон.

— Не надо, кто-то может войти… Дверь открыта!

— А мы ее закроем! — Антон быстро поднялся и повернул ключ в замочной скважине. Так же быстро вернулся, обнял девушку.

— Я по тебе очень соскучился! — прошептал он, а руки уже ласкали ее тело.

Она слабо сопротивлялась, шепча:

— Я тоже соскучилась… Но ты с ума сошел! Здесь не место, я боюсь…

Но чем напористее он был в своих действиях, тем слабее она сопротивлялась, ее дыхание стало прерывистым, глаза полузакрылись.

— Я тоже сошла с ума! Соскучилась… Я хочу тебя!

Возьми меня! — И она стала помогать освобождать себя от одежды. — Бери меня, бери!

Тут Антон, к своему ужасу, почувствовал, что не готов. Мгновение назад был готов, а теперь нет.

— Что ты медлишь? Возьми меня! Возьми! — настоятельно требовала девушка, дрожа всем телом от возбуждения.

— Я… не могу… Наверное, ты права — не та обстановка!

— Ты, с ума сошел! Завел меня, и теперь — ничего?

— Извини, по-моему, глаза у инвалида нехорошие. Сглазил он меня.

— Извини? Какой инвалид? Ты понимаешь, что меня завел и теперь бросаешь? Может, это ты сам инвалид?

— Ты что…

— Я что… Это ты — что!

— Но я ничего не могу с этим поделать. Давай помогу одеться…

Минут через пятнадцать она почти пришла в себя. Девушка сидела на его кровати, он — на койке напротив, грустно смотрел на нее и не знал, что сказать. Она сжалилась и заговорила первой:

— Может, это лекарства, которые ты принимаешь… влияют… Но это пройдет… Должно пройти.

— Молодец, заметила, что я болен… — горько и иронично произнес он. — Но ты права — я выздоровею, обязательно выздоровею.

— Конечно, ведь ты не импотент! — почти весело сказала девушка.

Но лучше бы она промолчала… Кровь бросилась Антону в голову, он задрожал мелкой дрожью, глаза стали безумными — он вспомнил ту ночь, в другой больнице, с другой женщиной, и это страшное слово — импотент!

— Что с тобой? — испугалась Верунчик. — Тебе плохо?

— Мне хорошо! Уходи! Мне надо побыть одному!

— Я что-то не так сказала?

— Нет, все в порядке. Мне надо на укол — видишь, дрожу, реакция такая!

— А-а, понятно… А то я уже подумала.. — Ладно, я пошла — завтра пришлю Светку. Будь умненьким, благоразумненьким, хорошо себя веди, к медсестрам… Пока, бай-бай! — Она слегка чмокнула его в неживые губы и выскочила из комнаты, успешно справившись с замком.

Антон свалился на постель, прикрыл глаза детективом и затих.

Через час он вышел из палаты. Инвалид лежал на койке, устремив взгляд в потолок, никак не реагируя на его появление. Антон минуту постоял, наблюдая за ним, — тот оставался в той же позе. Но когда Антон пошел по коридору, физически ощутил его взгляд, однако не стал оборачиваться.

Он нашел дежурного врача, который смотрел старенький телевизор в ординаторской.

— Что у вас? Кому плохо? — спросил врач, с сожалением оторвавшись от импортного «ужастика».

— Вы знаете, сегодня мой сосед по палате выписался, и я остался один. Заплатил за обе койки.

— Да, и что? — Врач с недоумением посмотрел на больного.

— Я хочу, чтобы на освободившуюся койку перевели инвалида, который сейчас лежит напротив двери в мою палату.

— Зачем вам это надо? Вы ведь заплатили за то, чтобы вам никто не мешал.

— Я заплатил за койку, а будет она свободна или кто-нибудь будет на ней лежать, — это мое дело.

— Хорошо, делайте как хотите. А я зачем вам нужен?

— Я знаю этот тип людей, к которому принадлежит инвалид. Он расценит это как милостыню с моей стороны…

— Не милостыню, а добрый поступок.

— Узнав о моей доброй воле и о деньгах, которые плачу за койку, он откажется переходить. Естественнее будет выглядеть, если вы направите к нему медсестру, она скажет, что его переводят ко мне в палату по распоряжению заведующего отделением.

— Хорошо. Помогу вам, но, по-моему, вы все усложняете. Ну, дело ваше. Идите в палату, я подойду с медсестрой.

Через час удивленный инвалид оказался в палате рядом с Антоном. Вблизи Антон рассмотрел глаза инвалида — ничего особенного, они были серого цвета и уж никак не черные.

— Вы знаете, — сказал Антон, внутренне напрягшись, — мне кажется, что вы хотите мне что-то сообщить. Я не ошибаюсь?

— Не совсем так, но раз вы сами начали этот разговор, то можем и поговорить.

9. Полесье. Село Страхолесье. Весна. 2005 год

Иванна открыла глаза и вздрогнула. Рядом с ее кроватью сидели Вольф и Ростик, в окно заглядывали первые робкие лучи солнца.

— Очухалась? — спросил Вольф как ни в чем не бывало.

— А что вы здесь делаете? — с дрожью в голосе спросила девушка.

— Тебя выхаживаем… Не думали, что у журналистки, пишущей о вовкулаках, такие слабые нервы.

— Но зато быстрые ноги… — добавил Ростик. — Ну ты, мать, и бегать горазда. Ночью, по незнакомому лесу так пришпорила, только пятки засверкали.

— А может, я сильно испугалась! — настороженно сказала Иванна, следя за странной парочкой.

— Неудивительно — не каждый день живых вовкулак в естественной среде обитания увидишь, — серьезно произнес Вольф.

— Идея с вовкулаками — его, Вольфа! — признался Ростик. — Решили тебе помочь написать материал, а заодно и самим развлечься. Скучно здесь…

— Значит, это был розыгрыш? — спросила Иванна, в ней начала закипать злость на этих оболтусов.

— Почти… Волчьи шкуры на себя набросили, кое-как примостили, рассчитывали на темноту и размер поляны, понимали, что, увидев это шоу, ты не станешь приближаться.

— Разыграли меня мастерски. Хорошо, что во время бегства не сломала ногу, не разбила голову, а то я подала бы на вас в суд!

— Гонишь?

— Гоню — но такие шутки лучше не шутить!

— Это мы и сами поняли.

— Хорошо, что поняли.

Тут дверь в комнату открылась и вошла встревоженная вдова Шабалкина.

— Они поняли? Вот если бы лозиной по месту, которым они думают, а заодно на нем и сидят, а еще лучше ремнем — вот тогда поверю, что поняли! Да все равно уже поздно!

— Надеюсь, они все прекрасно осознали, ведь не маленькие. А я уже простила их.

— Ты-то простила, а как нам теперь с этим жить? Еще ведь неизвестно, чем все это закончится! — строго произнесла вдова.

— Я чего-то не знаю? Что-то случилось? — заволновалась Иванна.

Ростик виновато опустил голову, а Вольф раздраженно прикрикнул на вдову:

— Что ты плетешь, старая карга!

— Рассказывайте! — потребовала журналистка.

— Словом, когда я подошел к ребятам, наклонился и набросил на себя волчью шкуру, а Ростик с Сидором давились от беззвучного смеха, особенно когда ты так рванула, что кусты затрещали, тогда произошло ЭТО. Наверное, ты и сама услышала.

— Что — ЭТО? Что я должна была услышать?

— Вой. Волчий вой.

— Да, слышала, когда бежала.

— И мы услышали. И тогда нам стало уже не до смеха! Бежать в шкурах было трудно, вначале их с собой тащили, а потом побросали — жизнь дороже!

— Вы так испугались волка? Ведь здесь кругом лес, наверное, должны привыкнуть к такому соседству. Волк — это просто большая собака.

— Это не так. Волк — не собака. И волк волку рознь. Дело в том, что давно в окрестностях села не было волков.

— Может, просто не замечали?

— Это мы не заметили бы следов волка? Это городские жители могут не заметить, но не мы. Волк метит территорию так, что легко увидеть метки: царапает кору деревьев, разбрасывает фекалии, которые, подсыхая, приобретают белый цвет и заметны издали. К тому же года три как в лесу поселилось семейство рысей, здесь заповедник, и местный лесничий знает, что на его территории происходит. А рысь никогда на помеченной волком территории не останется — он ее первый враг. Но самое главное — это ВОЙ!

— Чем примечателен этот вой?

— Волк воет только вечером и под утро, но никогда глубокой ночью, разве что ночь очень морозная, и ни в коем случае на полную луну.

— Может, это был неправильный волк? Или вас, в свою очередь, кто-то тоже захотел разыграть?

— Только один волк глубокой ночью воет на полную луну. Это волк-оборотень — вовкулака!

— Выходит, вовкулаки существуют?

— А никто и не говорил, что нет, — вновь вмешалась вдова. — Эти дуралеи своими действиями вызвали к жизни вовкулаку, о котором почти тридцать лет не было слышно в наших местах.

— Какими действиями?

— Полная луна, волчьи шкуры, кувыркание через осиновый пень на поляне.

— По-моему, слишком фантастично.

— Но это так — ОН появился!

— А где Сидор?

— Вот это самое страшное из всего, что случилось. Они потеряли его в лесу, когда убегали! — Вдова строго посмотрела на ребят.

— Никуда Сидор не денется. Видно, в темноте заблудился, когда бежал, перепугавшись. Сейчас, наверное, уже дома! — кривя губы в презрительной усмешке, заявил Вольф.

Ростик неожиданно вскочил и, ничего не объясняя, выбежал за дверь. Вольф поднялся и не спеша направился к двери.

— За вами гнались? — спросила Иванна. — Кто? Вы что-нибудь видели?

— Ночью в лесу от страха глаза велики. Может, кто-то за нами и гнался, а возможно, всего лишь показалось. Бай-бай! — И он вышел из комнаты.

— Не вернулся Сидор домой — их соседка ко мне только что приходила за молоком, — сообщила вдова. — Его отец, лесничий, и еще с десяток мужиков взяли ружья и пошли в лес его разыскивать.

В полдень по селу разнеслось страшное известие — в лесу нашли тело Егора, которого, по-видимому, загрыз волк. А вскоре нашелся Сидор — живой и невредимый. Оказывается, во время бегства по ночному лесу он потерял направление и попал на болота, чуть не утонул. Добрался до какого-то островка и там пересидел ночь, дрожа от холода. Рискнул отправиться в обратный путь, когда солнце поднялось высоко и он согрелся.

Подвода с телом несчастного мальчика Егора, накрытым старым одеялом, проехала по селу, и вдоль ее пути стояли почти все жители села. Женщины плакали, и если рядом с ними были дети, то крепче прижимали их к себе. Старые бабы судачили между собой, и все чаще слышалось: оборотень, вовкулака. Иванна с ужасом наблюдала, как медленно движется телега, где, невидимый для глаз, находился несчастный мальчик, похожий на медвежонка. Он предупреждал ее, чтобы она не ходила в лес, а сам оказался в этом страшном месте.

Что побудило его в столь неурочный час отправиться в лес, если он знал о какой-то опасности, подстерегавшей там? Единственное, что ей пришло в голову, — он следил за ней, возможно, надеясь уберечь от опасности, а увидев рядом с ней Вольфа, не стал подходить к ней. На свое несчастье, он не умел так быстро бегать, как она…

Иванна ощутила, что виновата в происшедшем, — ведь если бы вчера она не приставала к ребятам с глупыми вопросами, то они бы не решились разыграть столичную журналистку, не пошли бы в лес, а Егорка, «медвежонок Винни-Пух», не отправился бы следом и сейчас бы был жив.

«Неоднократно слышала, что мысль материальна, ведь часто бывает: когда постоянно думаешь о чем-то, то оно может принять физический облик. А эти глупые настойчивые вопросы о нападениях волков-оборотней на людей… Неужели я своими мыслями, словами смогла материализовать чудовище?»

От этих размышлений ей стало совсем плохо. Она увидела куда-то спешащего Николая Николаевича и подошла к нему. Он чуть было не проскочил мимо, и ей пришлось схватить его за рукав, чтобы остановить. Он обернулся, увидел ее, и на его лице явно проступила досада.

— Здравствуйте, Николай Николаевич, — поздоровалась Иванна, не выпуская рукав его куртки, словно он мог сразу убежать. — Когда мы сегодня уедем в райцентр?

— Здрасте… — буркнул мужчина. — Тут такие дела… Знаете…

— Знаю и хочу поскорее отсюда уехать.

— Забоялись, значит… А это ведь то, что вы хотели здесь найти…

— Наверное, я плохая журналистка. Я не искала здесь… кровь…

— Ваше дело. Не получится сегодня уехать. Завтра на рассвете будет облава на волка — в ней участвуют все мужики, у кого есть ружья, и из райцентра приедет подмога. Так что только завтра под вечер поедете: со мной или с кем-то из приезжих охотников.

— Плохо, не хотелось мне здесь провести еще одну ночь.

— Ничем не могу помочь. Автобус тоже будет завтра. Выбирайте: на рейсовом автобусе днем или на автомобиле вечером. Извините, спешу в сельсовет. Дел невпроворот.

Иванна его отпустила, и он пошел быстрым шагом, не оглядываясь. Она почувствовала ужасную слабость, словно события прошлой ночи истощили все ее силы. Николай Николаевич был прав — материала на статью было уже более чем достаточно, осталось лишь уточнить кое-какую информацию. Структура статьи вырисовывалась без усилий с ее стороны: нападения волка на женщин и детей в 1947 году (описать случай с Денисом Барановским, местные жители считали того волка оборотнем); нападения, которые внезапно начались и так же внезапно закончились; затем продолжение этой истории в наше время — трагический случай с Егоркой. Но в самом ли деле это произошло случайно и нет ли в этом злой человеческой воли?

Она решила зайти к учителю в школу. К ее удивлению, школа оказалась закрытой. Подошла к двери, на которой висел замок, словно не веря своим глазам, и остановилась в растерянности, не зная, куда дальше идти, что делать.

— Вы Леонтьевича ищете? Подождите, он скоро будет, — услышала за спиной женский голос и обернулась.

Молодая круглолицая женщина лет тридцати пяти, с серыми глазами, в темном, плотно обмотанном вокруг головы платке и такого же цвета безликом бабском одеянии, которое никак не вязалось с румянцем на щеках и вообще здоровым видом, внимательно смотрела на нее.


— А куда он пошел? Неужели занятия в школе так рано закончились?

— Когда узнали о Егорке, — тут женщина перекрестилась, — то он детей отпустил и пошел в сельсовет. А ребятня обрадовалась, что занятия так рано закончились, весело из школы выбегали. Не понимают, глупые… А что с них возьмешь — малы еще.

— Да, горе большое. Жаль Егорку… Я его вчера у Ивана Леонтьевича встретила. Сразу видно, что хороший мальчик… Был… Слава Богу, другой нашелся, живой и невредимый… Слышала, что у него прозвище Сидор, а как звать, не знаю.

— Фамилия у него Сидоркин — вот отсюда и Сидор. А звать Сергуня.

— У него друг есть но прозвищу Вольф — это тоже с фамилией связано?

— Нет. Тут целая история. Во время войны немцы шли через наше село, безобразия всякие творили. После этого родился у девки Нины Иванчихиной сын Николай. Его в детстве Гансом дразнили, так и осталось до самой старости. У него самого родился сын, тоже Николай, того уже Немцем прозвали. А Николай Николаевич сделал Ленке Солодовниковой сына, Валерия, но так на ней и не женился. Валеру пацаны Вольфом прозвали — немецкое слово.

— Николай Николаевич — это тот, который фермер и живет на хуторе?

— Он самый, вчера вас привез. А Ленка живет здесь, с сыном Валеркой. Вроде есть кто-то у нее в райцентре, так что, может, вскоре переедет. Говорят, серьезный человек — магазин там держит. А вы ведь из газеты?

— Не скрою — журналистка.

— Про Николая Николаевича не пишите хорошего. Жмот он, скупердяй. Наши участки взял в аренду, а…

— Я про него писать не буду, обещаю. У меня другая тема.

— А вон и Леонтьевич возвращается.

У учителя был озабоченный вид. Увидев женщин, он ускорил шаг.

— Ну как, Леонтьевич, видели? — нетерпеливо спросила женщина, когда он еще подходил.

— Видел. Дело серьезное. Ветеринар Федор Иванович вместе с лесничим обследовал раны — сомнений нет, это волк. Напал сзади и перекусил шейные позвонки — по-видимому, смерть наступила мгновенно. Вырван кусок мяса из бедра и ягодицы. Больше явных повреждений нет.

— Боже мой! — вскрикнула женщина и перекрестилась.

Учитель продолжил:

— Лесничий сказал, что, судя по следам зубов, зверь очень крупный, но повел себя странно — словно удовлетворился тем, что загрыз мальчика. Волк нападает на человека в одиночку крайне редко, в исключительных случаях, когда слабая кормовая база и он очень голоден. Но повреждений для голодного зверя мало, да и дичи в лесу хватает. Возможно, волк старый и больной. Также не исключено, что «гость» забрел к нам из чернобыльской зоны — может, мутировавший под влиянием радиации волк.

— Этого еще нам не хватало! — бурно отреагировала женщина.

— В любом случае, это мы узнаем завтра. Начинают прибывать охотники из соседних сел, из райцентра придет целый автобус. Шансов у волка избежать печальной участи нет никаких. Занятия завтра в школе начнутся как обычно.

— Дай Бог, дай Бог! — промолвила женщина. — А похороны когда?

— Тело отправили в районный морг для патологоанатомического заключения. Так что ожидаем оттуда известий. А ты, Матрена, поговори с родителями тех, кто постарше, кто в школу здесь не ходит, чтобы они по лесу завтра не шатались, неровен час — под пулю угодить могут.

— Все сделаю, как надо, Леонтьевич. Не сомневайтесь. Будьте здоровы!

— И ты будь здорова, Матрена!

Учитель подошел к двери и открыл замок. Затем повернулся к Иванне, в растерянности стоявшей в трех шагах, и сказал:

— Проходите, раз пришли.

Они вошли в класс, Иван Леонтьевич сел за учительский стол, а Иванна устроилась за первой партой, напротив учителя.

— Вот такие у нас дела. Невеселые. А вы что, так и не уехали из села? Или материала мало?

— К сожалению, достаточно. Транспорта нет, чтобы добраться до райцентра.

— Да, метро к нам еще не провели, есть трудности с тем, чтобы попасть сюда, да и выбраться непросто. Чем вас развлечь? Чаю хотите?

— Спасибо, с удовольствием. Но если есть кофе…

— Увы, нет. Я его пью редко, мне больше нравится крепкий черный чай. Вы как?

— Согласна на крепкий. А развлечь меня можете рассказом о воинах-волках, о которых вы упомянули вчера.

— Хорошо, слушайте, а заодно подождем, пока вода закипит для чая.

10. Киевская Русь. Полесье. 6496 (988) год

Из густой лесной чащи показался отряд всадников, блестя на солнце остроконечными шеломами и броней, надетой поверх кольчуг, с развевающимися во время движения алыми как кровь плащами, и направился к городищу, окруженному деревянным частоколом, внутри которого виднелись крыши большого терема На сторожевой башне заметили быстро приближающихся всадников, и дозорный в шеломе и ниспадающей до колен кольчуге, вооруженный длинным копьем и луком, крикнул вниз стражникам, стоящим у ворот:

— К нам едут великокняжеские гридни, более сотни, впереди боярин, пока не разглядел, кто такой.

— Пойду доложу воеводе, а вы сразу ворота не отворяйте — подождем, что он скажет, — приказал старший двум воинам и поспешил в терем.

Тем временем конный отряд перешел с рыси на шаг, от него отделился всадник, который аллюром поскакал к городищу.

— Открывайте, боярин Баян приехал от великого князя Владимира! — громко возвестил, приблизившись к дубовым воротам, здоровенный детина в броне, видно из почета боярина.

— А ты кто такой?

— Я рында[2] боярина, Василь.

— Погодь, доложим воеводе.

— Негоже боярину дожидаться под воротами у воеводы!

— Ты нам не указ! Дождемся, что воевода скажет!

— Боярин у меня крут на расправу — смотри, тебе не поздоровится!

— Пусть у себя в вотчине распоряжается, а скажет воевода — вовсе ворота не откроем!

— Так мы их изломаем, силой к вам войдем!

— У вас что, пороки[3] есть с собой? А без пороков их не возьмешь. Хоть ты, видно, и удалец — поешь громко, но неведомо, каков в бою.

— А ты выйди за ворота и проверь!

— С радостью, да стою на варте — воевода будет гневаться.

Тем временем отряд приблизился и, не доезжая шагов двадцати, остановился. Рында развернулся и поспешил к боярину.

— Не открывают, вражье отродье, — ждут наказа воеводы!

Боярин нахмурился, но не успел что-либо сказать, как ворота заскрипели и открылись. За ними оказалось широкое подворье, а на крыльце перед теремом стоял сам воевода — мужчина лет пятидесяти с грубым красноватым лицом, в остроконечной шапке, покрытой бархатом, в темном кафтане и кожаных сапогах. На боку у него висел меч. Рядом с ним стояли десятка два дружинников в длинных кольчугах, в полном боевом вооружении — щиты, копья, мечи.

— Здрав будь, боярин, — первым поприветствовал воевода гостя, который не торопился спешиться, а внимательно осматривался по сторонам.

— Здоров будь и ты, воевода. Гляжу на твоих воев и не пойму — уж не собрался ли ты воевать со мной?

— Не обессудь, боярин, осторожность нужна всегда — она враг глупости и беспечности. Да и настораживает то, что с тобой прибыло столь многочисленное воинство, — уж ты сам не собрался ли на войну? Здесь лесной край — до половцев, печенегов далеко.

— Ты сам говоришь — край дремучий, дикий. В чащах лесных головников[4] полно — вот князь и дал супровод, чтобы ничего в дороге не случилось.

— А я уж думал, что ты на ляха решил идти. Не желаешь, боярин, с дороги ола[5] выпить прохладного, из погреба?

— Желаю, дорога длинная и утомительная была. Давай ол, сбитень, мед — ни от чего не откажусь. — И он ловко соскочил с коня и взошел на крыльцо. Боярин был молод — не более тридцати лет, красив собой, светлоок, крепкого сложения. Всем было известно, что он удачлив в бою — великий князь Владимир приблизил его к себе после последнего похода на Корсунь, где тот проявил себя во время осады города. На шее у него висела серебряная гривна — знак особого расположения князя. В отличие от сопровождавших его воинов, на нем не было брони. Высокая шапка с меховой оторочкой не скрывала светлые кудри, на нем было богатое платье, а на ногах — красные хзови[6].

— Добро пожаловать! — молвил воевода и посторонился, пропуская вперед боярина, который, проходя через дверь, слегка склонился из-за высокого роста и шапки.

— А ты куда? Иди в людскую! — Воевода преградил путь рослому рынде, собравшемуся последовать за боярином.

— Василь, послушай воеводу — здесь он хозяин! Иди проследи, чтобы сотник и гридни отдыхали, да не очень усердствовали — утром в обратный путь. Сам будь неподалеку — может, еще понадобишься.

В просторной горнице с узким оконцем, обставленной просто и добротно — длинный стол и лавки с обеих сторон, — боярин увидел, как ему показалось на первый взгляд, унотьку[7], одетую в простенький сарафан, однако ее головной убор, скрывающий уложенную кольцами длинную косу, свидетельствовал о том, что это мужняя жена. В ее ушах блестели золотые массивные усерязи[8]. Она протянула гостю глиняную кружку, полную ола.

— Отведай с дороги, прошу тебя.

Боярина поразил нежный мелодичный голос девочки-женщины. Да и лицом она удалась — краше он никого до этого не встречал. Нежная белая кожа, лазоревые глаза, которые манили дивным блеском редкой драгоценности, алые уста — все это заставило сильно забиться сердце молодого боярина.

— Это Пракседа — жена моя, хозяйка терема.

Молодая женщина слегка присела, подавая гостю кружку, и под сарафаном стала заметна округлость живота. Воевода, заметив взгляд боярина, пояснил:

— Пракседа непразна[9] — ждет первенца.

От слов мужа молодая женщина вспыхнула, в один момент стала пунцовой, словно тот сказал что-то неприличное.

— Хозяйка, вели накрывать на стол — видишь, гость с дороги, уморился, проголодался.

— Спасибо, воевода, но не спеши. Много слышал о твоем хозяйстве — хотел бы увидеть воочию. Да и великий князь Владимир об этом молвил слово.

— Как хочешь, боярин, можно и не спешить. Пошли с терема хозяйство смотреть.

Воевода для начала хотел показать житницы, медуши, бретяницы, но, заметив недовольный взгляд боярина, отвел к корченице[10], тот только подивился высокому качеству оружия, ковавшемуся здесь, попробовал в руке обоюдоострый клинок, а затем с сожалением отложил его в сторону и молвил:

— Воевода, не хитри. Ты знаешь, что я хочу посмотреть, — не твой достаток, а то, чем ты служишь князю.

Воевода повел его на задний двор, огороженный частоколом. Здесь боярин увидел десятка три уношей[11] занимавшихся воинскими упражнениями: фехтованием на мечах, прыжками на месте, опоясавшись тяжестями, борьбой по парам. На них на всех была простая одежда из вотола[12], на ногах — поршни[13]. Боярин был явно разочарован.

— Ничего дивного я не увидел. Уноши ничем не выдающиеся, а столько разговоров о них. Однако личная охрана великого князя состоит только из твоих учеников, которым он безгранично доверяет.

— Скажи, боярин, какие качества для воина самые главные?

— Сила, умение, храбрость.

— Ты забыл, боярин, самую важную черту — боевой дух, без которого все остальные качества теряются. Не всегда побеждает сильнейший, умение без боевого духа бессильно, храбрость мимолетна и непостоянна.

— Не со всеми твоими словами я согласен, воевода.

— Слова, бывает, ничего не говорят, а дела нагляднее. Пойдем в терем отобедаем, а затем я тебе кое-что покажу.

За обеденным столом собрались старшины воеводы, его приближенные дружинники и те, что прибыли с боярином: черноризец Ираклий, сотник Нагнибида, десятские, рынды — всего человек двадцать. Пракссды не было, и это опечалило боярина, что-то в ней было такое, от чего непривычно сжималось сердце и хотелось на нее смотреть и смотреть. Прислуживали гостям одни отроки — в этом тереме, очевидно, не было места женщинам, кроме Пракседы.

За столом черноризец сотворил молитву, но перекрестились только прибывшие, и это не укрылось от нахмурившегося боярина.

Боярин много ел, но успевал и рассказывать о недавнем славном походе на Корсунь. Мощные стены этого города долго не могли пробить дубовыми пороками, окованными железом, а если и разбивали, то за разломом успевала вырасти новая стена, и пока не нашли под землей медные трубы, по которым поступала вода в город, крепость взять не могли. Значение этой победы огромно — заключили ряд[14] на вечный мир с Византией, подтвержденный письменами на пергаменте; великий князь Владимир получил титул базилевса и стал равным византийским императорам; сестра императора, Анна, стала его супругой, он сам принял крещение и крестил Русь.

— Слышал, что прежние боги, оберегавшие нас многие годы, повержены, храмы разорены, жрецы-волхвы изгнаны? — хмуро спросил воевода.

— Все так и есть, — подтвердил боярин. — Кумиры, идолы с Горы низвержены: кои порубаны, кои сожжены, а Перуна привязали к коню, стащили к Ручью. При этом всю дорогу двенадцать мужей колотили его палками для поругания, на берегу срубили все злато-серебро, кое было на нем, и сбросили в воду, и поплыл он до Днепра. Отправил князь детского[15] и с ним воев, чтобы не пристал нигде к берегу идол, и так должны были они сопровождать его до самых порогов. И никого гром-молния не поразила — слаб оказался идол по сравнению с настоящим Богом, отцом всего сущего.

— Верно глаголет боярин, — добавил черноризец. — Древнее ушло, теперь все новое, и ныне приблизилось к нам спасение — ночь прошла, а день стал ближе.

— А с богом Хорсом как поступили? — еще больше хмурясь, спросил воевода.

— Отрубили голову и сожгли… Знаю, особо чтим был у вас этот идол, жертвы ему приносили, но теперь Русь христианская — все должны креститься, новую веру принять. Ибо сказал великий князь Владимир, когда повелел киевскому люду идти к Ручью креститься в мороз: «Если кто не придет завтра на речку, будь то богатый или бедный, или нищий, или раб, тот будет мне враг». Все приняли крещение, а кто не принял — того смерть ждет, а двор отдадут на разграбление. Поэтому имею от великого князя Владимира поручение — за этим строго следить.

— Много ли мужей голову сложили за то, что не отказались от веры отцов, а их дворы были разграблены?

— Всякое бывало, воевода, но ведь ты великому князю Владимиру не враг, воев для него готовишь, как я слышал, удивительных, совсем не ведающих страха, каких не имеют сами византийские императоры с их «бессмертными»?

— Верно говоришь, боярин, — не враг я великому князю, но и веры предков придерживаюсь строго.

— Поразмысли хорошо, воевода. Наказ великого князя строг, и никто не имеет права его ослушаться. Время до утра есть… Завтра в полдень дашь ответ. Все, что имел я к тебе, уже сказал, теперь черед за тобой. Хорошенько поразмысли, воевода, ведь у тебя и жена непразна. При ином твоем мнении отведу я тебя завтра в поруб[16] до княжеского решения. А великий князь в вопросах веры строг, очень строг!

— Так ли уж строг великий князь в вопросах веры? Ведь я слышал, у христиан по закону одна жена, а у князя Владимира, выходит, две — Рогнеда и теперь Анна. Как это объяснишь, боярин?

— Никак боярин объяснять не будет! — вмешался черноризец, его глаза метали молнии. — Рогнеда была языческой женой и постриглась в монашки еще до того, как князь Владимир принял христианство! И не твоего ума это дело, воевода!

— А я слыхал другое! — разъярился и воевода. — И Корсунь, где полегло бесчисленное количество русичей, отважных воев, был отдан византийцам обратно за просто так, за Анну. Лишь ей для баловства оттуда привезли четверку медных коней!

— Поберегись, воевода, — гневные слова говоришь супротив великого князя-базилевса Владимира, видно, меду обпился! — Боярин вскинулся и вскочил на ноги, положив руку на меч, который, как и его спутники, не снял, идя на пир к воеводе.

— Наверное, ты прав, боярин, перебрал я хмельного меду — помутилось в голове, — выдавил с трудом воевода, лицо которого стало еще краснее, чем обычно, — значило это, что пытался он себя пересилить. — Эй, отроки! Меду мне больше не наливать!

— Завтра, воевода, жду от тебя решения… И тогда постараюсь забыть твои слова, сказанные спьяну!

— Пусть завтра воевода покажет капище своих поганых идолов и головы им посносит, — вмешался черноризец.

— Ты имеешь в виду храм Хорса, где мы приносим требу нашим предкам? — уточнил воевода, вновь багровея.

— Храм есть один — Господень, а у идолов — капище! — взвился черноризец.

— Воевода, ты обещал нам забаву показать после пира. Где она? — решил прервать спор боярин Баян.

В глубине души он сочувствовал воеводе, которому предстояло принять непростое решение, так как совсем недавно сам был на его месте, подчиняясь приказу Владимира принять веру христианскую. Непросто ему далось это решение, но любил он крепко князя, пожаловавшего ему серебряную гривну на шею. Даст Бог, вскоре и золотую получит. Когда волокли по Боричеву извозу деревянного Перуна, которому столетиями поклонялись предки Баяна, совсем жалкого, оскорбленного, без золотых усов и серебряных волос, словно в одно мгновение ставшего плешивым, покорно терпящего удары палицами недостойных мужей, боярин то и дело со страхом поглядывал на небо, ожидая, что оно разверзнется и огненные стрелы испепелят нечестивцев. Но все было спокойно — деревянный идол безропотно перенес надругательства и оскорбления и под жалобный вой и крики киевлян отправился в свой последний путь. Тогда Баян понял правоту князя, выбравшего более могущественного Бога для поклонения, и отныне его не терзали сомнения относительно поруганной веры.

Боярин испытывал к воеводе двоякое чувство: с одной стороны, он его понимал, жалел, а с другой — завидовал ему! Почему этот краснолицый, почти старик, обладает столь юной красавицей, Пракседой? Удивительные очи жены воеводы завладели сердцем боярина, как некогда красота Елены поразила Париса и склонила того к безумству. И в голову Баяну стали приходить греховные мысли. Жена Баяна, Ярина, с дочерью Благомирой были на вотчине, в Черниговском княжестве, он их уже не видел более двух лет, с тех пор как отправился в поход на Корсунь — ведь после похода он неотлучно находится при князе. На Горе у него имеется свой дом, двор. С женой они не венчаны, так как он до сих пор и не знает — приняла она христианство или пока нет. Поэтому если у него вдруг окажется другая жена, то епископ Анастас, привезенный князем из Корсуня, не будет особо противиться… И добыть Пракседу не так уж сложно — достаточно объявит!», что воевода оказался злостным язычником, хулил князя — черноризец Ираклий, сотник и другие подтвердят его слова. Ведь он только исполняет волю князя… И воинов при нем достаточно… А сына воеводы он воспитает как своего.

Боярин покрутил головой, стараясь отогнать нечестивые мысли, теснившиеся в его голове, прислушался к новому спору, возникшему за столом.

— Гусляры, скоморохи, русалии — это от беса! Они смущают народ, уводят от истинной веры к сатане! — кипел гневом черноризец, видно, отвечая на предложение хозяина.

— Не знаю тогда, чем вас развлечь, гости дорогие! — усмехнулся на гнев монаха воевода, уже полностью овладевший собой.

— Воевода, ты лучше покажи то, для чего здесь был поставлен. Покажи, на что способны твои отроки, которых ты обучаешь воинскому искусству.

— Хорошо, боярин, — после некоторого размышления согласился воевода. — Посвящение отрока Ореля в улофы, ульфхедиары, должно было состояться в зареве[17], а сейчас червен[18] на исходе, но пусть будет по-твоему. — Он отдал какие-то распоряжения рядом сидящему старшине, который поспешно удалился.

Воевода с гостями последовал во внутренний двор, по дороге рассказывая о своих воинах.

— В варяжских дружинах, нанимаемых для походов в составе своего войска, великий князь Святослав сразу отметил воинов, которые бились со звериными тотемами: медведь, волк, кабан. Они сильно отличались от остальных воинов в бою, казалось, только смерть могла их остановить, да и жизнь в них крепко сидела. И тогда он решил, что нужно иметь своих воинов-зверей, и поручил узнать их тайну своим доверенным дружинникам, не жалея для этого злата-серебра. Долгих десять лет мне понадобилось, чтобы раскрыть их тайну, и удалось это мне одному из всех, кому доверили это дело. Тогда уже и князя Святослава не было в живых. Вернулся я на Русь с варяжской дружиной, которую нанял князь Владимир, чтобы сражаться со своим братом, князем Ярополком.

— Ярополком Окаянным, братоубийцей, — строго вставил боярин Баян.

— После я открылся великому князю Владимиру, и он дал мне этот посад для подготовки воинов, с которыми никто не может сравниться в бою.

— Так уж никто? — засомневался боярин.

— Никто. Ты это сейчас сам увидишь.

Они оказались во внутреннем дворе, где днем отроки практиковались в воинском мастерстве, — сейчас здесь было пусто. Все прошли в дальний угол, там раздавался звериный рык; боярин вздрогнул — он узнал рычание волка. Вскоре он увидел его — при свете факелов в сгустившейся темноте. Громадный зверь с налитыми кровью глазами злобно бегал за оградой, то всем весом своего тела пробуя ее крепость, то норовя перепрыгнуть. Когда он поднялся на задние лапы, словно демонстрируя свое налитое силой тело, боярин мысленно прикинул, что зверь будет даже повыше рынды Василя, с которым из всех присутствующих никто не мог сравниться ростом.

— Не желаешь ли, боярин, померяться с этим зверем силой? — хитро прищурился воевода.

— Отчего же — готов. Вот только кольчугу надену — в броне будет тяжеловато, — да щит возьму, — не испугался боярин.

— Нет, боярин, так всяк может. А без кольчуги, меча, с одной палицей, войдешь к этому зверю?

— Это будет верная смерть! — вырвалось у боярина.

— Может, кто из твоих людей согласится? А я не пожалею гривну[19] серебром храбрецу. Так кто отважится?

Боярин Баян посмотрел на своего рынду Василя, известного храбреца, но тот отвел взгляд.

— От зверя сгинуть? Если бы это был хазар поганый или половец-степняк, то не побоялся бы и с двумя биться сразу. А тут, почти без оружия, только с палицей? Я ведь не бесноватый! — пробормотал рында.

— Хитришь, воевода. И я готов дать гривну серебром тому храбрецу, который только с палицей сразится с волком. Может, кто из твоих людей решится? — в свою очередь спросил, усмехаясь, боярин.

— Может, и не один, но сейчас пришел черед Ореля. Позвать его сюда!

Вскоре перед воеводой стоял крепко сбитый юноша, но явно не богатырского сложения, он был на целую голову ниже рынды Василя.

— Орель, тебе выпала честь пройти первому посвящение в воина-волка. Испытания будут трудные и займут не один день, но я верю, ты их выдержишь. Сегодня тебя ожидает первое, — и воевода указал на беснующегося за оградой волка, — не самое сложное испытание. Готов ли ты к нему? Отвечай честно, и если у тебя есть хоть капля…

— Я готов, — поспешил ответить юноша.

— Хорошо. Иди, подготовься к битве с волком, который скоро станет твоим тотемом.

Юноша поклонился и ушел.

— Как он должен подготовиться? Ты же сам говорил, что никакой кольчуги, меча, а только палица.

— Все верно, боярин. Подготовка состоит в укреплении духа, но со временем это войдет в его кровь и он всегда будет готов к битве.

Неожиданно боярин услышал возле уха голос рынды Василя, который старался говорить как можно тише.

— Я проследил за юношей — его чем-то напоили, и теперь он сидит с закрытыми глазами.

— Что за напиток дали этому отроку? — сразу спросил боярин.

— Этот напиток называется сома. Это тайна, которую я не открою никому, так как она мне стоила десять лет жизни. Но напиток не главное — важнее дух воина, который воспитывается на протяжении долгих лет.

Вскоре появился юноша, почти неузнаваемый теперь — черты его лица исказились, в нем было что-то звериное, а в руках он держал короткую дубинку. С ним пришли несколько вооруженных воев. Они выждали момент, когда волк оказался в противоположном углу загородки, и тогда открыли дверь, ведущую за ограду, и туда сразу бросился юноша. Дверь за ним захлопнулась, ее тут же заперли на засов. Волк отреагировал на появление юноши мгновенно — бросился на него. Когда казалось, что вес зверя, многократно умноженный стремительностью движения, сомнет смельчака и тогда в ход пойдут страшные клыки, видневшиеся из оскаленной пасти, юноша ловко увернулся и нанес волку удар дубинкой по затылку, однако это не причинило зверю значительного вреда. Через мгновение повторилась атака зверя с тем же исходом — до мельчайших деталей, только теперь удар по затылку волка был ощутимее, так что тот даже покатился по земле. Зверь стал действовать осторожнее, поняв, что слепая ярость и сила не помогут справиться с этим быстрым юношей. Завязалась смертельная борьба, где уязвимее был человек и любая оплошность могла стоить ему жизни. Но юноша предугадывал каждое движение зверя, и в нужный момент в ход шла дубинка. Вскоре вся морда волка была в крови, пару раз он оказывался на земле от сильных ударов, но продолжал упрямо нападать, желая любой ценой достать противника. И это в конце концов ему удалось — схватив юношу за ногу, он повалил его на землю. Юноша неистово колотил зверя дубинкой по голове, но тот упрямо стремился к своей цели — добирался до горла человека. Вскоре все смешалось — человек и волк катались по земле, уже ничего нельзя было разобрать, кроме того, что юноша теперь безоружен — его дубинка валялась в нескольких шагах от сцепившихся тел. Все понимали, что волк одерживает верх.

Боярин искоса посмотрел на воеводу — намерен ли он помочь своему отроку? Достаточно было отдать приказание, чтобы вооруженные воины вошли за ограду, но воевода бесстрастно наблюдал за схваткой.

Неожиданно все закончилось — тела на мгновение замерли, смертельные объятия разомкнулись. Тело юноши было неподвижным, будто мертвым, а волк подергивался в предсмертных судорогах и вскоре затих. И тут юноша приподнялся, встал сначала на одно колено, а затем во весь рост. Вид его был ужасен — одежда изорвана в клочья, сквозь которые было видно окровавленное израненное тело, но лицо юноши было еще ужаснее — залитое кровью, оно дергалось в гримасах беззвучного смеха. Воины осторожно открыли дверь и вошли за ограду, внимательно наблюдая за неподвижным телом громадного волка, страшного даже в смерти, а еще страшнее своим возможным воскресением. Один воин все же приблизился к мертвому волку, наклонился и сообщил причину смерти того:

— Орель перегрыз волку горло! Он загрыз зверя! Орель страшнее волка!

А рядом с ним стоял Орель, по-прежнему беззвучно хохоча. Неожиданно он наклонился и припал ртом к ране на шее волка, из которой текла кровь. Боярин отвернулся и пошел прочь. Его догнал черноризец Ираклий.

— Кирие, элейсон![20] Воевода одержим сатаной, как и его отроки! Он взращивает исчадий ада — демонов! Их нужно остановить любой ценой — пока они не расплодились и не заполнили наш мир, мир людей!

— Мне нужно подумать, отче. Приходи ко мне, когда все лягут отдыхать, — тогда посоветуемся, что делать.

Но решение уже созрело — перед его внутренним взором, заслоняя собой весь мир, сияли удивительные глаза Пракседы, он словно наяву видел ее алые губы, в которые так и хотелось впиться, нежное тело, скрытое под балахоном-сарафаном. Он подозвал к себе сотника Нагнибиду и шепотом отдал тому распоряжения от имени великого князя-базилевса Владимира.

Воевода оставил ночевать боярина и двух его рынд в тереме, там же, где спал сам. Сопровождавшую боярина многочисленную дружину частично разместили в большом доме, где ночевали дружинники воеводы и отроки, проходившие здесь обучение воинскому делу, а частично в большом шатре, специально для этого разбитом во дворе перед теремом.

Орель, весь в засохшей крови, своей и звериной, подошел к старшему дружиннику, несшему охрану ворот.

— Мечислав, отвори ворота — хочу искупаться в речке, обмою тело.

— Пойду доложу воеводе — он повелел после захода солнца никого из детинца не выпускать, а сейчас уже ночь.

— У воеводы гость, боярин. Зря потревожишь его, а мне обмыться надо.

Старший дружинник посмотрел на истерзанного Ореля и, махнув рукой, приказал открыть ворота.

Юноша устремился в ночь. Полная луна хорошо освещала ему дорогу, лучше факела. Он не стал идти к ближнему месту на речке, неподалеку от посада, куда все ходили по воду и мыться, а поспешил к своему любимому, дальнему, где русло реки сужалось, деревья подходили к самой воде. Там было глубоко — до дна не донырнуть. Вскоре он перешел на бег, спеша поскорее броситься в воду.

Темные бездонные воды неширокой речки встретили его израненное тело прохладой, успокоением. Теперь ему не верилось, что совсем недавно он победил громадного волка, загрыз зверя. Ему казалось, что это произошло не с ним, а с кем-то другим, незнакомым ему, да и помнил он о сражении мало что — лишь близко-близко брызжущая слюной морда разъяренного зверя, рот, забитый шерстью, и соленая горячая кровь, внезапно наполнившая рот. Вначале он ее сплевывал с остатками шерсти, а затем, ощутив вкус, стал жадно глотать, вместе с ней вбирая силу поверженного зверя.

Рядом с юношей в воде плавало отражение ночного светила, перенявшего свет у солнца, являясь его ночным ликом. Бог Хорс, покровитель воинов-волков, находится где-то далеко и в то же время всегда близко. Ведь это сам Хорс даровал ему победу над громадным зверем, тем самым показав свое особое расположение. Надо будет завтра принести ему жертву — поймать в силки зайца или птицу, кровью задобрив древнее божество.

Запахи леса, его звуки, природу которых Орель научился понимать еще в раннем детстве, его заворожили, не отпускали. Ему не захотелось возвращаться в посад, ночевать в душной людской, где кроме него расположился спать на полу еще не один десяток людей. Он наломал веток, устроил себе ложе, устремил взор в звездное небо, подобное бархатному покрывалу. Там изливался светом щербатый месяц и, возможно, обитал бог Хорс. Глаза юноши постепенно закрылись, и он провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся, когда давно наступил рассвет и уже вовсю разгулялся день. Полный сил, прекрасно отдохнувший, он бегом устремился к посаду, смутно предчувствуя, что ему грозит суровое наказание — строгий воевода не позволял самовольно отлучаться. Но это настроения ему не испортило.

Внезапно он услышал, что навстречу, через чащу, кто-то ломится напролом, большой и грузный. Как он ни спешил в посад, осторожность» взяла верх, он отскочил с тропы и схоронился рядом, под кустом лещины — и вовремя!

Петляя между кустами и деревьями, как зайцы, бежали несколько отроков, товарищей по учебе, и двое воев воеводы, но без оружия, кольчуг, шеломов, а за ними охотились два вооруженных гридня, прибывшие с боярином, во главе с его риндой, не расставшимся с конем даже в лесной чаще, — это он производил сильный шум.

На открытом месте всадник легко догнал бы бегущего человека, но не в лесу. Преследуемые бежали налегке, их не могли догнать и спешившиеся вооруженные воины в броне. Но лес стал реже, перейдя в сосняк, а спасавшиеся бегством выбежали на тропу, по которой только что бежал Орель, и тут запели стрелы. Один из беглецов вскрикнул, упал, тут же поднялся и захромал дальше, превозмогая боль, — стрела попала ему в ногу. Теперь уже ринда Василь на коне легко догнал беглеца, наклонился, прижал его голову к седлу, сделал быстрые движения ножом и, отпустив жертву, рысью стал догонять следующего. А беглец упал на колени, прижимая руки к лицу, по которому сочилась кровь и где недавно были глаза.

Путь второго беглеца пролег мимо убежища Ореля, и тот узнал в бегущем сотоварища по имени Лют. Ринда быстро догнал Люта, который, поняв, что ему не убежать, остановился. Но когда ринда попытался проделать с ним то же, что и с его товарищем, тот ловко поднырнул под круп лошади и неуловимым движением ножа подсек той сухожилие на ноге. Лошадь, захрипев, завалилась на левый бок, придавив ногу ринды, сделав его беспомощным. На помощь ему поспешили гридни, вооруженные мечами, но тут Орель, покинув убежище, напал на одного из-за спины, пустил в ход дубинку и, уже вооруженный мечом, одолел другого. Вскоре вернулись остальные беглецы, и Орель узнал, что произошло в посаде за время его отсутствия.

Ночью княжеские гридни, ночевавшие в шатре, коварно перебили стражников в посаде и напали на спящих безоружных воеводу и его людей, захватив их почти без сопротивления. На рассвете всех выстроили и объявили, что воевода — подлый враг великого князя, язычник, и его постигло заслуженное наказание. Вынесли на крыльцо мертвое тело воеводы, все в крови. Черноризец-грек громко провозгласил: «Где множество грехов, там и всяческое наказание видим».

Боярин объявил, что все должны покреститься, иначе тоже будут причислены к врагам великого князя, а черноризец-грек добавил, что христианская вера — это свет, а языческая — тьма. И кто не примет христианскую веру, для того свет померкнет навсегда. Сотник, командовавший гриднями, объяснил проще: кто не покрестится, тот будет ослеплен — по византийскому обычаю.

Их загнали в речку — или топись, или крестись, или иди на берег, чтобы стать убогим калекой, слепым.

Орелю вспомнились рассказы воеводы о войнах с греками-византийцами в Болгарии, когда те выкалывали глаза многим тысячам пленных, на каждую сотню оставляя поводыря с одним глазом.

Все население посада покрестилось в речке под крики черноризца: «Крестятся рабы Божьи во имя Отца, и Сына, и Духа!»

Затем ринда Василь отобрал с десяток новоявленных христиан, чтобы те показали капище Хорса, собираясь уничтожить его. По дороге посадским удалось бежать, а остальное Орель сам видел.

Орель посмотрел на связанного ринду Василя с кляпом во рту, чтобы тот не сотрясал воздух бранными словами, и задумался.

Ночью при свете факелов в густой чаще леса возле деревянного божества Хорса собралось с полтора десятка человек. Орель в наброшенной на плечи шкуре волка поднял руку, требуя внимания.

— Боярин Баян подло нарушил закон гостеприимства, убил воеводу, захватил его жену Пракседу, побил многих крепко, а кого и насмерть. Навсегда лишил света нашего брата Зриня. Хоть многие из нас приняли силой христианство, но остались внутри верными богам наших предков, и тебе, Хорс. Возможно, нас назовут двоедушниками, оборотнями, но так тому и быть. Против их силы нужны хитрость и терпение, чтобы потом ответить еще большей силой. Нам поможет Хорс, он наделит нас невиданной силой в ночи, делая невидимыми под ночным покровом, а кто случаем увидит, тот ужаснется, ибо нашим тотемом станет волк, а мы, подобные ему, станем его воинами и между собой братьями. В этом клянемся на крови и приносим в дар Хорсу жертву, которую приносили наши предки, когда мир был юным.

На жертвенный камень возложили связанного боярского ринду Василя, перерезали путы и крепко держали по двое за каждую руку-ногу, ибо очень силен тот был и не хотел сдаваться безропотно. Орель передал жертвенный нож слепому Зриню…

* * *

В лето 6502 (994) года боярин Баян, гордившийся недавно пожалованной великим князем-базилевсом Владимиром золотой гривной на шею, отправился охотиться с двумя риндами на вепря в своей вотчине, расположенной в Черниговском княжестве. Когда к вечеру не вернулся, его жена Пракседа заволновалась и направила людей с факелами на его поиски в лес, но безрезультатно. Лишь на следующий день нашли растерзанные тела боярина и его слух По ранам на телах убиенных определили, что они стали жертвами волков. Но старые, знающие люди считали, что это был волк-оборотень. Откуда они это узнали? Возможно, от юродивого Овсея, не так давно поселившегося у самого болота.

Боярин оставил сиротами двоих сыновей: старшего, приемного — Светозара, и младшего — Михаила.

11. Полесье. Село Страхолесье. Весна. 2005 год

— Интересная вы девушка, — улыбнулся учитель. — Я ведь о них лишь вскользь упомянул, а вы тут как тут и словно клещами… Рассказывать-то нечего — не сохранились письменные источники тех времен, лишь поздние, и то скудные. История как наука двойственна — объективна и субъективна одновременно. Объективность ее в том, что согласно такому-то источнику произошло тогда-то такое-то событие. А субъективность в том, как это событие трактуют. Вы же не будете возражать, что существует субъективизм современников событий, которые трактуют эти события не со стороны, а изнутри, находясь под влиянием той или иной идеи, господствующей или находящейся в оппозиции. Зачем брать древние времена, когда события нашего времени тяжело, почти невозможно описать объективно, так как историк всегда находится под влиянием политики, власти и даже собственной позиции. И это в наше, почти гуманное время! А в те времена седой старины за то, что не так написал — не по нраву власть предержащему, — могли запросто живьем сварить!

— И все же… — попыталась возразить Иванна.

— Согласен. Давайте с помощью древнерусской летописи окунемся в одиннадцатый век и начнем с 6573 года, или, по-нашему, с 1065 от Рождества Христова.

«В те же времена было знамение на западе, звезда великая, с лучами как бы кровавыми; с вечера всходила она на небе после захода солнца, и так было семь дней. Знамение это было не к добру, после того усобицы были многие и нашествие поганых на Русскую землю, ибо эта звезда кровавая предвещала крови пролитье. В те же времена ребенок был брошен в Сетомль; этого ребенка вытащили рыбаки в неводе, и рассматривали мы его до вечера и опять бросили в воду. Выл же он такой: на лице у него были срамные части, а иного нельзя и сказать, срама ради. Перед тем временем и солнце изменилось и не стало светлым, но было как месяц, о таком солнце невежды говорят, что оно объедено… Знамения эти к злу бывают: или войну предвещают, или голод, или смерть»[21].

В тот же год князь Полоцкий, Всеслав Брячиславич, правнук великого князя Владимира, начал войну с Ярославичами и через два года взял Новгород. В отместку сыновья Ярослава князья Изяслав, Святослав и Всеволод взяли Минск, перебили всех мужей, а жен и детей захватили в полон и пошли к Немиге, где нанесли поражение Всеславу. Тот бежал, но, поддавшись на уговор — «Приди к нам, не сотворим тебе зла», подкрепленный целованием князьями креста, — переехал на ладье через Днепр и был схвачен великим князем Изяславом и посажен в поруб в Киеве вместе с двумя сыновьями. Его ожидала жестокая судьба брата великого князя Владимира — князя Судислава, который провел в порубе двадцать четыре года, но…

12. Киевская Русь. Киев. 6576 (1068) год

На Подоле, главной торговой площади города, неспокойно: волнуются киевляне, плохие дни для них наступили — надвигаются бесчисленные степные орды половцев, и нет от них никакой защиты. Великий князь Изяслав, держащий стол в Киеве, вместе с братьями Ярославичами, князьями Святославом и Всеволодом, объединили свои рати, попытались было побороть врага, но были разбиты на речке Альте. Великий князь Изяслав с остатками своей дружины несколько дней как вернулся из похода, он никуда не выходил из своего терема на Горе, совет держал с боярами и князьями.

Высоки и крепки стены Горы, защищающие терема князя и бояр, не возьмут их степняки, а вот ремесленные предместья и торговый Подол пожгут и пограбят, людей уведут в рабство, и снова придется все начинать сначала тем, кому повезет остаться живым и свободным. Есть отчего волноваться киевлянам.


Невесть откуда пришедший волхв вещает: «И потечет Днепр вспять, и земли начнут перемещаться. Русская земля станет Греческой и Греческая Русской, и прочие земли переместятся». Страшно от этих пророчеств народу, но верит он волхву. Да как не верить, если странные дела творятся в городе, чего никогда не было — появились волки-людоеды, и не где-либо, а в самом городе. Нападают волки по ночам на неосторожного прохожего, задирают до смерти. Как они попадают за городскую стену, внутрь города, и куда деваются с рассветом — неведомо. Хотя те же волхвы, приверженцы старой веры, рассказывают, что то не волки лесные, а оборотни, вовкулаки проклятые. И все эти лиха появились лишь потому, что князь Изяслав крест целовал, а клятву все равно нарушил, полоцкого князя Всеслава в поруб заточил. А князь Всеслав — не простой князь, недаром за ним укрепилось прозвище Чаривнык — многое он может сотворить, и оборотни его слушаются, ибо он сам оборотень. Рассказывали знающие люди, те же волхвы, что захотел он передать весточку тмутараканскому князю Ростиславу вместе с перстнем, так не передал с посыльным, а сам обратился в волка и за ночь это расстояние и пробежал, на стражу дурь наслал, в терем проник, письмо с перстнем положил в опочивальню, и в обратную дорогу. Утром в своем тереме сидит, улыбается. А ответ от князя Ростислава на его письмо пришел лишь через месяц. Вот такой князь Всеслав, и только он может побороть половцев, а князь Изяслав это знает, да опасается выпускать того из поруба — киевский стол боится потерять.

Люд на торговой площади все прибывает, а тут и колокол ударил, на вече собирает, давно молчал, и вот заговорил. Уже площадь не может вместить собравшийся люд. Раздаются голоса: «Пошли, скажем князю Изяславу — вот половцы рассеялись по всей Русской земле. Дай, княже, оружие и коней, и мы еще раз сразимся с ними!»

Раздаются также голоса, что нужно освободить князя Всеслава — без него не побороть половцев. Волнующееся людское море на торговой площади делится на два потока-реки: одни идут на Зверинец освобождать из поруба князя Всеслава, другие идут на Гору, требовать оружие и коней для борьбы с половцами. Но до того как людские потоки двинулись, князю Изяславу в Золотую палату уже доложили о волнениях и требованиях киевлян, а также о том, что неспокойно и в полках, разместившихся в предместье, — могут примкнуть к восставшим.

Боярин Горислав, командир малой княжеской дружины, докладывает великому князю Изяславу:

— Войска у нас мало, княже, не сдюжим защитить Гору. Надо уходить, пока не поздно. А киевлян подняли люди Всеслава, воспользовались моментом, слухи по городу распространили. Простой народ во что хочешь поверит… Вот только власть свою Всеславу отдавать не стоит. Пока он живой — не погасить волнение, не станет его — народ успокоится, вновь будет в твою сторону смотреть.

— Что ты предлагаешь, боярин?

— А то, что проделал твой дед, князь Владимир, со своим братом Ярополком — пригласил к себе и поднял его на мечи варяжские. Есть у меня гридни верные, если дашь добро — вмиг до Зверинца доскачут, к оконцу Всеслава позовут, словно хотят ему помочь, а сами мечами пронзят. И крови его на тебе не будет — все так обставят, будто недруги князя ему отомстили, а их у него немало.

— Не дело говоришь, боярин. Кровь его все равно на мне будет, а мы с ним одной крови. И от Господа не скроешься — он все видит, все слышит, даже то, что мы не говорим, а думаем. Один раз я уже завинил перед Всеславом, большой грех совершил — клятвопреступником стал, послушался советников, через крест преступил. Теперь мне воздается за это — испытать меня Господь хочет.

— Княже, послушай меня…

В это время в палату вбежал тысяцкий.

— Великий княже, чернь взбунтовалась, берет приступом ворота Горы, с ними полки из предместья! Долго не продержимся — людей мало!

— Будем уходить к Болеславу Польскому — он помощь окажет, да и братья в беде не оставят.

— А с Всеславом что делать? — напомнил боярин.

— Пусть живет, а мы скоро сюда опять вернемся.

Не успели за князем Изяславом закрыться Ляшские ворога, как в княжеский терем ворвались горожане, громя, круша все вокруг, предавая грабежу и разорению. Разгрома не избежали и терема близких к князю бояр.

Тем временем полному разгрому подверглась и княжеская тюрьма на Зверинце, где два года томился князь Всеслав. Ликуюшая толпа на руках внесла его в княжеский терем, знатные городские мужи выступили посольством и просили князя Всеслава принять великокняжеский киевский стол, ибо он им люб.

* * *

Князь Всеслав нахмурился — следы разгрома, который учинила чернь в княжеском тереме, остались до сих пор, и для их устранения требовалось много серебра, которое следовало расходовать на более важное — на войско. Особой радости не было — томили плохие предчувствия. По городу продолжались грабежи — городская чернь решила себя наградить за то, что «подарила» Всеславу великокняжеский стол. Но бояре его не поддержали и потихоньку покинули город, а ведь это сила, которой ему теперь здесь не хватает. Войск в городе мало, особой надежды на то, что удастся вооружить городскую чернь и с ней противостоять хорошо обученным польским полкам и дружинам Ярославичей, не было. Он чувствовал себя в этом городе чужим; несмотря на то что покинул поруб, он все равно оставался заложником, не имея возможности выехать в родной Полоцк.

В палату, еле переступая больными ногами, вошел престарелый боярин Светозар Баян, один из немногих, кто остался на Горе, и князь Всеслав дал знак, чтобы их оставили вдвоем.

— Княже, видишь, все получилось, как я говорил, и даже более того. Ты на свободе и на великокняжеском столе. Тебе бы не хмуриться надо, а радоваться и укреплять власть.

— Ты прав, боярин, все получилось, как обещал. Твои люди сработали на славу, но у меня неспокойно на сердце. Власть я взял, а удержать ее будет трудно — сил маловато. Бояре не поддержали меня — бежали из города, словно здесь мор!

— Не все быстро делается, княже. Найди к ним ключи: кого обласкай, кого купи, кому посули.

— Великокняжескую казну увез Изяслав, что здесь оставалось, разграбила чернь — я пуст. Мне надо ехать в Полоцк, там меня поддержат, там найду золото-серебро и вернусь сильным.

— Киев тебя не поймет и не отпустит. Пошли в Полоцк верных людей, надо — можешь рассчитывать на моих, они есть почти в каждом княжестве. И посмею напомнить, княже: не забудь, что мне обещал.

— Помню, боярин Светозар, — вернуть Руси веру предков. Но пока не время — этим я настрою против себя многих из тех, кто еще со мной.

— Ты не прав, княже. Прежняя вера еще сильна в людях, христианство лишь наносное, поверху, а вера отцов — в самом естестве людей. По-прежнему живет старая примета — кто встретит черноризца на пути, тот возвращается, ибо ждет его неудача. В пущах места языческих игрищ утоптаны, люди во множестве устраивают зрелища, русалии, а церкви пустые стоят.

— Это ты, боярин Светозар из рода Баяна, не прав — ты живешь прошлым, которое давно умерло. Даже ты, доживший до таких лет, и то был рожден после крещения Руси. Люди знают о прошлой вере лишь понаслышке, а приметы со временем отомрут и будут новые.

— Княже, прошу тебя, не называй при мне имя Баяна — оно напоминает мне о приемном отце, о том, кто вероломно убил моего родного отца и увел силой мать. Эту тайну мне открыли еще в отрочестве, и тогда приняли в тайное братство, которое теперь я сам возглавляю. Силу и мощь этого братства ты почувствовал на себе. Мы создали легенду о твоих нечеловеческих способностях, внушающих людям страх и уважение. Выполни свое обещание, которое ты дал мне, когда я тебя посетил в порубе, — униженного и без надежды.

— Страх не притягивает к себе людей, а отталкивает… Боярин, и не проси — пока не время для исполнения моего обещания. Даст Бог, и ты поймешь, что я прав.

— У меня другой бог, как и у моих людей. Да и стар я очень, к несчастью, всех своих сыновей пережил… Будь здоров, княже, я пойду.

— И ты будь здоров, боярин. Иди с Богом!

* * *

В 6577 (1069) году князь Изяслав с войсками польского короля Болеслава пошел на Киев. Навстречу ему выступил князь Всеслав с дружиной и ополчением из киевлян. Он остановился в Белгороде, но битвы так и не было — князь Всеслав ночью покинул войска и бежал в Полоцк. В Киев вошел сын князя Изяслава — князь Мстислав и учинил жителям Киева «урок», казнив более семидесяти мужей, в том числе и именитых, многих ослепил, а их дворы отдал на разорение. Он также наложил на всех жителей города дань за разбой в княжеском тереме.

А князь Изяслав, изгнав Всеслава из Полоцка, сделал этот город вотчиной своих сыновей.

Весной того же года в Золотую палату, где временно восседал князь Мстислав, сын великого князя Изяслава, творя суд, пока его отец воевал с Всеславом, вошел боярин Часлав и взволнованно сообщил:

— Княже, имею зело важные известия, которые пред назначены не для всех ушей.

Князь Мстислав отослал находящихся в палате бояр и слуг.

— Говори, боярин, что за известия у тебя?

— Во время городской смуты, из-за которой великий князь Изяслав покинул великокняжий град, происходили странные события — в нижнем граде по ночам объявились волки, которые убивали горожан. Сразу поползли слухи, что это оборотни…

— Ты нашел его? Кто он?

— Я выяснил, кто направлял этих оборотней, распускал слухи, смущал горожан, кто главный виновник смуты, при помощи которой Всеслав получил свободу.

— И кто же он? Не томи, боярин!

— Это боярин Светозар из рода Баяна.

— Ты что-то путаешь, боярин! Ведь он же глубокий старик!

— Но это ему не помешало руководить тайным орденом «Воины-волки».

— Что это за орден?

— Они поставили себе цель возродить старую веру в языческих богов.

— Как он посмел замахнуться на святую веру в Господа Бога? Допросить и казнить так, чтобы другим неповадно было даже подумать об этом!

— Светозар успел уехать в свою вотчину, но я уже послал за ним воеводу Некраса.

— Как дознались о лиходее?

— Ночью городская стража поймала одного из тех, кто под видом волков наводил страх на горожан. Под пытками он указал на боярина Светозара.

— В Киев-град лиходея-оборотня привезти, допытать и наказать, а дом на разорение пустить!

— Слушаюсь, княже Мстислав.

* * *

Боярина Светозара воевода Некрас не догнал, не было его и в родовой вотчине. В его тереме все перерыли, ценные вещи отобрали, на подводы погрузили. Не нашли только злата-серебра, которое боярин за свою долгую жизнь насобирал довольно, но успел, очевидно, где-то припрятать. Некое чувство воеводе подсказывало, что Баян прячется недалече, но кругом стояли дремучие леса, пущи, непроходимые болота, и незнающему человеку там кого-либо найти было невозможно, а вот сгинуть — запросто. Воевода медлил, не спешил уезжать с добытым добром, опасаясь гнева боярина Часлава.

Наконец воевода решил прибегнуть к хитрости, сыграть на алчности людей и на их страхе. Стали его люди слухи распускать: одни рассказывали, что великий князь Изяслав пообещал тому, кто боярина Баяна изловит, дать серебра столько, сколько боярин весит; другие на людях кручинились для виду — якобы князь Мстислав дал срок воеводе Некрасу три дня, и если тот не найдет боярина-лихоимца, то должен сжечь село дотла.

Хитрость дала результат — той же ночью к воеводе тайно привели человека из местных, который взялся показать, где прячется Светозар. Воевода решил не медлить, собрал гридней и ночью пошел на поимку.

В глухой лесной чаще оказался деревянный сруб, где хоронился боярин, а недалеко от него обнаружили и капище идола поганого Хорса. Гридни напали внезапно, и расположившиеся в срубе с десяток человек не смогли оказать серьезного сопротивления. Их повязали и доставили в село, где под открытым небом несколько часов ожидали, пока воевода отправится в путь.

Светозар, лишенный боярских одежд и почета, теперь казался жителям села убогим стариком, а не недавним суровым властителем этих мест. Гридни, закончив грузить телеги боярским добром, подожгли терем и прилегающие к нему постройки, а поднявшийся ветер раздул пламя, заставляя столб дыма метаться из стороны в сторону, не поднимаясь выше деревьев подступающего леса, словно стараясь скрыть следы творящегося неправедного дела.

Сельские дети, подбадриваемые стражниками-гриднями, стали бросаться камнями в пленных. Некоторые сельчане осмелели, узнав, что боярину больше не жить, так как отвезут его в Киев, к князю на расправу. Они подходили, вспоминали старые обиды. А одна старушка даже плюнула в его сторону. Ибо плохое помнится годами, а память о хорошем скоротечна.

— Вчера я был чтим этими людьми, а сегодня предан и отдан на поругу, — шепелявя, произнес Светозар, не имея возможности вытереть кровь с разбитых камнем губ, так как был связан по рукам и ногам. — Теперь я увидел ваше истинное лицо и опечалился!

А люди смеялись, глядя на беспомощного старика, дети стали плеваться, беря пример с взрослых.

— Будьте вы прокляты и прокляты ваши дети, рожденные и нерожденные, проклято само село! Появится еще среди вас настоящий волк-оборотень, и тогда вы узнаете, что такое СТРАХ! Страх ночи и неизвестности! И вспомните вы этот день и меня! Будьте прокляты! Проклинаю и князя Изяслава, и весь его род, об этом прошу помощи моего бога — грозного Хорса!

Слова старого боярина подействовали отрезвляюще на жителей села, и на детей, которые еще продолжали веселиться, цыкнули, приструнили их. Телега со старым боярином тронулась последней в длинном обозе с его добром и верными людьми, следующими, как и он, на лютую казнь.

И с тех пор в этой местности поселился СТРАХ, который со временем оброс легендами, имевшими в основе реальные события и вымышленные. А это село, много раз меняя названия, которые никак не приживались, стало в конце концов Страхолесьем.

Проклятые «оборотни» — а после пыток и дознаний их количество увеличилось — были казнены вместе со своим предводителем, старым боярином, — порублены на части на лобном месте, где ныне Голосеевская площадь в Киеве. Многие тайны унес с собой в могилу боярин Светозар, не выдав их под пытками, а также не указал место, где схоронена его казна.

В том же году странной и непонятной смертью умер князь Мстислав, старший сын великого князя Изяслава.

Князь Всеслав в 6579 (1071) году в последний раз отвоевал свое Полоцкое княжество у младшего сына великого князя Изяслава Святополка, но вскоре вновь был изгнан и умер в безвестности.

Но и великий князь Изяслав погиб в зените славы в братоубийственной войне со своими племянниками Борисом и Олегом, уже добившись победы, — неведомо кто ударил его копьем в спину…

13. Полесье. Село Страхолесье. Весна. 2005 год

— Уже совсем стемнело, — прервал свой рассказ учитель, встал и включил свет, нарушив этим интимность обстановки.

— Пожалуй, я пойду, — сказала Иванна неуверенно. Рассказ ее захватил, увлек, класс казался таким уютным, что не хотелось его покидать, выходить во враждебную темноту. — Спасибо за чай.

— На здоровье. А я останусь еще, поработаю с документами. Не заблудитесь? Только, ради бога, не ходите в лес, как прошлой ночью!

— Откуда вы узнали?

— Об этом уже всему селу известно - Сергуня, когда нашелся, не стал хранить это в тайне, видно, отцовского ремня испугался.

— Вы знаете, я чувствую вину за случившееся…

— Не говорите глупостей, тем более вслух, в селе. Народ здесь такой, что с удовольствием сделает вас виноватой во всех смертных грехах, а особенно если вы признаете свою вину. Ребята сами накликали на себя беду и подвергли вашу жизнь опасности. Ведь это случайность, что на месте Егорки не оказались вы… В селе безопасно, но лучше ночью по нему не ходить. А завтра уезжайте при первой же оказии и больше не приезжайте.

— Почему?

— У меня плохое предчувствие, кажется мне, что эта история завтрашней облавой не закончится. И тогда здесь возобладают суеверия и предрассудки, последствия которых трудно предугадать.

— Вы завтра в облаве не будете участвовать?

— Нет. Я учитель, должен проводить занятия, а охота меня никогда не увлекала. Люблю любоваться природой, а не уничтожать ее. Прощайте, а то мы здесь можем долго разговаривать ни о чем.

— До свидания. Завтра, думаю, еще вас увижу.

Иванна надела куртку и вышла на улицу. Темнело, приближалась ночь. Добралась до дома вдовы без приключений. Многое в этом селе с чудным названием Страхолесье казалось странным, а сейчас и страшным. Страхолесье — страх из леса, сейчас это название оправдывалось. Ей все время вспоминался подросток Егор, которого она видела лишь раз и который предупреждал ее о неведомой опасности в ночном лесу, но сам стал жертвой ночи.

Она долго не могла заснуть, что-то тревожило ее, словно она не все сделала, что должна была. Чтобы заглушить тревогу, она начала писать статью, но работа, несмотря на обилие материала, шла тяжело. В час ночи сдалась, спрятала исписанные листы в сумку, подошла к окну — взглянуть на полную луну, мерцающую холодным светом в звездной вышине. И в этот момент из леса донесся далекий одинокий волчий вой, словно зверь жаловался на свое одиночество. По селу забрехали собаки. Иванна наконец легла. И приснился ей сон.

Сон Иванны

Она идет по лесу; переплетенные, искривленные стволы деревьев вызывают чувство страха и затаившейся опасности. Рядом с ней, держа ее за руку, идет Валера-Вольф, только в образе маленького испуганного мальчика лет семи. Внезапно они оба видят Сергуню-Сидора, он сидит возле дерева на земле, широко расставив ноги, рукой держится за шею, из-под пальцев течет кровь. Она бросается к нему, хочет помочь, перевязать рану, но он не дает и только шепчет: «Поздно… Уже поздно… Как жаль, что опоздали…»

Они подхватывают Сергуню под руки, и Вольф вновь оказывается в своем прежнем обличье. Они спешат выйти из страшного леса, который никак не заканчивается.

Сергуня по-прежнему шепчет «Поздно… Все поздно». Она наклоняется к нему и шепотом спрашивает: «Кто это тебя? Кто, оборотень?»

— А ты не знаешь? Ведь это ты меня покусала! Теперь я, как и ты, — вовкулака! — отвечает Сергуня отнимает руку от шеи, показывая кровавые следы от зубов. — И Вольф тоже… — Она видит точно такие следы на шее у Вольфа. — Скоро все село будет состоять из вовкулак. Зачем ты приехала, уничтожила наше село и нас?

— Это неправда! — кричит Иванна.

— Правда, правда! — доносится со всех сторон, и в темноте она видит множество светящихся красным точек-глаз.

Она вырывает руку и начинает убегать, но все ее движения замедлены, она почти не двигается с места. Перед ней появляется Егор, еще больше похожий на медвежонка, берет ее за руку и шепчет:

— Я тебе помогу. Следуй за мной.

— Но ты же мертвый — тебя загрыз волк!

— Не волк, а оборотень, поэтому я не живой и не мертвый. В нашем селе много таких, а скоро и ты станешь одной из нас!

Иванна пытается вырвать руку, кричит и… просыпается.


Проснувшись, девушка никак не могла заставить себя встать, чувствовала вялость, слабость, так как полночи не спала. Когда все же, собрав всю силу воли, встала, то обнаружила, что вдовы уже нет дома. В кухне, под газетой, нашла свой завтрак — остывшую яичницу с салом и в кружке козье молоко. Позавтракав, девушка вернулась к написанию статьи, а поработав пару часов, решила выйти, пройтись к сельсовету, узнать о транспорте до райцентра.

Подходя к зданию сельсовета, увидела большую толпу и поняла, что облава закончилась. Среди собравшихся было больше мужчин, многие из них были экипированы, как охотники. Услышав громкий знакомый голос, она подошла ближе. Вокруг Николая Николаевича образовался плотный кружок любопытных, слушавших его рассказ.

— Разошлись мы веером, идем в загоне, метров по пятьдесят между нами, но зелень густая, чащи там непролазные, друг друга не видим, но слышим. Иду я себе, по сторонам посматриваю, ружьишко наготове. Тут он как выскочит метрах в десяти и прямо на меня! Я в него с двух стволов и пальнул… — Здесь он сделал долгую паузу.

— А он что? — спросил самый нетерпеливый.

— Переворачивался в воздухе при каждом попадании, потом упал, вскочил и побежал. Думал, мне хана, а он пробежал мимо и скрылся. Хитрая зверюга!

— Ты что, с десяти метров промазал? Мазила!

— Попал я! Там кровь обнаружили и клок волчьей шерсти. Уверен на все сто, что обе пули в нем сидят. Федор подтвердит — вместе обыскали все, нигде следов пуль не обнаружили.

— А по следу пойти? Кровь-то была, если попал!

— В том-то дело, что только в одном месте, где я его подстрелил, а дальше ни капли.

— Не может быть!

— Может, если это вовкулака вернулся! Вспомните Барановских — девочку загрыз, а мальчика покусал. А до этого двух женщин насмерть загрыз. Его топором поранили, а по следу найти не смогли — кровавый след оборвался, как и здесь!

— Так это за царя Гороха было, мало с тех пор кто живой остался.

— Но остался… Шабалкина с Барановскими по соседству жила, может рассказать. Вовкулака это, раз пули не берут!

— Надо специальные — из серебра.

— Вот ты серебряными пулями и обеспечь нас. Умник нашелся…

— Это сельсовет должен.

— Откуда у сельсовета серебро? Ты говори, да не заговаривайся!

Иванна поняла, что облава закончилась ничем. Вышел председатель сельсовета, Остап Петрович, моложавый круглолицый мужчина лет тридцати, с заметным брюшком, и объявил:

— Ушел зверюга! Пусть Николай Николаевич сказки не рассказывает, а учится стрелять получше!

— Ты под стол ходил, когда я своего первого лося завалил! Учить стрелять меня будешь! — возмутился Николай Николаевич.

— А пока мы зверюгу не подстрелили, в лес лучше не ходить, от греха подальше. Особенно женщинам и детям. Посмотрим, как он себя поведет, и через неделю еще одну облаву сделаем. Опасность есть, но не такая, как некоторые сказочники рассказывают.

— Это кто сказочник?! — вновь раздался голос Николая Николаевича.

— Зверь этот — волк, натуральный, из мяса и шкуры.

— А кости куда подевал?

— Матерый волчище, к нам прибился откуда-то. Скорее всего, после облавы ушел в другие края. Но рисковать не будем — лес на некоторое время закрыт, если никто не хочет неприятностей на свою задницу. Все. Вопрос исчерпан. А Егорку Денисенко завтра похороним. Из райцентра звонили, подтвердили, что это волк его загрыз, и сегодня машина привезет обратно тело мальчика.

В толпе заголосили женщины. Иванна стала пробираться на голос Николая Николаевича, ловя обрывки чужих разговоров» часто слыша зловещее слово «вовкулака». Увидев девушку, Николай Николаевич сделал вид, как будто именно ее он искал, и заявил:

— Где вы ходите? Автобус в райцентр отправляется через час, идите собирайте вещи и приходите сюда, к сельсовету!

— То, что вы рассказывали, — правда?

— А что я, брехать буду? Вовкулака он или что другое, но его обычные пули не берут!

14. Киев. Зима. 1997 год

В полчетвертого утра в сон дежурного врача ворвался стук в дверь.

«Боже, когда я уже нормально высплюсь! Собачья работа на износ! А утром надо быть на кафедре, потом читать лекцию! С такой головой!» — подумал он, не спеша поднимаясь, и лишь найдя на столе очки, направился к двери. Стук не прекращался. Открыв дверь, увидел на пороге странного больного, фантазии которого позабавили его вечером.

— Что вам? — спросил он сухо. — Хотите выселить инвалида в коридор, так как он храпит?

— Прошу вас, быстрее в палату! Ему очень плохо — по-моему, он умирает! Задыхается!

— У него астма. Обычный приступ. Сестре сказали?

— Ее нет на посту.

— Постучите в манипуляционную, наверное, она там. А я пошел к больному.

Но когда врач вошел в палату, то понял, что опоздал. Инвалид неподвижно лежал на спине, устремив в потолок неживой взгляд. Чертыхнувшись, попробовал пульс на шее, но он не прощупывался, сердце через тонер не прослушивалось. Проведя с подошедшей медсестрой несколько реанимационных приемов, он констатировал смерть больного, и того с головой накрыли простыней.

В коридоре, в палатах сразу началось активное обсуждение происшедшего, притом несколько женщин заявили, что их мучило плохое предчувствие, когда они вчера смотрели на несчастного больного. Поступок Антона, вечером забравшего больного в платную палату за свой счет, был всеми одобрен, и никто не обратил внимания на одно робкое предположение, что если бы приступ случился в коридоре, то помощь пришла бы гораздо быстрее и, может, тогда инвалид остался бы жив.

Антон от всех расспросов уклонялся, а дождавшись, когда тело покойного увезли на каталке, лег на койку и, по обыкновению, прикрыл лицо недочитанным детективом.

Вечером, как Верунчик и обещала, пришла Света и стала настойчиво предлагать отведать ее произведение кулинарного искусства, пока оно теплое. Антон рассказал о ночном происшествии, указав на койку, прикрытую желтой, с пятнами, простыней, где все и случилось. Светка испуганно вскрикнула и заторопилась домой. Антон попросил ее немного подождать, так как тоже собрался выйти на улицу, немного подышать свежим воздухом в парке, расположенном рядом с больницей.

Они вышли на улицу. С неба падал мелкий снег, как пыль, превращаясь в слякоть при нулевой температуре. Антон предложил девушке немного прогуляться по парку, где властвовала зима — все было покрыто снегом, приятно хрустящим под ногами.

Света, натуральная блондинка, но не блещущая красотой, остроносая, с завязанными сзади в пучок волосами и в больших очках, придававших ей вид строгой учительницы, когда они оказались в парке, обрадовалась снегу, как ребенок — начала бегать, лепить снежки, старалась попасть в сосновую ветку.

Антон, забыв, с каким диагнозом лежит в больнице, принял активное участие в игре, и вскоре между ними завязалась потасовка Они веселились, как дети, радуясь редкому в эту зиму снегу. У Антона было больше точных попаданий, он раскраснелся, разгорячился, но и ему достаточно перепало. Наконец Света опомнилась, решила капитулировать и стала отряхивать Антона от снега. Мужчина сопротивлялся, возражал, заявляя, что такие игры только способствуют выздоровлению и что он почти здоров, так как рассчитывает дня через два-три выписаться из больницы. Молодая женщина, заметив, что у него голая шея, сняла с себя шарфик и плотно закутала ему горло.

— Так будет лучше! — снова приобретя вид строгой учительницы, заявила она.

Заигравшись, они оказались в глубине парка, где было совсем безлюдно, только стояли стеной сосны в белых зимних накидках, и неожиданным островком среди них выделялась небольшая березовая роща в природной наготе.

Вдруг Антон совсем другими глазами посмотрел на Свету. До этого из некоторых характеристик, данных Верунчиком, и своих мимолетных наблюдений, сделал вывод, что она человек очень скромный, даже застенчивый, домоседка, и это мешает ей в устройстве личной жизни. Сейчас, видя, как у нее сверкают от возбуждения глаза, как она прерывисто дышит, причем явно не от усталости, подумал, что еще неизвестно, какой «вулкан» прячется внутри нее, за внешним равнодушием. Ему захотелось разбудить-освободить этот «вулкан страстей», тщательно скрываемый под маской приличия сродни оковам. Он захотел ее, здесь и в этот миг.

Недолго думая, он крепко сжал девушку в объятиях, прижался губами к губам. Она вначале несмело, осторожно стала отвечать на его ласки, поцелуи. Он все больше распалялся, и она теряла контроль над собой. Он уже полностью расстегнул ее дубленку, его руки забрались под платье, освободили грудь от лифчика. Неожиданно она поскользнулась, потеряла равновесие и, падая, увлекла его за собой.

Она попыталась подняться, но он ее удержал, продолжая освобождать от одежды.

— Ч-ч-то ты-ы д-делаешь? — стуча зубами от переполнявших ее чувств, прошептала она и послушно поддалась ему.

Секс был недолгим, даже скоротечным, но она почти мгновенно испытала оргазм, бурный оргазм, не сравнимый с тем, что до этого у нее случалось. Когда у них все закончилось, они продолжали лежать на дубленке Светы, полураздетые, не чувствуя холода разгоряченными телами, не обращая внимания на снежинки, падающие с небес.

— Это было бесподобно! — прошептала она. — Деревья, снег — и только мы вдвоем. Абсолютно не холодно и не хочется вставать!

— А придется! — Он рассмеялся. — Иначе у тебя увеличатся шансы стать моей соседкой по палате.

— С удовольствием! Я помню, что у тебя в палате одна кровать пустует… — Тут она осеклась. — Боже, что я говорю! Что я делаю!

Антон помог ей подняться, привести себя в порядок. Прощаясь, они ничего не сказали друг другу, не договорились о новой встрече.

На следующий день, под вечер, к нему заявился Миша, белый как полотно от страха.

— Катастрофа! — воскликнул он с порога.

— Что случилось?

— Санэпидемстанция опечатала емкости для слива на металлобазе. По их заключению, они вовсе непригодны для хранения в них масла для продовольственных целей.

— Может, это временно? Ты подъезжал в санстанцию? Пробовал договориться?

— Пробовал. Глухо. Более того — хозяевами емкостей заинтересовалась налоговая милиция, так что бесполезно надеяться.

— Масловозы пришли?

— Еще вчера. Экспедиторы, водители волнуются — они уже должны были вернуться. Поставщики обрывают телефон — требуют деньги за поставленное масло.

— На маслобазу выходил?

— Пробовал — говорят, что нет свободных емкостей. Ни на какие разговоры не идут.

— Неужели негде слить масло?

— Все обзвонил. В лучшем случае, предлагают дней через десять перезвонить — может, что-то и придумают.

— Влетаем в копеечку… Позвони — скажи, что форс-мажор. Заплатим за пробег и аренду автомобилей.

— Уже пробовал. Говорят, это не форс-мажор, а наши проблемы. Требуют полностью оплату за масло, возврат масловозов и неустойку за их задержку.

— Отправляй масловозы обратно. Будем судиться, если что.

— Они очень агрессивно настроены — чувствую, будут неприятности.

— И что с того? Слить масло сейчас мы не можем — масловозы надо отправлять назад. В худшем случае заплатим неустойку, но не сейчас, а через несколько месяцев — пока пройдем все судебные инстанции. А может, еще пронесет! Отправляй! Не переживай, завтра выпишусь, и вместе будем разруливать ситуацию.

Но не пронесло. Через два дня приехали те же масловозы, только в сопровождении «братков» на двух легковых автомобилях.

Офис, который арендовали Антон и Миша, состоял из двух комнат. Одна из них была юс кабинетом, а в другой работали два менеджера и бухгалтер.

Когда открылась дверь и в их кабинет вошли трое ребят с короткими стрижками, в кожаных куртках и спортивных костюмах, Антон разговаривал по телефону. Почти двухметровый верзила с перебитым носом бесцеремонно подошел к нему и ножом перерезал телефонный шнур.

— Что, делать не фиг?! — зло бросил Антон, приподнявшись с кресла, одновременно чувствуя свое бессилие перед этой троицей.

Двое вошедших демонстративно поигрывали резиновыми милицейскими дубинками.

— Поговорить надо, а телефон будет мешать разговору. Открывай свой ящик — посмотрим, что в нем! — Верзила показал на сейф.

— Что там, тебя не касается!

— Ты тоже так думаешь? — спросил верзила у Миши. — Это с тобой вчера мы говорили по телефону?

— Нет… Ключи есть у бухгалтера, в той комнате, — с дрожью в голосе, непрерывно облизывая внезапно пересохшие губы, произнес Миша.

— Чего ты еще стоишь? Марш за ними!

— Миша! — предостерегающе крикнул Антон, перенеся внимание на друга, который выскочил из-за стола, спеша выполнить приказание бандита.


В тот же момент верзила схватил Антона за лацканы пиджака и, рванув на себя, опрокинул на стол. Удар резиновой дубинкой по почкам ожег невыносимой болью, перехватил дыхание, на мгновение заставил остановиться сердце. Он был не в состоянии защититься, удары сыпались один за другим, затем его выволокли из-за стола и бросили посреди комнаты. Он был в полубессознательном состоянии.

Как в тумане он видел, что из сейфа забрали документы и печати. Потом его подхватили под руки и отволокли в «ауди», на которой приехали бандиты. Руки скрутили за спиной и защелкнули «браслеты». Вскоре он оказался на заднем сиденье, между двумя «стрижеными». Затем словно повторился кошмар далекого, туманного прошлого — его держали в подвале гаража, скованного наручниками, он потерял ориентацию во времени, оставленный в темноте, в сырости, в одиночестве. И когда завыл от злости, от невозможности что-либо предпринять, вниз спустились двое с дубинками, и ему, вновь избитому, заклеили скотчем рот. Он задыхался, не имея возможности вдохнуть полной грудью, скованные сзади руки затекли, сырость в подвале рвала кашлем грудь, хотелось есть, но больше всего пить, мучила неопределенность.

Но вдруг все закончилось. Глубокой ночью его вывели из подвала, скованного, с заклеенным ртом, усадили в автомобиль. Ему ничего не говорили, и он не мог ничего сказать.

«Может быть, это конец?!» — возникла мысль, но измученное, больное тело не отреагировало.

К удивлению, его высадили возле дома, где он снимал двухкомнатную квартиру. Освободили от наручников, что-то со злостью сказали, но слова не дошли до сознания. Бандиты тут же уехали, но номер автомобиля он успел запомнить. С трудом содрал скотч со рта вместе с отросшей щетиной и вдохнул полной грудью.

Ночной воздух был необычайно вкусным, жажда вновь напомнила о себе. Слегка пошатываясь, Антон вошел в парадное и поднялся к своей квартире. Уже возле двери сообразил, что нет ключей, которые бандиты забрали из карманов вместе со всем содержимым в первый же день.

Но дверь квартиры оказалась открытой, и там его встретил друг и компаньон Миша. Первым делом Антон бросился в кухню и напился воды из-под крана. Затем напомнил о себе голод. Антон слегка утолил его сухарем, в который превратился хлеб за время его отсутствия, и банкой рыбных консервов из холодильника. Только тогда он бросил Мише, испуганно следящему за ним:

— Рассказывай!

— Они сказали, что не будут тебе давать есть и пить, пока…

— Не то! Во что нам все это обошлось?

— То же самое ожидало меня и мою семью…

— Сколько они с нас содрали?!

— Они потребовали заплатить за все масло, плюс расходы на доставку, штрафные санкции и, кроме того, включили «счетчик» с момента первоначальной доставки масла.

— Сколько?

— Все, что у нас было. Мы больше чем «по нулям».

— Масло?

— Пришлось реализовать за треть стоимости, чтобы с ними рассчитаться. Ведь ты…

— Что у нас есть?

— Ничего. И… Антон, прошу тебя — никуда не заявляй. Это бесполезно. Они люди Матроса, а у меня семья, двое детей. Я возвращаюсь домой — займусь сельским хозяйством, попробую стать фермером. Родители пообещали помочь. Поехали со мной.

— Мне там делать нечего. Неужели я… мы должны все это стерпеть?

— Ради моих детей — прошу тебя! Понимаю, тебе проще — ты сам… А мне надо о них заботиться… Они их не пожалеют…

— Ладно. Подумаю.

— Прошу тебя. Хочешь, стану на колени?

— Хочу, но не надо… Ладно, сам разберусь, без милиции. Уходи, хочу спать.

— Вот твои ключи от квартиры… Офис я сдал, людей отпустил — платить им нечем. В коробке печати и документы фирмы. Бухгалтер обещала подготовить отчет — она так переживала за тебя…

— Печати есть, а фирмы нет… Сколько меня не было?

— Четыре дня.

— За четыре дня уничтожено то, что создавалось годами… Все. Уходи.

— Ты обещал…

— Помню… Прощай!

Через три дня Антон позвонил Верунчику.

— Верунчик, я сел на мель. Весь мир восстал против меня и нужны деньги… Помнишь, я тебе одалживал тысячу баксов? Ты не подумай, если бы не крайне неблагоприятные обстоятельства, то я бы о них и не вспомнил…

— Антоша, я тебе сочувствую, но денег у меня нет. Ты же сам знаешь, что я страшная транжирка.

— Хотя бы часть?

— Ничего нет. Извини, я спешу. Как-нибудь созвонимся. Целую. Бегу!

— Как-нибудь… — произнес Антон, слушая гудки в трубке, затем набрал номер телефона Светы.

15. Киев. Подол. Весна. 2005 год

Иванна подошла к старинному четырехэтажному особняку, на фасаде которого чугунная табличка предупреждала, что это памятник архитектуры второй половины XІХ века, бывший доходный дом, и находится он под охраной закона.

«Рассадник клопов», — подумала она, но теперь, когда резко взвинтили цены на жилье, имея небольшую зарплату, выбирать не приходилось. Работа в «желтой» газетенке не приносила хорошего дохода, и с этим она бы еще смирилась. Но ей не нравилась направленность газеты. Ведь восемьдесят процентов того, что в ней печаталось, было высосано из пальца штатными журналистами или поступало с мест, от людей в большинстве своем психически нездоровых.

Она мечтала о постоянной работе в солидном издании, освещающем события культуры, мечтала писать аналитические и критические статьи. Впрочем, такие материалы она готовила и рассылала на протяжении последнего года в разные журналы и газеты. Кое-какие статьи даже печатали, правда, в весьма переработанном виде, с чем она не всегда была согласна, но вынуждена была это терпеть, если хотела, чтобы статья «увидела свет». В глубине души Иванна надеялась, что когда-нибудь ее оценят.

Она поднялась на четвертый, последний этаж и позвонила в дверь, обитую потрескавшимся и вытершимся от времени кожзаменителем. Ей пришлось долго ждать, пока открыла древняя, полностью поседевшая старушка.

— Здравствуйте, Лариса Сигизмундовна! — бодро произнесла девушка, немного заискивающе улыбаясь. — Меня зовут Иванна, час тому назад я разговаривала с вами по поводу квартиры. Вот я и приехала.

Старушка молча, в упор несколько минут рассматривала ее блеклыми, глубоко запавшими глазками, так что Иванне стало неловко, а затем, так и не говоря ни слова, развернулась и пошла, тяжело ступая и прихрамывая» по коридору. Иванна, сочтя это за приглашение войти, последовала за ней, прикрыв за собой дверь.

Коридор был длинным для двухкомнатной квартиры с потемневшими от времени застекленными шкафами с потрепанными книгами, с облупившейся, неопределенного цвета краской на стенах.

Середину большой комнаты, в которую они вошли, занимал круглый стол из красного дерева, на котором стояла китайская, явно склеенная фарфоровая ваза для цветов и были разложены рядами игральные карты. Треть всего пространства занимал громоздкий сервант, еще больше места было необходимо для черного рояля, где на цветной вышитой подушке дремала серая кошка с неприветливо блеснувшими желтыми глазами; в углу, возле окна, стояла старая софа, у которой вместо одной ножки были подложены два кирпича. На стенах, рядом со всевозможными декоративными тарелочками, висели три портрета в черных рамках: мужчина в темном костюме и две молодые женщины в старинных платьях и шляпках. Все портреты были вышиты на материи цветными нитками. Справа виднелась деревянная дверь, ведущая в смежную комнату.

В квартире ощущался дух старины, все было дряхлым и больше соответствовало позапрошлому веку, чем минувшему, двадцатому. Здесь Иванне не понравилось, а особенно тяжелый, устоявшийся запах лекарств. Не понравилось ей и то, что комнаты были смежными, но выбирать не приходилось — из всех сдававшихся комнат стоимость аренды этой была наиболее приемлемая.

«Поживу немного в этом убожестве, а там найду что-либо поприличнее, а если улучшу свое материальное положение, то, может, замахнусь на отдельную квартирку».

Старушка устроилась за столом на высоком резном деревянном стуле, полностью переключив свое внимание на карты. Иванна, поняв, что приглашения не дождется, последовала ее примеру и пристроилась у стола на таком же стуле, который неприятно скрипнул, напомнив о своем почтенном возрасте и ненадежности.

«Возможно, некоторые вещи из этой квартиры могут вызвать интерес у антиквара, но не у меня», — решила Иванна, стараясь не терять бдительности, так как опасалась, что стул может рассыпаться под ней.

Старушка, очевидно уже забыв о присутствии девушки, углубилась в пасьянс, время от времени теребя рукой то одну, то другую карту.

— У вас так мило! — напомнила о своем присутствии Иванна, но это не произвело ни малейшего впечатления на старушку, слишком занятую своим делом.

«Она явно не глухая и не немая — мы ведь говорили с ней по телефону. Наверное, от старости на нее «находит», но деваться некуда — вещи уже в камере хранения, и полное отсутствие других перспектив провести ночь Буду ждать, пока она соизволит обратить на меня внимание». Достала из сумочки книгу и углубилась в чтение.

— Ты мне подходишь. — Неожиданно прозвучавший резкий голос старушки заставил Иванну вздрогнуть. — Жить будешь в той комнате.

Старушка смотрела на нее все так же бесстрастно.

— Спасибо за предложение, но, может, лучше в этой комнате? Чтобы вас не беспокоить? Я рано встаю, готовлю материал для газеты, привожу себя в порядок, словом, буду создавать некоторый шум.

— Тебе самое место в той комнате! — упрямо сказала старушка.

«Что она этим хочет сказать?»

— Можно я посмотрю комнату?

— Да, теперь она твоя… опочивальня.

Иванна встала, открыла дверь в другую комнату, но ничего не увидела из-за царившей там темноты.

— Выключатель справа от тебя, на стене, — послышался голос старухи.

Под потолком зажглась единственная сохранившаяся в старинной хрустальной люстре лампочка.

«При таком освещении не почитаешь!» Иванна осмотрелась.

Комната была большая, как и гостиная, и также полностью заставлена рухлядью. Два громадных платяных шкафа (неужели у старушки так много нарядов?), большой письменный стол, покрытый грязным зеленым сукном (он здесь совсем некстати!), подле него стул, явно ненадежный, три тумбочки, комод с зеркалом, большая металлическая кровать, застланная шерстяным одеялом в пододеяльнике, неоднократно штопанном. Мебель, вещи — все было дряхлым и убогим. Девушка присела на кровать и провалилась — металлическая сетка не держала.

«Спать на ней придется полусидя». Раздражение от увиденного охватило девушку.

— В верхней одежде садиться на постель нельзя! — строго произнесла старушка.

Девушку одолевало желание съязвить в ответ, но она сдержалась — комната ей была крайне необходима, пусть даже такая.

— Мне нравится. Здесь веет… стариной. Так и хочется написать что-нибудь о прошлом, — покривила она душой, хотя с ужасом представляла, как будет здесь жить.

Прошло две недели после того, как она вернулась из творческой командировки, из Страхолесья. Когда статья была напечатана, она вспомнила, что обещала отослать ее учителю, Леонтьевичу, и набрала номер его мобильного телефона.

— Я вас слушаю! — после первого же гудка услышала она голос учителя.

— Добрый день, это Иванна. Статья напечатана, сегодня высылаю её вам по почте. Как у вас дела?

— К сожалению, у нас недобрые дела творятся. Неделю тому назад погиб Ростислав, Ростик. На него напал волк.

— Не может быть! — вскрикнула Иванна.

— К сожалению, может. Уже трижды устраивали облавы, но безрезультатно. На этот раз волка никто не видел. Отдельные следы волка все же обнаружили в лесу, а его самого — нет. В селе царит паника, все говорят о вовкулаке. В лес боятся идти, а он — хорошее подспорье к скудному столу местных жителей: ягоды, грибы.

— Что думаете предпринять?

— К сожалению, ничего. Может, еще устроят пару облав, но и на них надежды мало.

— Но ведь что-то надо делать… Какая ужасная смерть Егорки и Ростика… У вас есть какие-нибудь соображения по этому поводу? Или, может, вы тоже считаете, что той ночью мальчишки случайно вызвали дух оборотня?

— Если отталкиваться от голых фактов, то мы имеем следующее: обе жертвы подверглись нападению волка, патологоанатомическое вскрытие подтверждает это, а Николай Николаевич даже стрелял в него. Способность уйти от облав доказывает, что волк обладает прямо-таки человеческой хитростью.

— И нечеловеческой живучестью — со слов Николая Николаевича.

— К этому я подошел бы более критически — он мог растеряться и промахнуться, точнее, только легко ранить зверя. Ведь у нас есть лишь его слова — и все.

— Исходя из всего этого, можно сделать вывод, что мы имеем дело не с вовкулакой из старинных преданий…

— Я этого не сказал. Будет точнее — это необыкновенный зверь, способности которого не укладываются в рамки наших представлений.

— А почему Ростик оказался в лесу? Ведь все были предупреждены об опасности!

— Этого мы уже никогда не узнаем.

16. Киев. Весна. 2005 год

Лариса Сигизмундовна, несмотря на некоторые странности, оказалась интересной собеседницей, она обладала просто-таки энциклопедическими знаниями о киевской старине. Она рассказывала об уникальных вещах — о быте и облике города в шестидесятые, пятидесятые, сороковые, тридцатые годы минувшего столетия, все дальше и дальше углубляясь в прошлое. При этом так рассказывала, что у собеседника не оставалось ни малейшего сомнения, что все это она видела собственными глазами. На вид ей было лет семьдесят, но когда она стала рассказывать о событиях двадцатых годов, Иванна не выдержала и спросила, сколько ей лет.

Старушка рассмеялась и ответила, что об этом не спрашивают, а возраст определяют по внешнему виду. Но когда девушка поинтересовалась, какой период из своей жизни она считает самым счастливым, та вновь рассмеялась и ответила:

— Перед войной… Перед Первой мировой войной!

— Вы помните то время? — удивилась Иванна.

— Ты мне не поверишь, но порой мне кажется, что это было вчера. Я была тогда молода, гораздо моложе, чем ты сейчас. Казалось, как только я перешагну родной порог в самостоятельную жизнь, которая начиналась у молодых девиц того времени с двадцати одного года, то весь мир окажется у моих ног.

— Наверное, несколько завышенная самооценка.

— Возможно… Но я была необыкновенной девушкой — не из-за внешности или остроты ума, хотя ни на то, ни на другое я никогда не жаловалась. Дело в том, что моя бабушка по материнской линии была ведьмой.

— Кем-кем?

— Ведьмой в шестом поколении, и она свой дар передала мне.

— Это что, как книгу? Возьми и пользуйся?

— Не совсем так. Во-первых, у нее был выбор: моя старшая сестра, а также великое множество кузин — внучек ее сестер. Она долго присматривалась, и только когда мне исполнилось двенадцать лет, мне открылась. Вначале я испугалась услышанного, затем испугалась, что бабушка передумает и выберет кого-нибудь другого, затем испугалась, что об этом узнают родители. Моя мама побаивалась ее, а папа избегал общения с ней, хотя всегда вел себя по отношению к ней очень корректно. Бабушка заметила во мне дар и укрепила его с помощью магических знаний, которые передала потом мне. Я тогда училась в женской гимназии и после занятий вместо того, чтобы посидеть в кондитерской или погулять по парку с подружками, бежала к бабушке учиться белой и черной магии. Учеба эта, надо сказать, была гораздо сложнее, чем занятия в гимназии. А учебная программа того времени была значительно сложнее, чем та, по которой вам ныне преподают: мы изучали четыре языка, два из них — латынь и древнегреческий, математику, физику, историю, литературу.

— У нас тоже учебные программы не подарок, а еще компьютер, Интернет.

— Не будем обсуждать это — мы говорим о разных эпохах. В то время считалось неприличным появляться в общественных местах в платье, открывающем лодыжки, — я говорю о приличных девушках. А теперешних приличных девушек нельзя сравнить даже с кокотками того времени. А вы бы увидели, каким был Киев! Каким он был интеллигентным, шумным, праздничным даже в будни!

— Вы сказали, что бабушка вас обучала магии?

— Да, верно. Потом оказалось, что она очень спешила, предчувствуя свою скорую смерть.

— Она была в возрасте?

— Значительно младше, чем я сейчас. Она была неизлечимо больна — чахотка. Умерла в 1914 году. По иронии судьбы, мой отец скончался от той же болезни, только через шесть месяцев, на второй день после того, как нам объявил войну германский кайзер. А после смерти бабушки я сама стала ведьмой — в тринадцать лет.

— Выходит, вам больше ста лет?

— Исполнится сто один, когда солнце окажется в созвездии Скорпиона.

— Для такого возраста вы чудесно выглядите!

— Благодарю за комплимент.

— А может, вы продемонстрируете что-нибудь магическое?

— Магические опыты — это не фокусы. Когда начинают путать магию с фокусами, это плохо заканчивается для человека. Так было с Гарри Гудини… Черная магия — очень опасная вещь, и не только для того, против кого она направлена, но и для самого мага. При малейшем просчете заклятие может вернуться и уничтожить его. Это касается и белой магии, особенно целительства. Излечить — значит взять на себя боль, болезнь человека, суметь ее нейтрализовать в себе, и это происходит со значительным расходованием жизненной энергии.

— Вы можете предсказать будущее? Я часто вижу, как вы раскладываете пасьянс. Наверное, умеете гадать на картах?

— Ты наблюдательная. Пасьянс — удивительное занятие: он напоминает жизнь человека во всех ее хитросплетениях. Найти карте точное место в пасьянсе — равносильно тому, что человек делает правильный шаг в жизни. А от него зависят все дальнейшие события. Бывает, люди жалуются, что им не везет, нет счастья в жизни, но это не так. На самом деле они делают неверные шаги, не желая замечать этого, не хотят реально определить свое положение, исправить ошибки, и тем самым все больше погружаются в трясину собственной глупости. В жизни все предельно просто, надо только быть наблюдательным и делать соответствующие выводы, анализируя сопутствующие Знаки.

— Какие Знаки?

— Знаки Судьбы. Например, ОН идет на все, лишь бы заполучить ЕЕ, добиться благосклонности, преодолеть холодное отношение, образовать брачный союз, и добивается этого, не жалея сил. Здесь заложена ЕГО ошибка. Он забывает древний закон, который оберегает влюбленных, — «насильно мил не будешь». ОН может ЕЕ купить, обмануть, причаровать, привязать к себе любым другим способом, то есть использовать магию денег, магию обольщения, магию интриги, но она — не его половинка, и в конце концов ОН потерпит фиаско. Бывает, за настойчивостью скрывается только тупость, ненужная прямолинейность… Но не всегда. Бывает, человек занимает чужое место в жизни, на определенном отрезке времени даже добивается успехов, а когда понимает, что это была ошибка, времени уже нет — жизнь прошла.

— Очень грустно и мрачно то, о чем вы говорите.

— К сожалению, это так. А узнать будущее — значит обречь себя на него. Лучше его не знать, тогда человек может его изменить к лучшему, не делая ошибок в настоящем.

— Слишком туманно. Так вы мне не погадаете?

— Нет. Видишь, у меня и карты заняты — недавно начала новый пасьянс. Тяжело продвигается.

— Он такой сложный?

— Да. Как человеческая жизнь.

— Он имеет название?

— Пожалуй, да. Пасьянс с волками.

— Чудное название. Что-то в последнее время я часто стала сталкиваться с этими хищниками. Знаете, я недавно была в селе Страхолесье, так там…

— Знаю. И твоя миссия там еще не закончена.

— Какая моя миссия? Что вы знаете об этом?

— Я устала, пожалуй, прилягу.

Старуха устроилась в кресле-качалке и, судя по дыханию, сразу уснула. Иванна посмотрела на стол, на котором старушка раскладывала пасьянс, — некоторые карты были открыты, а другие ждали своей участи. Карты ничего ей не говорили, поэтому она выключила свет, ушла к себе в комнату и тоже легла спать.

«Столетняя старуха наверняка выжила из ума, воображает себе черт знает что. Надеюсь, она не опасна. Хотя… она сама призналась, что получила знания черной магии от своей бабушки. Выходит, она потомственная ведьма! Что за пасьянс она раскладывает и как он может быть связан со мной?»


Уже засыпая, услышала, как в комнате старухи щелкнул выключатель, зашелестели карты. Перевернулась на другой бок и заснула.

17. Киев. Весна. 2005 год

И каждый уважающий себя киевлянин, и приезжие обязательно посещают Андреевский спуск в День Киева, чтобы пройтись по брусчатке одной из самых древних улиц, которая вьется змейкой, спускаясь к подошвам гор Замковая и Уздыхальница. Андреевский спуск соединяет район ремесленников Подол с верхним городом, где в древности жили князья. Удивление вызовет бесконечный ремонт-реставрация замка Ричарда, никак не желающего принадлежать кому-либо конкретно, вокруг которого создаются новые и новые легенды. Самые стойкие и жаждущие выпьют пива на вершине Уздыхальницы, самые любознательные, приверженцы творчества Булгакова, заберутся по старинной чугунной лестнице на Замковую, посмотрят сверху вниз на разноцветные крыши застройки столичных нуворишей в урочище Кожемяк» поломают голову, пытаясь понять, почему высокий металлический крест обвешан разноцветными ленточками. Если не жалки обуви, можно пройти по гребню горы, имеющей форму женской груди, выйти к братской могиле и услышать от гида-добровольца историю о том, что здесь похоронены студенты, павшие от рук большевиков под Крутами, но это будет неправдой. Студенты были похоронены на старом элитном кладбище возле Аскольдовой могилы, в тридцатые годы уничтоженном все теми же последователями Коммунистического Интернационала. А если любознательный люд пройдет еще дальше, то натолкнется на остатки кладбища Флоровского монастыря, в разорении которого приняли участие не только зловредные большевики, борцы с церквями и кладбищами, но и все кому не лень. А если и здесь повстречается гид-доброволец, то можно услышать много всяких историй: о призраке черной монахини, не имеющей покоя по ночам с тридцатых годов прошлого столетия, о блуждающих огнях и могилах; узнает, что с легкой руки писателя Булгакова эти места облюбовали сатанисты, которые устраивают здесь черные мессы, и маньяки. Но многое из того, что эти гиды вам расскажут, может показаться фантастикой или просто неправдой, и есть единственный путь развенчания всех этих мифов — самому ночью прогуляться по вершине горы.

Иванна, бредя по вымощенной брусчаткой улице на шпильках, не стала экспериментировать, подниматься по узорным чугунным лестницам на Уздыхальницу, решив, что пива можно будет выпить и внизу. Леденящих душу рассказов гидов-добровольцев она наслушалась еще на прошлогоднем Дне города и не имела желания дожидаться ночи, чтобы узнать, что в них правда, а что ложь. Цель ее похода сюда была проста — купить какую-нибудь безделушку, которую могла продемонстрировать в редакции в качестве доказательства своего участия в жизни города.

Она спускалась по брусчатке вниз, к Подолу, рассматривая картины аматоров и профессионалов, выставленные вдоль всей улицы. Несмотря на разнообразие сюжетов и жанров, у нее было чувство, что они однотипны, в них не была выражена индивидуальность автора, не ощущалась душа, словно созданы они были на громадном конвейере повседневности. Особенно ее раздражали бесконечные изображения сирени, маков и подсолнухов.

«Я такие картины никогда покупать не буду, разве кому-нибудь в подарок». Утверждая так, она слегка покривила душой, так как ее месячный бюджет не предусматривал покупку каких-либо картин. Может, потому они ей так и не нравились?

Уличная картинная галерея разветвлялась: один ряд шел вниз, на Подол, другой сворачивал вправо, по аллее, соединяющей Андреевский спуск с Владимирской горкой. Иванна никуда не спешила, никто ее не ждал, поэтому, свернув вправо, она решила просмотреть картины и на этой аллее.

Ее душу чуть затронуло мастерство художника, копирующего картины Айвазовского. Она улыбнулась, разглядывая триптих, а затем остановилась, пораженная увиденным.

Ночной мрачный лес, где каждое дерево имеет свое лицо, освещен яркой луной. Среди деревьев толпа взбудораженных людей с факелами, они словно кого-то ищут, и среди них, на переднем плане, ничем не выделяющийся человек, однако он отбрасывал тень волка, резко отличающуюся от человеческих теней. Тени в темноте?

Рядом с ней другая картина, также привораживающая взгляд мастерством исполнения: страна гор, безрадостный красно-хоричневый пейзаж, освещаемый безжалостно ярким солнцем.

— Наверное, это Марс, — вслух высказала предположение Иванна, остановившись перед картиной.

— Нет, это Афганистан, — пояснил высокий мужчина спортивного телосложения, на вид лет тридцати пяти, в голубых потертых джинсах и, несмотря на вовсю светящее майское солнце, черной кожаной куртке, из-под которой виднелась черная майка.

— Вы продавец?

— Я продавец и художник одновременно. По крайней мере, сегодня.

— Вы были в Афганистане? Воевали?

— Возможно.

— Расплывчатый ответ, скорее отрицательный. Но не будем затрагивать тему Афганистана. Слава Богу, это уже в прошлом, как и страна, с которой это было связано. Меня больше интересует вот эта картина, с лесом. Деревья-люди, вроде мифических существ, которые словно хотят что-то рассказать, но не могут. А в этой человеческой фигуре ощущается некая двойственность. А лес живой и страшный… Картина нарисована прекрасно. Можно поинтересоваться, где вы для нее почерпнули сюжет?

— Картина не нарисована, а написана. Моряк ходит по морю, а художник пишет, а не рисует.

— Я вас обидела?

— Ничуть. А сюжеты — плод фантазии, не более того.

— Интересные фантазии…

— Вы хотите сказать — больные фантазии?

— Между прочим, вы сами так выразились.

— Просто я уже слышал подобные высказывания — «исполнено чрезвычайно талантливо, но…».

— Вы себе льстите.

— … смысл — словно бред параноика.

— Занимаетесь самобичеванием. Название картина имеет?

— Нет.

— Знаете, а я слышала, что если картина не имеет названия, то она не существует.

— Возможно, вы правы — за месяц картину видело множество людей, но никто не набрался храбрости ее купить. Она как бы есть, и в то же время ее нет.

— Я их понимаю… Такая картина подходит какому-нибудь замку с привидениями, и не годится для того, чтобы висеть в гостиной или спальне обычного дома.

— Вы ограничиваете возможную область ее расположения: есть еще кухня, кладовка и балкон.

— Наверное, кладовка — это то место, которое как раз подходит для нее.

— А вы не хотите ее купить?

— Упаси Господи! Хотя… назовите мне ее цену.

— Чашка кофе в ближайшем кафе.

— Вы шутите?

— Нет. Мне просто лень нести домой обе картины, а тут представляется прекрасная возможность выпить кофе.

— А если я не соглашусь на вашу цену?

— Согласитесь. Ведь картина вас заинтересовала — я заметил вашу реакцию, когда вы ее увидели. А о пейзаже Афгана вы заговорили просто так, чтобы начать разговор.

— Вы еще и психолог. Ошибаетесь — меня ваша картина не интересует. Какой-то безвестный художник… — Она повернула ее обратной стороной, где стояла подпись, и, прочтя вслух, вздрогнула.

— Худ. Барановский А. Д. — Сразу вспомнилось Страхолесье и рассказ вдовы Шабалкиной. — Барановский, как я понимаю, фамилия, а инициалы как расшифровываются? Что такое «А. Д.»?

— Антон Денисович. Можно просто Антон. А вас как зовут?

— Иванна. Пожалуй, соглашусь на ваши условия. Желательно найти кафе поближе, но времени у меня мало, я очень спешу.

— Здесь есть подходящее кафе, совсем рядом. Дима! — окликнул он продавца, расположившегося неподалеку. — Не в службу, а в дружбу — заверни эту картину и присмотри за моим товаром. Я через десять минут приду.

— Неужели продал?

— Продал, Дима, продал. И за хорошую цену.

— За сколько?

— Коммерческая тайна, не хочу кричать во весь голос от радости. Потом скажу.

Антон с Иванной немного спустились и зашли в кафе, стилизованное под старину.

— Что будем пить? — спросил Антон.

— По-моему, вопрос решен — кофе, и я угощаю. Со сливками?

— С коньяком, но за него плачу я.

— Как хотите.

Они устроились за столиком возле окна.

— Спрашивайте, — сказал Антон улыбаясь. — Вижу, что вам не терпится кое-что выяснить.

— Вашего отца звали Денис. Он случайно не из села Страхолесье?

— Потрясающая осведомленность. Вы меня поражаете… Да, именно оттуда. В том селе у меня имеется куча дальних родственников.

— А где сейчас проживает ваш отец?

— К сожалению, он умер, еще когда я был маленьким.

— Извините, я не знала.

— Отца сбил автомобиль… А жил он в Чернигове — там я родился и там сейчас живет моя мама… Удивительно: вы вроде случайно остановились у моих картин. Я вдруг решил подарить вам картину, хотя мог это сделать раньше или позже. И тут оказывается, что вы знаете о существовании маленького села на Полесье с чудным названием, и сразу пытаетесь связать его с моим отцом… Просто Знаки какие-то, указывающие на то, что наша встреча так просто не закончится.

— Не знаю, на что указывают Знаки, но я всего две недели как приехала из села Страхолесье. Там услышала о вашем отце.

— Интересно, что он такого совершил, что его до сих пор там помнят?

— В конце сороковых годов волк загрыз его маленькую сестренку, и сам он чуть не погиб, поэтому родители увезли ребенка оттуда.

— Странно, вы мне рассказываете то, о чем я не знал, хотя несколько раз был в том селе. Получается, родственники об этом умалчивали.

— Давно вы там были?

— Давно. Хотя совсем недавно с друзьями сплавлялся по речке Руксонь, она течет не так далеко от села. Хотел зайти, навестить родственников, но как-то не получилось. Это как раз было две недели тому назад, и мы могли встретиться там.

— Да, могли. Долго были в походе?

— Дней десять — я всего дней пять как вернулся. Знаете, это мне напоминает допрос. Что еще вы от меня скрываете или хотите узнать?

— Вам это только кажется. Просто женское любопытство.

— Мне вот тоже любопытно, что вы там делали. Село крошечное, не могу даже представить, чем оно вас привлекло.

— Я журналистка.

— Интересно, но это не проясняет суть вопроса.

— Мне надо было написать статью о вовкулаках, оборотнях.

— И как — нашли там оборотней?

— Зря улыбаетесь. Там случилось два странных нападения волка на подростков — оба погибли. Устроенные облавы ничего не дали.

— Теперь понятно, почему вы заинтересовались моей картиной, на которой человек имеет тень волка. Этим я словно предупреждаю, что оборотень может находиться среди людей. Не так ли?

— Пожалуй.

— Предлагаю продолжить обсуждение этой темы. Судя по тому, что в течение всего разговора вы ни разу не посмотрели на часы, вы никуда не спешите. Подождите меня пять минут, я дам ценные указания Диме, как поступить с моим богатством, а заодно принесу вам картину. Договорились?

— Лады. Жду вас здесь.

Неожиданное знакомство развлекло Иванну. Она почувствовала себя детективом, ведущим расследование, который не может упустить ни малейшей детали, не попытавшись разобраться в сути происходящего. Через десять минут появился запыхавшийся Антон, неся в руках запакованную картину.

— Все как обещал. Картина ваша.

— Не жалко?

— Нет. Думаю, знакомство с вами стоит того. Тем более что я ее не теряю — она будет находиться у вас. Если у меня возникнет желание взглянуть на нее одним глазком, то неужели вы откажете?

— Да, откажу. Домой не привожу незнакомых людей, тем более у меня и дома нет — снимаю комнату.

— Тогда мы с вами друзья по несчастью — я тоже снимаю, но квартиру. А то, что касается нашего «незнакомства», то это неправда. Вы обо мне много чего знаете, а вот я ничего о вас не знаю, за исключением того, что вы журналистка.

— Этого достаточно. Остальное вы видите перед собой.

— Увиденное меня вдохновляет… Еще кофе? Теперь я угощаю.

— Спасибо, но откажусь. Это будет сегодня уже четвертая чашка, а еще не вечер. Пойду вниз, на Подол. Хотите — можете составить мне компанию.

— С удовольствием.

Они стали пробираться сквозь людскую толчею вниз, пытаясь разговаривать на ходу, но это плохо получалось. Разгоряченные толкотней, они решили выпить пива, и Антон увлек девушку в кафе, расположенное в Гостином дворе, где, по его словам, собирались люди, имеющие отношение к искусству: литераторы, поэты, художники. Кафе представляло собой длинный узкий коридор шириной около двух метров, вдоль которого выстроились в один ряд столики до самой барной стойки. Оно было переполнено, и за столиками, рассчитанными на четверых, сидело человек по восемь-десять, так что для передвижения оставался лишь узкий проход между спинами и стеной. Антона здесь многие знали, он то и дело пожимал кому-то руку, на ходу отвечал на приветствия. Иванне здесь не понравилось, она рассчитывала, что, не найдя свободных мест, они уйдут отсюда. С середины зала-коридора уходили две лестницы, одна из них вела наверх, а другая — вниз, на тупиковые площадки, где стояло по одному столику. Иванна поняла, что помещение, в котором было кафе, когда-то служило холлом-коридором, из которого по лестницам можно было попасть в основные помещения, теперь отгороженные из-за огромной арендной платы.

Антон уверенно пробрался к лестнице, ведущей наверх, — и как раз вовремя — по ней спускалась компания, освободившая столик, и они поспешили его занять.

— Нам повезло — в это время найти здесь пустой столик — большая удача.

— Вы так уверенно шли сюда, словно знали об этой ожидавшей нас «удаче».

— Меня вел сюда нюх, интуиция, и она меня не обманула. Я пошел за пивом, а вы держите оборону: одинокая красивая девушка за отдельным столиком — это так притягательно!

Минут через пять он вернулся с двумя запотевшими бокалами с пивом и вазочкой с орешками.

— Здесь жарковато, — сказал он и, сняв куртку, остался в черной тенниске с короткими рукавами. На его левом предплечье Иванна заметила татуировку: волк и цифры — 1987.

— Откуда эта татуировка у вас?

— Вы мне не поверите, но я сам не знаю. У меня период между 1986 и 1988 годами словно стерт из памяти. В это время я оказываюсь в Афганистане, неизвестно, что там делаю, пока меня не находит патруль наших войск в горах, обессиленного, израненного.

— Неужели вы совсем ничего не помните о том времени?

— Почти ничего. Отрывочные картинки о маленьком горном селении, где меня удерживали в качестве пленника. Иногда во сне вижу обрывки каких-то событий, но не уверен, что они имеют под собой реальную основу, к тому же они тут же ускользают из памяти.

— Странно, какая-то выборочная потеря памяти.

— Такое бывает — консультировался у врача… Давайте поменяем тему и перейдем на «ты».

— Так просто?

— Вам что-то мешает?

— Вы значительно старше меня… Ладно, согласна, что так будет лучше. В твоих картинах чувствуется рука профессионала, наверное, ты заканчивал художественное училище?

— Нет. Я самоучка, рисовать любил с детства, ходил в художественную студию. Художником стал случайно. В девяностые годы довольно успешно занялся бизнесом, учился на заочном в политехе, но внезапно потерял все… Извини, не хочу вспоминать о том периоде. Чтобы прийти в себя от стресса, стал писать картины маслом, в основном копировал работы известных мастеров. К моему удивлению, первая же картина, выставленная на Андреевском спуске, продалась в тот же день. Я расценил это как Знак свыше и сделал художество своей профессией. Заимел много друзей среди художников-профессионалов, у которых многому научился. Я не жалею, что сделал такой крутой поворот в жизни: занимаюсь любимым делом и при этом зарабатываю на жизнь. Теперь я отошел от копирования и пишу только оригинальные произведения. Это нестабильный источник дохода — как говорится, то густо, то пусто. Хуже всего приходится зимой — тогда уровень продаж совсем падает, но мне хватает. Я разведен — семейная жизнь была скоротечной, как сон, так что иногда задаю себе вопрос: а была ли она вообще? Сейчас живу один.

— Возможно, я вас понимаю…

— Мы с тобой договорились — на «ты».

— Да, конечно. Как это здорово — заниматься делом, от которого получаешь удовольствие! Мне журналистика очень нравится, а то, чем занимаюсь в газете, — нет. На протяжении двух лет пытаюсь зацепиться в более солидной газете, посылаю материалы, резюме, но пока безрезультатно.

— Видно, твое время еще не наступило.

— Неизвестно, наступит ли..

— Не надо так пессимистически. Когда я первый раз приехал в Страхолесье, то поразился, как можно жить в такой глуши, вдали от цивилизации. Но живут же люди, и оптимистов там больше, чем пессимистов.

— А некоторые туда удаляются добровольно. С учителем, Иваном Леонтьевичем, не знаком?

— Лично нет, но слышал о нем. Да Бог с ним, с этим учителем. Лучше честно ответь мне: расспрашивала о моем отце и, видно, знаешь о нем что-то такое… О чем-то ты умалчиваешь, не знаю о чем, но чувствую, что так оно и есть. Я ведь говорил, что у меня нюх.

— Да, не все тебе рассказала. Ты знаешь, по какой причине родители твоего отца вместе с ним покинули село?

— Наверное, надоело жить в глуши.

— Не совсем так. По мнению жителей села, на твоего отца напал оборотень в обличье волка. А это значило, опять же, по их мнению, что со временем он сам мог превратиться в оборотня. Поэтому родители поспешно вывезли твоего отца из села.

— Чушь какая-то.

— Я не говорю, что это правда, лишь рассказала то, что слышала там.

— Спасибо. Странно то, что это до сих пор от меня скрывали. Очень старая история, правда, ее участники почти все уже умерли, как и мой отец.

Они еще немного посидели в кафе, затем Антон проводил Иванну домой, и они обменялись телефонами.


Иванна застала Ларису Сигизмундовну за обычным занятием — раскладыванием пасьянса.

— А я с подарком. Если не возражаете, то хотела бы ее повесить в комнате.

И она освободила картину от упаковки. Лариса Сигизмундовна долго рассматривала картину, затем сказала:

— Плохая кровь у человека, который нарисовал эту картину. Да и она ничего хорошего не принесет владельцу. Лучше избавься от нее. Это плохой подарок.

Ночью Иванне приснился сон, в котором Антон гонялся за ней по темному лесу. Наконец догнав, медленно наклонился над ней, обессиленно лежавшей на земле и дрожавшей от страха.

— Не бойся, тебе не будет больно. Пройди обряд инициации, и ты станешь такой же, как я.

Внезапно вместо его лица она увидела волчью морду с красными горящими глазами, широко раскрытой пастью, с которой стекала слюна. У нее сердце остановилось от ужаса и… зазвенел будильник.

Иванна какое-то время не спешила подниматься с постели, переживая ужас сновидения.

«Знаки. Он говорил о Знаках, — вспомнилось ей. — О том, что мы встретились неспроста. Мне все время кажется, что я чего-то недопонимаю или не замечаю. А ведь Знаки — это очень серьезно, они могут в корне изменить судьбу».

На работе ей в голову пришла одна нелепая мысль — так она ее охарактеризовала, но все же решила проверить. Достала топографическую карту Полесья, где отыскала село Страхолесье и вьющуюся змейкой речку Руксонь. Сверившись с масштабом, высчитала, что самое короткое расстояние от речки Руксонь до села составляет около десяти километров.

«Для человека это приличное расстояние, а вот для волка, который пробегает порой сотни километров, весьма незначительное. Согласно «Слову о полку Игореве» князь Всеслав Полоцкий мог, обратившись в волка, за ночь пробежать до Тмутараканского княжества, а это добрая тысяча километров. Хотя что за чушь лезет мне в голову! Еще немного — и я поверю, что оборотни-волки существуют!»

Она сложила карту и засунула ее в ящик стола, но не смогла избавиться от тревожных мыслей.

«Случайно ли то, что нападения на Егорку и Ростика произошли, когда Антон был в походе, недалеко от села? Может, устроенные облавы не помогли обнаружить волка-людоеда лишь потому, что днем он имел совсем другое обличье, не то, что ночью? И почему мне в голову лезут эти глупости — только потому, что услышала рассказ вдовы Шабалкиной о его отце?»

На следующий день Антон позвонил Иванне на работу и пригласил ее в кино. Они посмотрели импортный «ужастик» «Сонная Лощина», похрустели попкорном в темноте зала, запивая его колой, периодически замирая от притока адреналина, а в конце порадовались за героев, которые, несмотря на противостоящие им всемогущие потусторонние силы, силы зла, смогли выйти победителями.

— Этот фильм уже второй раз идет в прокате, а посмотри вокруг - полный зал. Хотя сюжет чересчур надуманный, и этот всадник без головы… Мне кажется, что интереснее было бы, если бы всадник без головы оказался мистификацией, — заметил Антон, когда они выходили из зала.

— А мне все это напомнило Страхолесье. Ведь там, возможно, происходит то, что невозможно понять, рационально мысля. И за всем этим прячется тайна, о которой знают многие, но предпочитают молчать.

— У тебя, как у журналиста, очень развито воображение.

Вернувшись поздним вечером, Иванна застала Ларису Сигизмундовну отдыхающей на софе. Стараясь не потревожить старушку, она прошла на цыпочках в свою комнату. Раздеваясь, подумала об Антоне. Ее к нему тянуло, но в то же время что-то в нем настораживало, заставляло держаться на расстоянии. Странным было и то, что он побывал в Афганистане, но почти ничего не помнил об этом.

В выходные Антон пригласил ее в парк «Александровка». У него оказался старенький автомобиль — «шкода-фелиция», на котором они без приключений добрались до Белой Церкви и целый день гуляли по парку.

Теперь они встречались почти каждый день после работы. Антон при встречах представлял Иванну знакомым так: «Это моя… — и через длинную паузу: — …муза. Как понимаете, я без нее никуда». Вначале Иванна сердилась, особенно ей не нравилось слово «моя», но потом привыкла и порой даже подыгрывала ему. Как-то вечером, когда он предложил ей взглянуть на его «берлогу» и выпить там кофе, она сразу согласилась.

Это была однокомнатная квартира в шестнадцатиэтажке возле Центрального автовокзала. В противовес бытовавшему мнению о художниках, в ней царил исключительный порядок. Вот только большое окно, во всю стену, было плотно завешено темными шторами. Возле окна стоял мольберт с незаконченной картиной. Включив торшер у дивана, свет которого лишь слегка разогнал темноту, и заметив удивление на лице девушки, Антон пояснил, что привык рисовать в полумраке, так проще сконцентрироваться, ни на что не отвлекаясь. Антон сварил отличный кофе, а к нему достал бутылку коньяка и рюмочки. Зажег толстую оплывшую свечу.

Интимная обстановка располагала к доверительному разговору, и Иванна немного рассказала о себе: родом из Кировоградской области, из небольшого райцентра, со второй попытки поступила в Киевский институт журналистики, пять лет скиталась по общежитиям, приобретя на них оскомину на всю жизнь. Окончив институт, приехала в Кировоград, начала работать в областной газете, но заскучала по столичной жизни и вскоре вернулась в Киев. Устроилась в бульварную газетенку, где работает уже третий год. Стоимость аренды жилья растет гораздо быстрее, чем зарплата, поэтому уже раз пять меняла съемную квартиру.

Когда бутылка коньяка опустела на треть, а паузы в разговоре стали продолжительнее и многозначительнее, неожиданно раздался звонок в дверь.

— Кто бы это мог быть? — удивился Антон.

— Наверное, кто-нибудь из прежних или нынешних почитательниц твоего художественного таланта, — немного язвительно предположила Иванна. — Или заказчик на картину, который не может потерпеть до утра.

— Сейчас увидим, — спокойно сказал Антон и пошел открывать.

Иванна услышала в коридоре шум, как ей показалось, женский голос и стала нервно собираться. В комнату вошел немного растерянный Антон и сообщил, что к нему приехала мама из Чернигова, а из-за его спины выглянула полная пожилая женщина.

— Здравствуйте, — пробормотала Иванна.

— Вечер добрый, — откликнулась женщина. У нее оказался хорошо поставленный голос. — Меня зовут Марина Александровна. А вас?

— Иванна.

— Хорошее имя. Извините, что не смогла заранее предупредить Антона о своем приезде и этим нарушила ваши планы.

— Нет, что вы… Я уже собиралась идти домой.

— Мама, Иванна журналистка, недавно была в Страхолесье, так в селе, оказывается, черт знает что творится. Полагают, что оборотень поблизости появился.

При этих словах женщина вздрогнула и бросила испуганный взгляд на сына, что не укрылось от Иванны. Но Марина Александровна тут же взяла себя в руки.

— Антон, не чертыхайся! Черта упомянешь — черта накличешь.

— Мама у меня учительница — знает ответ на любой вопрос. Я думаю, учительнице и журналистке есть о чем поговорить, пока я приготовлю чай.

— Спасибо, Антон, но мне и в самом деле пора. Твоя мама с дороги, наверное, хочет отдохнуть.

— Я не устала. Подвернулась оказия — районо дало машину, чтобы привезти оборудование для компьютерного класса, — вот на ней я и приехала. Меньше двух часов в дороге. Оставайтесь, Иванна, на чай.

— Спасибо, в следующий раз.

Иванна не понимала, что с ней творится. Разум твердил, что надо остаться, но она не могла этого сделать, ей хотелось покинуть квартиру Антона как можно быстрее.

Провожая ее до двери, Антон сказал:

— Извини, что так получилось. Мама обычно приезжает в последнюю субботу месяца, а тут случай подвернулся.

— Все нормально. Любит она тебя, вот и хочет повидаться. Прощай.

— До свидания.

* * *

На следующий день Иванну отправили в местную командировку — в психиатрическую больницу имени Павлова, прозванную в народе «дурдом». Записала со слов очевидца — санитара с сизым лицом алкоголика — историю об НЛО, которое он вчера видел в небе над больницей. Воображение у него работало — описал НЛО во всех подробностях, но когда стал рассказывать об иллюминаторах, через которые можно было рассмотреть зеленые лица инопланетян с фиолетовыми глазами, Иванна сказала, что этого достаточно, размер статьи не позволяет приводить дополнительные подробности. Санитар поинтересовался, где он сможет получить вознаграждение за столь ценную информацию. Иванна направила его к главному редактору, объяснив, что не уполномочена решать такие вопросы. Санитар почесал затылок и сказал, что согласен и на «малое», лишь бы никуда не ехать.

Тут девушка увидела Марину Александровну, с полной сумкой устало поднимающуюся к зданию больницы по «серпантину».

Санитар посоветовал в статье провести аналогию с куреневским потопом, когда, по рассказам его родителей, над «Павловкой» тоже стояло НЛО, благодаря которому грязевой поток чудесным образом обогнул больницу. В конце беседы он попросил дать «на бутылку» — дескать, все равно редактор с ней рассчитается, она еще окажется в выигрыше. Марина Александровна прошла рядом с ними, не обратив внимания на девушку, погруженная в думы, которые, судя по выражению ее лица, были невеселыми. Санитар стал рассказывать о призраках больных, расстрелянных в годы войны фашистами, уверял, что они появляются в ночное время в подвалах, пугая медперсонал, но не успел закончить рассказ, как журналистка его прервала.

— Я дам «червончик», если узнаете, кому понесла передачу эта женщина.

«Зачем мне это надо? Какая разница, к кому она пришла? Что я хочу выяснить?»

— Ждите меня здесь — скоро буду. — Санитар повеселел и ринулся за женщиной, которая уже шла между корпусами и могла в любой момент исчезнуть.

Прошло полчаса томительного ожидания и бездействия.

«Ну, сообщит санитар чью-то фамилию, и что с того? Лучше, чем зря терять время, зашла бы в Кирилловскую церковь полюбоваться фресками Врубеля. Может, уйти, пока не вернулся санитар с ненужной мне информацией?»

Но тут появился санитар с многозначительным видом, преисполненный важности — очевидно, из-за успешно выполненного задания.

— Это было нелегко, — сказал он, подходя. — Туда так то не попадешь, даже если здесь работаешь. Там более жесткие правила.

— Это где?

— Там, — бросил санитар и махнул рукой в неопределенном направлении.

— Узнали?

— Обижаете! Хотя были трудности. Она принесла передачу больному Барановскому Денису Антоновичу.

— К-кому?

— Желаете записать? Диктую: Барановский, от слова «баран»…

— Спасибо, не надо — я запомнила. А где она сейчас?

— Там, в корпусе. Ожидает встречи с врачом.

— Спасибо.

— Спасибо — это много. Два «червонца» будет в самый раз.

— Договаривались на один «червонец».

— Я же сказал — были трудности.

Иванна дала ему «двадцатку» и поднялась наверх, к корпусам, где остановилась в нерешительности, не зная, как ей поступить. Тут она увидела Марину Александровну, медленно идущую навстречу, и стала ее поджидать. Когда женщина приблизилась и узнала Иванну, на ее лице явно проявился испуг.

— Здравствуйте, Марина Александровна! Профессия журналиста вынуждает бывать в самых неожиданных местах — представляете, брала здесь интервью. А вы какими судьбами здесь?

— Просили знакомые проведать их родственника, передачку ему отвезти. Мне это несложно.

— Родственник ваших знакомых случайно не Барановский Денис Антонович?

Лицо у женщины стало мертвенно-бледным, Иванне даже показалось, что она сейчас грохнется в обморок, но Марина Александровна справилась с эмоциями.

— Откуда об этом знаешь? Ты Антону уже рассказала про ЭТО?

— Отвечаю по порядку: сегодня случайно узнала, поэтому ничего Антону не рассказывала. Не стыдно ли вам прятать от сына отца, пусть даже не совсем здорового?

— Так надо было…

— Вчера вечером приглашали меня на чай — я не смогла остаться. А сегодня я вас приглашаю — уж не откажите, а то не знаю, что Антону можно рассказывать, а что нельзя.

Спустившись к трассе, они доехали на троллейбусе до Петровки, где нашли небольшое кафе.

— Слушаю вас, и, пожалуйста, ничего не утаивайте, а то у меня сложится превратное мнение.

— Хорошо… Что уж теперь утаивать? Я познакомилась с Денисом в Житомире, в строительном училище. Он учился на каменщика-плиточника, я на штукатура, жили в одном общежитии. Начали встречаться — я сразу обратила внимание на шрамы у него на теле. Он смеялся, отшучивался, потом признался — следы от нападения волка. Дело у нас шло к свадьбе, но потом мы с ним рассорились из-за пустяка. Позже я поступила в педагогический институт, а его забрали в армию. Вновь мы с ним встретились через пять лет. Я уже работала учительницей в школе, он был на стройке бригадиром. Снова стали встречаться и поженились. Бывало, он ночью как заскрежещет зубами и становится сам не свой — поначалу пыталась его разбудить, потом поняла, что бесполезно, привыкла к этим странностям. Он несколько раз говорил, что ему снятся необычные, страшные сны, но никогда не рассказывал их содержания.

Денис перешел работать водителем, чтобы больше заработать, мотался по командировкам. Однажды у его родителей встретили односельчан из Страхолесья, Романа и Любу. Так эта Люба, улучив момент, когда мы оказались одни, спросила: не страшно ли жить с оборотнем? Я не поняла, что она имеет в виду, — она рассмеялась и сказала, чтобы я не придуривалась, дескать, сама все знаю. Потом показала на мой живот — я как раз была на сносях — и спросила: «Ребенок тоже будет вовкулакой?» Со мной случилась истерика. Мужчины зашли к нам в комнату, я ничего не стала рассказывать, а Люба прикинулась невинным ягненком.

На следующий день я не выдержала и все рассказала Денису. Он очень разозлился, несколько раз порывался пойти в гараж и поехать в село, навестить Любу. Рассказал мне, по какой причине его родители покинули село Страхолесье. Очень плохо отзывался о его жителях, говорил, что они чересчур суеверные. Рассказал легенду о вовкулаке.

— Пожалуйста, расскажите мне эту легенду.

— Да это так давно было, что я уже плохо ее помню.

— Расскажите, что помните.

— В старину село называлось Руксонь, «сон в руку», как и речка, протекающая неподалеку, а принадлежало боярину, уже не припомню, как его звали. Чем-то боярин провинился перед властью, и его решили наказать, но он спрятался в лесной пуще. Житель села за вознаграждение выдал место, где тот прятался. Перед тем как боярина казнили, он проклял село и предрек, что его жителей будет постепенно изводить вовкулака, а те, кто останутся живыми, сами станут вовкулаками. Первыми жертвами вскоре появившегося вовкулаки стали предатель и вся его семья… Село несколько раз сходило на нет, но потом возрождалось и вновь приходило в упадок — похоже, месть сладка, когда длится бесконечно… Село стало называться Страхолесье, словно в напоминание о постоянной угрозе, исходящей от леса. Существует еще одна легенда, по которой появление вовкулаки можно вызвать особым ритуалом, проводимым в полнолуние, и тогда он вновь примется за свое…

— Я видела на карте речку Руксонь. От нее до села километров десять, — продемонстрировала свои знания Иванна.

— Село в те давние времена располагалось ближе к речке, поэтому имело с ней одно название.

— Легенда легендой, но не хотите же вы сказать, что были случаи, когда кто-то из местных жителей превратился в вовкулаку?

Неожиданно женщина согласно кивнула.

— Но это нонсенс, фантастика! — скорее возмутилась, чем удивилась Иванна.

— Я тоже так думала… Денис все же выбрался в Страхолесье «для разговора по душам». Слышала потом, что Роман долго лежал в больнице, и не он один, но и Денису перепало достаточно. На него не стали заявлять в милицию, а только принялись писать разные пасквили. Это его выводило из себя, я предлагала уехать в другой город, а он заупрямился: «Из села меня выжили, теперь выживают из города. Где гарантия, что на другом месте не повторится то же самое?» Вскоре он попал в аварию, получил тяжелейшую черепно-мозговую травму, еле выжил, а потом случилось ЭТО.

— Что именно?

— Денис стал путать явь со снами, проявлять агрессию. Потом уже узнали, что он «приобрел» редкое заболевание — называется ликантропия: стал себя представлять зверем, волком. Он продолжал работать водителем, бывало, неделями находился в командировке… Затем его арестовали за серию убийств, три жертвы были из Страхолесья, а всего его обвинили в пяти убийствах, хотя следователь предполагал, что их гораздо больше. Судебно-психиатрическая экспертиза признала его невменяемым — это его спасло от расстрела, и вот уже почти три десятилетия он находится в этой больнице.

— Как я понимаю, шансов выйти оттуда у него нет?

— Самые минимальные. Но даже если его освободят, то это будет совсем другой человек, не Денис, которого я знала.

— Непонятно, почему вы скрыли правду об отце от Антона? Он вроде уже совсем взрослый мальчик.

— Сейчас — да, А в то время был еще маленький, даже в школу не ходил. Я переехала в Чернигов, поменяла круг знакомых, и все для того, чтобы он не узнал, что его отец — маньяк-убийца. Когда подрос, он несколько раз ездил в Страхолесье к своей двоюродной тетке Пелагее, я очень переживала… Слава Богу, обошлось, ему никто об этом не рассказал.

— По-моему, вы рассказали не все. Думаю, вы боитесь, что наследственность отца-маньяка при некоторых обстоятельствах может проявиться и в сыне?

— Это не передается по наследству — я узнавала.

— Раз узнавали, то подозрения были. Чем они вызваны?

— Я больше не хочу с вами об этом говорить. Если вы любите Антона, то о нашем разговоре ему не расскажете. Через несколько часов я уеду обратно в Чернигов, а вы сможете у него дома допить кофе, который не допили вчера. — Женщина встала и, не оглядываясь, пошла к выходу.

Иванна не воспользовалась предложением матери Антона, не пошла к нему пить кофе, а пригласила его к себе, предварительно переговорив по телефону с хозяйкой, Ларисой Сигизмундовной.

Когда Антон пришел, он был поражен, увидев, что старушка будет третьим участником чаепития. Лариса Сигизмундовна на правах хозяйки церемонно разливала чай, рекомендовала хотя бы попробовать выставленные на стол варенья собственного приготовления, беспрерывно говорила не по возрасту звонким голосом и молодела на глазах.

— Это варенье из райских яблочек, смотрите — они прозрачные на свет. Сейчас такие деревья большая редкость, пройдет совсем немного времени, и они исчезнут, как многое из того, что было в прошлом. А это желе из красной смородины, с кислинкой, потрясающий вкус. Попробовали? Вам понравилось? Берите еще, не стесняйтесь. А это ореховое варенье. Признаюсь, не я его делала, хотя ранее доводилось. Исключительно вкусное. Для него берутся еще зеленые орехи, вымачиваются в растворе извести…

— Лариса Сигизмундовна, вы извините, что прерываю вас. Ваше варенье бесподобное, но я хотела рассказать об Антоне, точнее, об имеющейся у него проблеме. Вкратце я упоминала об этом в телефонном разговоре.

— Милочка-Ванечка-дорогая, у меня прекрасная память, но лучше напомнить, чтобы я ничего не напутала.

— Дело в том, что у Антона некий промежуток жизни выпал из памяти.

— Ой-ой-ой! Такой симпатичный молодой человек — и такая неприятность! А что врачи говорят?

— Антон обращался несколько раз к психотерапевтам, но безрезультатно. Пробелы в памяти не восполнились. Предполагают, что это результат психической травмы или контузии. А если учесть, что его нашли раненым в Афганистане, потерявшим память…

— Не продолжай, милочка, Я попробую сама разобраться.

Старуха пристально посмотрела на Антона, который молча сидел за столом, слушая разговор женщин о себе и не понимая, для чего устроили этот балаган.

— Ерунду говорят ваши доктора. У него «замок» на памяти, а то, что контузия и сильные психические потрясения были — правда. Надо избавиться от «замка», и тогда память вернется.

— Вы это сможете сделать, Лариса Сигизмундовна?

— Попытаюсь… Молодой человек, встаньте, подойдите к окну. Что вы там видите?

— Вижу, что весна наступила. Травка зеленеет, солнышко блестит. — Антон улыбнулся.

— Когда у вас произошел провал в памяти?

— Летом. Я сидел в ленкомнате и рисовал стенгазету к приезду большого начальства.

— Вы не смотрели тогда в окно?

— Нет, впрочем, не помню.

— А вы посмотрите сейчас Что там увидели?

— Каменный двор, плац, стены, по углам вышки… Вот черт! Это же дисбат!

* * *

Дверь открылась, и в ленкомнату словно вкатился полненький, колобкообразный замполит, обмахивая себя фуражкой и вытирая платком пот, обильно стекавший по лицу.

— Ч-черт! — воскликнул Антон, случайно поставив кляксу тушью, — он писал плакатным пером.

— Чего чертыхаешься? Как идут дела, что с газетой?

— Медленно, но уверенно, товарищ майор. К сроку поспею, если отвлекаться не буду.

— А отвлечься придется, — сказал маленький человечек с погонами майора, неожиданно вынырнувший из-за широкой спины замполита. — Мне надо будет с тобой побеседовать. Один на один, — добавил он, взглянув на замполита.

— У меня есть неотложные дела, так что я вернусь через час, — недовольно произнес замполит.

— Через полчаса, — поправил его майор.

— Ах да, запамятовал — через полчаса. Но смотри, Барановский, — газета сегодня должна быть сделана!

— И Кудыкина с собой захвати, — бросил майор.

Замполит выскочил из комнаты, громко хлопнув дверью и зло чертыхнувшись в коридоре, но так, чтобы было слышно и в комнате.

— Сказать тебе, откуда я? — спросил маленький майор с холодными серыми глазами.

— Догадываюсь. Из Комитета госбезопасности.

— Может, знаешь, зачем я здесь?

— Или срок убавить, или срок прибавить. Третьего не дано. Первое предпочтительнее, товарищ майор.

— Убавлять-прибавлять сроки — это не моя компетенция. А вот избавить от срока смогу. Например, освободить тебя от дисбата вчистую — ведь зачем тебе это пятно на биографии в начале молодой жизни? Только пойдешь дослуживать не в свою часть, а отправишься в Афганистан.

— Это почему?

— Я так решил.

— А по-другому вы можете решить?

— Могу, но не буду. Выбирай: «отпахать» два года в дисбате — а это твоя первая судимость, и в институт не попадешь, первый отдел не пропустит, а ты, я вижу, парень грамотный — или Афган, полгода «учебки» и год там, всего полтора. Возвращаешься героем, льготы при поступлении в институт, как у ветерана войны, девчонки писают от восторга, ребята ходят за тобой табунами и смотрят в рот.

Антон до этого никак не задумывался о возможности служить в Афганистане. Слышал, что там очень тяжело: жара, пыль, душманы, смерть. Но в молодости слово «смерть» воспринимается совсем по-другому, не так, как с возрастом. Кажется, молодость сама по себе амулет, который делает тебя неподвластным смерти. Героическая романтика — побывать в далеком краю, увидеть чужую жизнь, испытать себя в экстремальной ситуации, уйти от идиотизма плаца в дисбате. Эти мысли приятно взбудоражили кровь, гася робкие возражения разума, подкрепленные скудной информацией о войне «там»: тысячи убитых, раненых, инвалидов — и во имя чего?

Но когда тебе нет и девятнадцати и ты полон сил, энергии, желания жить дальше и не веришь, что маленький кусочек свинца в одно мгновение может тебя лишить всего этого, не знаешь, что страшнее смерти полная инвалидность, своего рода тюрьма, только бессрочная, где надо уметь начать жить сначала, — что можешь ответить на такое предложение?

Только «да». И в этом «да» присутствует «нет» бессмысленной муштровке, бесправию, унижению в дисбате.

— Вот это мужской разговор! — обрадовался майор. — Ты парень крепкий, по тебе спецназ плачет. Вот эту формочку заполнишь и со мной отсюда уйдешь.

— Что, даже газету не дорисую?

— Некогда будет. Садись, заполняй. И эту расписку подпиши о неразглашении тайны.

— Зачем все это?

— Так надо — это твой путь к свободе. Только внимательно прочитай и поверь мне — это не формальность. Теперь в серьезные игры играть будешь. Настоящие, мужские. Итого: мы с тобой управились за десять минут. А сейчас десять минут можем поговорить на вольные темы.

Когда в комнату вошел замполит с Кудыкиным, занозистым парнем, даже в дисбате пытавшимся захватить лидерство, за что уже один срок отсидел в карцере, майор слушал сбивчивый рассказ Антона о происшедшем той ночью в части.

— Я привык к тому, что в двери стучат, — недовольно сказал майор.

— А я уже забыл об этих условностях, — отозвался замполит.

— Никогда не поздно о них вспомнить. Выйдите и постучите.

— Я? Да никогда в жизни!

— Можно и так, но в таком случае думаю, что вы для своей должности недостаточно компетентны. А ваша жена и обе дочери будут не особенно довольны вашим новым назначением.

— Не бери на понт!

— Жаль, что телефона здесь нет, — не могу с твоим начальником связаться!

— Зато я могу! — грозно сказал замполит и вышел за дверь.

— Ситуацию я понял, — произнес майор, обратившись к Антону. — Ты за дверью подожди, пока с твоим товарищем потолкую.

— Тамбовский волк ему товарищ, а не я! — зло бросил Кудыкин.

Минут через пятнадцать в коридоре показался замполит, бледный как мел, подошел к двери в ленкомнату, возле которой топтался Антон, и робко постучал. Не дождавшись ответа, снова постучал.

Лишь на третий раз ему разрешили войти.

Тяжелая деревянная дверь почти не пропускала голосов, и Антон сделал вывод, что там все проходит мирно, но когда появился замполит, у него был такой вид, будто его «песочили» на протяжении нескольких часов: багровый, потный, словно из сауны, где парился в одежде, с заметно трясущимися руками, с расширенными от ужаса глазами, в целом он напоминал холодец на колышущемся столе. Он буркнул Антону:

— Заходи! — И уже в спину, запоздалое: — Кто же теперь стенгазету дорисует?

18. Афганистан. 1987 год

— Кто здесь не бывал, тот не рисковал… — отчаянно фальшивя, пел-кричал Антон, пытаясь переорать шум мотора беэмпешки[22].

Бронегруппа в составе трех «коробочек», вздымая тучи красноватой пыли, продвигалась по извилистой дороге вдоль горной гряды. Пока шла бетонка, беэмпешки держали скорость, избегая обочин, грозивших «сюрпризами». Заложить мину под бетонные плиты «духам» было проблематично, хотя были единичные случаи, когда они ухитрялись ставить мины в неплотные стыки между плитами, но это были не мощные фугасы, грозившие гибелью экипажу «коробочки».

После «освобождения» из дисбата прошло шесть месяцев. Вначале вместе с другими «добровольцами» из дисбата он попал в секретную «учебку» в Крыму[23], где проходил специальную подготовку интернациональный контингент. Там не было принято сообщать какие-либо сведения о себе. Лишь цвет кожи и обрывки фраз на родном языке позволяли судить о национальной принадлежности интернационалистов, а были здесь и чернокожие, и латиносы, и представители Индокитая. В плотном графике занятий не было предусмотрено личное время, не было возможности «поболтать по душам» — ни минуты не было свободной. Учебные взводы формировались с учетом национальности и языка, но главным при этом была цель их дальнейшего использования. В их единственном «славянском» взводе кроме братьев-славян из разных союзных республик оказалось четыре таджика.

В течение четырех месяцев они осваивали основы разведывательно-диверсионной работы, изучали различные способы проникновения на территорию противника, маскировки, выживания в горно-лесистой местности и пустыне (безводное плоскогорье Карабей-Яйла идеально для этого подходило). Они отрабатывали умение атаковать опорные пункты и базы душманов, тактику ведения боя в горной местности, изучали саперное дело, топографию, методы рукопашного боя, а также прошли парашютно-десантную и альпинистскую подготовку. Кроме того, они обязаны были выучить максимум фраз на фарси и пушту, что не оставляло сомнений, для каких целей их собираются использовать. Каждое утро они пробегали три километра по горной местности. Еженедельно им надо было совершать многокилометровые марш-броски с полной боевой выкладкой, тащить на себе до сорока килограммов веса. Инструкторы-психологи обучали их основам аутогенной тренировки и специальным дыхательным упражнениям для концентрации внимания и мобилизации сил при выполнении поставленных задач. На тренировках, сидя на корточках и держа себя за мочки ушей, прыгали по сотне метров «зайчиком», учились держать удар в позе «санчин» и разбивать ребром ладони кирпичи. Вначале было трудно преодолевать себя, не бояться повредить руку, затем это стало обыденным, но появлялось что-то новое, требовавшее учиться побеждать страх, убивать жалость к себе, чтобы не испытывать ее к другим.

Жизнь в дисбате казалась раем по сравнению с теми нагрузками, которые Антону пришлось испытать в учебке. Даже изнуряющая строевая подготовка была по сравнению со всем этим «дурдомом» отдыхом. Умение Антона рисовать» до этого приносящее ему небольшие «льготы», здесь не имело никакого значения. Вместе с взводом он научился совершать — «пешим по-конному» — многокилометровые марш-броски с полной выкладкой по горному бездорожью. Легкие буквально разрывались от недостатка кислорода и тесного «лифчика» с шестью заряженными магазинами, а лямки от эрдэ[24] впивались в плечи, оставляя после себя синяки. В марш-броске отрабатывали слаженность действий подразделения, при этом не должно быть ни отстающих, ни лидеров. Вырваться во время марш-броска вперед было не лучше, чем отстать. Отстающих, которые не могли бежать, падали, распластавшись на земле кучей дерьма, надо было не бросать, а заставлять бежать. Если не могли заставить — значит, должны были нести на себе, причем строго уложиться в отведенное время, так что некогда было уговаривать, необходимо было мгновенно принимать решения. Научились в жару экономно расходовать воду, правильно ее пить — лишь ранним утром и поздним вечером.

После огневой подготовки научились вести огонь из всех видов стрелкового оружия, освоили громоздкие АГС[25], коварные гранатометы РПГ, автоматические 82-миллиметровые минометы «Василек». Их взвод разбили на четыре отделения, у каждого из которых была своя специализация: снайперы, минометчики, саперы, пулеметчики. За все время пребывания в Крыму им всего раз посчастливилось искупаться в море, перед самым отъездом, когда сдавали зачет по плаванию. Затем их перебросили в другой учебный центр, близ небольшого узбекского городка Термез, на границе с Афганистаном. Там закрепляли полученные навыки путем многократных повторений, причем находились на особом положении по сравнению с другими учебными подразделениями.

Их подготовка была значительно жестче» напряженнее, чем в других учебных ротах, да и времени на нее им отвели в два раза меньше, чем остальным. В учебном центре под Термезом занятия проводили офицеры, прибывшие из-за по-весеннему полноводной Амударьи, реки, вдоль которой проходила граница с Афганистаном. Через нее был перекинут мост, усиленный прямоугольными металлическими фермами, в начале которого был установлен громадный щит, где на кровавом фоне горели желтым четыре буквы — «СССР». Прибывшие из-за реки делились своим опытом ведения войны в горах, пустыне, давали дельные советы на будущее. И снова, и снова изнуряющие многокилометровые марш-броски и отработка условных боевых задач. В Афганистан попали в конце марта 1987 года, это произошло по-будничному просто. Вначале получили новое обмундирование, так называемую «эксперименталку» — хэбэшные костюмы защитного цвета, куртки со шнурками вместо поясного ремня и с застежками-липучками, брюки с карманами над коленями, на голову симпатичные кепочки с козырьками. И почти каждый из них, красуясь перед зеркалом в «ленинской» комнате, представлял, как когда-то дембельнется в таком клевом обмундировании, но уже отягощенном заслуженными наградами.

За день до отъезда были отменены полевые занятия, взамен проводились «усиленные» политзанятия. Приезжий лектор в чине майора с воодушевлением рассказывал о причинах оказания помощи братскому афганскому народу, которого с советским народом связывает многолетняя дружба, о героизме, проявленном советскими солдатами на этой многострадальной земле.

На техчасе хмурый капитан с перевязанной раненой рукой, который недавно вернулся «оттуда», прочитал лекцию по тактике боя в горных условиях, а в конце посоветовал, как остаться в живых.

— Никому из них нельзя верить: ни ребенку, ни старику, ни девушке. Любой из них может оказаться тайным моджахедом — врагом, у которого на груди спрятана книжечка зеленого цвета с вязью арабских знаков, с вытесненной на обложке эмблемой: раскрытая книга, под ней два скрещенных клинка. Это удостоверение моджахеда, для нас — душмана, врага… В глаза они могут улыбаться, говорить что-то приятное, но как только повернешься к ним спиной — ты труп. Ты должен работать на опережение, иначе ты труп. Ты должен быть со своим напарником единым целым, не подводить его, а он тебя, иначе вы трупы. Разуйте глаза, внимательно наблюдайте за окружающей местностью, а не любуйтесь ею, думайте, какова природа любого звука, умейте распознавать их, успевайте смотреть не только в заданный сектор, но и под ноги. При передвижении по незнакомой местности впереди всегда должны идти саперы, не будьте легкомысленными — «растяжка» может оказаться на том месте, где еще двадцать минут назад ее не было. Это все правила жизни, не выполняя которые станете трупами! Это настоящая война, ребята. Значение слова «война», ее ужас и безысходность вы поймете, только оказавшись за этой речушкой. А там вам придется уметь делать все, даже то, что может представляться невозможным.

После занятий их построили и объявили, что они направляются в штурмовое десантное спецподразделение «Волк» и после получения оружия и сухих пайков будут переброшены вертолетами по воздушному коридору в Афганистан. Затем на боевых машинах они отправятся на место дислокации части, сразу же выполняя боевую задачу — будут охранять колонну гуманитарного груза, следующую в Кабул.

Безразмерное брюхо МИ-6 проглотило без остатка их взвод в полном боевом снаряжении, и они отправились в черное небо навстречу неизвестности, туда, откуда ежедневно прибывали печально известные транспортники «черный тюльпан», полные десятков «цинков» — груза 200. Словно где-то там существовал некий базар, на котором обменивали пышущих здоровьем, полных энергии ребят на безликие холодные цинковые ящики.

Рассвет они уже встретили в колонне наливников и тентованных КрАЗов, медленно продвигающейся по бетонке через красноватую пустыню. Дорога уходила в горы. Антон вместе со своим отделением устроился на броне БМП-2. Воздух становился все более разреженным, прохладным, а серые горы уже нависали над самой дорогой, будто грозя раздавить незваных гостей при малейшей оплошности. Величественное зрелище внушало тревогу, словно они должны пересечь рубеж, за которым начиналась новая жизнь. Это была чужая земля, преддверие другой жизни — это был Афганистан.

«Начало новой жизни — это конец предыдущей? Неужели возврата к былому нет? Будет ли она лучше или хуже прежней? А если я не хочу?»

Чем выше поднимались в горы по серпантину дороги, тем медленнее продвигалась колонна, при желании ее можно было обогнать пешком. А вскоре к ним на броню на ходу взобрался незнакомый сержант в бушлате и берете. Он по-свойски устроился рядом с Антоном, придерживающимся за ледяной ствол пушки.

— Привет, горелики! — крикнул сержант. — В штаны еще не наложили?

— А есть причина? — сухо поинтересовался Антон, временно назначенный начальником отделения.

— Впереди Саланг, горелик!

Антон вспомнил — на перевале Саланг расположен самый высокогорный и длинный туннель: высота более трех тысяч метров, длина туннеля почти три километра.

— А это значит, что ушки надо держать на макушке! Духи могут быть как с этой, так и с другой стороны. Здесь вотчина «пенджерского тигра» — Ахмад Шаха. Дай Бог, не встретить его моджахедов и пройти спокойно нашей «ниточке», но это, боюсь, не с моим счастьем! — Он спрыгнул на землю и быстро перебежал к БМП, идущему впереди.

Подъезжая к входу в туннель, миновали несколько блокпостов. Движение колонны еще больше замедлилось, несколько раз останавливались. Наконец Антон увидел прямоугольное бетонное отверстие туннеля, в которое бесконечной вереницей вливался один поток транспорта, а другой выходил наружу. Дышать на высоте было значительно тяжелее. Над бетонным входом в туннель и у его стенок намело громадные сугробы снега.

Когда грохочущая БМП вползла внутрь туннеля, Антон почувствовал себя неуютно. Шум от множества работающих двигателей множился и давил на уши, на психику. Внутри практически невозможно было дышать из-за обилия удушливых выхлопных газов, кроме того, здесь было сыро. От всего этого у Антона разболелась голова, он не мог дождаться, когда закончатся многочисленные ребристые опорные рамки с редкими тусклыми светильниками высоко вверху, когда перестанет плыть навстречу бесконечная змея слепящих фар.

«Дорога в Ад!» — подумалось Антону. Он смочил платок водой из фляги и прижал его ко рту, пытаясь унять беспрерывный кашель. Приходилось все время сглатывать слюну из-за того, что уши словно заложило ватой, как в самолете, набирающем высоту. «Как там у Данте: «Оставь надежду, всяк входящий!» Беспрерывный гул медленно ползущего транспорта, многократно отраженный от стен, заставил вспомнить бессмертные строчки итальянского поэта эпохи Возрождения. Шум больно давил на уши, не давал сосредоточиться, легкие разрывались от кашля, способного довести до рвоты, и казалось, этому не будет конца.

Преодоление туннеля, длившееся вечность, неожиданно завершилось — впереди появилось светлое пятно и вскоре БМП, на котором ехал Антон, оказалась снаружи, и он вдохнул воздух полной грудью. К своему удивлению, он почувствовал, что здесь воздух не такой, как с той стороны туннеля. Здесь он был суше, теплее, мягче, и вскоре Антон сбросил с себя бушлат, как и соседи по броне.

Немного ниже выхода из туннеля, за блокпостом, их ожидало подкрепление — два танка Т-62. Они заняли место в голове колонны. По мере продвижения вниз стали попадаться кишлаки, резко отличающиеся от тех, глинобитных, саманных, что были с другой стороны туннеля.

Дома здесь были сложены из камня, как впоследствии оказалось, без раствора, и держались друг на друге под действием собственной тяжести. Все дома были расположены высоко над дорогой и над рекой, словно прилеплены к горе, как гнезда. Маленькие кишлаки представляли собой, по сути, один огромный дом для большой семьи, с одними воротами. Встречались в кишлаках также удивительные жилища, похожие на крепостные башни, в три этажа и выше, очевидно, у их обитателей был воинственный дух.

По мере спуска становилось все теплее, но и тревога на душе у Антона росла, когда он видел на обочинах дороги искореженные остовы автомобилей, бронетранспортеров, танков. Навстречу все чаще попадались афганские грузовики с высокими будками, красиво расписанными орнаментом, увешанные кистями и колокольчиками. Символические знаки, надписи (цитаты из Корана), подвески должны, по поверью, охранять водителя — отпугивать горных духов и оберегать от недоброго глаза. Это были частные автомобили, «барабухайки» — так окрестили их военные водители.

Внимание Антона больше привлекал не быт афганцев, а «зеленка» — появившаяся растительность, становившаяся все гуще. Полоса зелени начиналась метрах в двухстах от дороги. Он вспомнил, как рассказывали о том, что английские винтовки «буры» спокойно пробивают бронежилет с расстояния в полтора километра, и его тело покрылось гусиной кожей от мысли о том, что, может, в этот момент их рассматривают в оптический прицел, выбирая цель. Его стала бить мелкая дрожь, и он попытался вспоминать упражнения для расслабления и выкинуть дурные мысли из головы.

«Мысль материальна, и думая об этом, я непроизвольно притягиваю к себе Смерть!» Ему удалось овладеть собой до того, как головной танк подъехал к небольшому мосту через узкую горную речку.

Раздался громкий треск, болью отдавшийся в ушах, и танк вздыбился на фугасе. Он потерял гусеницу и перегородил дорогу. И тут на колонну обрушился шквал пулеметное автоматного огня. В грохоте выделялся протяжный визг минометных мин, заканчивающийся взрывом. Промелькнули два дымных следа после выстрелов из гранатометов, и по соседству загорелась беэмпешка, в одно мгновение с брони смело людей. Одна человеческая фигурка вспыхнула, упала бесформенной кучей на землю, распространяя удушающую вонь горящей плоти. В середине колонны рванул бензовоз, образовав вокруг себя горящее озеро. Антон с удивлением осознал, что он уже не на броне, а лежит у переднего колеса беэмпешки и посылает короткие очереди, целясь в огоньки выстрелов напротив. Как он оказался здесь, Антон не помнил, но отметил, что тренировки не прошли даром, — пока сознание разбиралось в обстановке, подсознание заставляло действовать.

По соседству слышались автоматные очереди, а из башни БМП заговорила скорострельная тридцатимиллиметровая пушка. Послышался шум вертолетных винтов, и из-за скалы вынырнули две «вертушки», то и дело выстреливая тепловые имитаторы для защиты от ракет с инфракрасной системой наведения. Они мгновенно атаковали душманов, укрывшихся за скальным гребнем и на «зеленке», накрыв эти сектора залпами реактивных снарядов и очередями из крупнокалиберных пулеметов. В поддержку им вели беспрерывный орудийный огонь уцелевший танк и бронетранспортеры, а Антон уже поменял третий магазин в АКС пахнущем порохом и сгоревшей ружейной смазкой. Внезапно наступила тишина — бой прекратился так же неожиданно, как и начался. Душманы отошли, часть их была уничтожена.

В колонне восстанавливали порядок: подбитые автомобили и бронетехнику, не подлежащие восстановлению, оттаскивали на обочину, чтобы они не мешали движению. Та же участь постигла и подбитый танк, горевший до сих пор, распространяя вокруг жирный, противный запах. Рядом с ним лежали на земле две фигурки в черных танковых бекешах. Один боец был жив, он качал головой из стороны в сторону, словно китайский фарфоровый мандарин.

Из отделения Антона никто не пострадал, зато отделение Кудыкина, находившееся на подбитом БМП, потеряло двух бойцов убитыми. Это были первые жертвы, которые Антон видел в Афганистане, молодые ребята, вместе с ним прошедшие суровую подготовку в «учебке».

Они даже не успели толком рассмотреть страну, в которую их послало добросердечное правительство. Протянув руку помощи братскому народу, оно пожертвовало их жизнями. Убитых забросили в кузов одного из «Уралов», раненых оперативно забрала «вертушка», и колонна продолжила путь, будто ничего не произошло. На броню к Антону вновь взобрался сержант.

— Смотри, «веселые» идут… «МиГи». — Он указал на расширяющиеся следы работы реактивных двигателей, словно кто-то гигантской иголкой с ниткой штопал ярко-голубое небо. — А ты молодец. Думал, ты «чадос», а ты парень что надо. Быстро сообразил, скомандовал всем убираться с брони, организовал огонь по противнику. Для первого боя справился на «отлично».

«Оказывается, я еще и командовал. Похоже, наши преподаватели добились того, чего хотели, — действовал не раздумывая, автоматически, на уровне подсознания». Перед самым Кабулом горы сменились степью, вновь стали встречаться глинобитные кишлаки с дувалами из самана, но попадались и постройки из кирпича и бетона, явно военные объекты.

Кабул оказался большим городом, но самые высокие здания здесь были не выше трех этажей, по крайней мере, Антон более высоких не видел. Город был шумным, многоголосым, то и дело раздавались призывные крики муэдзинов, которые с изящных старинных башенок-минаретов созывали народ на молитву. Это был город с голубыми куполами мечетей, узкими и широкими улицами, бесконечным поясом базаров, духанов, где, казалось, добрая половина города пыталась продать «шурави» все, что душа пожелает, включая импортную радиоаппаратуру, наркотики, восточные сладости. Вторая половина населения стремилась купить или выменять у того же «шурави» продукты, одежду, боеприпасы, оружие. У детей был свой бизнес, при встрече они кричали по-русски: «Шурави, чарс[26] хочешь, хочешь чарс? Меняем на ремень? Патроны? Тушенку?» Они вытаскивали из потайных карманов тонкие палочки анаши и завлекающе крутили их в пальцах. Но у вновь прибывших солдат было мало «пайсы»[27], но и ту быстро потратили на необычайно вкусный напиток «Си-Си»[28]. Благожелательные торговцы со смуглыми лицами часто повторяли, благодаря за покупку: «Бесиор та-шакор! Буру бахай!»[29]

Но за внешним радушием порой скрывалось коварство. Двое солдат из соседней части бесследно пропали, самовольно отправившись за покупками на базар. Сразу ужесточились требования к дисциплине, отменили выходы в город. В появившееся свободное время солдаты делали наколки, изображающие пасть волка, по трафарету, сделанному Антоном.

Но иллюзия отдыха длилась недолго — вскоре они оказались в полевом лагере, вдалеке от цивилизации, где было всего два «балка» — для старших офицеров и штаба, а солдаты размещались в больших палатках по десять человек, и вместо напитка «Си-Си» приходилось пить отвар из колючки, и это было не самое худшее.

В лагере дислоцировалось на протяжении нескольких месяцев спецподразделение «Волк», по численности равное батальону, и ветераны встретили вновь прибывших без особой теплоты. Несколько молодых солдат из новеньких сразу были удостоены «ордена дурака» — дедовщина существовала и здесь, а все были ознакомлены с писаными и неписаными правилами, а также с приметами, которым тут придавалось особое значение.

Нельзя было говорить «в последний раз» — этим можно было призвать Смерть, по той же причине нельзя было писать письмо непосредственно перед выходом на боевое задание. Нельзя прощаться за руку, отправляясь на задание, — из-за этого можно было взлететь, подорваться на мине; нельзя употреблять слово «крайний» — это тоже притягивало «старуху с косой». Называть всех мирных афганцев следовало «бача» — «сынок», независимо от возраста. Вначале Антону было смешно обращаться так к седобородому афганцу и видеть, что он спокойно реагирует на это. А ведь «бачата» в переводе с афганского значит «дети».

Правда, узнали и много полезного — к примеру, что самая лучшая обувь для гор — это отечественные кроссовки, производимые в малоизвестном городке Кивры, по прочности и удобству оставляющие далеко позади знаменитые «Адидас».

Антона все время мучило ощущение нереальности происходящего, интуитивно он чувствовал: все это совершается по тайному сценарию, а конечная цель не ясна. По непонятному принципу набирали людей в это подразделение в основном из числа дисбатовцев, но было среди них и несколько солдат, попавших на «учебку» прямо из колонии, где отбывали срок за серьезные дела. Официально они считались десантно-штурмовым спецподразделением, но обучались по сокращенной программе и получили лишь начальную подготовку, не шедшую ни в какое сравнение с подготовкой спецназовцев из «Каскада», прозванных «каскадерами». Чувствовалась спешка и при их подготовке, и при переброске в Афганистан. Похоже, их готовили к какой-то секретной операции, и главным были не их знания и умения, а нечто другое.

«Но что именно?»

Вскоре их перебросили в провинцию Кандагар. Это была единственная из тридцати шести провинций Афганистана, которая так и не заключила мирный договор с постсоветским Кабулом. Официально их подразделение не входило в состав расквартированной там бригады спецназа, хотя их часто привлекали для проведения операций.

Вскоре в их часть прибыла группа медиков, и было объявлено, что все должны пройти вакцинацию для профилактики от местных заболеваний. Вводили в вену по 40 мл прозрачной жидкости. Получив свою дозу, Антон поехал по заданию командира роты — необходимо было пополнить запасы продовольствия. Он сразу почувствовал себя по-другому. Сначала ему было препаршиво, потом настроение улучшилось, лишь повздорил с «куском»-прапорщиком, начальником склада, и еле сдержался, чтобы не наброситься на того с кулаками.

Вечером, перед ужином, их построили по тревоге, было объявлено, что взвод отправляется на очередное боевое задание. По данным разведки ночью будет идти караван из Пакистана, и они должны были его перехватить. Снаряжали их на операцию серьезно: сухпаек на три дня, удвоенный боекомплект — килограммов десять патронов, столько же килограммов гранат, НСПУ[30], подствольный гранатомет к АК, плюс еще каждому бойцу по мине — это еще килограммов десять. А кроме этого бронежилет, спальник, ватный бушлат, две фляги с водой, нагрудник с шестью магазинами, осветительные И сигнальные ракеты, пирофакел. Антон вспомнил «учебку» — тогда снаряжения было 30–40 килограммов, а здесь — все шестьдесят. Спешно погрузились на три вертушки МИ-8 и взлетели. Вертушки шли на низкой высоте с предельно допустимой скоростью, и Антон в начинающихся сумерках еще успел рассмотреть серый фантастический пейзаж внизу с кишлаками-крепостями, крышами-полусферами и темными отверстиями кяфидов — колодцев подземных каналов, которые были излюбленным местом душманов, — оттуда они молниеносно нападали и так же быстро скрывались там. Взвод высадился в полной темноте, и дальше их путь лежал по горной местности. Командир взвода лейтенант Степаненко вел их максимально быстрым темпом, и Антон с удивлением отметил, что легко справляется с нагрузкой, впрочем, как и все в их взводе, не в пример предыдущим операциям.

Ощущение было близкое к эйфории — изнурительное передвижение по горному хребту не изматывало, а, наоборот, росла уверенность в своих силах. Внутреннее «я» доминировало над физической сущностью, сознание словно раздвоилось, казалось, что кто-то другой тащит тяжелый груз, задыхается от недостатка кислорода на высоте, а он только наблюдает со стороны, пьянея от переполнявшей его энергии, которая заставляла с нетерпением рваться в бой. Не было ощущения боли в исцарапанных до крови руках, когда карабкались по скалам, не было усталости в теле, как во время всех многочисленных учебных и боевых марш-бросков, когда испытывали неимоверные нагрузки. Вместо этого в нем нарастала агрессия, требуя выхода. Это было необычно, но Антон особенно над этим не задумывался, а просто переживал новые ощущения, похожие на опьянение.

В два часа ночи вышли на исходную точку в ущелье и заняли позиции, готовясь к бою. Командир взвода поставил задачу каждому отделению, но в целом операция сводилась к тому, чтобы пропустить передовой дозор противника и заблокировать огнем всю колонну, не дать никому уйти. Страха не было, а было нетерпение, хотелось, чтобы ЭТО поскорее наступило. Переполнявшая энергия пьянила кровь, рвалась наружу, а ожидание изматывало сильнее, чем только что совершенный тяжелейший переход.

Наконец, уже перед рассветом, послышался отдаленный шум, который постепенно трансформировался в звуки, характерные для передвижения животных и людей. Караван вытянулся длинной цепочкой по узкому ущелью, в нем было более сотни вьючных животных, тяжело груженных, а с ними полсотни сопровождающих в традиционной афганской одежде: в шароварах, длинных светлых рубахах, подпоясанных кушаками, темных безрукавках, кто в чалме, а кто в плоских шапках — пакодях.

Вооружение у них было разнообразное, но в основном это были автоматы АК, как было известно, китайского производства. Моджахеды шли без передового дозора, уверенные, что на этой тропе, очевидно не раз пройденной, их не поджидает опасность.

Заговорил автомат комвзвода, и сразу же шквал огня обрушился на караван, сметая людей и животных без разбора. Пулеметным огнем отсекли голову и хвост колонны. Оставшиеся в живых моджахеды залегли и начали отстреливаться, то и дело становясь мишенью для снайперов, расстреливавших их с удобных позиций.

Положение у них было безнадежное — в этом месте ущелье сужалось, напротив были крутые скальные стелы, на которые нельзя было взобраться без специального снаряжения. Несмотря на сплошной пулеметный огонь, заставивший противника прижаться к земле и облегчивший работу снайперов, душманы сдаваться не собирались, яростно отстреливались, пускали в ход гранатометы, надеясь подавить пулеметный огонь. Но тут раздались выстрелы справа, и сами спецназовцы чуть не оказались в окружении — подошел новый отряд моджахедов. Было ли это случайностью или о засаде моджахедам стало известно от информаторов, никто не знал, да и раздумывать об этом было некогда. Правильное расположение огневых позиций взвода не позволило душманам их обойти и ударить с тыла, но было понятно, что спецназовцы оказались в затруднительном положении. В наушниках у Антона раздался спокойный голос командира:

— Третье и четвертое отделение — атаковать подошедших духов! Их не больше полутора десятков, и они пока не успели укрепиться! Мы прикроем огнем! Начало атаки — после взрыва гранаты!

Антон посмотрел вниз — выжившие из каравана, воспользовавшись подошедшей подмогой, поспешно продолжили движение, а с десяток душманов, прикрывая их, ведя непрерывный огонь, начали короткими перебежками продвигаться к позициям спецназовцев. Им к тому же удалось установить ДШК, который теперь прикрывал их шквалом смертоносного свинца.

Страха у Антона не было — душила слепая ярость, ему было мало стрелять, хотелось сцепиться с противником в ближнем бою, увидеть его глаза, а еще больше — увидеть его кровь. Раздались взрывы — сработала «карманная артиллерия», — и Антон со своим отделением бросился вперед, перебежками, непрерывно ведя огонь из автомата, посылая вперед огоньки выстрелов. Душманы не ожидали столь неожиданной и яростной атаки, тем более что шурави, казалось, были заговорены от пуль. Короткая схватка — и душманы дрогнули, началось беспорядочное бегство. Антон, на ходу стреляя в убегающего противника, горел желанием уничтожить как можно больше «духов». Один из душманов на бегу споткнулся и упал, Антон успел добежать, пока тот не поднялся, и обрушил приклад автомата на его голову. Один раз, второй, превращая ее в кровавое месиво, дрожа от радостного возбуждения.

— Возвращайтесь назад. Наша цель-караван! — услышал он в наушниках приказ комвзвода, но уже не мог прекратить преследование.

То же происходило и с бойцами отделения Кудыкина, они неслись за бегущими в беспорядке душманами. Кудыкин получил и также не исполнил аналогичный приказ, пребывая в состоянии эйфории от возможности сеять смерть. Бойцы отделения Антона, пребывая в возбужденном состоянии, не видели перед собой ничего, кроме бегущего врага, которого следовало догнать и уничтожить. И вряд ли они послушались бы приказа Антона, даже если бы он надумал повернуть назад. Они напоминали стаю волков, которая загоняла перепуганную насмерть дичь. Патроны в автоматах закончились как у преследователей, так и у убегающих, а зарядить оружие на ходу — это значило снизить темп бега, увеличить расстояние до врага, которое постоянно сокращалось.

Душман в зеленой чалме на ходу что-то крикнул, и его люди остановились и пошли на спецназовцев врукопашную, рассчитывая на свое численное преимущество. Но им не помогло ни то, что их было больше, ни умелое владение холодным оружием, чему они обучались с раннего детства. Бой был скоротечным. Антон несколько раз погрузил штык-нож в еще трепещущее тело предводителя в зеленой чалме, лежащее на земле. Неподалеку Кудыкин снова и снова вонзал нож в тело душмана, которое каждый раз трепыхалось, никак не желая расставаться с жизнью. Кровь врагов возбуждала и требовала продолжения боя, но из душманов никого не осталось в живых, а вокруг валялось с десяток неподвижных тел, залитых кровью. — Собрать оружие, возвращаемся! — приказал Антон, и лишь теперь до него дошло, что из пятерых бойцов отделения здесь с ним были только двое.

Возвращаясь, обнаружили Воротникова и Галилулина убитыми наповал и тяжело раненного в живот и ногу Топоркова, но, несмотря на это, продолжавшего ползти вперед. Не чувствуя боли, он рвался в бой. Соорудив носилки для раненого, замаскировав тела погибших товарищей и захваченное у душманов оружие, Антон и его бойцы поспешили соединиться с основными силами отряда.

Однако внизу, в ущелье, они обнаружили только трупы убитых душманов и животных. Вскоре показался боец Федоркин, присланный лейтенантом для связи. Он сообщил, что взвод догнал и полностью уничтожил остатки каравана. Они уже вызвали вертушки, а лейтенант страшно зол на Антона и Кудыкина за то, что те ввязались в ненужное преследование и не подчинились его приказу. Вскоре Федоркин отправился за помощью, следом за ним ушли бойцы с раненым Топорковым, а Антон и Деревянко вернулись за телами погибших товарищей.

На базе Антона и Кудыкина сняли с должностей командиров отделений, комвзвода лютовал, говорил, что это малое наказание за невыполнение приказа, грозил трибуналом, но этим все не закончилось. Приехала группа особистов, они стали очень подробно расспрашивать каждого в отдельности о проведенной операции. Затем появился врач с двумя сержантами-фельдшерами, и всем снова сделали прививки от какого-то заболевания. Ночью всех опять подняли по тревоге и отправили на боевое задание: они должны были уничтожить банду моджахедов, засевшую в каком-то кишлаке. А вскоре и Антон, и другие заметили странную закономерность: приезд медиков для очередной прививки против какой-то экзотической болезни совпадал с проведением операции. Через две недели им уже делали инъекции ежедневно, и не только перед боевым выходом, но никто из солдат не роптал, так как они заметили, что уколы повышают физическую выносливость. Вот только все чаще в свободное время между бойцами взвода возникали ничем не мотивированные драки до крови.

Однажды вечером, проходя мимо палатки комвзвода, Антон услышал, как тот внутри с кем-то громко разговаривает. Услышанные отрывки разговора заставили его приостановиться и прислушаться.

— Здорово, что у солдат увеличилась выносливость; что они не чувствуют боли при ранении, но они становятся похожими на зомби! Их тянет убивать, уничтожать все вокруг, при этом они не подчиняются приказам, не в силах справиться с желанием убивать!

— Но солдат для этого и предназначен» чтобы убивать, — мягко возразил ему чей-то незнакомый голос.

— Сражаться, а не убивать бессмысленно всех вокруг. Они становятся неуправляемыми, не выполняют приказы, Антон Барановский был дисциплинированным командиром отделения, а под действием этой чепухи…

— Это не чепуха, а очень эффективное средство — «Берсерк».

— Нет» чепуха. Он не выполнил моего приказа, ввязался в погоню, увеличил потери среди своих солдат, а ведь могли погибнуть все! Этого бы не случилось, если бы не ваш «Берсерк», который лишил его способности здраво рассуждать.

— А с другой стороны, тогда твой взвод уничтожил караван и почти сотню душманов! А этот Барановский со своим отделением атаковал и уничтожил значительно превосходящие их силы душманов. Не обращая внимания на огонь, ранения — а ведь почти все оказались ранеными, кто легко, кто тяжело, — они не остановились, пока не уничтожили всех душманов. Его представить к награде надо было бы, а ты со своим командиром понизил в должности.

— У нас разное понимание победы. Есть Пиррова победа, тогда не важно, какие принесены жертвы, а можно победить с минимальными потерями. Мой взвод потерял шесть человек убитыми и одиннадцать человек ранеными, двое тяжело, практически численность уменьшилась вдвое. Так вот, жизнь погибших нельзя сравнивать с достигнутыми результатами.

— Николай, ты же не пацифист, откуда такие рассуждения? Да, кстати, ты не хотел бы испробовать действие «Берсерка» на себе? А потом поделился бы своими впечатлениями. Одно название чего стоит — «Берсерк», воин-медведь. Неустрашимый скандинавский викинг, который шел в бой без доспехов, не боялся боли, один мог справиться со многими.

— Во-первых, я не подопытный кролик. Во-вторых…

Неожиданно полог палатки откинулся, и перед. Антоном появился один из офицеров-особистов, который допрашивал его накануне.

— Стоять, боец! Что ты здесь делаешь?

— Ничего. Проходил мимо.

— Не ври. Подслушивал?

— Никак нет!

— По глазам вижу, что подслушивал! Заходи! — И он приглашающим жестом откинул полог палатки.

У Антона внутри закипела злость на этого чистенького офицерика из особого отдела, затеявшего тайный эксперимент над ними. Ему вспомнились тяжело раненный Топорков, в полубессознательном состоянии ползущий за убегающими душманами; мертвые тела товарищей, при виде которых казалось, что и после смерти они рвутся в бой; необъяснимый восторг от смерти и вида крови, безумное желание убивать, сеять кругом смерть. Он, не колеблясь, шагнул внутрь палатки. Комвзвода сидел за столом, на котором была разложена закуска и стояла наполовину опустошенная бутылка водки.

— Ты не Барановский, а настоящий баран! Что ты делал возле моей палатки? — грозно спросил комвзвода.

— Гулял, цветочки собирал! — Ярость, ненависть душила Антона, требовала выхода.

Его тело напряглось, как перед броском, он внимательно следил за офицером, но тут ему на плечо легла рука особиста.

— Присаживайся к нашему столу, — добродушно сказал он и придвинул к нему стакан, на четверть наполненный водкой. — Тяжелый был у вас тот день, когда взяли караван.

— Ты что… — раздраженно начал комвзвода, но особист его прервал.

— Тихо, Николай. Я старше тебя по званию и должности, так что не спорь… Смерть всех уравнивает, поэтому предлагаю помянуть ваших ребят, павших в том бою. Они этого стоят! Герои!

Комвзвода тяжело вздохнул и достал еще один стакан, в который «особист» плеснул водки.

— Помянем павших героев стоя. Чеботарева, Лодыженко, Воротникова, Галилулина… — перечислял он павших солдат и закончил свою речь словами: — Пусть земля им будет пухом!

Они выпили.

— Да минуют нас возвращение на «черном тюльпане», инвалидное кресло, протезы, — сказал особист и снова разлил водку, — Поэтому предлагаю выпить за нас, за нашу удачу!

Особист придвинул к Антону открытую банку с «красной рыбой» — сайрой в томате — и сказал: — Ты не дрейфь, закусывай.

— А я не «дрейфю»!

— А раз такой храбрый, то скажи, что ты об этом думаешь?

— О чем?

— О том, что ты услышал из нашего разговора.

— Сволочи вы, пичкаете нас всякой дрянью, из-за которой мы лезем под пули, как полоумные, а потом нас же наказываете, — он кивнул в сторону комвзвода.

— Ты кого назвал сволочью? А ну повтори!

Глаза у комвзвода налились кровью. У Антона самого снова внутри начала пробуждаться ярость, до этого затихшая, но тут опять вмешался особист.

— Ты, Барановский, иди к себе, я здесь разберусь. Все будет в порядке — только не болтай лишнего. Дождись меня.

И Антон, пересиливая себя, свое желание дать выход злости, вышел из палатки.

Весточка от особиста не заставила себя долго ждать. Через полчаса его уже включили в состав группы, направлявшейся на зачистку кишлака, где, предположительно, затаились душманы. Снова в спешном порядке посадка в вертушку и через полтора часа высадка в ущелье, затем трехчасовой марш-бросок. На подходе к каменным домам-ульям, прилепившимся над небольшой речкой, их обстреляли из автоматов и минометов.

Огонь был «жидкий», не нанесший им вреда, и вскоре они оказались в кишлаке, где за глухими дувалами, по их сведениям, прятались душманы, В двери, окна полетели гранаты, уничтожая все живое внутри домов. Стояла беспрерывная стрельба, стреляли на поражение по любой движущейся цели. Антон ощутил привычное состояние — им овладело только одно желание — убивать, уничтожать врага, не считаясь ни с чем, не боясь ничего, не испытывая сомнений в том, что он поступает правильно. Это походило на бойню, где не было жалости, где в каждом жителе виделся душман, каждый дувал представлялся крепостью» в которой прятались враги. Он стрелял, убивая всех на своем пути, прячущихся за стенами, о чем-то молящих на незнакомом языке, пытающихся убежать — не разбирая, мужчина перед ним или женщина, пьянея от вида крови, снова ощущая эйфорию.

Антон немного пришел в себя, только когда их группа собралась вместе и командир, лейтенант Саблин, дрожащим от ярости голосом прокричал;

— Вы — сволочи! Зачищать кишлак — это не значит уничтожать всех его жителей, от мала до велика! Запомните, если не хотите под трибунал: в кишлаке мы обнаружили многочисленный отряд душманов, который отчаянно защищался, и пришлось принять все меры, чтобы их уничтожить! Если какая падла проболтается, то я сам его пристрелю!

На обратном пути к месту, где их должны были забрать вертушки, они попали в засаду. На этот раз душманы занимали господствующие высоты, на которых были установлены ДШК и минометы. Группа Саблина безуспешно искала укрытия на голой земле, просили помощи по рации, посылали в небо красные звездочки сигнальных ракет. Но время работало против них — местность, где они залегли, была открытой, спрятаться от пуль пулеметчиков и снайперов было негде, и лейтенант понял, что, пока подоспеет помощь в виде винтокрылых машин, спасать будет некого. Он дал сигнал к атаке.

Под ураганным огнем Антон то бежал, припадая к земле, когда очередь крупнокалиберного пулемета проносилась рядом, то снова рвался вперед, не думая ни о жизни, ни о смерти, а только горя желанием дорваться до окопавшихся на выгодных позициях душманов, поливающих их свинцовым дождем. Неожиданно рядом лопнула «груша» из душманского миномета, унося его в небытие.

Очнулся он из-за неудобной позы, от того, что кровь прилила к голове. Понял, что у него руки-ноги связаны, а сам он привязан в виде поклажи к ишаку, неспешно шагающему по узкой горной тропе. Напряг мышцы, стремясь освободиться от пут, но безрезультатна Повертел головой, пытаясь разобраться в обстановке, увидел впереди еще одного ишака, к которому был привязан миномет. Рядом вышагивали бородатые душманы, вооруженные автоматами, позади, еще на одном ишаке, везли ДШК.

«Я в плену! А это означает только смерть, мучительную смерть!» Антону вспомнилось, как однажды командир их части, указав на высокие заснеженные горы, сказал: «Там находится Смерть. Оттуда еще никто из наших живым не возвращался». Антон слышал рассказы о совершаемых душманами страшных казнях: «красный тюльпан» — когда с еще живого сдирали кожу, или четвертование — когда от человека оставался лишь обрубок, без рук и ног. Политработники их предупредили, что после бунта военнопленных в тюрьме Бадабера[31] на пакистанской территории душманы перестали брать в плен советских солдат.

Но Антона не столько пугала смерть, сколько раздражало собственное бессилие, невозможность что-либо сделать, как-то повлиять на ход событий. Путешествие на спине неторопливого животного было равносильно пытке. Постоянное покачивание напоминало морскую качку, но хуже всего было то, что кровь приливала к голове. Единственным спасением было, слегка приподнявшись, выпрямиться, восстановить кровообращение, пока напрягшийся пресс не сдавался, и Антон снова повисал вниз головой на животном до следующего прилива крови к голове, заставляющего все начать сначала — и так до бесконечности.

Когда вечером прибыли на базу душманов, расположенную в одном из высокогорных кишлаков, Антона, не развязывая, бросили в яму, сверху прикрытую решеткой. Ночью холод сковал тело, заставляя испытывать новые мучения, отгоняя сон, пока Антон не пересилил себя. Он вспомнил уроки аутогенной тренировки и силой воли, постепенно, последовательно, вызвал чувство тепла в теле, возобновил кровообращение в затекших конечностях. Борьба с холодом заняла всю ночь, и лишь под утро он забылся тревожным сном.

— Гяур, вставай! Ты еще не околел? — Его разбудил окрик на ломаном русском языке, и сразу же он получил пинок в бок.

Над ним стоял невысокий афганец. Решетка сверху была убрана, вниз опустили лестницу. Афганец перерезал веревки. Антон еле поднялся, все тело ломило, руки-ноги были как чужие. С трудом он взобрался по лестнице вслед за афганцем. При свете дня кишлак выглядел миролюбивым. Под одним из дувалов Антон увидел двух седых длиннобородых стариков, они степенно сидели на циновке, скрестив ноги, и бесстрастно наблюдали за тем, как его конвоируют в дом.

Его ввели в большую комнату, и Антон сразу отметил, что она резко отличается от простых, бедно обставленных афганских жилищ, где ему доводилось побывать во время зачисток. Здесь все указывало на то, что хозяин дома непростой человек, скорее всего, предводитель отряда, который его захватил. Обычный глинобитный пол был застелен толстыми шерстяными коврами ручной работы. Сам хозяин, коренастый афганец в зеленой чалме, с небольшой черной бородой, обрамляющей его округлое, почти коричневое от горного загара лицо, в зеленом камуфляже американского образца, расположился в кресле из полированного красного дерева, что уже само по себе было удивительно, так как местные жители предпочитали сидеть на циновках.

Позади него стоял мужчина очень высокого роста, в таком же камуфляже, с редкой рыжеватой бородой, вооруженный с ног до головы, напоминая ходячий арсенал, с неприятным тяжелым взглядом.

«Американец или англичанин, но не афганец и не пакистанец», — подумал Антон, разглядывая телохранителя. К его удивлению, афганец, сидевший в кресле, заговорил на довольно чистом русском языке.

— Меня зовут Абдулла, что означает «раб Аллаха». Это имя носил отец пророка Мухаммеда, да благословит Аллах его и приветствует… А как тебя зовут, откуда ты?

— Антон… Барановский.

— Дальше говори, Антон: номер части, звание, откуда ты родом. Как ты ко мне попал — я знаю, а вот как ты попал в Афганистан, чтобы воевать против его жителей, и почему — мне неизвестно. И не вынуждай меня прибегать к силе — я все и так узнаю, но тебе будет больно!

— Родом с Черниговщины, это на Украине. Воинская часть номер 2626, младший сержант.

— Украина… Знаю, я там бывал… Скажи мне — вчера мы окружили и уничтожили ваш отряд, который бесчинствовал в Дехикалоне[32] — из всех ты один остался живой. А пощадил я тебя только по одной причине — хотел узнать, каким чарсом вы напичкали себя, что совсем не боялись смерти, шли в полный рост на пулемет, и даже ранение не могло вывести вас из строя, а только смерть?

— Никакого чарса мы не принимали…

— Я не говорю, что именно чарс, — меня интересует, что именно вы принимали! Я участвовал не в одном бою, видел окумаренных от дури, но это было не то — с таким, как вчера, чтобы все были как один — не встречался.

— Не знаю…

— Не хочешь говорить, а зря. Мы не звери, какими нас представляют наши командиры. Вот смотри — рядом со мной стоит Азизулла, а не так давно его звали Борис. Как и ты, попал ко мне в плен, немного побыл здесь, осмотрелся, принял ислам, и теперь он мой телохранитель. Я ему доверяю. Но бывает другое — двое его товарищей пытались бежать, и они умерли. Нурулла перерезал каждому горло. Чирк — и готово. — Он рассмеялся. — Но мы не звери — редко делаем «красный тюльпан» — это все пуштуны, а мы таджики. Ты, наверное, не знаешь, но Афганистан многонациональная страна, и афганец афганцу рознь.

— Знаю. Рассказывали в «учебке».

— Очень хорошо. А теперь ты мне все расскажешь, у тебя иного выхода нет. Вижу, побледнел — правильно, что испугался. Мои люди умеют заставить говорить, есть много способов — пропустить электроток от «динамо» через гениталии или, например, разбить молотком твои яички и многое другое. Но я человек цивилизованный, врач, хотя так и не доучился до конца, поэтому ты попробуешь «эликсир правды» — гуманитарную помощь американцев. Ощущение тоже не из приятных… Но прежде возьмем твою кровь на анализ, отошлем в лабораторию, чтобы определить, чем ты напичкан. — Он подал знак, и двое охранников усадили Антона на пол и заставили обнажить руки. Абдулла довольно рассмеялся, заметив у Антона на вене левой руки следы от множества инъекций.

В комнату вошел смуглый человек с медицинским чемоданчиком и вначале взял кровь из вены, а затем сделал укол, и вскоре Антон впал в беспамятство, превратившееся в море боли…

Пришел в себя все в той же яме, но теперь здесь лежали какие-то тряпки, из которых он соорудил себе ложе и укутался подобием одеяла. Все тело болело, как будто по нему промаршировало стадо слонов. Это еще можно было терпеть, но не головную боль, когда казалось, что невидимые обручи так сжимают череп, что глаза готовы вылезти из орбит, и преследовало навязчивое желание биться головой о стенку ямы, чтобы снять боль. Биться Антон не стал, а вот лбом прижимался к ледяной стене, и боль потихоньку утихала, но не надолго. Лишь наступившая ночь избавила его от головной боли, обрекая на мучения из-за холода.

«Еще одну ночь здесь я не выдержу», — сделал вывод Антон, дрожа от холода, пытаясь прыжками на месте и приседаниями немного согреться.

Но он оказался не прав — он выдержал и следующую ночь, и много других ночей. Днем его выводили из ямы и заставляли что-то делать по хозяйству, поручая самую грязную работу. Кормили два раза в день простой пищей: лепешки, луковицы, иногда давали немного творога — слегка сладковатого, совсем не похожего на тот, который ел дома. Больше его к Абдулле не водили. Нурулла, его постоянный конвоир, говорил на ломаном русском и иногда развлекался разговорами с пленником. Как-то он проговорился, сообщил, какова его будущая участь: зимой его отправят в Пакистан, в лагеря.

Это был совсем небольшой кишлак — здесь жило всего десятка три семей, — и назывался он Санкхона[33]. Все жители беспрекословно подчинялись Абдулле. Кроме Антона у него других пленников не было. То, что плен, — это то же рабство, Антон знал из книг, но насколько оно ужасное, осознал, только оказавшись здесь.

Вскоре Антону пришлось усвоить правила поведения, навязанные афганцами: нельзя выказывать недовольство, так как за это могли избить, нельзя попросить что-либо для себя, так как за это могли избить, нельзя плохо работать, так как за это могли избить, нельзя «не так посмотреть», за это тоже могли избить. Поэтому приходилось ходить, опустив голову. Если он так себя вел, ничем не проявляя собственное «я», к нему относились с безразличием, как к вещи, которая не нужна, но и не мешает. Он понимал, что от «вещи», которая мешает, они, не задумываясь, избавятся по-своему — чирк ножиком по горлу, и все. А ему хотелось жить, оказаться на воле, и поэтому он терпел все, выжидая СЛУЧАЙ, который обязательно должен был представиться и который нельзя будет упустить.

Дни были похожи, как близнецы, ничем не отличались друг от друга, и вскоре Антон с ужасом понял, что потерял счет времени, не знает, какой сегодня день. Мечты о побеге, которые одолевали его в первые дни неволи, казались все иллюзорнее. Он словно разделился на два вечно спорящих человека: один очень убедительно доказывал, что надежды на удачный побег нет, — он не знает, где находится, куда надо идти, не сориентируется на местности — кругом одни горы, и, главное, ему надо выжить, а для этого он должен смириться. Другой человек в нем без всяких обоснований требовал, чтобы он не терял надежды, внушал уверенность, утверждая, что раз он один уцелел в последнем бою, значит, получил Знак от судьбы на удачу, надо лишь дождаться подходящего момента.

Мысль о путешествии в далекий Пакистан его пугала, а информация о неудавшемся восстании советских военнопленных в пакистанской тюрьме доказывала, что там тоже ничего хорошего его не ожидает.

Скудная пища вызывала у него постоянное ощущение голода. И, кроме того, у него появилось навязчивое, мучительное желание съесть что-нибудь сладенькое и поспать на чистых, хрустящих от крахмала простынях, какие стелила ему дома мать.

Каждое утро, когда его выпускали из ямы, и вечером, при возвращении туда, он видел громадного волка, мечущегося на короткой цепи, глядящего на мир злобно, ненавидяще. Волк был таким же пленником, как и он, но зверь не смирился со своей участью. Правда, он с каждым днем все больше слабел в неволе. Перед волком лежали в изобилии кости с остатками мяса, а он потихоньку умирал.

В то утро охранник Антона, низкорослый Нурулла с густыми волосами и бородой, с «Калашниковым» на плече, оказался на удивление разговорчивым.

— Смотри — гург! — сказал он с акцентом, показывая на лежащего обессиленного волка, у которого были закрыты глаза. — Волк не хочет быть собакой, даже за ежедневно получаемые кости. Он умрет, но не станет собакой! Так и мы, волки, умрем, но не станем собаками у вас, русов. А ты — собака! И твой удел — собачий! А мы — волки!

Он приблизился к лежащему волку. Тот, казалось, был полумертвым, но в следующее мгновение внезапно ожил и вцепился в ногу Нурулле. Антон увидел, как из-под зубов волка брызнула струя крови, понял, что задета вена. Ужасная боль вызвала у афганца шоковое состояние, он упал на землю и, что-то выкрикивая, попытался ослабить хватку волка и освободить ногу. Автомат соскочил с его плеча. Волк мгновенно переключился на его правую руку, и Антон услышал, как хрустнули пальцы в пасти зверя. Нурулла попытался левой рукой дотянуться до автомата, но волк навалился на него всем телом, подмял под себя, стараясь добраться до горла. Антон увидел застывшие от ужаса глаза Нуруллы, молящие о помощи, но не сдвинулся с места, продолжая наблюдать за схваткой. Лишь когда у афганца задергались ноги в предсмертных судорогах, бросился бежать прочь. Он не знал, где находится, куда надо бежать, просто рванулся наобум, надеясь на удачу.

Через час он, до полусмерти избитый, лежал у порога дома Абдуллы. Его подручный, Анвар, приподнял за волосы голову Антона, прислонил к шее лезвие ножа, ожидая решения хозяина. Тот подумал, произнес что-то неразборчивое и скрылся в доме. Анвар и поспешивший на помощь Махмуд оттащили безвольное тело пленника в яму.

— Благодари Аллаха, что не взял с собой «калаш»! А не то я бы тебе чирк — и нет головы! — Анвар рассмеялся. — Ты не помог Нурулле — и теперь он скучает по тебе. А он не любил долго ждать!

Два дня Антона совсем не выпускали из ямы, даже естественные надобности ему пришлось справлять в ней. Ему лишь опускали на день кувшин с водой и две лепешки. Однажды ему вспомнилась прочитанная в юности книга Дмитрия Яворницкого о последнем гетмане Запорожской Сечи Петре Калнышевском, который безвылазно провел в подземелье Соловецкого монастыря долгих двадцать пять лет, не видя белого света, отбиваясь от крыс. А дно подземелья от его испражнений за время пребывания там поднялось на два аршина. Только теперь он смог осознать весь ужас положения Калнышевского и его невероятную силу воли, позволившую ему выжить и не сойти с ума. По сравнению с условиями заточения гетмана, здесь было более комфортно: он мог любоваться через решетку небом, в яму через нее падал свет, и здесь не было крыс. Но Антон предчувствовал, что недолго будет здесь находиться, что против него затевается что-то ужасное. Ничегонеделание сводило с ума, заставляло звереть. Холодными ночами он стал выть от злости и бессилия.

Предчувствие его не обмануло — на третий день в яму спустили лестницу, и он выбрался наверх. На этот раз его там ожидали два конвоира, и принятое им решение напасть на охранника и завладеть оружием оказалось бессмысленным. Единственное, что его немного ободрило, — это то, что руки ему не связали, значит, он, в случае чего, мог дорого продать свою жизнь, по крайней мере, умереть от пули, а не быть зарезанным, как баран.

Невдалеке, возле ограды, где недавно погиб Нурулла, столпилось почти все мужское население кишлака. По мере приближения Антона с конвоирами афганцы расступались, и он увидел, что за оградой бегает новый волк — молодой, полный силы, озлобленный из-за своего пленения. Охранники передернули затворы автоматов, показывая серьезность своих намерений и как бы подчеркивал, что назад пленнику пути нет. Двери загородки распахнулись, и его втолкнули внутрь, оставив один на один с волком. Два пленника встретились, чтобы в смертельной схватке на потеху толпы отвоевать право на жизнь.

Молниеносный прыжок волка, пытающегося вцепиться человеку в горло, не достиг цели — Антон увернулся и отвел смертоносную пасть ударом руки от себя. Толпа одобрительно заревела. Антон вспомнил, как в «учебке» изучал теорию борьбы с собаками — «выставить вперед левую руку, на которую намотать что-нибудь из одежды, и когда собака вцепится в нее, ухватить ее за загривок правой рукой и уже обеими провести прием «кроличья смерть». Но это в теории, на практике же зверь, который весил не менее шестидесяти килограммов, в новом прыжке сбил его с ног, и вонючая, брызжущая слюной пасть оказалась напротив лица лежащего человека и тянулась к горлу. Толпа за оградой довольно загудела, ожидая кровавого продолжения, — человек был обречен.

Но разве можно считать во время объявленного «джихада» человеком «неверного», одного из оккупантов, наводнивших страну?

Антон перестал слышать все звуки — мир превратился в немой кинематограф. Потеряло значение все, что не касалось его и волка. Теперь он ощущал себя таким же хищником, как и тот, который все выше и выше продвигался по его груди, пока единственной защитой Антона не оказалась левая рука в пасти зверя, окровавленная в районе локтя, — боли не чувствовал, словно рука была чужой. Издав звериный рык, умноживший многократно силы, Антон сбросил с себя волка и сумел подняться на ноги, но зверь не выпускал его руку, сжав намертво челюсти и мотая головой из стороны в сторону, словно стремясь оторвать руку.

Но теперь уже человек пошел в атаку — сбил своим весом с ног четвероногого и навалился сверху. Волк разжал челюсти, освобождая покалеченную руку, которая теперь ему мешала, и стал извиваться, пытаясь вырваться. Но человек не стал отдергивать руку, а, наоборот, немного вдвинув ее в пасть, ухватился за язык хищника, горячий и шершавый, как терка, скользкий от слюны. И тут хищник почувствовал себя жертвой, почувствовал свою беспомощность перед другой, более могучей силой. А человек-зверь заревел, торжествуя в предчувствии близкой победы. Он попытался, приподнявшись, раздавить горло волка локтем правой руки, но тому в результате удалось сбросить с себя врага. Он оказался на четырех лапах, но все равно был беспомощным из-за руки, крепко держащей язык у самого основания, — это мешало дышать и не давало волку сжать челюсти. Человек-зверь не слышал доносившихся из-за ограды возмущенных воплей людей, поставивших на победу волка. Только один из ниx предугадал победу человека.

Вскоре волка вновь подмял под себя человек-зверь, который, не имея другой возможности, зубами рвал его горло, сплевывая шерсть, пока соленая жидкость не хлынула ему в рот.

Когда он поднялся с неподвижного тела волка, вид его был ужасен: лицо, тело, клочья одежды — все было перепачкано кровью. Он смотрел на возбужденную толпу за оградой и ревел по-звериному. Никто из присутствующих не рискнул зайти к нему за ограду, так что теперь он вызывал ужас более сильный, чем поверженный волк у его ног.

— Его надо убить! Он убил гурга, он сам человек-волк! Он оборотень! — требовала толпа у Абдуллы.

— Нет, благодаря ему И Аллаху я заработал на вас афгани! — Абдулла рассмеялся, ибо единственным, кто поставил на победу человека, был он. — А он в самом деле гург! — Абдулла указал на татуировку на предплечье Антона, видневшуюся из-под надорванного рукава, и толпа смирилась, ибо здесь полновластным хозяином, дарующим жизнь и обрекающим на смерть, был он.

— Оставьте его здесь, думаю, он скоро успокоится, и не спускайте с него глаз — ограда неприступна для волка, но не для человека.

Антон пришел в себя от боли в левой руке и увидел, что он находится в пустой комнате с глинобитным полом. Он был жив, левая рука, разрывающаяся ужасной болью, была плотно забинтована. У него также болела голова и ныло от усталости тело. Последнее, что он помнил о вчерашней схватке, — это как волк опрокинул его наземь, пытаясь схватить за горло, и только чудо могло ему помочь.

«Неужели Абдулла пожалел меня? Странно, не думал, что могу рассчитывать на его жалость».

Вскоре открылась дверь, и его вывели наружу. Антон понял, что находился в сарайчике, где обычно афганцы держали животных. К его удивлению, сопровождающие, два хмурых молчаливых афганца, отвели его за пределы кишлака и дали помыться в горном ручье, ниспадающем с выступа скалы в виде небольшого водопада. Утренний ветерок и ледяная вода вызвали легкую дрожь-озноб, но поднимающееся из-за гор солнце вскоре согрело его своими лучами. Антон почувствовал себя почти счастливым, обретя бодрость в теле, сбросив вместе с грязью и засохшей кровью хроническую усталость, не оставлявшую его со дня пленения. Даже тупая боль в раненой руке, обмотанной намокшими бинтами, не особенно его донимала. Они вновь вернулись в кишлак и подошли к дому-крепости, где за дувалом их встретил Абдулла со своим телохранителем Азизуллой.

Абдулла подошел к Антону и заглянул ему в глаза. Антон вздрогнул, ему показалось, что на него смотрит сама СМЕРТЬ.

— Ты сильный. Я люблю сильных. Чего ты хочешь?

— Свободу. Азад. Вернуться домой.

— Этого не проси. Может, хочешь чего-нибудь съесть? Курить тоже не проси — Коран запрещает.

— Сладкого хочется. Сгущенки бы.

Абдулла открыл дверь в дом и что-то крикнул на своем языке.

«Похоже, он решил выполнить последнюю волю осужденного на смерть».

Странно, но он больше не чувствовал страха в ожидании последних мгновений жизни.

Вскоре из дома вышла черноволосая девушка в платке и длинном свободном платье, которое, впрочем, при движении обрисовывало изгибы ее тела.

Она протянула ему миску, в которой лежали большой кусок халвы, немного сушеного урюка и миндаля. Все время, пока находился в рабстве, он мечтал поесть чего-нибудь сладкого, а теперь, увидев девушку, не мог отвести от неё взгляд. У нее было характерное для здешних женщин продолговатое лицо с небольшим носиком, прекрасного оттенка слегка смуглая кожа, на щеках рдел легкий румянец цвета персика. Она было воплощением молодости, здоровья и красоты.

— Бери! Не бойся — я даю! — услышал он голос Абдуллы, сразу пришел в себя и взял из рук девушки миску, пряча глаза.

— Ты заслужил! Чего еще хочешь?

— Свежие белые простыни… — вырвалось у Антона.

Абдулла рассмеялся и вместе с девушкой вернулся в дом, а пленника вновь отвели в сарай, с миской в руках. Он понял, что казнь отменяется.

— Что я такое совершил, чем заслужил щедрость Абдуллы? — вслух задал он себе вопрос, прежде чем отведать лакомство.

Анвар, ставший его конвоиром после смерти Нуруллы, незамедлительно просветил его.

— Ты гурга загрыз! Клянусь Аллахом! На это способен только оборотень! Теперь ты сам Гург — так тебя прозвал Абдулла!

— Так я победил волка? — удивился Антон. — Я ничего не помню… Последнее мое воспоминание — это как я упал на землю, а смрадная, брызжущая слюной пасть все приближалась к моему лицу…

— Слушай, у тебя ведь есть татуировка гурга. Может, ты в самом деле оборотень? — Анвар выжидающе смотрел на него.

Антон хотел было согласиться с этим, чтобы внушить страх охраннику, но удержался — в положении пленника следовало быть незаметным, ничем не выделяться. А признать, что ты чем-нибудь необычен, — значит спровоцировать поработителей на непредсказуемые действия, скорее всего, с печальным исходом для себя.

— Нет, Анвар. Татуировка — это баловство, здесь многие ее делают.

Афганец злобно посмотрел на пленника и что-то сказал на фарси, Антон понял по интонации, что это было ругательство, а затем афганец добавил по-русски:

— Врешь, собака! Ты не гург, а собака-оборотень. Меня не обманешь, как Нуруллу! Я с тебя глаз не спущу и дождусь того момента, когда ты отправишься в ад!

Теперь Антона держали в сарае, который после ямы казался ему дворцом. С легкой руки Анвара это жилище называли Гургхона — Волчье логово. Антону стало известно, что через несколько месяцев Абдулла собирается отправиться в Пакистан по каким-то своим делам и решил там попробовать пленника в качестве бойца в боях без правил. Предстоящая «карьера» не прельщала Антона, но он благоразумно не возражал, не теряя надежды сбежать. В такой перспективе были и свои плюсы — кормить пленника стали значительно лучше, с ним изредка проводил тренировки в качестве спарринг-партнера мрачный Азизулла. Как Антон понял, тот когда-то был профессиональным борцом и также попал в плен к афганцам, будучи спецназовцем. Здесь принял ислам, а Аб-дулла приблизил его к себе, сделав своим телохранителем. Обо всем этом Антону поведал Анвар. Новоявленного мусульманина Азизуллу афганцы побаивались из-за того, что их предводитель, Абдулла, доверял ему.

На тренировках Азизулла старался говорить лишь необходимое, резко обрывая разговор с бывшим соотечественником на посторонние темы. У него была своя методика — на ошибки в технике борьбы он указывая своим громадным кулаком, который двигался со скоростью молнии и от удара которого Антон сразу оказывался на земле. Односложные фразы, которые скупо отмерял Азизулла, говоря с легким акцентом, вызвали у Антона ощущение, что тому неприятно говорить на родном языке.

Однажды Антона пригласил к себе Абдулла и долго с ним беседовал, собственно, говорил больше он, оставляя пленнику роль слушателя.

— Ты думаешь, откуда я так хорошо знаю русский язык? Может, все эти восемь лет я специализировался в изучении языка врагов-шурави? Дело в том, что я, как и большинство афганских командиров с обеих враждующих сторон, получил военное образование в Советском Союзе. Я учился в Ташкентском общевойсковом военном училище, а потом, находясь в эмиграции, учился в европейских университетах на врача, правда, недолго — вернулся на родину воевать. Видишь, как интересно? Вот ты, завоеватель, шурави, пришел в чужую страну и даже не знаешь ее истории, а если бы ты знал, то, может, подумал бы — стоит ли ехать сюда воевать.

— Я же не добровольно сюда попал, саиб Абдулла. Военкомат, призыв…

— Неправду говоришь — мне известно, что все, кто участвует в этой войне, прибыли сюда добровольно: кто за орденами и славой, кто испытать себя, а кто — обогатиться.

— Значит, я исключение, саиб.

— Нас называют коварными азиатами, но сейчас хитришь ты, пытаешься вызвать сочувствие. История моей страны, Афганистана, — это история войн. Всегда государства-хищники претендовали на нашу землю, но никогда не могли здесь долго задержаться, потому что плохо знали нашу культуру, наш менталитет, наши обычаи.

Наш народ живет по заветам своих предков, чтит многовековые традиции, с уважением относится к своим правителям. Однако пуштуны и мы, таджики, постоянно соперничаем. У нас может быть сильной только такая власть, которая не ущемляет интересов местных вождей и не нарушает требования религии.

В двадцатых годах этого столетия шах Амманулла, чтобы избавиться от влияния Англии, тесно сблизился с Советским Союзом, решил провести реформы: ввести частную собственность на землю, ограничить в правах нас, вождей племен, и даже начал открывать женские школы. Несмотря на то что Россия помогала подавлять многочисленные восстания, вспыхивающие из-за проводимых реформ, направляя свою авиацию и переодетых солдат, он все же вскоре лишился престола, бежал из страны. Во главе государства стал «полевой командир», таджик по национальности, Бача-и-Сакао, что означает «сын водоноса». Но он сформировал «правительство» из таких же дехкан низкого происхождения, и мы не поддержали его, хотя он был таджиком, — вновь у нас стала править шахская династия, пуштуны, вновь установились тесные связи с Советским Союзом.

В 1973 году принц Дауд совершил дворцовый переворот, пошел против своего дяди, шаха Мохаммеда Пехлеви. Он получил поддержку народно-демократической партии, во главе которой стояли Тараки, Кармаль и Амин, в результате Афганистан стал республикой.

Но кто такой был Тараки? Он был не просто пуштуном, а принадлежал к клану Гильзаи, который в XVІІI веке, свергнув династию Дуррани, стал фактически править Афганистаном. Бабрак Кармаль тоже называл себя пуштуном, но на самом деле он был таджиком, из знатного рода, что тщательно скрывал, но ни для кого это не было секретом. В 1978 году президент Дауд, осознав, какой силой стала НДП, арестовал ее руководителей, но было уже поздно. Армия оказалась под контролем НДП, и президент Дауд был низложен и убит вместе с братом, женой, детьми, внуками.

Президентом стал Тараки, его заместителями — Бабрак Кармаль и Амин. После этого еще больше усилились связи с вашим государством. Но в НДП уже не было единства — Тараки был председателем левого, «коммунистического» крыла, «Хальк», по-вашему «Народ», а Кармаль руководил правым крылом, которое называлось «Парчам». Это не устраивало Тараки, и он отправил Кармаля в почетную ссылку, послом за пределы страны, а сам стал потихоньку расправляться со сторонниками «Парчам». Я в то время был на последнем курсе военного училища в Ташкенте, меня сочли сочувствующим «Парчам», и, не доучившись, я должен был отправиться в Афганистан, где меня ждала тюрьма, но мне удалось бежать в Турцию. Затем мне пришлось скитаться по европейским странам.

Тем временем правительство Тараки начало аграрную реформу. У нас, правителей, конфисковывали землю и раздавали ее безземельным дехканам, и это притом, что собственность свято охраняется законами Шариата! Отобрать землю — это тяжкий грех, это значит прогневить Аллаха!

К этому времени уже Амин не устраивал Тараки, знающем о его растущем влиянии на армию. В сентябре 79-го Тараки встретился с вашим Брежневым и получил согласие на устранение Амина, но тому стало об этом известно.

Тараки пригласил Амина в свою резиденцию — «Дворец народа» — для переговоров. Едва Амин вошел в здание, как по нему был открыт огонь. Завязалась перестрелка, в результате которой Амин, потеряв нескольких телохранителей, одержал победу и арестовал Тараки. Вскоре «друг и учитель» Hyp Мухаммед Тараки по приказу Амина был задушен подушкой в тюремной камере.

Это были наши внутренние дела, но через время с вашей помощью уничтожили Амина и его сына, хотя он и заслуживал этого, а ваши войска вошли в Афганистан, приведя к власти марионеточное правительство Бабрака! Теперь я воюю против Бабрака, хотя еще недавно как его приверженец чуть не попал в тюрьму, из которой вряд ли вышел бы живым.

— Восток дело тонкое, — брякнул известную кинофразу Антон, заметив, что Абдулла вопросительно смотрит на него, ожидая реакции на свой рассказ.

Недовольная гримаса пробежала по лицу Абдуллы.

— Ты думаешь, почему я тебе это рассказываю?

— Не знаю, саиб.

— Чтобы ты понял, что эта война разрушила все, что соединяло наши страны в течение многих десятилетий. Теперь ты — враг! А врага надо уничтожить!

Увидев, как перекосилось лицо Абдуллы, Антон испытал страх. Телохранитель, стоя за спиной хозяина, «поедал глазами» пленного шурави, ожидая приказа Абдуллы. Тот что-то быстро сказал ему, и телохранитель с недовольным выражением лица вышел из комнаты.

— Но ты враг, пока воюешь с нами.

— Я ведь сейчас не воюю, и у меня нет оружия, саиб.

— А если у тебя вновь окажется оружие, ты снова станешь в ряды шурави?

— Не знаю, сейчас я пленный.

— Можешь идти. Скоро намаз.

Антон встал и вышел. Во дворе его ожидали охранники, которые на этот раз отвели его в яму. Антон понял, что теперь вновь решается его судьба, и пожалел о своих словах. Тоскливое чувство предстоящей беды охватило его. Через два часа в яму опустили лестницу — очевидно, его час настал. Наверху охранники заломили ему руки за спину и связали их веревкой.

«Теперь зарежут, как беззащитного барашка», — пронеслось в голове. Перед домом Абдуллы на деревянной перекладине был подвешен за руки человек, обнаженный по пояс, у него были закрыты глаза. Антон по темноватому цвету кожи, бороде, чертам лица понял, что это кто-то из местных. Антона поставили напротив висевшего и заставили опуститься на колени.

Анвар, улыбаясь, наклонился и сказал:

— Он, Масуд, предатель — продался за афгани. В прошлом году он вывел шурави на караван, который вез нам оружие. Нам стоило больших трудов его найти, и теперь он здесь. Ты сейчас сам увидишь, как расцветет «красный тюльпан» на предателе!

Тем временем к безвольно висевшему телу подошли двое афганцев и начали ножами делать надрезы под мышками и вокруг торса. Кровь струйками стекала на землю, но висевший человек никак не реагировал. Афганцы, взявшись обеими руками за надрезанную кожу, резко потянули ее вниз и завернули до пояса, словно собрались его освежевать, как зайца. И в этот момент раздался ужасный вопль — закричал и задергался на веревках «труп». Антон понял, что его перед казнью накачали наркотиками, чтобы продлить мучения, а сейчас ужасная боль разбудила его затуманенное сознание. Крики несчастной жертвы продолжались в течение нескольких часов. Все это время Антон находился напротив несчастного, и ему не разрешали отводить глаза в сторону. Истязаемый уже не мог кричать, а только едва слышно хрипел, дергаясь от страшной боли, вращая безумными глазами. Кровоточившие мышцы за это время под жарким высокогорным солнцем покрылись белесоватой пленкой, словно подвялились, свисающая кожа высохла и теперь напоминала темный пергамент.

«Только смерть — избавленье. Только смерть — избавленье». Лишь эта фраза вертелась в голове у Антона, вынужденного наблюдать за мучениями жертвы, да и сам он страдал от жары и неудобной позы. Когда несчастный затих, Антона вновь отвели в дом Абдуллы.

— Ты понял, что тебя ожидает, если обманешь мое доверие? — спросил афганец, хмуро глядя на него и поглаживая бороду, обрамляющую округлое лицо.

— Понял, саиб…

— Хорошо. Иди.

Антона вернули в сарайчик, и со следующего дня дали относительную свободу. Теперь за ним не ходил по пятам охранник, но его предупредили, что он должен все время находиться в поле зрения, не выходить за пределы кишлака. Увиденная казнь еще больше утвердила Антона в решении бежать, но также заставляла думать об осторожности, тщательно готовиться к побегу. Он не сомневался, что в случае неудачи Абдулла, не задумываясь, выполнит угрозу, и вновь расцветет «красный тюльпан»…

Антон прилежно учил фарси, потихоньку зарастал бородой, помогал по хозяйству, ежедневно тренировался, так как знал, что уже в месяце асфанде[34] они отправятся в Пешавар, за пакистанскую границу, где он должен будет участвовать в боях без правил. Но Антон надеялся совершить побег до этого времени, когда Абдулла отправится на очередную операцию против шурави. Обычно когда он отправлялся в «поход», в кишлаке для охраны оставалось четыре-пять его боевиков, иногда ими командовал Азизулла, Тогда заканчивалась вольготная жизнь у Антона, его выпускали из сарайчика лишь для того, чтобы он мог выполнить какую-нибудь работу, ведь в кишлаке оставались в основном женщины, дети и старики. Но все равно Антон считал это время более подходящим, чем когда Абдулла находился здесь.

Иногда Абдулла приглашал к себе Антона, угощал чаем, неторопливо вел беседу. Он считал себя современным человеком европейского типа, несколько свысока относился к своим более «диким» соплеменникам и как-то, смеясь, рассказал об одном случае, происшедшем, когда он учился в СССР: его соотечественник попытался погасить огонь на газовой конфорке, дуя на него. Взгляды Абдуллы были настолько прогрессивными, что дома в присутствии Антона он разрешал своим женам ходить без чадры.

И тогда Антон пропал. Он влюбился, поймав любопытный взгляд черных с поволокой глаз младшей жены, а не дочери Абдуллы, как он подумал, когда первый раз ее увидел. Ее звали Фатима.

Его волновал ее облик, порывистые движения, больше свойственные девочке, чем женщине, быстрый скользящий взгляд громадных черных глаз. Бывало, ветер, прижимая плотно к телу спереди одежду, невзначай обрисовывал ее фигуру, и Антону казалось, что он видит ее обнаженной, словно его взгляд мог беспрепятственно проникнуть сквозь ткань. Вечерами, когда его запирали в сарае, он, слыша, как снаружи задвигают засов, вспоминал Фатиму, мысленно раздевал ее, исследуя каждый сантиметр тела. Из-за этого он не спал, ворочался, бывало, до глубокой ночи. Потом у него вошло в постоянную привычку, ложась спать, мысленно медленно ее раздевать и переходить к воображаемым любовным играм. Он физически ощущал, знал интуитивным знанием возбуждающую твердость сосков ее небольшой девичьей груди, еще не вскормившей ребенка, представлял бархатистую гладкость ее кожи, округлость бедер, слегка впалый, но упругий живот, ощущал жар покрытого почти незаметной растительностью лона.

Ему приходилось скрывать свой интерес к Фатиме, больше наблюдая за ней внутренним взором, — ему следовало опасаться Абдуллы. Но, по-видимому, и девушка интуитивно почувствовала его внимание, поняла, что у него внутри происходит, так как иногда скользила по нему взглядом на мгновение дольше, чем следовало.

Хотя он по-прежнему оставался пленником, но теперь был привилегированным пленником. В дневное время он мог свободно передвигаться по двору, даже выходить за дувал, но не мог далеко отходить от дома Абдуллы. Он знал, что за ним постоянно следят вездесущие охранники. Однажды он попробовал отойти дальше, чем обычно, и сразу же услышал за спиной голос Анвара и щелчок затвора автомата. Его отвели к Абдулле, который молча отвесил ему оплеуху и ушел в дом. Было не так больно, как стыдно, — ведь все это произошло на глазах Фатимы. Ему показалось, что в ее взгляде мелькнуло сострадание. Через некоторое время, столкнувшись с ней во дворе, он уже явственно увидел сочувствие в со глазах.

В доме Абдуллы имелась целая библиотека, из которой он подарил Антону Коран на русском языке. Самостоятельное изучение Корана шло с большим трудом, тем более что Антон не собирался принимать ислам. Его поражало количество молитв, которые правоверный мусульманин должен знать и читать наизусть во время многочисленных намазов.

Признанный в очередной раз для беседы в дом Абдуллы, в период между вечерней молитвой «Магриб» и ночной молитвой «Иша», — Антон внезапно остался один, когда Абдуллу вызвали по каким-то делам. Его внимание привлекла раскрытая книга в бумажной обложке. Там рядом с арабской вязью приводился перевод на русский язык. Первые строчки его заинтересовали так, что он осмелился взять книгу в руки и стал читать.

Желающий жить имеет три цели: Познание, Любовь и Стяжание богатства. Первая часть жизни посвящается Познанию, Вторая часть жизни посвящается Любви. Третья часть посвящается Стяжанию богатства.

Так его и застал Абдулла — с книгой в руках. У Антона все перевернулось внутри — реакция Абдуллы, печально знаменитого полевого командира, прозванного Черным Абдуллой, могла быть самой непредсказуемой, он мог даже лишиться жизни. Но тот, очевидно, только что получил хорошие известия и пребывал в отличном расположении духа. Поглаживая рукой черную бороду, произнес:

— Можешь взять книгу себе — это старинный трактат «Цветок персика». Думаю, она будет тебе полезна.

Проснувшись ранним утром, когда свет проник через небольшое окно в его пристанище, Антон взял книгу и прочитал:

Три источника имеют влечения человека: Душа, Разум и Тело.

Влечение души порождает дружбу. Влечение ума порождает уважение. Влечение тела порождает желание. Соединение трех влечений порождает любовь.

Его мысли неожиданно переключились на Фатиму. «Что в моих чувствах к ней преобладает: любовь или желание ее тела? А может, это сама Судьба распорядилась, чтобы я оказался здесь и встретил Фатиму? Каждая причина имеет следствие, и каждое следствие имеет свою причину. Смешно мечтать о жене хозяина, находясь в положении раба».

Каковы наслаждения любви?

Два наслаждения души — причинение и терпение. Два наслаждения разума — влечение и отдавание. Три наслаждения тела — касание, трение и всасывание. Три дополняющих наслаждения — вкус, запах и цвет.

Теперь вечерами он давал волю своей фантазии, представляя, как ночью открывается засов и в сарай тенью проскальзывает тонкая девичья фигура в одной лишь рубашке. Они не будут разговаривать, а сразу отдадутся безумию страсти, которая ничего не боится.

Когда галлюцинация рассеивалась и Антон возвращался в реальность, ему было мучительно больно. Хотелось биться головой об стенку, кричать, и он давал себе обещание на следующий день наконец-то решиться бежать. Одному, оставив здесь Фатиму? Вместе с опустошенностью приходило осознание реальности бытия, которая была ужасна: он мучился в одиночестве, в сарае, находясь в плену грез, а в это время, возможно, Фатима стонала, удовлетворяя желания Абдуллы. В нем вызрела мысль, что бежать они должны вдвоем. Его не останавливало то, что между ними не было никаких отношений, они даже не обмолвились ни единым словом, только несколько украдкой брошенных взглядов — вот и все. А может, он эти взгляды лишь вообразил?

Ночью ему приснился сон. Он рвет одежду на Фатиме и тащит ее, сопротивляющуюся, в сарай… Через несколько дней сон повторился.

В последующие дни все свободное время Антон посвящал плану побега. Бежать отсюда было непросто, он уже это узнал после первой, неудачной попытки. Он не представлял, куда надо бежать, как вырваться из этой горной ловушки, не зная троп. Даже если захватить автомат у Анвара, то справиться с теми душманами, которые постоянно находятся в кишлаке, не представлялось возможным.

«Склонить Азизуллу к бегству — ведь где-то у него остались родители, друзья, может, любимая девушка? — Антон горько усмехнулся. — Проще поверить, что Анвар согласится на это предложение, чем Азизулла, фанатично преданный Абдулле. Получив чужое имя, он стал чужим своему прошлому, отказался от него».

Но однажды, когда Абдулла отправился в очередной рейд против шурави, оставив вместо себя Азизуллу, Антон проснулся от того, что земля заходила ходуном, сверху донесся страшный грохот. Первая мысль была: «Землетрясение!» Второй не было, так как развалился угол сарая и часть крыши обрушилась, чуть не придавив Антона. В открывшийся пролом Антон выполз наружу. Шквальный огонь с двух штурмовых вертолетов буквально сметал постройки кишлака, уничтожая все вокруг. В следующий момент в сарай, из которого он только что выбрался, попал реактивный снаряд, звук взрыва больно ударил по барабанным перепонкам, оглушив, и все заволокло черным дымом. Припав к земле, широко открыв рот, ощущая постоянный звон в ушах, сквозь который пробивались лишь отзвуки разрывов, каждый раз болью отдаваясь в поврежденных барабанных перепонках, задыхаясь от гари и вони взрывчатых веществ, Антон непроизвольно дрожал, не в состоянии вынести эту какофонию и кошмар взрывов. Даже когда весь этот ужас закончился, Антон некоторое время лежал на земле, не слыша тишину, так как теперь стреляло, грохотало внутри него, в голове, словно продолжая начатое. С трудом приподнявшись, шатаясь, будто он шел по палубе корабля во время шторма, Антон направился к дому Абдуллы.

Кишлак превратился в руины. Неподалеку Антон увидел труп одного из душманов, взял лежащий возле него автомат, передернул затвор, убедился, что в магазине есть патроны, и продолжил путь. Во многих местах бушевал огонь, хотя и гореть было нечему, так как кругом были одни камни. Сладковатый, смрадный запах горящей плоти вызывал першение в горле. Кое-где среди развалин он замечал мертвые тела, изуродованные до такой степени, что нельзя было определить, это мужчина или женщина. Плохие предчувствия заполонили его душу, и он ускорил шаг. Неподалеку от дома, точнее, от того, что от него осталось, он увидел одного из телохранителей — тот был в состоянии шока, так как пулеметной очередью ему буквально отрезало ногу, которая, неестественно вывернутая, держалась лишь на кожице, а из разорванных мышц торчала розовая кость. На ходу, выстрелом в голову, Антон прекратил мучения раненого и обезопасил себя от всяких неожиданностей.

Антон не верил в чудеса, как и в то, что после обстрела только один он остался в живых. Кто-нибудь должен был уцелеть, и этот «кто-нибудь» был врагом, которого необходимо уничтожить, иначе такая же участь постигнет его самого. Единственной, кого он хотел видеть живой и невредимой, была Фатима, а кого он больше всего не хотел встретить, — так это Азизуллу — очень хитрого, умелого и беспошадного врага.

Внезапно он услышал женский плач и вскоре обнаружил абсолютно невредимую Фатиму, которая плакала и прижимала к груди голову погибшей Дильбар, старшей жены Абдуллы. Он оторвал Фатиму от мертвого тела, схватил за руку и потащил за собой прочь из дома, на ходу крича ей:

— Здесь опасно! Надо убираться отсюда! Ты не бойся — я тебя в обиду не дам, но и Абдулле не отдам!

Фатима упиралась» плакала, что-то в ответ кричала на своем языке, но Антон тащил упирающуюся девчонку прочь от разрушенного кишлака. Внезапно его словно обожгло под левой лопаткой, сделались ватными ноги и, падая, он заметил в руках у Фатимы окровавленный нож…

19. Киев. Весна. 2005 год

Антон пришел в себя и не сразу понял, где находится. Седая старушка с пронзительным взглядом расположилась в кресле напротив. Симпатичная девушка, сидевшая за столом, встревоженно всматривалась в него, и он не сразу вспомнил, что ее зовут Иванной.

— Понимаю, что путешествие в прошлое было не из приятных, — произнесла старушка, и Антон вспомнил, что ее зовут Лариса Сигизмундовна. — Находясь в трансе, вы делились вслух своими воспоминаниями. Мы услышали все, или почти все. Возможно, некоторые детали вы вспомните позже. Вы довольны, что вспомнили забытое?

— В моем прошлом не было ничего такого, ради чего его стоит помнить, — хмурясь, ответил Антон.

— Я была не права, устроив этот сеанс по восстановлению памяти — многое лучше забыть и не вспоминать, — с раскаянием сказала Иванна, — Чувствую вину и хочу ее загладить. У меня по графику скоро отпуск, я предлагаю провести его вместе. Если, конечно, ты не против… Думаю, это поможет тебе забыть все эти ужасы.

— Вспомнить, чтобы забыть? Нет, это мое прошлое, и отныне оно со мной. Оно может нравиться или не нравиться, и, словно старый костюм, его можно извлекать из памяти-шкафа или оставлять там, но теперь оно находится на своем месте, и я спокоен.

20. Турция. Лето. 2005 год

Антон и Иванна уже неделю находились под Анталией, в пятизвездочном отеле «Ренессанс». Шикарный номер, из окна которого открывался вид на голубое Средиземное море, навязчивый турецкий сервис — здесь три раза за день меняли полотенца, а вечером прислуга, убирающая в номере, выкладывала на кровати ее ночную рубашку всевозможными узорами, всякий раз по-новому, и оставляла восточные сладости, надеясь на ответное вознаграждение. А Иванна предпочитала ночью спать без рубашки, прижимаясь к горячему телу Антона в течение тех нескольких часов, которые удавалось выкроить для сна.

Каждое утро с первыми лучами солнца они спешили на берег, бросались в ласковое Средиземное море, устраивая шумную игру в «догонялки» или морского «квача». Вернувшись к завтраку, старались побыстрее покончить с ним, с усмешкой наблюдая за братьями-славянами с тяжело нагруженными тарелками. Изобилие «шведского стола» понуждало делать неоднократные подходы к всевозможным яствам, и не было сил оторваться от них. Затем они вновь спешили к морю, где загорали, плавали, участвовали во всевозможных развлечениях, проводимых аниматорами.

Несмотря на обстановку вечного праздника, царившего здесь, то и дело недавно вернувшиеся воспоминания возвращали Антона к обретенному прошлому.

Когда ехали из аэропорта Анталии в Кемер, где был расположен отель, их путь пролегал через длинный туннель. Сопровождавший их гид сообщил, что если задумать желание и суметь задержать дыхание, пока проезжаешь туннель, то желание обязательно исполнится. Антону вспомнился бесконечный туннель на перевале Саланг, где невозможно было дышать от обилия выхлопных газов бесконечного потока автомобилей, а остановка в нем грозила удушьем. Безобидная игра «боча-боча» вновь напомнила Афганистан, где к местным жителям, независимо от возраста, обращались иронически — «бача». Узкие высокие минареты, голубые башни мечетей — все было ему до боли знакомо по другой стране, где он был не гостем, а оккупантом.

Лариса Сигизмундовна оказалась права — он вспоминал все больше подробностей о прошлой жизни, отделенной от сегодняшней почти двадцатью годами. Так, в памяти часто всплывала первая сура Корана на афганском языке — «Ля и ляха илля Ллаху — Мухаммад расулю Ллаху!»[35]

А высокая серая гора, закрывающая полнеба и оставляющая пляж без солнца уже после шестнадцати часов, так напоминала неприветливые горы Гиндукуш с резкими ночными похолоданиями и смертью, притаившейся за выступом скалы.

Но они не только валялись под жарким солнцем, плавали в теплых водах Средиземноморья, но и выезжали на всевозможные экскурсии: прогулка на яхте над затопленным древним городом, где через прозрачную толщу воды можно было увидеть руины, геометрически правильно спланированные улицы; осмотр сказочной красоты белоснежных известковых чаш-бассейнов с голубой водой — термальных источников Паму-Кале; удивительно хорошо сохранившийся древнеримский город Хиераполис с чашей амфитеатра и античным общественным туалетом, почти ничем не отличающимся от современных. Но больше всего им понравился спуск по горной речке — рафтинг — на двухместном каяке. Преодоление бурлящих, грозных на подходе порогов вызывало всплески адреналина и ощущение радости после их прохождения, особенно когда они наблюдали, как спасатели вылавливают из воды менее умелых «каякеров». Еще были прыжки с трехметровой скалы прямо в водопад.

С началом сумерек в отеле зажигалось море огней, загорались разноцветные гирлянды на пальмах, подсвечивалась голубая вода бассейнов, начинало работать множество открытых площадок, баров, всевозможных экзотических ресторанов; отдыхающие спешили на вечерние представления, организованные аниматорами, каждый раз предлагающими новую увеселительную программу. Антон и Иванна, взяв по коктейлю «мохито», любили сидеть за столиком, беседуя ни о чем, а значит о жизни, и обязательно после всего, поздней ночью, шли на безлюдный пляж, чтобы вновь отдаться во власть волн. Они брали друг с друга обещание, что завтра обязательно выспятся и выйдут только к завтраку. Но уже первые ласковые лучи солнца нежно будили их, и они весело спешили к морю.

Им было интересно вдвоем, они ни с кем не знакомились, так как скука им не грозила.

Но однажды вечером, когда они наслаждались турецким кофе на веранде под псевдоантичными колоннами, Антона окликнули.

— Барановский, неужели ты? Живой?

— Как видишь.

Антон с трудом узнал в крупном, полноватом мужчине Топоркова — бывшего бойца из его отделения, раненного при нападении на караван душманов.

— Это просто невозможно — встретить тебя здесь, живого и здорового! Я, когда лежал в госпитале, слышал, что ваша группа попала в засаду и была полностью уничтожена моджахедами. Каким образом ты спасся?

— Был контужен, попал в плен. Бежал, снова получил контузию, ранение и потерял память. После второй контузии весь период службы в Афгане был словно стерт из памяти, только недавно все восстановилось.

— Это дело надо отметить. Я, можно сказать, твой должник — если бы вы тогда меня не вынесли, то гнили бы мои косточки не один год…

— Глупость говоришь — у нас такого даже в мыслях не было. Помнишь установку тех лет: сам погибай, а товарища выручай!

— Антоша, то были правильные лозунги, не то что теперь. Все перевернулось с ног на голову. Мы не жалели своей жизни, здоровья в горах Гиндукуша, на перевале Саланг, в Кандагаре, Кундузе. Нас убивали, и мы убивали… Неправильно говорю, мы — сражались, а война не обходится без жертв с обеих сторон. А сейчас, как оказалось, мы были оккупантами, наркоманами и это позорное прошлое, которое лучше предать забвению. Недавно я был в Афганистане…

— Да ты что? Вот здорово было бы еще раз увидеть тот суровый край!

— Да, было интересно там оказаться… Разговорился с одним бывшим полевым командиром, который воевал тогда против нас. Теперь, когда их страна оккупирована американцами, он говорит, что тогда ошибался, воюя против нас, — у наших стран было много общего в истории, налажены и дружественные, и экономические связи. Вот что получается: у нас хают тот период, называют позорным прошлым, а у них его переосмысливают.

— Наверное, не все так считают и здесь, и там. Единичные случаи…

— Множество состоит из единиц, а там я встретил не одного такого… Обиды., жертвы, принесенные во время войны, уже забыты, осталась трезвая оценка тех событий. Не вошли бы тогда наши войска — вошли бы американцы, как сейчас.

— Ну и что? Тогда не вошли американцы, так они сейчас там, и катастрофы в этом нет. Я не буду спорить с тобой на эту тему — лично мне, как и большинству, та война была не нужна, а от того, что сейчас там американцы, мне ни холодно ни жарко!

— Антоша, остынь — я не оправдываю ту войну, но мне противно, что те события так сейчас трактуют. Да ладно, пошли в бар, выпьем по маленькой, помянем наших товарищей. Ты сам здесь?

— Нет. Вот познакомься — Иванна. А это мой бывший сослуживец Топорков.

— Геннадий. Очень приятно. Я тоже здесь не сам, хотя приехал один.

Они подошли к барной стойке, где Иванна традиционно удовлетворилась зеленым коктейлем «мохито», а мужчины по предложению Топоркова взяли себе по коктейлю «текила-бум». Бармен долил в большой стакан с текилой напиток «спрайт», накрыл белоснежной салфеткой, ловко встряхнул, стукнув по стойке: «Бум!» и предложил бурлящий пузырьками напиток Топоркову, который одним махом опорожнил стакан. Бармен изобразил на лице восторг и хлопнул в ладоши. Затем он проделал те же манипуляции, и уже Антон залпом выпил коктейль, и на мгновение у него перехватило дыхание.

— Повторим? — предложил Гена Топорков, и они снова заказали две «текилы-бум».

После третьей порции у Антона наступила эйфория, которую пыталась нарушить Иванна, что-то сердито говоря ему, но смысл ее слов не доходил до его сознания. А после четвертого коктейля Иванна исчезла, они с Геной оказались в другом баре, требуя следующую порцию «текилы-бум», а бармен вначале вежливо отказывал, затем вызвал секьюрити. Антон хотел было «разобраться» с охраной, но Топорков его вовремя удержал. Затем они выпили кофе и пошли на берег моря. Устроились на двух висевших рядом гамаках, в дневное время обычно занятых.

— Ты где-то работаешь? — спросил Гена Топорков, стараясь как можно сильнее раскачать свой гамак, но это ему плохо удавалось.

— Сам на себя — свободный художник.

— Видно, неплохо зарабатываешь, если позволяешь себе с девочкой отдыхать здесь, в этом отеле. Он один из самых дорогих и престижных на этом побережье.

— За все то долгое время, которое прошло после возвращения из Афгана, это мой первый выезд на отдых. А «девочка» — моя будущая жена.

— Тогда ты зря начал приучать ее к дорогим отелям. К хорошему привыкаешь быстро, а отвыкаешь всю жизнь. Впрочем, не знаю, может, твои картины стоят бешеных денег?

— Настоящих художников признают после смерти.

— Думаю, такое признание тебя ожидает нескоро, а нормально жить нужно сейчас, и для этого требуются деньги. Могу помочь тебе с работой, в память об Афгане. У тебя будет нормальное финансовое положение, не придется собирать годами средства для подобного отдыха. Ведь есть места гораздо интереснее и экзотичнее этих.

— У вас есть художественная мастерская и не хватает художника?

— Не прикидывайся, Антон. Наша специальность та, которую мы получили в Афгане, — умение убивать и выживать.

— Я так не думаю. Считай, что я забыл, чем там занимался.

— Что ты мне впариваешь, Антоша? Это у тебя в крови, в буквальном смысле. Вспомни, как медики накачивали нас разными снадобьями, от которых мы зверели не хуже, чем от мультяшного озверина.

— В чем-то ты прав… Порой я очень легко выхожу из себя, и тогда готов убить любого из-за пустяка, еле сдерживаюсь, даже кажется, что «крыша» едет… Бывает, случаются провалы в памяти, но, наверное, это все последствие контузий.

— У меня тоже такое случается, но я на ранение не грешу… Все это последствия Афгана. Помнишь, как ты нашел меня, тяжелораненого, но все равно ползущего за противником, жаждущего убивать? Неужели я был таким патриотом, что не жалел себя, жил только мыслью уничтожить врага — душмана? Конечно, нет — нам вкололи тогда «озверин»…

— «Берсерк» — так назывался препарат. Я случайно подслушал беседу комвзвода с особистом и узнал, как он называется. После него мы становились в самом деле «берсерками» — ничего не боялись, не чувствовали боли, усталости и крушили все на своем пути. Возможно, последствия тех инъекций теперь сказываются на нашей психике…

— Ха-ха! Красиво говоришь, а я скажу по-простому: мы не психи, но в нас что-то есть! Вот видишь — я прав: тебе самое место у нас! Работа очень денежная, но, правда, иногда приходится не обращать внимания на закон.

— Ты работаешь на бандитов?

— Чур тебя! На одну очень мощную коммерческую структуру.

— Знаю я эти коммерческие структуры! Я бизнесом уже занимался — больше не тянет… Профессия художника меня больше устраивает.

— Как сказать… Все мы, прошедшие войну, больны ею, она не отпускает нас и теперь. Может быть, ты на людях очень положительный человек, любитель кошек, и даже сам веришь в это… Но на уровне подсознания, там, где корни твоего настоящего «я», — ты убийца, зверь! Требуются лишь определенные условия, чтобы проявилось твое истинное обличье. И чем больше ты подавляешь свои инстинкты, чем сильнее «сжимается пружина», тем страшнее отпустить ее! Неужели тебе не снятся подобные сны, когда ты свободен в своих поступках, действиях? Зачем доводить себя до такого состояния, если можно дать этому выход и вдобавок получить за это солидные деньги?

— Не меряй всех на свой аршин! Сны мне снятся, но это только сны!

— Ты мне не веришь? После ранения, когда меня стали одолевать ночные кошмары, я прочитал много литературы на эту тему, начиная от Фрейда и до современных «светил». Человек, подавляя в себе животные инстинкты, переносит их на свою деятельность, особенно это касается творчества, и то, что ты стал художником, говорит само за себя — ты свой негатив передаешь картинам и этим спасаешь себя. Но в то же время ты его накапливаешь, и когда-то, в какой-то момент, он самопроизвольно найдет выход… Как доктор Джекил и мистер Хайд — одна и та же особа в двух обличьях: днем — известный уважаемый доктор, ночью — безжалостный убийца!

— Знаешь, Топор, мне хочется спать. Завтра договорим!

— Как хочешь, можем и завтра.

Мужчины встали и пошли к гостинице, не заметив, что всего в нескольких шагах от них, за живой изгородью на пляжном топчане лежит Иванна, Девушка быстро встала и поспешила в гостиницу.

Когда Антон познакомил Иванну со своим сослуживцем, он ей сразу не понравился. На широком загорелом лице маленькие, свинячьи глаза, как ей показалось, смотрят с презрением, и ее окинул оценивающим взглядом, словно шлюху в борделе. Поняв, что мужчины слишком увлеклись «текилой-бум» и она уже никак не может повлиять на них, Иванна ушла, рассчитывая, что Антон, заметив ее отсутствие, отправится на розыски. В одиночестве пошла на пляж, на облюбованное ими место, где по обыкновению они заканчивали каждый вечер, незаметно переходящий в ночь.

Иванна лежала на топчане, смотрела на звездное небо, и оно казалось ей чужим. Она жалела, что не имеет никаких познаний в астрономии, чтобы объяснить самой себе, в чем отличие. Мысли быстро перешли с неба на Антона, на их отношения.

Когда она, неожиданно для себя, предложила провести отпуск вместе, то не задумывалась над тем, к чему это может привести. Затем, когда он очень серьезно отнесся к ее предложению и купил две путевки в Турцию, Иванна испугалась. Себя испугалась. За время общения с Антоном она почувствовала, что ее тянет к этому мужчине, несмотря на значительную разницу в возрасте.

Вначале, при знакомстве, Антон ее интересовал только в связи с селом Страхолесье, где она столкнулась со страшной тайной, разгадку которой, возможно, следовало искать в области иррационального, что для нее, человека здравомыслящего, не верящего в «бабушкины сказки», было неприемлемо. Ее поразило то, что отец Антона, который в далеком детстве был едва не растерзан волком, позднее заболел редким заболеванием ликантропией и, уподобившись зверю, стал маниакальным убийцей. Но и сам Антон, находясь в плену, вынужден был сразиться с волком, получив на память несколько шрамов.

Что это? Может, странное появление волка в жизни и отца, и сына — это ЗНАК, нечто кармическое, и рано или поздно это повлияет на их судьбы? Но каким образом?

У нее вновь промелькнуло в голове фантастическое предположение о том, что существует связь между пребыванием Антона на отдыхе на речке Руксонь и трагическими событиями в селе Страхолесье, но она его без колебаний отбросила. Не может Антон, добрый и отзывчивый, быть страшным злодеем!

Когда они стали проводить все свободное время вместе в кино, театрах, за разговорами в кафе, — она почувствовала, что между ними образуется некая связь, их тянет друг к другу, словно магнитом. Ее даже удивило, что этот мужчина, повидавший многое на своем веку, которого стеснительным не назовешь, никогда не пытался ее поцеловать, не говоря о большем… То, что она нравилась Антону, у нее не вызывало сомнения, но эта пассивность… Хотя, с другой стороны, она сама не знала, как прореагировала бы на его ухаживания, если бы он стал слишком настойчивым… Она не была ни невинной, ни наивной девочкой, в ее жизни были мужчины, но Антон очень отличался от остальных, в нем была загадка, и ее влекло к нему, а он старался держать их отношения под контролем, и они пока были только друзьями.

Позднее, размышляя о своем странном предложении провести вместе отпуск, она пришла к выводу, что это была не мимолетная идея, она давно сформировалась в ее подсознании и только ждала своего часа. И это испугало Иванну.

Когда они вдвоем с Антоном прибыли на отдых в Турцию, Иванна постаралась себя убедить, что рассчитывает только на дружеские отношения и ни на что большее. Путевка предполагала их совместное проживание в номере, где была одна, хоть и широченная, кровать. Узнав это, она попыталась получить если не одноместный номер, то хотя бы номер с двумя кроватями. Дежурный администратор ей сразу заявил, что это невозможно, так как гостиница переполнена, но дня через три ей попробуют помочь.

Антон, успокаивая ее, шутливо поклялся, что не позарится на ее сон и честь. Но целый день ее мысли то и дело возвращались к тому моменту, когда они улягутся на одну кровать и… Он, конечно, попытается воспользоваться ситуацией…

Но когда они легли спать, Антон пожелал ей спокойной ночи, повернулся на бок и… заснул. Укрываться он не стал — в номере было тепло. Она же, наоборот, плотно укуталась в одеяло в белоснежном пододеяльнике, хотя ей и было очень жарко. Слыша ровное дыхание спящего рядом Антона, она считала это притворством с его стороны и ожидала, когда он попытается… а она ему так ответит!.. В голову лезли совсем глупые мысли: «Он хорошо сложен, выглядит гораздо моложе своих лет, очень спортивный, помнится, здорово играл в ватерполо в бассейне, помог выиграть своей команде в игру «боча-боча», интересен как собеседник и вообще очень интересный человек… Но если полезет, то получит «подарок» из газового баллончика!»

С этими мыслями она и уснула, крепко сжимая баллончик в руке, и безмятежно проспала всю ночь.

Ночью ей приснился сон, будто она занимается любовью на пляже с незнакомым мужчиной, и даже почувствовала разочарование, что это не Антон…

Ранним утром Антон вскочил с кровати, беспардонно содрал с нее одеяло, посмеялся над баллончиком в руке и заставил отправиться вместе с ним к морю. Ласковая чистая вода еще освежала прохладой, она изгнала остатки сна, и они затеяли шумную возню. Иванна легко приняла его манеру общения — дружескую; они были нацелены только на отдых и не обращали внимания на разные условности. Но уже на вторую ночь, поддаваясь магии жаркой субтропической ночи, окружающей обстановки безмятежного, бездумного отдыха, завораживающих разноцветных огней — постоянного праздника, выпив к тому же не по одному коктейлю, после восхитительного ночного купания они оказались в объятиях друг друга, и их уже ничего не сдерживала.

Они предавались любви жарко, ненасытно, пребывая в неземном наслаждении от ласк, и полностью раскрепостились, изгнав все мысли, отдаваясь лишь зову страсти. На следующий день они не задумывались над тем, что между ними произошло, не затрагивали эту тему, будто считали это частью отдыха. Они не отнеслись к этому серьезно, словно это был сон — чудесный сон, которого они так давно ждали. И этот «сон» наступал не только каждую ночь, но случался и среди дня. Они вдруг начинали искать друг друга взглядами, ничего не говоря, схватившись за руки, спешили в прохладу гостиничного номера, где, едва переступив порог, начинали срывать с себя то немногое, что было на них. Эта сказка продолжалась до последнего вечера, точнее ночи.

Теперь, когда Иванна, не выдав своего присутствия, подслушала разговор, она серьезно задумалась. Девушка поняла, что, зная многое об Антоне, она, оказывается, не знает его совсем. Ей вдруг вспомнилась телевизионная передача о серийном убийце Чикатило. Тогда ее поразило то, что близкие ему люди — жена, соседи, сослуживцы, — рассказывая о нем, все как один утверждали, что ничего особенного в его поведении не замечали, и отзывались о нем положительно. Этот маньяк соединял в себе две личности — один человек в нем ничем не отличался от окружающих, а другой выходил на охоту в лесополосу, чтобы дать выход темным силам, совершал убийства с особой жестокостью ради удовольствия, играя сам с собой в детскую игру, в «партизаны»… в игру со страшным результатом. Он выслеживал жертву, во время разговора входил в доверие и, наконец, «брал языка». Пытками заставлял открыть «военную тайну» и тут же вершил «суд», изощряясь в жестокости, идя на поводу у больной фантазии. Но был ли он болен? Нет, просто он дал волю фантазии и инстинктам. Ведь психиатрическая экспертиза подтвердила, что Чикатило вменяем. Для него было главным не просто убить, а воплотить в реальность свои фантазии, доказать себе свою исключительность.

Антон прошел через ужасы афганской войны, что само по себе должно было неблагоприятно подействовать на психику. Но, кроме того, с его слов, им вводили какое-то вещество, от которого повышались агрессивность, выносливость, нечувствительность к боли, исчезало стремление к самосохранению. Как-то он признался, что его часто одолевают ночные кошмары, они находят отображение в его картинах, таких, как подаренная ей. Кошмары, очень похожие на явь, проснувшись после которых он не сразу понимал, что это был лишь сон.

Возможно, все это, да еще перенесенные контузии, могло как-то повлиять на его психику, вызвать из подсознания нечто такое…

И еще ее беспокоила история с отцом Антона — тот, в конечном итоге, стал убийцей, чем оправдал опасения односельчан… Неужели в этих древних предсказаниях, предрассудках, есть рациональное зерно?

Ей не хотелось верить в это, но и так открываться человеку, в котором полностью не разобралась, тоже не могла. Ее мучили сомнения: с одной стороны, она хотела немедленно разорвать какие-либо отношения с этим мужчиной, с Другой — понимала, что раз он ей не безразличен, надо разобраться в нем окончательно… А еще ее мучила мысль, что она уже не сможет так просто с ним порвать — он вошел в ее жизнь настолько глубоко, что это будет равносильно потери части своего «я».

«Мне надо разобраться в себе, в нем и не делать поспешных выводов», — наконец решила она.

Антона встретила на выходе из гостиничного лифта — у него был безумный взгляд, искаженные яростью черты лица.

— Где ты была? — злость сквозила в его словах, являясь предвестником рвущегося наружу бешенства.

— У нас выяснение семейных отношений? — попробовала пошутить девушка.

— Как хочешь их называй, но ты должна мне ответить, где ты была? Ты была с НИМ? У него в номере?

— О ком ты говоришь? Я здесь, кроме тебя, никого не знаю!

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю — о «молочном человеке»!

Тут Иванна вспомнила, как утром, за завтраком, на нее таращился молодой человек, и Антон, заметив это, шутливо прилепил ему прозвище «молочный человек» за бледную кожу, резко бросающуюся в глаза на фоне загоревших отдыхающих. А она пошутила, что в его бледности есть что-то аристократическое, волнующее, притягательное для женщин. Антон съязвил, что «бледная синева общипанной курицы в самом деле притягательна», И они вдвоем посмеялись шутке. Потом она заметила его на пляже — он прятался в тени, и, кажется, был в баре, когда они встретили Топоркова.

— Давай в номере обо всем поговорим — не будем устраивать спектакль для других, на нас уже обращают внимание.

Антон только кивнул, не в силах ответить — переполнявшая его ярость могла вырваться в любую секунду. Они поднялись на лифте и вошли в номер.

— И как он тебе — как мужчина?!

— Прекрати со мной разговаривать в таком тоне — ты на это не имеешь никаких прав! Давай мы спокойно пого…

— Я не имею прав?! — взорвался Антон, повалил Иван-ну на кровать, раздирая, рвя в клочья ее одежду, белье.

Она попыталась применить неоднократно проверенный в подобных случаях прием — схватила его за волосы, но он был невосприимчив к боли. Он грубо овладевал ею, оставляя на обнаженном теле синяки и засосы, называя ее чужим именем — Фатима. Наконец он успокоился и заснул.

Иванна встала с постели, пошла в ванную, закрылась изнутри, приняла душ и просидела там до утра. То и дело слезы душили ее. Она не могла забыть выражение его лица во время всего этого — его нельзя было назвать человеческим. В этом она видела подтверждение своих догадок.

Ранним утром, сквозь дремоту, она услышала, как Антон встал, весело крикнул:

— На зарядку, на зарядку становись! — и тут же осекся, чертыхнулся и испуганно спросил: — Что здесь произошло? Иванна, ты где?

Девушка обмоталась полотенцем и вышла из ванной.

— Милый, воспитанный мальчик Антоша! Ты не помнишь, как вчера изнасиловал тетю и порвал ее платье? ТЫ не знал, что так делать нельзя? За это останешься без сладкого на целый день! — с издевкой произнесла Иванна, наблюдая за испуганным мужчиной, держащим в руках истерзанное платье.

Правду говоря, ей хотелось вцепиться ногтями в его лицо, которое недавно ей так нравилось, и исцарапать до крови.

— Иванна, неужели это я… — Он не закончил фразу и побледнел.

— Нет, дед Пихто. И это тоже он! — Она приспустила полотенце, показала синяки и засосы.

— Я ничего не помню! — простонал Антон.

— А я, к несчастью, все помню! Устроил безобразную сцену внизу, приревновал меня к «молочному человеку»…

— Кто это — «молочный человек»?

— Ты уже и этого не помнишь? А за завтраком вчера…

— Припоминаю, но почему…

— Я тоже хочу знать — ПОЧЕМУ?

Иванна гневно, в красках описала вчерашний вечер, как ожидала его на берегу моря, случайно услышала их разговор, вернулась в гостиницу и…

— Я помню все лишь до того момента, как вернулся в гостиницу и увидел, что тебя нет в номере. Остальное…

— Ты, как тот шалунишка, который, когда напроказничает, забывает об этом… Но ты взрослый человек и должен понимать, что делаешь! Я могу заявить в полицию о том, что ты вчера меня изнасиловал! Доказательств масса! Знаешь, что тебя ожидает?

— Ничего хорошего.

— Правильно понимаешь… Я не буду заявлять на тебя, но и жить вместе, в одном номере, оставшиеся три дня не буду.

— Понимаю…

— А раз понимаешь, пошли на ресепшн.

Но там им снова не смогли помочь — гостиница переполнена, Антон попросил девушку не волноваться, так как он уступает ей кровать, а сам будет спать в кресле. Повел в магазин и купил все необходимое — взамен испорченных вещей. Затем они вместе пошли на пляж — но легкость, непосредственность в общении были утрачены, и, как ни старался Антон, девушка не реагировала на его шутки, в основном отмалчивалась, думая о своем.

— Скажи, а с какой целью ты поехал на речку Руксонь, ведь, как я понимаю, до этого байдарочными походами ты не увлекался?

— Цель была одна — отдохнуть. Я рассказал друзьям о красотах Полесья, о речке Руксонь, где сам был всего раз, и они загорелись… Кроме любования красотами было еще интересно посмотреть на громадный подземный бункер, который находится в глубине леса. Когда немцы захватили наш край, они с какой-то целью соорудили бункер, а перед наступлением советских войск взорвали вход в него. Когда я в детстве гостил в селе у тетки — ты ее знаешь, это вдова Шабалкина, — местный паренек, Колька, повел меня к бункеру и открыл секрет — он обнаружил тайный подземный ход в бункер. Мы с ним полезли внутрь, но в фонарике села батарейка, и пришлось вернуться… Колька рассказывал мне всякие страсти, которые обнаружил в бункере, но, думаю, это были всего лишь его фантазии… Мне захотелось побывать там, вернуться в детство, так что это было одной из целей байдарочного похода.

— Судя по всему, и в тот раз ты там не побывал.

— Да, ты права. Когда мы были уже недалеко от того места и остановились на ночлег, то утром оказалось, что наши байдарки изрезаны ножом так, что с помощью подручных средств отремонтировать их не удастся, хотя потратили на это четыре дня. Затем нам пришлось тридцать километров идти пешком до трассы, таща на себе байдарки и остальной груз. На трассе мы остановили микроавтобус и вернулись домой.

— А не проще было дойти до Страхолесья, где у тебя живет родственница, и оттуда уехать? Думаю, туда ближе было идти.

— Вначале я так и хотел поступить. По мобильному телефону связался с Колькой, он пообещал помочь, но сказал, что у них ЧП и надо пару дней подождать. Мы ремонтировали байдарки, ловили рыбу, пробовали найти бункер — но безрезультатно, ведь с тех пор, как я там побывал, прошло много времени — почти четверть века и без помощи Кольки это было бесполезно. Когда на третий день вновь позвонил ему, он заявил, что у него куча проблем и что сам перезвонит, когда сможет. Подождали до утра — звонка не было — и отправились в путь. Не захотел идти в село и создавать ему новые проблемы.

— А может, по другой причине ты не захотел идти в село?

— По какой?

— Тебе виднее.

— Не понимаю тебя.

— Тебе никогда не снились сны, в которых ты кого-нибудь убиваешь?

Антон сник, не верилось, что прошлой ночью он был похож на дикого зверя. Иванне даже показалось, что он испуганно на нее посмотрел.

— Молчишь — значит, снилось. А может, это вовсе не сон был, а явь, обернувшаяся сном, чтобы не травмировать твою психику?

— Что ты этим хочешь сказать? Не надо недомолвок, говори все как есть!

— А ты всегда говоришь правду и ничего не скрываешь от меня? Расскажи мне хоть об одном сне, где ты убивал!

— Иванна, когда я тебя увидел в первый раз, то сразу понял, что должен задержать, найти любой предлог, чтобы ты не ушла из моей жизни…

— Слишком долгое вступление, переходи к главной части. Как ты можешь задержать, я ночью увидела и почувствовала! — И она многозначительно похлопала рукой по синяку на ноге.

— Это было какое-то помрачение сознания…

— Иди в этом проявилась твоя скрытая натура?

— Поверь…

— Уходишь от ответа?

— Хорошо. Расскажу тебе сон, тесно переплетенный с явью, так что до сих пор не знаю… Выслушав меня, ты поймешь, насколько я тебе доверяю, и убедишься, что никаких секретов от тебя у меня нет.

— Хотелось бы верить…

— Несколько лет тому назад я лежал в больнице. В коридоре положили инвалида, и когда я выходил из палаты, то все время чувствовал его взгляд, даже не видя его, все равно чувствовал…

— Какие мы ранимые!

— В то время я встречался с девушкой… Не имеет значения, как ее звали… Она пришла меня навестить, я был один в палате и… У нас ничего не получилось — этот взгляд инвалида меня преследовал…

— Похоже, что ты еще и сексуальный маньяк!

— Вечером я договорился, и инвалида перевели в мою палату… У нас вышел неприятный разговор: по его мнению, он прожил очень правильную жизнь, но оказался инвалидом, да еще и положили его в коридоре, а я живу неправильно, но нахожусь в отдельной палате — «жирую». Очень едкий был старик…

— А дальше что?

— Ночью мне приснился сон, что я душу его подушкой… Его тело дернулось подо мной раз-другой — и все… Проснулся под утро — в палате тишина, я даже не стал идти смотреть на старика, так как был уверен, что он мертв. Пошел к врачу… Тот заявил, что старик умер от приступа астмы — она у него была в тяжелой форме.

— Так это был сон или…

— Надеюсь, что сон, иначе я был бы уже под следствием…

— Не обязательно: преклонный возраст, заболевание в острой форме, вскрытие не стали делать — и все кануло в Лету.

— В реку вечности…

— А не снился ли тебе сон во время похода по речке Руксонь, что ты в облике вовкулаки…

— Не снился! — раздраженно прервал ее на полуслове Антон и пошел окунуться в море.

Трещина в их отношениях за оставшиеся три дня не исчезла. Они по-прежнему ходили везде вместе, но это было больше необходимостью, чем потребностью. Ночи Антон проводил в кресле, а Иванна демонстративно клала рядом с собой баллончик со слезоточивым газом.

21. Киев. Лето. 2005 год

Вернувшись, Иванна позвонила в Страхолесье и узнала, что волк больше не подавал признаков жизни. Она уточнила, когда погиб Ростик, и сопоставила даты — в это время Антон все еще находился в байдарочном походе и был недалеко от села.

Вспоминая о днях и ночах, проведенных с Антоном, называла себя последней дурой — оказалась в постели черт знает с кем! Хотя в глубине души признавала — с ним было очень хорошо, пожалуй, в ее жизни это было наиболее яркое воспоминание из подобных встреч.

Что касается интимной жизни, Иванна не отличалась ни особой раскованностью, ни излишней чопорностью. Если мужчина ей нравился, она не отказывала себе в удовольствии лечь с ним в постель, не донимала его вопросами: любит ли он ее, когда они поженятся, думает ли он о ней, когда они не видятся. Расставалась тоже легко, узнав, что он женат или у него имеется постоянная девушка, или когда он ей просто надоедал.

Любила ли она? Любила, до безумия — своего однокурсника Лешу, пока он, сразу после окончания вуза, не женился на избраннице родителей, на два года старше его, но с квартирой, машиной, состоятельными родителями и большими перспективами в карьере. Разрыв перенесла тяжело и, уже в который раз, перечитала роман «Мастер и Маргарита», поразившись неувядаемой свежестью изречения «квартирный вопрос по-прежнему губит людей». Хотела ли она выйти замуж? Хотела. А если бы ее спросили — по любви или по расчету? — то честно ответила бы: по обстоятельствам.

Поэтому после краха первой любви все дальнейшие встречи-расставания переносила относительно легко. Хотя в какой-то момент ей показалось, что с Антоном у нее намечается что-то серьезное….

После возвращения в Киев Антон не звонил ей неделю, но и Иванне было не до него — главный редактор завалил ее работой, как бы в отместку за две недели, проведенные на Средиземноморье.

К тому же Лариса Сигизмундовна попала в больницу с высоким давлением, и Иванна каждый день ходила ее навещать, носила передачи. Вечерами, возвращаясь в ее квартиру, Иванна видела на столе разложенный неоконченный пасьянс, рассматривала картинки на старинных картах — на них были изображены сказочные герои, безрезультатно пыталась разобраться в логике построения пасьянса. Червовый валет в виде Иванушки на сером волке соседствовал с трефовым королем, полностью закованным в броню, персонажем неведомой сказки, а через две бубнушки зловеще ухмылялась пиковая дама-королева, держа в руках волшебное зеркало. Девушка удивлялась, как Лариса Сигизмундовна, будучи в столь солидном возрасте, могла корпеть над таким нудным занятием на протяжении долгих дней?

Но однажды вечером, как только она пришла домой после больницы, в дверь позвонили. Иванна особо не удивилась, когда увидела Антона с двумя букетами роз — белых и желтых.

— Воистину старинные поговорки взяты из жизни: «незваный гость хуже татарина», — вместо приветствия сказала она.

— Не знаю, чем тебе татары не угодили, — буркнул Антон, пытаясь войти.

— Ничем, — согласилась Иванна, загораживая проход. — Можно сформулировать по-другому: «незваный гость хуже наводнения с верхнего этажа».

— Я к Ларисе Сигизмундовне — ей цветы принес, тебе вот тоже.

— А мне вот и не надо, а Ларисы Сигизмундовны нет дома — она в больнице. Можем сразу попрощаться или просто дверь захлопнуть?

— Разреши войти — мне надо кое-что тебе рассказать.

— Можно и в коридоре, здесь тоже дождик не страшен. По-моему, мы все темы исчерпали еще в Турции. И вообще мне страшно: а вдруг ты маньяк какой-то?

— Разговор пойдет о Страхолесье.

Иванна посмотрела на Антона, держащего два букета, — «Вроде не агрессивен!» — сделала шаг в сторону и бросила:

— Проходи.

«Дура я, дура, — подумала она. — Ведь и про маньяка вовремя вспомнила, а все равно его впускаю, когда нахожусь одна в квартире. Кто знает, что у него на уме».

Антон вручил ей букет белых роз, а желтые просил передать Ларисе Сигизмундовне.

«Значит, рассчитывает на продолжение наших отношений. Наивный», — подумала Иванна и сказала:

— Если не возражаешь, то я переиграю с букетами.

Антон молча согласно кивнул.

— Присаживайся к столу, только смотри — не трогай карты, а то Лариса Сигизмундовна меня убьет… Вначале выгонит, а потом убьет, или сначала убьет, хотя — если убьет, то выгнать уже не получится. Так что ты хотел мне рассказать о Страхолесье? Бог ты мой, слово-то какое! Кто так придумал село назвать?

— Из наших разговоров я понял, что ты меня считаешь маньяком, «работающим» под волка, вовкулакой, который убил этих несчастных ребят?

«Я сейчас честно отвечу — «да», потому что я так считаю, а он скажет: «Правильно считаешь», и мы начнем бегать вокруг стола, устроим догонялки. Плохо, что стол такой маленький — особо не разбежишься, но хорошо, что круглый — на поворотах сильно не будет заносить».

— Нет, конечно, не считаю. Просто пытаюсь разобраться во всей этой истории.

— Извини, но я тебе не верю.

«Как и я тебе, но вслух этого не скажу».

— Как хочешь.

— Думаю, что ты в одном права — вся эта история как-то связана с моим байдарочным походом.

«Ого, похоже, это явка с повинной! Может, все же обойдется без гонки вокруг стола?»

— И как этот поход связан с теми событиями?

«Нельзя расслабляться, чтобы не упустить момент, когда надо начать убегать. Жаль, что на столе, кроме карт, ничего нет. Очень подошла бы большая хрустальная ваза, особенно если ею точно попасть в голову».

— Когда я задумал этот поход и договорился с друзьями-байдарочниками, то позвонил Кольке в Страхолесье и попросил, чтобы он в качестве проводника вывел нас к бункеру. Он сразу стал отказываться: мол, не помнит дороги, и там все заросло, так что не пройдешь, полно змей. Когда я стал настаивать и сообщил, что мы берем спелеологическое снаряжение, то он поинтересовался: «А волков вы не боитесь?» Я удивился — неужели в их лесу такие страшные волки, что их надо бояться? «Страшнее не бывает», — отрезал он и сообщил, что подумает.

Через день он сам позвонил и спросил — не передумали ли мы? Я сказал, что нет и что в любом случае, будет он проводником или нет, мы отправимся в путь и дорогу к бункеру из села как-нибудь найдем. Он рассмеялся: «Вряд ли через столько лет сможешь ее найти». Но согласился стать нашим проводником и даже по факсу выслал схему предполагаемого маршрута, на которой пометил точку, где мы должны были с ним встретиться. Место встречи находилось километрах в десяти от села, чуть дальше того места, где мы остановились на ночевку и нам порезали лодки. С ним согласовали график похода, чтобы и он, и мы друг друга не ждали попусту. Теперь ты понимаешь?

— Если честно, то ничего не понимаю.

— Только Колька знал, когда и где мы будем. Мы находились далеко от села, чтобы считать порезанные лодки делом рук местных хулиганов, то есть это было сделано специально. Ты меня спрашивала, почему мы не добрались до села, раз до него было ближе? Дело в том, что если идти напрямик, то путь пролегал через болото. А еще с грузом, не зная дороги! Мы и так зря потеряли четыре дня в ожидании.

— Теперь понимаю. Выходит, ему было важно, чтобы вы не попали в бункер. Но почему? И как твоя история связана с трагическими событиями в лесу?

— Вот этого не знаю, но, думаю, разгадку можно найти в этом старом бункере. Поэтому собираюсь поехать в село, а оттуда найду дорогу к бункеру — это все же не через болото идти, я это точно помню.

— Я тоже хочу там побывать.

«Глупо, глупо, зачем я напрашиваюсь? Может, он специально все это мне рассказал, чтобы заманить в лес — и «никто не узнает, где могилка моя»? Ведь он понимает, что потенциального маньяка в нем вижу только я. А не будет меня…»

— Это может быть опасно.

«Куда уж опаснее — отправиться в лес в компании возможного маньяка».

— Нашу поездку надо сохранить в тайне. Пока мы не окажемся в селе, о ней никто не должен знать.

«Начинается. Это он уже палку перегнул. Но, похоже, я продолжаю ему верить, здравому смыслу вопреки. Может, дело в том, что он до сих пор мне нравится?»

— Мои знакомые, подозреваю, даже не знают о существовании села с таким названием. Судя по всему, нам все же потребуется кто-нибудь из сельских, кто поможет найти дорогу в бункер.

— Попробуем расспросить мою тетю.

— А почему ее называют Шабалкина, что это значит?

— В молодости она была заводная, веселая, песни любила петь, танцевать, в художественной самодеятельности участвовала. Председатель колхоза, вручая ей грамоту за участие в каком-то концерте, выражая восхищение, сказал: «Ну, ты просто как Шабалкина» — так к ней это прозвище и прилепилось на всю жизнь. А что обозначает «Шабалкина», до сих пор никто не знает.

— Окрестили, значит, тетю… Если она не согласится, то, думаю, есть в селе человек, который сможет нам помочь.

— И кто же это? Я уже говорил, что местных жителей желательно в наши планы не посвящать.

— Учитель Иван Леонтьевич. Его трудно назвать местным — он всего лет семь там живет, но про бункер наверняка знает.

— Оставим его кандидатуру на самый крайний случай.

* * *

После того как Антон ушел, Иванна, не раздумывая и несмотря на поздний час, позвонила Ивану Леонтьевичу. Она по-прежнему не полностью доверяла Антону и хотела перестраховаться. Учитель, как всегда, был ироничен и слегка насмешлив.

— Чем обязан столь позднему звонку? Получили задание от редакции написать о кровососах-упырях, встающих в полночь из могил? Могу подбросить парочку ужасных историй на сон грядущий.

— Меня больше интересуют реалии жизни — порой они ужаснее. У меня до сих пор не выходит из головы смерть подростков — Егорки и Ростика. Удалось ли обнаружить и уничтожить волка?

— Вы имеете в виду вовкулаку? Нет, он неуловим. Хотя слухи носятся по селу, вроде бы то один, то другой его видели. Но, думаю, это только игра воображения — у страха глаза велики.

— Выходит, вы верите в существование вовкулаки?

— А вы что — продолжаете не верить? Тогда вы рискуете, если намерены приехать сюда… Возможно, он находится где-то неподалеку и только ждет момента, чтобы снова напасть…

22. Село Страхолесье. 2005 год

В село удалось выехать только в субботу во второй половине дня — главный редактор не захотел отпускать ее в будний день, как его Иванна ни упрашивала, а еще ее задержала сдача номера газеты, так что пришлось работать и половину выходного дня. В последний момент она даже засомневалась — стоит ли ей ехать с таким попутчиком, учитывая, что скоро вечер и вот-вот начнет темнеть? Все эти сложности с отъездом — не Знаки ли это для нее? Но она поехала, и больше, чем журналистское любопытство, в этом сыграло роль то, что Антон до сих пор был ей небезразличен. «Я как та бабочка, летящая на огонек свечи, пока не опалю крылышки, не успокоюсь, но тогда может быть уже ПОЗДНО».

Они ехали на автомобиле Антона, время в дороге промелькнуло очень быстро, поездка была не утомительной, совсем не такой, как в прошлую командировку, когда Иванна добиралась на автобусе до райцентра, а там ждала, пока ей найдут транспорт до Страхолесья. Если у нее и были какие-то подозрения насчет Антона, то они становились тем призрачнее, чем ближе они были к цели путешествия. Он всю дорогу рассказывал ей анекдоты, смешил — и порой казалось, что они просто едут отдыхать, а не вести какое-то мистическое расследование.

На подъезде к селу Иванне стало казаться, что она вообще никогда отсюда не выезжала и прожила здесь не два дня, а минимум половину жизни. Антон уверенно подъехал к дому вдовы Шабалкиной, и воспоминания о тех днях вновь нахлынули на Иванну. Она посмотрела на лес, грозно чернеющий в сгущающихся сумерках, прячущий в себе СТРАХ, и ей стало не по себе.

Старенький домик вдовы оказался закрытым на небольшой навесной замок, но калитка была лишь прикрыта.

— И куда ее понесло на ночь глядя? — удивился Антон, стоя перед входной дверью.

— Возможно, к соседке вышла? — предположила девушка.

— Обычно в это время местные жители собираются в своих домах и чаи гоняют. Это край давних традиций, которым уже тысячи лет. Мой товарищ Коля — он здесь фермер — по секрету мне рассказал, что на свежей пашне обязательно занимается с женой любовью, чтобы урожай был хорошим.

— И как, помогает?

— Говорит, что похоже на то. А еще собирался с попом из соседнего села договориться, чтобы женщины покачали того по пашне, с той же целью. Есть такая древняя примета — традиция.

— Ха-ха! Ну и как — поп согласился?

— Не знаю — Колька только собирался, а договорился или нет — не знаю.

— Смех смехом, но твоя тетя где-то засиделась. Что будем делать?

— Подождем ее в доме. Я знаю, где она ключ прячет.

Антон наклонился, из-под коврика перед дверью достал ключ и открыл замок. Они вошли в дом, затем Антон вернулся к автомобилю за гостинцами для тети, а Иванна стала разглядывать жилище.

С тех пор как она была здесь, ничего не изменилось. Старомодный сервант со старыми фотографиями за стеклом, несколько стопок и фужеров из простого стекла, мутных от старости, круглый стол, покрытый серо-белой скатертью, местами пожелтевшей, два скрипучих стула с высокими спинками и ветхий диван. К ее удивлению, на диване она увидела разостланную постель, словно вдова уже отдыхала, а затем вдруг куда-то спешно ушла. Это Иванне очень не понравилось, и ее стали томить неясные, нехорошие предчувствия.

Во второй комнате, где она ночевала в прошлый приезд, на кровати, застеленной одеялом в пододеяльнике, громоздилась горка подушек. Она вновь вернулась в первую комнату, там Антон выкладывал на стол привезенные продукты — колбасу, селедку, две буханки черного житного хлеба, бутылку сладкого вина.

— Посмотри, — сказала Иванна и указала Антону на расстеленную на диване постель, лишь прикрытую тонким одеялом. — Тебе это не кажется странным?

— А что здесь такого? Видно, отдыхала, затем зачем-то ушла…

— А почему? Не думаю, что здесь вечерами ходят в гости из-за неожиданно пришедшей мысли, когда уже лег спать. Бац — в голову стукнуло: «А ведь можно к Прасковье зайти, нечего ей рано ложиться».

— Пожалуй, ты права… Даже в селе так рано не ложатся спать, ведь только сумерки упали на землю. Ты подожди здесь, а я пойду по соседям, поспрашиваю.

— Нет, я с тобой!

Они вышли из двора вдовы. Ее домик был самым крайним, стоял как бы на отшибе; и до ближайшего дома можно было пройти через огород, по узенькой тропинке между грядками, или по улице, и они выбрали второй вариант. Когда они вышли на улицу, Иванна вспомнила встречу с Ругоном, как он бесстрашно промчался по этой улице, не обращая внимания на рытвины, не боясь сломать себе шею… Как рассказал учитель, обоих ребят волк убил, перекусив шейные позвонки, — смерть наступила мгновенно…

Соседи оказались дома — шестидесятилетние Вячеслав Никодимович и его жена Пелагея Фроловна только покачали головой на вопрос, куда могла пойти вдова в такую пору. Тут Пелагея Фроловна с удивлением вспомнила, что сегодня вообще не видела соседку, но не придала этому большого значения, так как они целое утро отсутствовали — ездили утренним автобусом в соседнее село на базар. Ситуация становилась все напряженнее. Антон вместе с Пелагеей Фроловной объездили все возможные места, где та могла задержаться, но безрезультатно. Неожиданно кто-то вспомнил, что ночью слышал волчий вой, и вновь по селу поползло страшное слово — вовкулака.

Прощаясь возле своего дома, Пелагея Фроловна, боязливо крестясь и косясь в сторону невидимого в темноте леса, порекомендовала им из дому не выходить и запереться на все запоры, какие имеются, отбросив все мысли о продолжении поисков.

Антон и Иванна зажгли во всех комнатах свет, все же рассчитывая на возвращение вдовы, но старые часы с гирькой и кукушкой уже показывали без пяти одиннадцать, а хозяйки все не было. Им пришлось поужинать тем, что привезли из города.

Только кукушка в часах прокуковала ровно одиннадцать, как в доме погас свет. Б темноте, что-то постоянно роняя, при помощи света от мобилки обнаружили керосиновую лампу и зажгли ее, после чего продолжили ужин. Настроения не было, и Антон предложил выпить привезенного вина, но Иванна, не теряя надежды, что с вдовой все в порядке, отказалась. Тогда Антон обнаружил в серванте бутылку с самодельной вишневой наливкой, и девушка не смогла устоять — она вспомнила родной дом, где отец каждый год сам делал такую наливку. Густая сладкая жидкость слегка взбодрила, а затем захотелось спать.

Иванна категорически отказалась лечь вместе с Антоном на диван, где еще недавно спала вдова, страхи, подозрения вновь стали ее мучить, и она отправилась в комнату, где жила во время приезда, закрыв дверь изнутри на крючок. Уже засыпая, услышала доносящийся из лесу волчий вой, но усталость овладела всем ее телом. Улетающее в царство Морфея сознание уловило, что скрипнула входная дверь, но она уже не могла противиться сну.

Ей снилось, что она попала в чужой, незнакомый город, но она не ощущала враждебности, а, наоборот, испытывала чувство удовлетворения. Она вышла к неширокой речушке, между берегами которой было всего метров пять. Речка была совсем неглубокой, но очень быстрой. Не задумываясь, спокойно отдалась ее течению, испытывая чувство восторга, как от свободного полета. Что-то ласково и нежно коснулось ее лица, и она проснулась.

Ее разбудил робкий лучик солнца, едва поднявшегося над горизонтом. На душе было хорошо, радостно, окружающий ее мир был светел, уютен, дружелюбен, в нем не могло происходить ничего плохого.

«Все будет хорошо», — подумала она, поднимаясь с постели и приводя себя в порядок. Открыв дверь, она увидела Антона, крепко спавшего на диване, почти совсем голого — одеяло валялось на полу. Его сильное загорелое тело хорошо смотрелось на фоне белой простыни, и Иванна подумала, что, будь она художницей, обязательно бы использовала этот сюжет для своей картины.

Когда она легонько потрясла его за плечо, он с трудом открыл глаза и с недоумением взглянул на нее, словно пытался разобраться, где он и почему здесь она.

— У тебя такой вид, как будто ты целую ночь не спал и гонял по лесу, — сказала, смеясь, Иванна и невольно залюбовалась мужчиной.

Он перехватил и расшифровал ее взгляд, и через мгновение она оказалась с ним в постели, затрепетав в его сильных руках, которые начали деловито освобождать ее от халатика и нижнего белья. Ее также охватило желание, и она лишь для приличия сказала:

— Ты что? Отпусти! А вдруг кто-то зайдет?

Тут ей припомнился вчерашний вечер и таинственное исчезновение вдовы. Очарование чудного утра разрушилось, она вспомнила, что на свете существует Зло, которое может приобретать любые обличая, формы, словно оборотень. Желание покинуло ее, и она уже по-настоящему начала сопротивляться, пытаясь вырваться. Мужчина этого не понял, продолжая упорствовать в своем намерении, и это вывело ее из себя.

— А ну отпусти — кому говорят! Если не отпустишь, то закричу! Не-ет! Исцарапаю тебе лицо — на всю жизнь запомнишь! — И она зарычала, словно рассерженная кошка. — Что ты делаешь! Ведь она твоя родная тетка, а ты вместо того, чтобы организовать ее поиски, лезешь мне под халат! Ой-ой!

— Одно другому не помеха, — заявил Антон, пытаясь дотянуться до ее губ, но она сильно вертела головой, не даваясь.

Наконец Иванна вырвалась из его рук и стала напротив дивана, поправляя халат.

— Куда ты ночью ходил? — спросила она, вспомнив ночной скрип входной двери.

— Никуда не ходил, — удивился Антон.

— Может, в туалет, во двор?

— Как только ты вышла из комнаты, я заснул и спал как убитый!

— Будем считать, что показалось, — согласилась Иванна, но подозрений у неё прибавилось.

Она вспомнила, как в Турции он всегда вставал первый и будил ее, а теперь они словно поменялись ролями, и этот усталый вид, будто он не спал всю ночь!

Они поехали к председателю сельсовета попросить, чтобы он помог организовать людей на поиски вдовы. Вскоре подъехал товарищ Антона — Колька Крот. Подозрения Иванны, что им окажется Николай Николаевич, не оправдались. Это был чрезвычайно высокий и худой мужчина с горестным выражением лица, как у маски, потому что оно не менялось.

Председатель был очень деятельным человеком, но было неясно, где именно искать вдову: в лесу, на болоте, у знакомых в соседнем селе. Третий вариант Антон сразу отбросил — она бы уже дала о себе знать. Но и первые два были нереальными — зачем вдове понадобилось идти ночью в лес? А тем более на болото?

Николай, когда узнал, что Антон с Иванной хотят посетить старый бункер, вновь стал отнекиваться, ссылаться на занятость, затем сдался, но поставил условие, что сейчас поедет домой, закончит неотложные дела и ровно через час приедет. Этот час Антон занимался поисками тети, решив призвать на помощь дедуктивный метод, о котором много читал, приняв за отправную точку дом.

Иванна, чтобы ему не мешать, отправилась к учителю Ивану Леонтьевичу. Как обычно, застала его в классе — он что-то писал в тетрадке, обложившись книгами.

— Вы когда-нибудь отдыхаете? — поинтересовалась Иванна. — Даже в воскресенье трудитесь.

— Я по натуре трудоголик и всегда нахожу работу, страдаю от нехватки времени. Чем на этот раз обязаны посещением — статью, знаю, написали, а теперь решили изловить вовкулаку живьем? Может, с собой и ловушки привезли? — иронично спросил он.

— Ловушки не ловушки, а вот знаю, где находится жилище вовкулаки, и сегодня собираемся его посетить!

— Где же, моя дорогая умница, оно находится?

— В старом бункере. Думаю, вы слышали о нем.

— Слышал, даже ходил к нему, но ведь он был взорван при отступлении, и там только руины из бетона и арматуры, если ее еще не срезали на металлолом.

— Взорвана верхняя часть, а подземные помещения целы, и к ним ведет замаскированный подземный ход.

— Любопытно, я об этом не знал… Однако слышал, что это нехорошее место. Люди там пропадают…

— Интересный у вас край: вовкулаки, психопатогенные зоны, где пропадают люди. Чем еще удивите?

— Там пропал муж вдовы Шабалкиной. Он занимался всем, что могло принести деньги. Туда пошел за металлоломом — я уже говорил, что там из руин арматура торчит, так он хотел разбить бетон, чтобы металл достать. Вдвоем пошли, с приятелем из соседнего села, так вместе и сгинули.

— Вчера пропала вдова Шабалкина… Хотя, может, и раньше — просто мы только вчера приехали и обнаружили ее отсутствие.

— Уже слышал про это. Так что смотрите — в нехорошее место идете. Не боитесь?

— Нет, а вы не хотите нам составить компанию? Вы же историк, думаю, вам будет интересно.

— С большим удовольствием! Очень дельное предложение, и я уже согласен, более того, если передумаете меня брать — обижусь! — У учителя даже глаза заискрились, и он быстро стал складывать книги. — А кто будет нашим следопытом?

— Не совсем поняла.

— Кто проводит нас в бункер, в подземелье? Это ведь должен быть знающий человек, который там бывал.

— Коля Крот — приятель Антона Барановского.

— Отлично! Когда и где сбор? Я хочу зайти к себе домой и переодеться, взять фонарик — думаю, он будет не лишним.

— Подходите через полчаса к дому вдовы Шабалкиной — мы там остановились, оттуда и тронемся в путь.

— За полчаса могу не успеть, а вот минут за сорок — сорок пять управлюсь.

— Десять-пятнадцать минут роли не играют, мы подождем. Но если передумаете, сообщите нам, чтобы мы попусту не ожидали. До встречи! — С этими словами Иванна вышла из класса.

Она не сомневалась, что учитель, фанат-краевед, ухватится за ее предложение, а это ей было очень нужно — она не хотела отправляться в лес одна с двумя мужчинами, которые вызывали у нее подозрение.

В доме вдовы ни Антона, ни Коли не оказалось. Примерно через полчаса появился запыхавшийся Антон, сообщив, что поиски пока результатов не дали, но он теперь знает наверняка, что вдова ушла из дому не перед их приездом, а на сутки раньше, и это была ночь или поздний вечер. Вскоре появился учитель, одетый по-походному, с небольшим рюкзаком за плечами. Он церемонно извинился за опоздание — прошло не сорок пять минут, а пятьдесят… Мужчины познакомились, и Иванна заметила, что оба они держатся натянуто.

А Коля все не появлялся, и его мобильный телефон находился вне зоны связи. Поездка к нему домой тоже ничего не дала — дом был закрыт, никого там не было.

— Потеряли уйму времени! — разозлился Антон. — Не мог по-человечески сказать — нет, такой фортель выкинул! Что теперь нам делать? Продолжать его искать?

— Я думаю, это нам ничего не даст. Показать дорогу к бункеру и я смогу, вот только где подземный ход — не знаю, — предложил учитель.

— Отлично! Я в нем был, но это было так давно… Хотя, думаю, смогу сориентироваться на месте!

— Тогда в путь! — скомандовала Иванна.

На автомобиле выехали за село и оставили его возле вырубки. Иванна узнала это место: здесь Ростик-Ругон познакомил ее со своей компанией. Антон достал из багажника набитый рюкзак, и они вошли в лес.

Вначале двигались по тропинке, затем она исчезла, но они уже были в сосняке, так что идти было легко. Затем они попали в смешанный лес, и скорость их движения снизилась, так как порой надо было продираться сквозь кусты, пробивая дорогу топориками, которыми оба мужчины предусмотрительно запаслись.

— Я не могу похвастаться идеальной памятью, — тяжело дыша, сказал Антон, поскольку расправлялся с очередным кустом, — но, по-моему» с тех пор туда стало труднее добираться. Мальчишками мы играючи за пару часов дошли до него, и не было по пути таких густых чащоб. Вы уверены, что мы правильно идем?

— Предполагаю, что не сбился с верного направления. Тогда у меня был проводником… один человек, сейчас он не живет в селе, и я запомнил не столько дорогу, сколько направление по компасу. Кое-какие ориентиры я сейчас обнаружил. Я Иванне говорил, что место это плохое, и сюда никто не ходит… после того, как здесь пропали люди — видите, даже тропинок не осталось — заросли. Дикое место.

— Будем надеяться, что мы все же доберемся до бункера.

— Иван Леонтьевич, нам еще долго пробираться через эти заросли? — взмолилась Иванна.

— Дорогуша, к сожалению, не могу обрадовать — еще часик потребуется. Устали? Можем передохнуть.

— Нет, давайте все же идти дальше, а то с такими темпами на обратном пути нас может застать ночь.

Но через полчаса они вышли к болоту, и Антон сразу заявил, что его не должно быть — выходит, сбились с пути. Учитель извинился и признал, что Антон прав. Предложил вернуться немного назад и устроить небольшой привал на полянке, которую недавно прошли, а он тем временем попробует определить, какова погрешность выбранного направления. Иванна в изнеможении легла на спину, давая расслабиться телу, вдыхая душистый запах разнотравья. Ее потянуло в сон, и только летающие надоедливые мошки не давали ей заснуть. Антон сел, не снимая рюкзака, прислонившись к стволу дерева. Он о чем-то сосредоточенно думал, искоса наблюдая за учителем, который достал из рюкзака одеяло, аккуратно постелил его, сел и углубился в расчеты, держа перед собой компас и что-то черкая в блокноте.

— Мне все понятно — мы отклонились немного в сторону, но теперь обязательно выйдем к бункеру. Минут через сорок, максимум — через час, — оптимистично заявил учитель.

— Итого, зря потеряны еще два часа, — процедил сквозь зубы Антон.

— Этой дороге не видно конца! — вздохнула Иванна, с трудом поднимаясь с зеленого ложа.

На этот раз учитель не ошибся, и через час они вышли на поляну, на противоположной стороне которой виднелись развалины бетонного сооружения.

— Боже мой, как я устала! — простонала Иванна, и, подойдя к бункеру, они сделали привал перед тем, как приступить к поискам подземного входа.

— ДОТ — долговременная огневая точка, — произнес Антон, уже сбросив рюкзак, рассматривая приземистое серое сооружение с треснувшей и провалившейся крышей. — Вот только не пойму, зачем он здесь? Что он здесь защищал, вдали от дорог? Как думаете, учитель?

— Я учитель для детей в школе, так что лучше называйте меня Иваном Леонтьевичем. Скорее всего, этот ДОТ — вы правильно его обозначили — один из элементов обороны, так называемой линии Сталина, которая перед войной была частично демонтирована и не смогла противостоять натиску гитлеровцев. Почему он здесь? А бог его знает, что тогда пришло в голову военным. Трудно сказать.

— Вторая странность — почему гитлеровцы взорвали его перед уходом?

— Может, хотели что-то скрыть, — предположила Иванна.

— Но есть еще одна странность — характер разрушения ДОТА. Заряд был заложен так, чтобы разрушилось бетонное перекрытие, и это был очень мощный заряд, но… и только. Подземный этаж должен был сохраниться в целости и сохранности. Выходит, наружное разрушение было сделано для маскировки, чтобы никто не пытался проникнуть внутрь. Следовательно, там, внутри, должно скрываться нечто очень ценное. Я имею на этот счет предположения, но не буду их озвучивать, пока мы не проникнем внутрь.

— Если что там и было ценного, то ваш друг Коля этому давно «пристроил ноги». Но, судя по тому, что он не катается как сыр в масле, там ничего ценного не оказалось. — Учитель усмехнулся.

— А судя по тому, что он так упорно не хотел, чтобы я сюда попал, то внутри что-то есть, — настаивал Антон.

— Мужчины, я отдохнула, давайте займемся поисками подземного хода, — вмешалась в разговор Иванна.

— В таких ДОТах запасной выход находился в двадцати — тридцати шагах от него, обычно он выходил в небольшой окопчик, который маскировался, — сообщил учитель. — Я бы попробовал начать поиски в том направлении.

— Все верно, но, к счастью, я был здесь в юности и даже спускался в подземный ход. Это было неординарное событие, и я его хорошо запомнил.

— Ты хочешь сказать, что уже знаешь, где он находится? — удивленно спросила Иванна.

— Да. Идемте со мной. — Антон немного прошел вперед, остановился перед развесистым дубом и сообщил: — В этом месте должен быть вход в землянку, а из нее ход ведет в бункер.

— Что-то ничего похожего не видно, — разочарованно сказала, осматриваясь, Иванна.

— А это мы сейчас проверим. — Антон подошел к своему рюкзаку и вернулся с металлическим штырем и двумя фонарями. Он стал втыкать штырь в землю и вскоре радостно вскрикнул: — Есть!

Под слоем дерна обнаружилась металлическая крышка. Антон потянул ее на себя, и все увидели черное квадратное отверстие, из которого пахнуло вечной сыростью, застоявшимся воздухом.

— Здорово! — воскликнул потрясенный учитель. — Без вас мы бы его не нашли. Профессионально замаскирован!

— В этом четвертая странность — тогда он был прикрыт лишь опавшими листьями и петли люка скрипели, он открывался с трудом. Это доказывает, что люди здесь часто бывают и не хотят, чтобы об этом ходе стало широко известно.

— Давайте будем спускаться! — нетерпеливо предложила Иванна и взяла один из фонариков.

— Будем, но осторожно, — согласился Антон. — На правах первооткрывателя я — первый. На всякий случай обвяжусь веревкой, в случае чего — вытащите меня наверх.

— Думаете, там мог скопиться углекислый газ? Очень умно! — вновь восхитился учитель.

— Боюсь, что там могут оказаться ловушки двуногих, поставленные на двуногих. Пожелайте мне удачи. — Он обвязался веревкой и скрылся в темноте, в которой стал метаться желтый луч фонарика.

— Ну, что там? — Иванна от нетерпения чуть не подпрыгивала на месте.

— Поднимусь — расскажу! — глухо донеслось из глубины.

Вскоре показался Антон и через минуту уже стоял рядом с ними.

— Там все нормально, вот только дверь, закрывающая вход, заперта на замок. А я монтировки не взял — чем его теперь сковырнешь?

— Можно я посмотрю? — загорелась Иванна.

— Можешь, а мы пока с учителем…

— Я вас просил!

— …с Иваном попробуем найти какую-нибудь железяку вместо монтировки. — Антон объяснил учителю, что от него требуется, и они разошлись в противоположных направлениях.

Иванна, недолго думая, посветила фонарем вниз, увидела железную лестницу, спускающуюся отвесно, и полезла по ней. Когда дневной свет уже практически не пробивался сквозь царящую внизу темноту, она зажмурила глаза, досчитав до десяти, открыла, давая возможность им привыкнуть к темноте, и включила фонарик. Увидела деревянную дверь, закрытую на висячий замок, потрогала замок — серьезный, неизвестно на что рассчитывает Антон, — и обернулась: луч фонарика осветил стол, металлическую кружку на нем и… силуэт человека, сидящего за столом.

Иванна вскрикнула, отпрянула назад, потеряла равновесие и, пытаясь удержаться на ногах, уронила фонарик — он упал и погас. Оказавшись в полной темноте, она замерла, ощущая, как бешено бьется сердце, ожидая чего-нибудь страшного, но ее окружали только темнота и тишина. Протянув руку, нащупала лестницу, взялась за нее, не зная, как поступить, как поведет себя незнакомец, сидящий за столом. А вдруг он только и ждет, когда она начнет подниматься наверх, чтобы… Чтобы что?

— У тебя все в порядке? — донесся сверху голос Антона. — Что ты там делаешь в темноте?

— Я не одна… — сдавленно произнесла девушка, медленно приближаясь к лестнице, чтобы одним рывком взлететь наверх, пока незнакомец ведет себя пассивно.

— Знаю, там мертвец, ты его не бойся — он уже давно никакого вреда не приносит, — подбодрил ее Антон.

— Это… мертвец? — И она взлетела вверх по лестнице, словно тот ожил и бросился за ней вдогонку.

— Ты… знал… и не предупредил! Какая же ты… — Ее била нервная дрожь, руки тряслись.

— Извини, я думал, что немного экстрима тебя только взбодрит. Не думал, что ты так испугаешься, — виновато оправдывался Антон, а она била ладошками по его груди и плакала.

— Успокойся, у нас проблемы. Учитель исчез… — Антон попробовал ее обнять.

— К черту! Ты сволочь! Не предупредил… — мертвец… — Наконец его слова дошли до ее сознания. — Куда исчез?

— Не знаю. Не совсем исчез — похоже, его похитили. — И рассказал, что после того как они разошлись, он вскоре услышал крик.

— Это кричала я. Со страху.

— Нет, это кричал учитель. Я кинулся на голос — увидел лишь примятую траву, его раздавленные очки… Несколько раз крикнул, а в ответ, как говорится, — тишина. Вернулся назад, вижу — все наши вещи исчезли. Заглянул в люк — и там темнота, тебя не слышно. Ну а лотом услышал твой голос, обрадовался. Идем, покажу.

Они обогнули бункер, прошли в сторону метров тридцать, и он показал место со слегка примятой травой.

Девушка внимательно посмотрела на Антона, как будто видела впервые. Похоже, он тоже нервничал, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— А что это у тебя за кровь на брюках?

— Да это когда шли, поранил руку — ерунда, а брюки вымазал. — И он показал едва заметную ранку на правой руке.

— Что будем делать? — спросила Иванна, но внутри у нее все похолодело от страха.

Она не поверила рассказу Антона о похищении учителя и их вещей. Также не верила, что на брюках его собственная кровь. Похоже, ее подозрения оправдались — Антон психически больной человек, но, к сожалению, она узнала об этом слишком поздно. Видно, психическое заболевание отца передалось и ему, по наследству.

«Бедный Иван Леонтьевич! Зря я втянула его в эту авантюру!»

— Надо отсюда выбираться, пока еще светло, но честно скажу: дорогу назад не помню. Не рассчитывал, что придется возвращаться без проводника. Похоже, у нас серьезная проблема, и весьма серьезная.

А в голове у Иванны похоронным звоном прозвучали его слова — «не рассчитывал, что придется возвращаться».

— Пошли! — предложил Антон.

«Почему он медлит?» — В голове у нее метались мысли, словно белки в колесе. — Хочет продлить удовольствие? Чикатило играл со своими жертвами «в партизан». А этот что задумал? Или он ждет, когда наступит темно-та, чтобы показать свое настоящее обличье?»

— Пойдем, вот только схожу по надобности.

— Сходи.

— Я пойду туда, только ты не оборачивайся.

— Далеко не отходи — опасно.

«Опасно быть с тобой рядом!»

— Не волнуйся — я быстро.

«Если сразу начну убегать, он догонит. Надо спрятаться в таком месте, о котором он и подумать не может».

Она, стараясь производить как можно больше шума, направилась к кустам, а потом тихонько обогнула бункер и быстро залезла в черное отверстие подземного хода. Внизу нащупала лежащий на полу фонарик, проверила — он работал — и сразу выключила. Забилась в самый дальний угол землянки, устроившись рядом с мертвецом, которого теперь не боялась, так как знала: живые гораздо опаснее, а реальность страшнее всяких выдумок про чертей, упырей, покойников. И вновь оказалась в полной темноте и тишине, только далеко вверху виднелось квадратное отверстие открытого люка.

Как ни прислушивалась, но так и не услышала, что творится наверху, какие действия предпринимает Антон: ходит ли где-нибудь поблизости или направился к селу, рассчитывая ее догнать, если она решила вернуться. Иванна поражалась своему спокойствию — а ведь она сидит в подземелье рядом с мертвецом! Она не верила, что это с ней происходит.

«Сколько здесь надо будет прятаться, выжидать? Час, два? Пока стемнеет? Уже свет, падающий в люк, стал сереть — значит, приближаются сумерки. Хорошо, когда стемнеет, я выберусь наверх, а как я вернусь в село, практически не зная дороги? И этот волк… Или вовкулака?» Страх вновь сковал ее тело, и тут внезапно крышка люка захлопнулась, и оконце света исчезло.

Она впала в истерику: сердце рвалось от страха на части, все ее естество требовало, чтобы она немедленно выбиралась отсюда и очертя голову бежала прочь, подальше от этого страшного подземелья, где, казалось, вот-вот оживет мертвец. Ведь она находится в могиле, заживо похороненная! А вдруг люк изнутри она не сможет открыть? Так и останется сидеть здесь, пока через долгие годы не найдут ее истлевший труп?

Лишь небольшая часть сознания могла противостоять этому потоку СТРАХА. Иванна больно кусала себя за руки, пытаясь прийти в себя, не поддаться панике, иначе ее ждала СМЕРТЬ, не придуманная, а настоящая, безжалостная в своей реальности.

Порой она уже была согласна принять смерть, только легкую, безболезненную, без мучений, мгновенную. А воображение уже рисовало страшные картины: как полуволк-получеловек рвет ее тело на части, а она корчится от боли, вся в крови, мечтая о смерти, которая не спешит прекратить ее муки.

Борьба с подступающим безумием, больным воображением, которое рисовало кровавые сцены, закончилась неожиданно — она заснула, причем не было перехода между бодрствованием и сном — просто отключилась от внешнего мира, который здесь был лишь темнотой и тишиной.

Проснулась от того, что тишину что-то нарушило — пел мужской голос, доносящийся словно из-под земли. Вспомнив, где находится, Иванна испугалась так, что волосы поднялись дыбом, и она рванулась к заветной лестнице, но на что-то натолкнулась и больно ударилась. Фонарь, который не включила, вновь выпал из ее руки.

Она достала мобилку и посветила себе слабым огоньком, отыскала фонарь и увидела, что дверь в подземный ход открыта, а пение доносится как раз оттуда.

Здравый смысл требовал, чтобы она немедленно выбиралась из этого страшного места, а журналистское любопытство толкало ее пойти и узнать, что там происходит, кто поет.

«Мертвые петь не будут, значит, здесь находятся живые люди. Хотя они могут оказаться опаснее воображаемых мертвецов… Я должна взглянуть на них хоть одним глазком — ведь какая я журналистка, если не использую этот шанс? Я быстро, все равно ночью идти по лесу опасно, надо будет где-нибудь найти укромное местечко и переждать до утра».

Дрожа одновременно и от страха, и от любопытства, она двинулась по подземному ходу, нащупывая холодные стены из бетона. Вскоре ход закончился, а пение стало громче. Слова были вроде и знакомыми, но одновременно и непонятными. Неожиданно она споткнулась обо что-то лежащее на полу и непроизвольно вскрикнула: «Ой!» и тут же рукой зажала себе рот.

— Иванна, ты? — неожиданно услышала она голос Антона, раздавшийся снизу, испугалась и чуть было не бросилась наутек, но ее остановило то, что он лежал на полу и голос у него был какой-то болезненный.

— Что с тобой?

— Меня поймали и связали. Хорошо, что они тебя не нашли.

— Кто — они?

— «Волк!» — так они себя называют. Сволочи!

— А учитель где?

— Они его отправили за какими-то старинными свитками, которые у него хранятся, под честное слово. Он должен их принести, и тогда они обещали меня освободить и тебя не трогать, когда найдут. Это местные жители — голоса некоторых из них мне знакомы.

— Что делать?

— Бежать. Нас они не отпустят — поверь мне на слово. Здесь у них целый склад оружия, и, похоже, они им торгуют, так что мы им не нужны — слишком много знаем. Развяжи меня.

— Как?

— Пошарь вокруг себя — тут полно оружия, может, что и найдешь.

Иванна не рискнула включить фонарь, а вновь использовала мобилку, но и этого слабого света ей хватило, чтобы убедиться, что Антон прав. Вдоль стен на стеллажах она увидела винтовки, немецкие автоматы «шмайсер», там же громоздились зеленые ящики с грозной надписью: «Ahtung! Dinamit!» Найдя штык, она перерезала им веревку на руках Антона, а путами на ногах он занялся сам. Она проскользнула дальше по коридору, где заметила приоткрытую дверь, откуда доносились голоса, и тут пение стихло.

Она припала к щели, и то, что увидела, потрясло ее: в помещении было пять или шесть человек, у всех были накинуты на плечи волчьи шкуры с головами наподобие капюшона, у которых были оскалены пасти.

Перед ними на возвышении стоял такой же «волк», было понятно, что он здесь главный. Он что-то произнес, и все одновременно выдохнули: — Смерть! Смерть! Смерть!

— А барышня симпатичная, жалко такую сразу в расход — поиграться бы! — Она узнала голос Вольфа.

— Ты уже раз ее упустил — смотри, на этот раз не опростоволосься! А как с ней поступишь — твое дело, только тело не должны найти. ВОЛК больше не оставляет следов! — «Главный» поднял над собой какой-то металлический предмет и защелкал им.

— Смерть! Смерть! Смерть! — снова прозвучало в комнате.

— Все это наши владения — владения ВОЛКОВ! Народ уже осознал нашу силу, неотвратимость наказания, и нам скоро будет здесь тесно! Кто станет на нашем пути, того ожидает…

— Смерть! Смерть! Смерть!

Иванну очень заинтересовало, кто такой этот главный волк. Голос вроде был знакомый, но тесное помещение искажало звуки. Она чуть шире приоткрыла дверь, чтобы лучше рассмотреть собравшихся. Слабый свет шел от четырех факелов, стоящих по углам комнаты. Дверь скрипнула, и один из стоящих сзади обернулся и мгновенно осветил ее фонариком.

— Она здесь! — крикнул он, и Иванна узнала голос Николая Николаевича. Она сразу бросилась назад.

— Волки… — крикнула она на бегу, влетая в помещение, где оставила Антона. Тот стоял возле включенной лампы «летучая мышь» и снаряжал магазин «шмайсера».

— Беги на выход — я с ними потолкую! — Он, заглянув за угол, дал короткую очередь на звук надвигающегося топота ног.

— А ты…

— Я тоже, хочу вот только с ними поиграть — тут такой арсенал! — Она увидела деревянную ручку гранаты, торчащую у него из-за пояса. — Это на крайний случай, и у меня будет в запасе шесть секунд. Достаточно.

Он вновь послал очередь в темноту. В ответ раздалось несколько выстрелов — стреляли из пистолета.

— Давай, выбирайся и жди меня возле выхода. Я скоро… — Он вновь направил ствол автомата в темноту и… чертыхнулся. — Старье… Патрон заклинило! Бегом на выход и как можно быстрее убирайся отсюда — я догоню.

Иванна бросилась бежать по подземному коридору, светя перед собой фонарем, и в одно мгновение взобралась по лестнице и выскочила наружу.

Здесь ее окружала, как и внизу, полная темнота. «В какую сторону бежать»? — мелькнула мысль, и в этот момент под ее ногами задрожала земля, и бункер за ее спиной словно погрузился в землю. Она упала на землю и, плача, что-то крича, подползла к открытому люку, из которого валил черный удушливый дым.

* * *

Прошло три дня, после того как погиб Антон, и все это время она жила в доме вдовы Шабалкиной, о судьбе которой так ничего и не было известно. Недавние события, в результате которых несколько жителей пропали без вести, всколыхнули село, дали пищу для разговоров и фантазий. Когда Иванна, проблуждав ночь и утро по лесу, вышла к соседнему селу, ее рассказ приняли за вымысел и засомневались, в здравом пи она уме, но все же сообщили в Страхолесье. В течение часа приехали председатель сельсовета и Иван Леонтьевич. Ее сразу же отвезли в райцентр, к врачу, а затем в районное отделение милиции, где она вновь рассказала о событиях ночи, а учитель все подтвердил. Из его рассказа Иванна, в свою очередь, узнала, что, когда его похитили, стали требовать старинные свитки, случайно им обнаруженные, датируемые X–XI веками. Откуда они узнали об их существовании, ему не было известно, так как о них знали немногие доверенные люди. Ему пришлось их отдать, так как они обещали взамен не трогать Иванну и Антона. Беспокоясь об их жизни и здоровье, пока они находились в руках бандитов, он не стал сообщать в милицию, решив дождаться их возвращения. А тут такое произошло…

Иванна подтвердила, что то же услышала и от Антона, а он — из разговоров бандитов. Но затем с ней в милиции «отдельно» поговорили, посоветовали изменить содержание заявления. Мол, людей уже не воротишь, а о покойнике — или хорошо, или ничего. А из ее заявления следовало, что в селе действовала какая-то шайка сатанистов, которые совершали убийства, пытаясь представить это как нападения волка. Лучше пусть в заявлении будет написано, что обнаружен склад боеприпасов со времен войны, о нем не заявили, а в результате неосторожного обращения произошел взрыв, во время которого погибли несколько жителей села. Несмотря на уговоры, Иванна отказалась переписывать заявление и решила остаться, пока из бункера не извлекут тело Антона. Но дело застопорилось — необходимая техника к бункеру пройти не могла — для этого надо было рубить просеку, а чтобы вручную разобрать завалы, требовалось много времени.

Находясь под впечатлением пережитого, она позвонила редактору и попросила недельный отпуск за свой счет. Тот стал метать громы и молнии, она вспылила, заявила, что в таком случае увольняется, и бросила трубку. А на следующий день пришла странная телеграмма от Ларисы Сигизмундовны, в которой та пожаловалась, что пасьянс никак не сходится, так как одна фигура оказалась ложной, имеющей двойное значение, и под угрозой весь ее труд. Иванна несколько раз звонила старушке домой, но та не поднимала трубку.

«Чудит старушка. Что с нее возьмешь — уже переступила столетний рубеж, что мало кому удается, и при этом сохранила память и ясность ума. Подобные странности — это не самое худшее», — подумала и забыла о телеграмме.

Все эти дни окружающий мир казался серым, враждебным, мерзким, ополчившимся против нее. На один день приезжала мать Антона, но не захотела с ней встречаться, словно она была виновницей его гибели. Похоже, такого же мнения придерживались и некоторые жители села, особенно те, чьи родственники внезапно пропали без вести, — возможно, они оказались похороненными под развалинами бункера. Но, несмотря на это, Иванна продолжала здесь жить. Она общалась только с соседкой, Пелагеей Фроловной, председателем сельсовета и учителем Иваном Леонтьевичем.

Высохшее тело, которое обнаружили в полуразрушенной землянке перед подземным ходом, находилось там более полувека, на нем не было обнаружено видимых следов насильственной смерти. Взрыв разрушил подземный ход, обвалились стены и потолки нижнего этажа, не оставив ни малейшего шанса выжить находившимся там людям.

Теперь там трудилась бригада МЧС и добровольцы из ближайших сел.

Иванна по устоявшейся привычке зашла в школу к Ивану Леонтьевичу, чтобы узнать, какие новости в селе и на раскопках бункера. Тот, как обычно, оказался на своем месте в классе, обложенный книгами.

— Работа продвигается, но очень медленно — вручную расчищают подземный ход. Но есть и хорошие новости — расчистили площадку для посадки вертолета, ожидается доставка специального оборудования. Предполагают до конца недели закончить работы.

— Хорошей новостью может быть только одно — если Антона найдут живым.

— К сожалению, надежды нет ни малейшей. Из того, что вы рассказали, я сделал вывод: Антон решил использовать старую гранату, но она, очевидно, взорвалась у него в руке, после чего сдетонировали другие боеприпасы, находящиеся там, поэтому взрыв был такой разрушительной силы, и шансов остаться в живых там ни у кого не было.

— Вы это уже говорили, но я надеюсь на чудо.

— В вовкулак не верите, а в чудеса верите.

— Хочется верить в добро, а не во зло. Если считать, что Антон погиб, то с тех пор прошло три дня. По христианскому обычаю надо было его помянуть. — Она машинально взяла книгу, лежащую на столе, и открыла ее.

— Поминают, когда тело предано земле.

— А оно так и есть. Он уже в могиле, и только со временем решится, в какой могиле он почиет навсегда.

— Хорошо. И я с вами поучаствую в этом горестном ритуале. Я его знал всего один день, но он был достойным человеком.

— Достойным чего — такой смерти? Извините, нервы. Вы свободно читаете на древнеславянском? — спросила она, перелистывая книгу.

— А что здесь удивительного? Язык не такой уж сложный, а я ведь историк. В прошлый приезд я вам рассказывал, что пишу кандидатскую диссертацию. Так вот, я ее закончил, мой труд рассмотрели члены комиссии, и уже назначена дата предварительной защиты.

— Поздравляю.

— Пока рано. Еще надо обойти столько подводных камней и не получить пробоины!

— Странно, мне кажется, что мы так давно знакомы, и в то же время я о вас ничего не знаю… У меня сложилось впечатление, что здесь вы или прячетесь от чего-то, или добровольно похоронили себя.

— Если выбирать из этих двух вариантов, то второе будет вернее. Но похоронил себя лишь временно… Помянуть Антона… я не против, но думаю, это лучше сделать на его временной могиле.

— Что вы предлагаете?

— Сходить к старому бункеру.

— Я с удовольствием… Но это так далеко, и мне страшно будет там находиться.

— Сейчас мы пойдем другой дорогой, плутать уже не будем и попадем туда гораздо быстрее. А по дороге поговорим.

— Хорошо. Когда отправляемся в путь?

— Прямо сейчас. Только… мне надо еще зайти в одно место, а вы потихоньку идите, не теряйте времени, за селом я вас догоню.

Иванна вышла из школы и направилась к краю села. Она шла к тому месту, где еще недавно стоял автомобиль Антона, как печальный памятник его последнему походу. По дороге встретила несколько местных жителей, со всеми прилежно поздоровалась — одни отвечали, другие отворачивались, словно не замечая ее.

Она не решилась зайти в лес и осталась ждать учителя на краю вырубки. Тот вскоре появился, и они сразу углубились в лес. Глядя на запыхавшегося от быстрой ходьбы учителя, Иванна подумала: «Все, как в прошлый раз, — он тогда тоже слегка припоздал и очень спешил».

— Вы спрашивали, почему я вдруг оказался в этом Богом забытом краю? Не только для того, чтобы отрешиться от всего мирского и написать диссертацию. У меня была… несчастная любовь! Здесь мы свернем — так дорога будет короче. С ней мы познакомились на вокзале в Житомире, разговорились. Она жила в глухом селе, похожем на это, и то, что она оказалась в областном центре, для нее было настоящим праздником. Мы много о чем говорили, и она в тот же день осталась у меня ночевать… Свадьбу сыграли в ее селе, все перепились, им было весело, а мне почему-то грустно… Я безумно любил ее и хотел, чтобы для нее каждый день, проведенный со мной, был праздником… Покупал ей всякие безделушки, платья… На зарплату преподавателя сильно не разгонишься, поэтому занимался репетиторством, помогал с поступлением… Но на мои гроши… Здесь осторожно, пригнитесь, а то этой веткой можете поцарапать себе лицо.

— Вы остановились на том, что очень сильно ее любили.

— Да, да, до безумия. Я не хотел, чтобы она работала, но она настояла… Закончила компьютерные курсы, училась на курсах иностранного языка, готовилась к поступлению в вуз, на филологический… Я старался, чтобы она выглядела как кукла, привил ей вкус к хорошим вещам, и уже через год ее нельзя было узнать… Но эту жемчужину открыл я и только я… Здесь скользко от недавнего дождя, держитесь за мою руку. О, ч-черт, сам поскользнулся, спасибо, что придержали.

— Иван Леонтьевич, не волнуйтесь, я хорошо вижу дорогу, и обувь у меня соответствующая, так что рассказывайте дальше — мне очень интересно.

— Мы прожили вместе полтора года, и вот тогда я узнал, что она мне изменила… Служебный роман с начальником… Она плакала, ползала на коленях, просила прощения, говорила, что сама не понимает, как это вышло… Я простил ее, она поменяла работу. Полгода прошли, как в сказке, она делала все, чтобы я забыл… Затем меня послали в командировку за границу, а ее, к сожалению, я не мог взять с собой. Когда через три месяца вернулся, то сразу почувствовал: что-то не так, но боялся верить. Потом позвонила жена ее любовника и все мне рассказала.

Снова были объяснения, но теперь она оправдывалась не так, как в прошлый раз… Она заявила: «Я что, деревянная — хранить тебе месяцами верность и ночами мастурбировать? Мне нужен был мужчина — ты не понимаешь, как это бывает, когда очень хочется… а никого нет! До одури, до безумия… Я шла по улице, смотрела на мужчин и представляла, каким тот или другой может быть в постели… Видно, мой взгляд был настолько откровенным, что остановился автомобиль — красный «форд» и я познакомилась с ним».

Мы договорились, что она порвет с любовником, а я больше не стану оставлять ее надолго одну. И когда я получил новое предложение — отправиться на полгода в Англию, — я не поехал.

— Ну и глупо! Думаю, что вам это не помогло.

— Вы правы… В следующий раз, когда я узнал о ее измене, она прямо заявила: «Чего ты добиваешься? Хочешь развестись? Пожалуйста».

Но я уже не мог без нее, без запаха ее тела, даже без сарказма, который стал постоянно звучать в ее голосе при общении со мной. И потом, у нас была дочь… Жена часто говорила, когда мы ложились в постель, что у нее болит голова, и отворачивалась к стенке, а я лежал и молчал, лишь чувствовал запах… Запах другого мужчины… Иногда она ночевала у приятельниц… А что я мог — снова с ней вступить в полемику, зная заранее, что проиграю, так как я ею дорожил, а она мною — нет!

— Надо было переступить через себя. Немного поболело бы — и вновь были бы как новенький. Женщины не прощают слабости, терпеть не могут слабых мужчин.

— Так она мне и сказала: что я слабый мужчина, что меня ей мало… Но я был готов на все, только бы она осталась…

— Безответная любовь напоминает игру — футбол, но только в одни ворота. Надо было разрушить скорлупу своего «я» и увидеть мир, который гораздо больше её.

— Я подумал, что проблема в деньгах… Все ее любовники были людьми состоятельными… Впрочем, я был прав, и в этом тоже… Начал рисковать, брать деньги наперед за поступление, поставил это на поток… Меня не посадили чудом, но я остался без работы и с запятнанной репутацией…

— А она?

— Развелась со мной, скоропостижно вышла замуж и уехала из Житомира… Когда мы разводились, чтобы все прошло без проволочек, сказала, что будет моей любовницей, раз как муж не могу ее содержать, и я согласился… А она обманула — ей надо было только развестись со мной как можно быстрее. Лишила меня общения с дочерью…

— Это ужасно. Но вы же вели себя с ней не как мужчина.

— Давайте оставим эту тему…

— Я вижу, что вам до сих пор больно.

— Больно? Нет, невыносимо! Она меня использовала и выбросила, как ненужный… Эти горестные воспоминания… Прошу вас — давайте поменяем тему.

— Я знаю, у вас есть знакомые в райотделе милиции, — на каком этапе сейчас расследование? Думаю, хоть что-то они вам рассказывают. Можете не волноваться, я…

— Иванна, понимаю, вы хотите узнать, что здесь на самом деле происходило… Вы правы. Кое-что уже удалось разузнать. Во время Второй мировой войны немцы при отступлении, в соответствии с планом «Вервольф», оставили в бункере большой запас оружия и взрывчатых веществ и имитировали его подрыв.

— «Вервольф» — это оборотень?

— Верно. Это была база для их тайных сторонников-агентов, которые должны были осуществлять диверсии в тылу врага. В дневное время они должны были делать вид, что поддерживают советскую власть, а ночью — разрушать важные коммуникации, проводить террористические акты. Неизвестно, по каким причинам, но база оказалась невостребованной, возможно, хорошо сработал СМЕРШ, хотя вряд ли они о ней знали.

— Пока подросток Коля Крот ее не обнаружил…

— Совершенно точно. Но он поступил очень мудро — никому о ней не рассказал, кроме Антона, о чем впоследствии глубоко пожалел.

— Зачем она ему была нужна?

— Во время СССР — ни зачем, а затем наступили другие времена — рэкет, заказные убийства, и оружие стало пользоваться огромной популярностью.

— Он стал торговать им?

— По крайней мере, была одна попытка после его возвращения из армии, он как раз собирался жениться. Но сделка не состоялась — его взяли с поличным, дали серьезный срок. О базе-складе он не сообщил на следствии, прикинулся «черным следопытом». Отсидел срок, вернулся, женился, но осторожничал, пока не познакомился с одним человеком, который помог наладить нужные контакты для реализации оружия и взрывчатки. На взаимовыгодных условиях… Действовали они очень осторожно — продавали небольшими партиями, вновь под личиной «черных следопытов», так как значительный объем оружия времен войны, его идеальное состояние могли навести на мысль о наличии склада. Иногда они даже наносили на оружие видимые дефекты.

— «Черные следопыты» — кто это?

— Охотники за оружием, оставшимся на местах сражений прошлых войн. Рыскают по лесам, раскапывают могилы, траншеи, блиндажи, строят свой бизнес на продаже найденного оружия и амуниции.

— Я видела их сборище — словно какие-то сатанисты.,

— Нет, они не были сатанистами. Их предводителю стало известно о древнем сообществе «воинов-волков», и он постарался его возродить в этом лесном краю. Создать своеобразный тайный орден «воинов-волков» со своими законами, традициями, обрядами, культом волка-оборотня.

— Они стали вербовать в него молодежь…

— Совсем не так — там были люди постарше… Только один, называвший себя Вольфом, был посвященным, остальная молодежь просто группировалась вокруг него. Как говорится, была на подхвате.

— А эти смерти — Егорки, Ростика… Зачем они были нужны?

— Бывает, один камешек, скатившийся по осыпи в горах, может вызвать целый камнепад. Когда приехала ты, такая цветущая, красивая, занимающаяся делом, в которое не верила, считающая, что вокруг тебя крутится весь мир…

— Иван Леонтьевич, как здорово, что вы так просто перешли со мной на «ты». Раньше это у вас не получалось… Неужели я была такой, какой вы меня описываете?

— Да, именно такой!

— Похожей на вашу жену?

— У тебя с ней есть что-то общее… Егор пришел ко мне и рассказал, что Вольф демонстрировал ребятам стрельбу из «шмайсера» по мишени. Он за ним проследил и увидел, что тот залез в бункер, а обратно появился без оружия. Я сообщил об этом Кроту. А Егор снова пришел — крутится, что-то вынюхивает — мне это не понравилось. Тут узнали, что Сидор пригласил Егора принять участие в розыгрыше, и воспользовались этим.

Теперь Иван Леонтьевич говорил жестко, короткими отрывистыми фразами. Он стал совсем не похож на учителя-педанта, немного ироничного, слегка насмешливого, но доброго и отзывчивого, готового помочь.

— В ту ночь должны были пострадать от волка двое — Егор и ты.

— Все же не поняла — почему я?

— Потому, что ты такая… — И он, криво улыбаясь, повертел в воздухе руками.

— Слышала, что люди иногда страдают из-за своего сходства с кем-то, но не думала, что это коснется меня.

Иванна не чувствовала страха, глядя на тщедушного Ивана Леонтьевича.

— Когда ты догадалась, что я имею отношение к этим «волкам»?

— Подозрения появились сразу, когда ты оказался живым и невредимым после того, как побывал у них в руках. История со свитками очень подозрительная, высосанная из пальца, и если бы я ее раньше не услышала от Антона…. Тогда я отбросила подозрения… Сегодня, когда взяла книгу у тебя на столе, то сразу вспомнила песнопения в бункере. Сначала не могла понять, на каком языке поют, а как только увидела книгу, поняла — на древнеславянском. Этот культ с факелами, языческими песнопениями мог придумать только человек, хорошо знающий историю. Только ты и никто другой. Не могла же я предположить, что Коля Крот, Николай Николаевич, Вольф или другие жители села способны на это.

— Молодец. Догадалась. Но почему со мной пошла в лес?

— Потому что не боюсь тебя, но и доказательств не имею против такого уважаемого в селе и районе человека, как ты.

— Молодец вдвойне — правильно рассуждаешь.

— А зачем потребовалось убивать Ростика?

— Он тоже стал копать — смерть Егора ему показалась подозрительной, тем более что Вольф раньше разболтал ему и другим ребятам о культе Волка. Такой бы не стал молчать…

— А вдову Шабалкину зачем…

— Вот ее никто и не убивал — все уже выяснилось. Муженек ее объявился в соседнем районе. Водителем работает. Ночью прикатил пьяный с приятелем к ней домой и увез ее, в чем была. Оказалось, в его исчезновении была замешана женщина — у нее и прожил он все эти годы, даже успел жениться и овдоветь. Вот с этим двоеженцем она и разбирается. Скоро приедет — звонила по телефону в сельсовет. Раньше не могла сообщить, с собой денег не взяла.

Они вышли к болоту, покрытому зеленой ряской.

— Как я понимаю, эта дорога не к старому бункеру? — иронично заметила девушка, так и не испытывая страха к этому смешному человеку, которого несчастная любовь сделала убийцей.

— Правильная догадка, дорога кончается здесь. — Он отступил на шаг в сторону и вытащил из кармана маленький блестящий пистолет.

— Наверное, я должна испугаться, — философски заметила девушка — на нее не произвел никакого впечатления игрушечный пистолетик в руках маленького человека.

— Наверное, — согласился Иван Леонтьевич и выстрелил.

Пуля пролетела мимо головы девушки и, чмокнув, вошла в ствол сосны позади нее. И Иванна почувствовала, как ноги у нее стали ватными — она осознала, что с ней не шутят, а рядом стоит настоящая СМЕРТЬ. Обернувшись, она посмотрела на свежую царапину на коре дерева, и воображение подсказало ей продолжение — как эта маленькая пуля больно впивается в ее нежное тело, разрывает внутренние органы, а попав в кость, дробит ее. Ей стало дурно, и она опустилась на зеленый холмик у своих ног.

— А я предполагал, что ты храбрее. Знаешь, что думаю сейчас, глядя на тебя? — жестко спросил Иван Леонтьевич.

— Хотели бы, чтобы на моем месте оказалась ваша бывшая жена.

— Угадала.

— Я готова уступить ей место.

— Не торопись, всему свой черед. Она тоже получит по заслугам. А ты расплачиваешься за свои грехи.

— За какие?

— С твоей подачи в одно мгновение было уничтожено все, что я строил годами. Если бы я тогда остался в бункере, тоже погиб бы… Это было бы ужасно… Хорошо, что правду обо мне знали только Крот и Вольф. Теперь они оба мертвы, как и все другие… А о чем ты сейчас думаешь?

— Мысли нерадостные — похоже, у меня шансов нет…

— Шанс… Это идея! Даю тебе шанс — иди через болото, здесь везде трясина — но это твой шанс!

— Тогда я предпочитаю пулю — думаю, это не так ужасно.

— Место здесь глухое — я в тебя всажу не одну пулю, а затем все равно столкну в болото, еще живую. Так что выбирай.

— Как-то все это несерьезно… Этот разговор…

— На счет «три» начинаю стрелять. В ноги, затем в живот. Если позавтракала, то боль ожидает тебя нестерпимая…

— Не успела… Хоть в этом мне повезло.

— Раз, два… — Он прицелился Иванне в ноги, и она вошла в жидкую грязь.

Под ногами прогибалось, качалось, но трясина держала ее тело. Она заметила метрах в пятнадцати островок, на котором выросла небольшая березка.

«Если до него доберусь, то останусь живой». Но это было так далеко — полтора десятка шагов. Сделала второй шаг. Пока трясина ее выдерживала.

«А когда-то это было озеро… Надо постараться распределить вес тела на обе ноги, ставя их пошире — а вдруг это поможет?»

— Быстрее, быстрее, — торопил с берега Иван Леонтьевич. — У меня может лопнуть терпение, и я начну стрелять!

«Спокойнее, не реагируй на его слова — аттракцион только начинается, а удовольствие от зрелища захочется растянуть».

Она уже шла по грудь в жидкой грязи, чувствуя зыбкость основы. До островка оставалось всего два шага, когда ее нога провалилась в трясину. Она изо всех сил рванулась, буквально выпрыгнула из болота, и ей удалось ухватиться за нижнюю ветку березки.

«Выдержи меня, выдержи, и до конца своих дней я не буду кушать пирожных и других сладостей! Прошу тебя — выдержи меня!»

Перебирая руками по ветке, которая уже и сама погрузилась в жидкую грязь, она могла дышать только носом, но и он вскоре оказался залепленным грязью, а потом и глаза. С головой погрузившись в жижу, но держась за спасительную ветку, она вслепую выбралась на островок и без сил распласталась на нем.

Он был совсем крошечным — полтора шага в диаметре, так что ее ноги не помешались на нем.

— Дальше, дальше! — требовал Иван Леонтьевич.

— Да пошел ты! — отмахнулась от него девушка. «Что может быть приятнее чувствовать под собой твердь, а не шатающуюся подстилку, которая может прорваться в любой момент, и ты ухнешь в вонючую бездну».

— Буду стрелять.

— Стреляй…

Иван Леонтьевич выстрелил, и пуля прошла чуть левее островка.

— Вот идиот!

Иванна заползла за березку, тонкий ствол которой был иллюзорной защитой, и по пояс погрузилась в болото, крепко держась за ствол дерева. Пули пролетали рядом, чавкали, падая в болото, но ни одна ее не зацепила. Она насчитала пять выстрелов, после чего пистолет умолк. Иванна подняла голову.

— Надо перезарядить пистолет — патронов у меня хватит, не волнуйся! — успокоил ее учитель.

— А я и не волнуюсь. По мне — чего их зря переводить…

Иван Леонтьевич не успел ответить, так как в этот момент из лесу бесшумно вышел крупный серый волк и остановился за его спиной.

— Волк! — закричала девушка и махнула рукой.

— Пошути, дорогая! — Иван Леонтьевич обернулся, и ужас исказил его лицо.

У него затряслись руки, и он выронил патроны, которые хотел вставить в обойму. Бросился в жидкую грязь, повторяя путь, по которому прошла Иванна, все время оборачиваясь на волка. Тот подошел к самому краю болота и остановился, внимательно наблюдая за мужчиной. Того гнал животный страх, из-за которого человек забывает о логике и здравом смысле. У Ивана Леонтьевича было только одно желание — бежать. Не доходя двух шагов до островка, он провалился. В отчаянии замахал руками.

— Помоги! — хрипел он, захлебываясь в грязи. — Дай руку! — Иванна протянула было ему руку, но тут же отдернула ее, словно обожглась.

— Советский суд — самый справедливый суд в мире! — произнесла она и отвернулась.

Когда обернулась, на том месте, где только что был учитель, поднимались пузыри — один, другой — и все стихло, поверхность болота затянулась ряской. Иванна посмотрела на берег, но волка там уже не было.

— Жизнь не так проста, как кажется. Она еще проще, — повторила она слова древнегреческого мудреца, который панически боялся своей жены, но прославился на тысячелетия.

Теперь ей стоило подумать, как вернуться на «землю обетованную», перебраться через трясину, так как помощи ждать было неоткуда. Наверное, Иван Леонтьевич завел ее в такую глухомань, куда человек заходит раз в год, а то и реже. Продержаться этот срок, питаясь только листьями и корой березы, нечего было рассчитывать, поэтому Иванна решила рискнуть. Она поползла по стволу молоденькой березки, которая уже раз спасла ей жизнь, прося Всевышнего, чтобы он не дал ему сломаться, и когда деревце наклонилось к поверхности болота, начала перебирать руками к верхушке, чтобы отойти подальше от того страшного места, где трясина засосала учителя-оборотня. Но деревце сдвинулось немного в сторону от намеченного ею направления. Иванна старалась помочь себе ногами, но это ей плохо удавалось, руки дрожали от напряжения, выдерживая вес ее тела и ту, казалось, многопудовую грязь, которая прилипла к ее одежде.

«Почему я полностью не разделась?» — мелькнула запоздалая мысль, ее руки разжались, и она погрузилась по шею в трясину, но ощутила пусть зыбкую, но почву под ногами. Медленно, осторожно она продвигалась к берегу, и когда удалось его достичь, заплакала от переполнявших ее чувств.

Она лежала и плакала, играя рукой маленькими блестящими патронами, которые должны были принести ей смерть.

Иванна вспомнила про волка, но ей снова было совсем не страшно. Она шла по лесу, и он был живым, каждое дерево имело свое лицо, как на картине у Антона. На своем пути она встретила Егора и Ростика, но они очень спешили и просто помахали ей в знак приветствия. Видела и Вольфа, он прятался за деревом, видно, ему было стыдно перед ней. Она шла не одна — каждый раз, когда останавливалась, раздумывая, в какую сторону идти, видела впереди серую спину волка, указывающего направление. Многочасовые блуждания по лесу закончились в один момент, когда услышала человеческие голоса, — они приближались, и Иванна потеряла сознание от переутомления и нервного истощения.

Пришла в себя на кровати, рядом сидела вдова Шабалкина. Увидев, что она открыла глаза, женщина строго спросила:

— Где же тебя носило, чумовую?

Но она не ответила и сама задала вопрос:

— Говорят, что к вам, муж вернулся?

— Да пошел он, кобель!

— А вы знаете, что души воинов превращаются после смерти в волков, самых благородных животных, и охраняют тех, кого они любили? — И Иванна закрыла глаза.

23. Киев. Подол. Осень. 2005 год

Иванна вошла в комнату, где за столом над разноцветными картами сидела чопорная старушка и что-то про себя шептала, шевеля губами.

— Добрый вечер, Лариса Сигизмундовна!

— Добрый, добрый! Это ты верно заметила. Ивушка! — Старушка в очередной раз переиначила ее имя, видно, это ей доставляло немалое удовольствие.

— Надеюсь. Только, по-моему, я больше не смогу терпеть эти придирки редактора — сегодня не выдержала и разругалась с ним. Боюсь, что вскоре придется искать новую работу.

— А у меня наконец пасьянс сошелся — теперь все будет хорошо.

— Я найду хорошую работу?

— Или работа найдет тебя. Давай пить чай. Ты поухаживаешь за старушкой?

— Какая вы старушка — вы волшебница и потрясающе выглядите. В молодости, наверное, были такой красавицей…

— Не льсти. В молодости я была средненькой, но не дурнушкой. А вот сестра была красавица… — Вздохнула. — Но это ей счастья не принесло…

— Давайте, Лариса Сигизмундовна, о чем-нибудь веселом.

— Например, о пирожных…

— Не надо затрагивать больную тему… Я зарок дала, и это серьезно. Годик потерплю, а потом уж… Впрочем, шесть месяцев не есть пирожных — тоже срок большой…

Зазвонил телефон.

— Ивушка, возьми трубку, скорее всего это хотят тебя, а не меня — старую развалину.

Иванна вышла в коридор и взяла трубку. Вскоре вернулась, просто светясь счастьем.

— Что у тебя, милочка? В лотерею выиграла?

— Лучше! Я давно посылала статьи в одну солидную газету, иногда их печатали. Сейчас оттуда позвонили и предложили перейти к ним на постоянную работу, но, правда, с испытательным сроком. Немного страшно: а если здесь уволюсь, а там не приживусь?

— Обязательно приживешься — ведь пасьянс сошелся!

— При чем здесь пасьянс?

— Человеку в равной степени уготовано добра и зла в жизни, вот только он своими поступками может увеличить долю того или другого. А по картам вижу, что тебя много добра впереди ожидает.

— Если бы все было так просто — бросил карты и узнал будущее.

— А зачем его узнавать? Оно и так наступит, и ведь оно не всегда приятное бывает.

— Знал бы Антон, что его ожидает… — вздохнула девушка. — На выходные съезжу к нему на могилу в Чернигов — туда его мама тело перевезла… Пойду к себе, книжку почитаю — подружка позаботилась.

— Иди, Ивушка, отвлекись от горестных дум.

Девушка вышла в смежную комнату и плотно закрыла за собой дверь.

Старушка смешала все карты на столе и собрала их в колоду.

— Скоро твоя боль сердечная пройдет — встретишь ты человека. И от меня съедешь — надо будет мне новую жилицу искать, новый пасьянс раскладывать.

Старушка встала и подошла к старинным фотографиям, висящим на стене, погрузилась в воспоминания прошлых лет, когда была молода и казалось, весь мир принадлежал ей.

Примечания

1

Кодовое название раненого.

2

Оруженосец.

3

Стенобитный таран.

4

Разбойники-убийцы.

5

Старинный напиток, похожий на пиво.

6

Сапоги.

7

Девочка.

8

Серьги.

9

Беременна.

10

Кузница.

11

Юноши.

12

Грубая самодельная ткань.

13

Тупоносая обувь с длинным ремнем, который обматывали вокруг ноги.

14

Договор.

15

Княжий исполнитель.

16

Тюрьма.

17

Август.

18

Июль.

19

Денежная единица.

20

Господи, помилуй.

21

Древнерусская летопись «Повесть временных лет».

22

БМП — боевая машина пехоты, она же «коробочка».

23

Речь идет о горном районе в окрестностях Кизил-Кобы (Красной пещеры), где проходили боевую подготовку интернационалисты из многих стран.

24

Рюкзак десантника.

25

Автоматический гранатомет.

26

Наркотик.

27

Деньги — афгани или чеки Внешторга.

28

Голландский цитрусовый освежающий напиток в жестяных банках.

29

Большое спасибо! Счастливой дороги!

30

Оптический прибор для ведения стрельбы в ночных условиях.

31

26 апреля 1984 г. бунт советских военнопленных в тюрьме Бадабера на территории Пакистана был подавлен с помощью артиллерии.

32

Большой кишлак.

33

Одинокое жилье.

34

Октябрь.

35

Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад — пророк Его.


home | my bookshelf | | Ведьмин пасьянс |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 18
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу