Book: Тайны гор, которых не было на карте...



Анастасия Вихарева

Тайны гор, которых не было на карте...

Название: Тайны гор, которых не было на карте...

Автор: Анастасия Вихарева

Год издания: 2012

Издательство: Самиздат

Страниц: 260

Формат: fb2

Серия: Дьявол и Город Крови – 3

АННОТАЦИЯ

В третьей книге Манька отправляется в горы и достает меч-кладенец, обрастая боевыми навыками.

Глава 1. Ее Величество Идеальная Женщина

Покои, с высокими потолками, были выполнены в старинном стиле, с лепниной из золота. Стены по верху фиалковые с голубыми бордюрами, по низу лазурные и коралловые. Со светлой мебелью, украшенной вензелями. Обивка мебели и шторы под цвет стен, с золотым шитьем. На полу мягкий пушистый лиловый, скорее бирюзово-фиолетовый ковер, с райскими золотыми жар-птицами на яблоневых ветвях. В камине потрескивал огонь, топить печи начинали с ночи. Февраль выдался холодным, снег валит и валит.

— Забрать платье?! Чтобы после говорили, что служанки Царицы носят то же, что и она?! Я сказала, порежешь, а корзину с обрезками мне покажи! — Ее Величество в ярости топнула ногой. — А после таких слов, мне надобно распрощаться с тобой!

Побледневшая камеристка пала на колени, всем своим видом выражая мольбу. Но при этом не произнесла не звука. Ее Величество, сидя на мягком пуфике перед зеркалом, перебирала драгоценности, укладывая в шкатулки.

— Ладно, ладно! Чего испугалась-то, подруженька? Подай диадему, что привез посол. Хочу камень рассмотреть! У меня есть кровавые опалы, но у этого узор уж больно хорош.

Камеристка подала открыла шкатулку и подала украшение. Ее Величество примеряла его на себя, посмотрелась в зеркало.

— Молочная окраска подходит к моим ноготкам, не находишь? — она поиграла перед зеркалом пальчиками.

— Да, Ваше Величество! Без сомнения Ваше Величество! Необыкновенно! Необыкновенно! — восхищенно проворковала камеристка, делая глубокий реверанс.

Она всыпала в фарфоровую ступку белую глину, замешивая на молоке грудной кормилицы, не переставая кланяться. Закапала несколько капель розового масла, растолкла полученную смесь. От кашицы по гостиной распространился одуряющий аромат чайной розы. Выложила в хрустальную чашу, в форме раковины.

— Готово, Ваше Величество! — подняла чашу перед собой в ладонях, протягивая госпоже.

Но Ее Величество не взглянула и не обернулась.

— Да, определенно, сегодня надену эту диадему. Приготовьте для приема гранатовое вечернее платье и песцовую мантию... Ну, все, я пошла! — недовольно проворчала она, сбрасывая с себя наряд. — Вместо того чтобы угодить мне, опять пришлось его уговаривать! — она поморщилась, взглянув в зеркало, будто разговаривала сама с собой.

Камеристка оставила ступку на туалетном столике, бросилась помогать, принимая из рук госпожи пеньюар.

— Я не могу позволить, чтобы какая-то марионетка перешла мне дорогу! — нетерпящем возражений тоном произнесла Ее Величество, любуясь собой. — Убрать бы, но кто, кто из нашего дворца вздумал флиртовать с моим мужем у меня на глазах? Завидуют мне, на место мое метят, мамаш, папаш подключают! — она сжала кулаки. — Отчего опять мой муж шляется неизвестно где... Ты сделала все, как я просила?

Камеристка согнулась в реверансе, так что определить, стоит ли она на коленях или просто присела, не смог бы даже опытный мастер этикета. С поджатых губ не слетело ни слова. Глаза ее при этом так выразительно уговаривали не беспокоиться, что Ее Величество не выдержала и крикнула:

— Что, язык проглотила?! Скажи как есть!

— Ваше Величество, утренние газеты уже принесли. Хотите взглянуть?

— После, — успокоилась Ее Величество, загадочно улыбнувшись, открывая еще одну шкатулку и примеривая ожерелье с крупными изумрудами и зеленовато-золотистыми бриллиантами.

Камеристка не сводила с госпожи влюбленных глаз, услужливо застегнув ожерелье на шее.

— Куда он денется от вашей сказочной красоты? Если кто достоин делить трон с Его Величеством, так только вы, Ваше Величество! — обнажив все тридцать два ослепительно белых зуба, улыбнулась снисходительно камеристка. — Мы, недостойные целовать ступню ваших ног, не раз убеждались, как Его Величество глух к мольбам ваших (якобы ваших) соперниц. Его Величество верен вам, он безумно любит вас. Какой мужчина не обратит внимания на явные знаки женщин легкого поведения? Ну, потопчет курочку, так вы же посмеетесь, принародно обнаружив в вашей сопернице наглые домогательства... Если вправду с кем загулял, скоро донесут. Женщин обесчещивают многие недостойные мужья, но лишь вы умеете оборотить на благо похождения Его Величества. Мы, ваши верные рабы, всегда готовы угодить вам...

— Дура! Дура! — взревела Ее Величество, резко к ней оборачиваясь и заставляя замолчать. — Больно умна! Думаешь, у меня у одной магия работает? Магия у всех бы работала, если бы я не перебивала наглые призывы своим словом! Не вам далось вытащить на свет его душу, не вам! Она…

— Ну-у!... — камеристка сделала изумленные глаза, явно заинтересованная в продолжении откровения.

Но Ее Величество замолчала, не желая выдавать свои секреты.

— Что ну? Баранки гну! — грубо оборвала она, снимая с себя диадему и ожерелье, небрежно укладывая на муляж для парика.

Рассерженная, она направилась к двери, пересекла небольшой холл и зашла в приготовленную для нее ванную комнату, посреди которой уже стояла джакузи, наполненная теплым молоком с отварами ароматных трав, лепестками все той же чайной розы, и некоторым количеством меда. Девушка, готовившая ванну, помогла ей подняться по мраморным ступенькам, принимая из рук легкий шелковый халатик. Тело Ее Величества было красоты совершенной, словно точеное из слоновой кости, чуть бледноватое, но аристократической бледностью. Все в точности, как говорили голоса на всех радиоканалах. Оставив сомнения, она погрузилась в теплую ванну в приготовленную смесь, оставив на поверхности только лицо, удобно расположив голову на губчатой подушке, заботливо подложенной служанкой под шею. Вошедшая следом камеристка наложила приготовленную смесь, на лицо Ее Величества, смазала кожу вокруг глаз бальзамом, сверху на глаза уложила дольки огурца, после чего джакузи заработало, выпуская тысячи пузырьков в секунду.

Камеристка и служанка стояли рядом, дожидаясь пока Ее Величество пожелает еще чего-нибудь. Тело госпожи расслабилось под массажем, и над поверхностью ванны появилась рука которая поманила одну из девушек пальцем. Камеристка тут же сбросила одежду, присоединяясь к Ее Величеству. Она устроилась против нее и нырнула так глубоко, чтобы достать святые места, о которых говорить можно только намеками. Ее Величество закинула ногу на плечо камеристки, схватила ее за волосы, направляя голову легкими нажимами.

Камеристка старалась вовсю, верно обученная не дышать под водой, если не имела на этот случай жабры. Ее Величество часто-часто задышала, застонала от удовольствия, слегка прогнувшись, так что на поверхности обозначился полностью ее подбородок. Умела чертовка почесать язычком, доставая самые нежные места. Будь фрейлина мужчиной, ни за что бы не променяла ее на вампира с состояниями. Камеристка всплыла на поверхность, и Ее Величество, не давая отдышаться, утопила ее голову снова…

Наконец, двадцать минут, которые маска должна была питать лицо Ее Величества, истекли. Ее Величество дала себе волю и насладилась удовольствием, оттолкнула девушку. Служанка тут же полила водой на ее лицо, смывая остатки смеси, после чего Ее Величество покинула ванну и проследовала под душ, где две девушки помочалили тело нежнейшей губкой с тончайшим ароматом душистого мыла. Она позволила им натереть себя увлажняющими кремами и бальзамами, проследовала в туалетную комнату с большими зеркалами и мягким креслом возле одного из них. Сама комната мало напоминала покои, строгая и обставленная всеми приспособлениями для приведения наружности в соответствующее статусу Ее Величества.

— У меня сегодня прием в тронной зале. Что стоите? Идите, идите! Приготовьте платье, о котором я вам сказала, — она сделала нетерпеливый жест рукой. — Да пригласите цирюльника. Пусть приведет мне в порядок лицо и волосы.

Обе девушки мгновенно испарились, и почти в ту же минуту появился молодой человек экстравагантной наружности, который по лицу его видеть Ее Величество был рад несказанно. Возможно, так оно и было, но Ее Величество повела себя по-другому. Не тот цирюльник был ей нужен, ой не тот! Ей бы из соседнего три-второго государства! Да только свои ему платили втридорога, такие средства она и сама заиметь была бы рада. Эх, не в том она родилась государстве, ей бы возле три-пятнадцатого, а то и вовсе в три-пятнадцатом, развернулась бы она! Но настраивать своих подданных на три-пятнадцатое не имела столько подданных —силенок маловато, еще и эта страна из рук уплывет...

— Ваше Величество, как вы обворожительны! — цирюльник обнажил все тридцать два зуба. — Ваша улыбка — озарение для каждого из слуг!

— Только ли? — кокетливо подловила его Ее Величество.

— Для страны, Матушка Благодетельница! Для страны! — исправился цирюльник, вооружаясь расческой и феном. — Как почивали? Как здоровьице?

— Если обворожительная, чего спрашиваешь, прохиндей ты этакий? — оборвала она его.

Ее Величество посматривала на цирюльника с усмешкой.

Рассказать ему или нет подслушанный верными людьми намедни разговор, где жаловался, будто мало ему платят и подумывает об измене, ибо предлагают поболее? Свалить решился в соседнее государство, где цирюльников и ценят и смотрят по-другому! Интересно, кому он там стал понадобился?! Своих поди завались, ан нет, переманивают! Секреты вызнать, не иначе... Знают, что в покои вхож. Да только стала бы она с цирюльниками откровенничать! А плату урезать: взбрело в голову, глядишь, и решиться на измену, эка невидаль, мало их, таких... Можно репутацию мокрым облить... «Сказать, волосы пожег, да от опалы укрывается — ни в один порядочный дом двери не откроют!» — позлорадствовала она, слегка прищурившись. Но как знать, в соседних государствах не все ее любят, хотя виду не показывают. Сколько волков не корми, в лес смотрят.

Ее Величество с любопытством посмотрела на цирюльника через зеркало, раздумывая о своем. Или, может, пожаловаться ему, что муж опять закуролесил? Но ведь три дня еще не прошло после наложенных чар, перебеситься, а нет, так и наложить заклятие опять дело плевое, а цирюльник разнесет по дворцу — вот радости соперницам! Нет уж, лучше урезать содержание!

Она еще раз взглянула на цирюльника, который улыбался так, будто ему подарили миллион.

— Может волосы остричь? — спросила она, явно провоцируя молодого человека.

Он изобразил вымученную улыбку.

— О боже, ваши золотые локоны — достояние государства! — взмолился он, целуя пряди ее волос. — Молю вас, Ваше Величество, никогда не помышляйте о таком чудовищном, чудовищном проступке!

«Жалко, что голубенький! — подумала она, отвлекаясь. — И спит, наверное, с Его Величеством…» — досадуя, пожалела она, понимая, что рекомендацию, после того, как он столько лет прослужил при дворце, с него не спросят. Был он слащав, на зависть любой женщине мог разохотить кавалера так, что первые красавицы отстегивались на ходу. То была не ревность, скорее, обида, ведь из грязи поднимала, в какой-то степени прямо для этих самых целей, чтобы иметь уши во всякой спальне. В какой-то степени было даже любопытно. А с мужем ее связывало нечто большее, чем постель. Постель она и сама делила с кем угодно, чтобы исследовать науку любовной лирики.

Был у нее секрет. Да что там секрет, он сам об этом секрете знал не хуже ее. Ни одна женщина, ни один мужчина не доставляют ему столько удовольствия, сколько он получал с нею. Любовь в присутствии распятой души — ощущения незабываемые. Себя не перепрыгнуть, кузнечиком надо стать. Ну, или блохой какой. Жаль, что случалось им быть наедине все реже и реже. И не только занятость тому виной. Каша в голове, привнесенная ею же самой Матушкиными наставлениями, заставляла Его Величество рассматривал их близость, как необыкновенное чудо, когда Богоматерь снисходит до мученика.

Да только от этого не легче...

В то время, когда ни он, ни она Царственными Особами не были, казалось, праздник жизни каждый день мог лишить его мученичества, тогда как ей этого не хотелось. Раньше это казалось вполне естественно, многая благодать не самый лучший способ удержать мужа в узде, особенно, каким был Его Величество. Благодать предполагалась заслуженная. Но в последнее время начала сомневаться — обременять себя воздержанием не входило в ее планы. Не предусмотрела. Не так понимала по молодости простые радости вечной любви. На страдание «без себя» заклала, а на именно: «брошусь и изнасилую» — не додумалась. Вот и мучайся теперь! И ведь сколько не пыталась внести поправочки, что горох об стену — не с той стороны, и хоть ты тресни! Заколебалась уже придумывать повод, чтобы заманить его в спальню и благодеянием одарить. Одна надежда была — проклятая...

Все в последнее время наперекось... Началось с того, что в начале осени тетка Кикимора сгинула без следа... Умерла что ли… Поначалу подумала в спячку впала. Спячка спячкой, а часть вампиров, все как один крестники тетки Кикиморы, вдруг стали заглядываться на престолонаследника. Решила проверить, чем она занимается, почему за паству не отвечает. Послала на Мутные Топи, да разве уговоришь кого нырнуть?! Утопленники все как один утопли, а с ними и надежда найти милую родственницу.

Потом с Его Величеством стали происходить разные метаморфозы...

То будто белены поест: как последний сквалыга, замочки везде понаставит, доказывая, что если она не шибко его любвиобилием жалует, то и сорить деньгами не дозволяет... А как не жалует, если самым пошлым образом рассекает надвое, заманивая и внушая, что и она обычное домогательство полюбовно принимает... Да только если голова его криво рассказывает о натуральных отношениях, как о гаденьком порыве, который обязан он сдержать, поди теперь докажи, что не то имела в виду...

То напишет Указ, а он раз, и отменит Указик: мол, не побираемся же, пусть и народу облегчение выйдет! Сорит деньгами налево и направо. То за миллиарды свои же скважины выкупает, то нанотехнологии внедряет, которые только по зарплате и бонусам в миллиардных исчислениях пощупать можно, то валюту покупает у три пятнадцатого, которую они печатают по надобности.

То, что совсем смешно, взглядом его становиться тошно на страну смотреть. Как-то раз (месяца три назад) мертвечина из голодрани, со всех краев собранная и отданная Матушке на усмотрение, вдруг приблизилась через взгляд его настолько, что страху натерпелась — врага пожалеешь, чтобы пожелать. Месяц не могла сказать об этом, бегала от него по дворцу, как от прокаженного — убивалась, готовила зелья и отвары, отвращая от себя мертвецов. Тут уж Маменьку недобрым словом поминать пришлось.

А то вот мать-старушка концы отдала... Нашла время!

В конце октября последний голубь сообщил, что подзаборная тварь наконец-то нашлась и вот-вот будет у нее в руках. Обрадовалась, дожидаючись, когда же наконец Матушка исправит косяки. И сразу за тем ни проклятой, ни Матушки. Мертвецы погнались за нею, на сердце неспокойно, муженек кренделя выписывает. Заподозрила неладное — в тех местах и разбойники водились, и чертовщина всякая, и престолонаследники могли выйти на тропу войны. Могли взять в заложницы. Затем пропали оборотни, отправленные за Матушкой, с приказом истребить любого, кто мог быть причастна к ее исчезновению. А те что вернулись, твердят как безобидные зайчатки: мы могли бы, мы даже хотим помочь вам, Ваше Величество, но после вашего слета в нас серебра столько, что прожить бы еще с десяток годочков тихохонько, яко мышкам в норушках. Второе полнолуние, а их калачом в лес не заманишь, требуют армию послать.

Пошли какие-то слухи об аномалиях природных, будто глубоко под землей заработал реактор, или снизу пробивались горячие источники, готовые вот-вот вырваться наружу. Но мало ли что рассказывают, у Царской Четы было много завистников и недоброжелателей...

Тут уж стало ясно, нецивилизованная часть государства отделиться решила ...

Еще один отряд, под предводительством Котофея Баюновича, с соблюдением строжайшей секретности, чтобы не поднялась паника, отправленный на разведку, огорошил новыми фактами: будто бы было применено совершеннейшее оружие — и не повстанцами, а не иначе, пришельцами с других планет. Естественно, членов последней операции пришлось отправить в психушку — массовый гипноз. Но останками, доставленными с Зачарованных Земель заинтересовалась. Экспертиза, проведенная для опознания, дала результат — ошеломляющий! Принадлежат они человеку, но с геном свиньи! Смерть Матушки еще вызывала сомнения в близких кругах, но не у нее. Она не раз видела, как Матушка бегала по лесу, роя пятачком землю...



Может, старушке пора уже, на одном мареве далеко не уедешь. Но ведь ума палата! Пошлешь, бывало, голубя, мол, сделай то-то и то-то мужниной душе, посули златые горы, пусть отряхнет седой волос. Матушка так повернет, в тот же час счастье в двери стучится. А как расписывала проклятую! Черный ворон в сравнении-то белым становился! И плохо, что Матушки нет, и плохо, что проклятая не убилась, но как о себе подумаешь, может, к лучшему. Ведь позарез нужна, чтобы внести некоторые поправочки, которые по молодости казались непристойностями. Не все тогда понимала, согласилась с Матушкой, а как на факте попробовала, усомнилась, так ли правильно сказывали клятву свою. Матушка на простом и доступном примере объяснила, как душою стать милому за место его души, чтобы жизнь медом девице замужем казалась, но так то девице! Неплохо бы на место покойных матери и тетки других посаженных посадить, чтобы любовь не продолжалась по ее хотению, по их велению.

А тут еще Котофей Баюнович пропал, как в воду канул. Дались ему избы!

Говорят, отправился вслед за сиротками. Скоро месяц, как нет его...

Какая армия?! Облажаться на весь белый свет?! А как мужу сказать, что голубка мира оказалась посреди леса не в урочный час?! Благополучие, покой, безопасность — все под угрозой.

Эх, достать бы мужнину душонку...

Но и проклятая сгинула. Повесилась, не повесилась, утопла или зарезали, или Матушка не дожарила, а только ни слуху, ни духу.

А тут вдруг новая беда — повернется подданный, и вдруг увидит вместо красоты неописуемой бесноватого вампира... Сколько подданных лечить пришлось, ума можно лишиться! Слухи уже из дворца выползают, как змеи, смущая народ.

«И о чем я только думаю!» — спохватилась Ее Величество, выплевывая мужнину душонку из головы. Так, глядишь, и муженек начнет подумывать о ней, порушив все заклятия! Куда этой мужичке тягаться с нею, с самой царицей-то?! Дожила! Проклятая вдруг нужной оказалась!

Нет, тут кто-то другой виной всему, и не ошиблись, напав с тыла...

Ее Величество на мгновение опешила от собственной догадки...

А если нашлись вампиры, которым их вампирские кодексы уже и побоку, и знания свои имеются — и попала проклятая к ним, и решили они на престолонаследие посягнуть, что тогда?!

Ну хорошо, снесут мужу голову... Только, знаете ли, драконам не снесешь, у них на месте одной до двенадцати вырастают. Как они собираются Горынычей обойти? Муж мужем, а престолонаследие не кукиш с маслом... С другой стороны, долго она протянет без мужа, который государству и голова, и шея?

Матушка о смерти не заикалась даже, а самой никогда не помыслилось, что маска маской, а под маской своя жизнь. Казалось, жить будет вечно. Но если сама умерла, кто перебил оборотней? А похороны справил? Выходит, проклятая не одна была! А если не одна, дело принимает совсем другой оборот! А ну как прознали про царского вола, да и попридержали, чтобы по-всякому уговорить муженька открыть врата самому? Зовом каждый может удружить, если знать, кого позвать. Но можно ведь без имени отчества: ежик, медвежонок, котенок… Лось… А заявится королевишна, хочешь — не хочешь, пока не изведет, придется делиться, чтобы не настроить против себя мужа! Не могли они не столкнуться с проклятой, когда напали на Матушку. И укрыться без помощи она не могла, куда бы ей деваться-то?! А если вампиры прячут, что уже не вызывало сомнений, то придется попотеть, чтобы вынуть из цепких ручонок.

А если не Зов, если Проклятие?! А чтобы заработало, опять же, ждут, когда Его Величество сам встанет у изголовья проклятой и опорочит себя нехорошим словом? Ей и Спаситель не поможет, если не убрать проклятую раньше, чем голова Его Величества, опоенная зельем, окажется над нею и произнесет слово, которое станет плотью...

Постойте, а не воловьим ли умом муженек думает?!

Чего они о себе возомнили? Стращать надумали? Оружие тайное готовят?

Нет, вряд ли проклятую вызволяли, покойников у Матушки было много, с чего бы Царю оставлять в живых подъяремную ослицу? Скорее, оказалась в гуще событий — но наверняка знает, кто и зачем напал на Матушку! А если знает...

Похоже, придется все-таки ее искать. С таким железом, какое ей дядька Упырь отлил, сама она за сто лет не доберется до дворца, железо у него волшебству обученное, сказка про белого бычка. А доберется, можно забыть о ней — дворец охраняли Драконовы Змеи Горынычи о трех головах, о шести и о двенадцати, мимо которых ни зверь не пробежит, ни муха не пролетит — булатное железо плавилось. (Неплохо бы неполноценным драконам головы срубить, что бы у всех по двенадцати стало. Так сами драконы объяснили: замертво пал, а потом снова живее живехонького. Но разве уговоришь кого? Не подойти, прожарят, как булку на вертеле.) И тогда правда никогда не выйдет наружу!

Догадка была настолько явной, что Ее Величество возбужденно резко встала — и цирюльник, не успев отринуть руки от лица Его Величества, заехал тушью в глаз, проведя щеточкой по щеке.

— Ваше Величество! Ваше Величество! — воскликнул он, побледнев как полотно. — Боже мой, что я наделал!!!

Но не до того ей было, чтобы упрекать его. Сама напугана не меньше — вопросов столько, что впору голову сломать. «Повесилась бы! — с тоской помечтала Ее Величество. — Чучелом выросла, чучелом и умерла бы, ан, нет, позорь ее, не позорь, тварь подзаборная, позор за позор не считает!»

Не сказать, что не добивались. Но та или нарочно, или всерьез погремит-погремит всякими колющими и режущими предметами, потаскает веревку по двору, а наутро опять живехонькая выползет. Уж и била ее старуха-опекунша, которой доверили присматривать за проклятой, пока муж сможет клятву произнести, и уговаривала не отравлять людям жизнь, и учили люди уму-разуму, а ей ни в какую неймется. А оставляла Матушка живой проклятую на тот случай, чтобы головушка мужа поднялась бы до небес. Не торопилась избавиться, поговаривая:

— Живым умом землица зараз тебя, дочушка, облагодетельствует!

И то правда, землица мужа враз ее на престол славы усадила. Не успела проклятая о домишке подумать, а у нее уже дворец, той чуть огорода захотелось, а у нее все царство-государство во владении, той одежонку никакую, а у нее покои соболями и шелками заваленs? Так что пришлось целый этаж под гардероб выделить.

Говорила Матушка:

— Дочушка, чего она может в Аду-то пожелать, ведь и лежат вампиры в гробу, потому как о гробике только помышляют после смертушки души своей. Надо ли тебе похоронить себя красавицу и умницу заживо?! Ведь не дворцы, мавзолеи начнет строить, как фараоны Египетские!

Права была, гробы ей ни к чему, но иногда полежать хотелось. Один, из красного дерева с узорной тяжелою крышкой стоял в потайной комнате, которая была сразу за спаленкой. Видимо несладко в Аду, раз по гробу душа плачет — сама себе она гроб не заказывала, но вдруг поняла, что нужен, чтобы не чувствовать постоянную неудовлетворенность. Да, на уговорах далеко не уедешь, туго муженек соображает о том, чего в договоре не было оговорено. А как попросишь через проклятую, все есть, во всех местах положится заначка. И пожелать уж будто бы нечего, не так живут братья и сестры, которые поторопились избавиться от души своей. Но чем так рисковать, лучше бы убрать.

Да только Матушка убивать ее не захотела. Уперлась, и ни в какую, дожидалась, когда сама себя жизни лишит, твердила в ответ:

— Самая малость остается дочушка, приготовили голубушку! Потерпи! Вот я, своего спровадила на тот свет по Закону, так ведь горя не видала. Одного не успела — приворожить его к себе, но потому и отдала тебя вампиру, чтобы не ведала вдовей долюшки. Пусть сама руки на себя наложит, али случай несчастный выйдет. Верь, не верь, а Господь все видит! Помянет недобрым словом за торопливость нашу, и препроводит в ненадлежащие места. Я бы разве прожила тыщу лет, коли порушила бы наш договор? Душу надо сломить, как веточку от дерева, чтобы все дерево не загубить. А кабы знал как, так и сломал бы! Вот вы, в любви и согласии, ласков муж твой, шелковичной ниточкой вокруг тебя, куколки, вьется, а все потому, что по-правильному. Приветила ты голубушку любовью и ласкою — и повернулась вся земля к тебе любовью и ласкою. Все царство-государство под ноги подмяла, теперь и все страны поклоняться!

Да на что ей вся земля? Со своим бы государством управится! Зря позволила, зря послушалась.

— Ну, так и убей, лаской засахаривая! — просила она, даже не надеясь, что голодная тварь когда-нибудь решится на суицид.

Но нет, твердила Матушка:

— А прилетит она на костерок, думаешь, черти не подскажут, кто и как ее посадил туда? А если сама, то слабость проявила, не станут жалеть. Я, дочушка, на чертях защитила бы диссертацию! Подмену ей не простят, все горюшко выпьет, и его, и твое, и свое. А коли не дадим проклятому человеку позор на себя принять, станем мы углы считать! Потерпи, дочушка, куда деться-то?! Жизнь твоя долгая, что Манькина секундочка — и будет жизнь лучше прежнего! И я, и тетки твои, и дядька Упырь глаз с нее не спускаем!

И все же в последнее время уговоры ее на мать подействовали. Стали готовить проклятую в путь, чтобы шла она к Матушке да в зеркальце на себя полюбовалась. Долго смеялись, когда узнали, что проклятой своих бед мало, кто-то еще железо подучил в дорогу взять.

Кроме Матушки. Матушка как всегда с дуру переполошилась. Железо накладывать она не то, что любила, понимала, не прожить без него, никто не станет выворачиваться на изнанку, чтобы угодить. Но открыть железо другое, можно и объектом рассмотрения стать. Да только накось, выкуси, на этот раз все по ее должно было выйти. Не об этом ли она мечтала, чтобы вышла лохань беспризорная в люди, и каждый тыкал бы в нее пальцем — и чтоб знала, кому обязана своими проклятием. Столько смертей положили на нее, и что же, умрет и ни одну не почувствует? Вывод был таков, если б можно было его съесть и износить, то не умирал бы проклятый, а болел бы всеми болезнями, какие носил в себе. И Матушка смирилась. А после обрадовалась, когда драконы подняли ее на смех, открывая, что колодец с непонятно какой водой только таким человеком и мог стать мертвым (или живым — странно как-то поименовали, наоборот), как тот, в который сама однажды плюнула, когда поняла, что пил из него мудрец, который мысль научил сделать железом. Драконы с тех пор уважали ее, ставя колодец в заслугу — пили они водицу и силой крепли в любую годину, коллективно справляясь с любым героем, оттого и выжили. Но колодец стоял на землях престолонаследника, за что приходилось уважать законное его право на престолонаследие, не связываясь с его драконами. Плюнуть в живой колодец, как оказалось, можно было только раз. А вот если бы и тот колодец, который драконы доверили ей охранять, сделать таким же — быть ей превыше Богородицы!

Матушка идеей загорелась — и не помышляла уже отпустить проклятую без железа.

Дядька Упырь железо на всякий случай сковал такое, что если и завернет не туда, не кончалось бы — и молотила она его всю жизнь, как себя самою. Из деревни проводил, получая сведения почти до Куликовки, откуда до Мутных Топей рукой подать, где тетка Кикимора дожидалась. Вдруг, думали, и зеркало не понадобится. Но нет, заснула поди, проспала — всегда на зиму в спячку впадает, как медведь, или хватило проклятой ума стороной обойти болото — но спустя какое-то время ее заметили ее Зачарованных Горних Землях, недалеко от изб.

И вдруг пропала она... Где голодранка? А вместе с нею тетка Кикимора и Матушка... Кто поднял руку на безобидных женщин без определенного возраста? Дядька Упырь каким-то беззлобным стал. Полторы недели назад опять слетела с него живая краска, и снова погост поминает, то и дело собираясь помирать. С чего не может поднять себя с постели? Где железо? В кузнице его куют или землю им пашут? А если похитили поленья, соблазнив избы, и, возможно, раскрыв секрет креста крестов? Ведь даже ей о том не ведомо, только слышала о таком, будто вампиры им опять в людей превращались и умирали, скорее, мучимые совестливостью за кровушку выпитую. И как? Вампиру к полену близко не подойти, а живая вода, что цианистый калий...

Наказание какое-то, скоро месяц, как ходит в трауре.

Глава 2. Мудростью прославившись

— Ап! — цирюльник немного взлохматил укладку, придавая ей некоторую небрежность. — Я выделил тени чуточку зеленым, очень сочетается с бирюзовостью ваших глаз. Вы не находите?

Ее Величество посмотрелась в зеркало. До чего же она была хороша собой! Пожалуй, стоило выдать ему премию. Но вспомнила о своем решении и тут же передумала. Хороша она была и без цирюльника, любой на его месте мог бы превратить ее в еще большую красавицу, не особенно утруждаясь.

— М-да... Да что же хорошего? Чуть не зарезал... Будет тебе! — сказала строго, прочитав в его голове мысль о бедности. — Штрафую, но справедливо! За дело! Каждый раз на четверть за халатность. И, кстати, халат мне подай!

Она уверено встала, не отвлекаясь на его серое вытянутое лицо. Знал бы он, что по всем СМИ уже облетела мир весть о его бедности и бесталанности, где в черных и мрачных тонах развалилась его замечательная мечта. Кто захочет быть изувеченным бездарным цирюльником? Конечно, она проявит свое милосердие, давая ему кров и пищу, чтобы знали о ее великодушии...

Мысли ее прервал жалобный испуганный вопль:

— Ваше Величество, такая нелепость… Я виноват, я так расстроен, но вы же встали! Случайность…

— Случайность? Случайность ты говоришь? — вопросила она гневным голосом. — А если мне повар случайно в еду подсыплет яду? Или швея случайно воткнет в меня ножницы? Случайность, когда на ровном месте спотыкнулась, а все остальное объяснение имеет.

Она натянула халатик, уверенная в его безрадостном будущем. Но интересная мысль мелькнула у нее: а ей-то он зачем нужен, если во всем мире у него закончилась карьера? Придется подыскать замену. Муж Благодетельный поимел его в некоторых местах, вот и уверен, что обрел заступника, чтобы ее обойти, а не согласится пожалеть, кто даст за него ломаный грош?

Может, на кого-то похожего?

Она с любопытством взглянула на него, заметив, что страх не прошел. Хорош был цирюльник, изучил ее личико, умел красоту такую нарисовать, чтобы послы заморские взгляд от нее отвести не могли. Пристрастия послов знал не хуже личика. Так на кого же поменять? Не на голубенького, на средненького? Вот бы знаменитого красавчика из соседнего государства, да только чем переманить? Подвиги вершит, прямо в цирюльне, сама видела, очередь к нему на год вперед записывалась. Следующее ее посещение только ближе к осени подойдет... Ах, отыскать бы его душонку — но не одна она спасение имеет, и та, что душонку цирюльника обласкала, уже висит на лбу, а у него он сам торчит — из своих, из братьев и сестер. Стражи душу сразу скрывают ото всех, как только половина к половине приложиться — иначе, была бы очередь к душонке того цирюльника такая же, как к самому цирюльнику, а про мужа и говорит не стоило — популярнее чудовища в государстве лица не нашлось бы!

Служанка помогла одеться. Столько дел, а времени ни на что не хватает. Вышла на балкон. Помахала рукой. Бедная часть населения примеривалась узреть Благодетельницу в окнах дворца, расположившись на дворцовой площади, прилегающей ко входу с улицы. Их гнали, но они приходили снова. Благодетельница не видела в том дурное. Мужу полезно видеть, как сильно любит ее народ — народ был не абы какой, каждый человек проверенный. Три взгляда, и сытые дракон обвились вокруг дворцовых башен, почти скрывая дворцовую красоту лепнины и золотого покрытия колонн и стен, оставляя видными лишь дворцовые башни, украшенные огромными самоцветными рубинами и алмазами. Искусственными, но рассмотреть можно было только при ближайшем рассмотрении, да кто же пустит? Но так даже лучше. Сами драконы были украшением единичным. Только цари и предатели, которые претендовали на трон, могли укротить дракона, который искал насыщения у вампира. Высокое положение во многом обеспечивали они, раскрывая перед всяким в государстве личное качество престолонаследника и крепость его зубов. Никакими силами не могли бы престолонаследники удержать власть, не имея такой поддержки, и не так-то просто было заставить дракона служить себе. Но Матушка сумела с ними поладить, а потом и сама она им приглянулась, когда потихоньку, по тропиночке увела в лес нескольких своих сотоварищей, которым не привиделась она мудрой и красоты неописуемой красной девицей.

Во всем мире драконов было по пальцам пересчитать. У нее было сразу три дракона! Трехголовый достался ей от предыдущего царя по праву наследования. Двенадцати и шестиголовый тоже от бывшего Царя, но подружились она с ними у Маменьки, которая зазывала их, когда пряталась от якобы покусившихся на неугасимые поленья.



Всего драконов в государстве было пять.

У престолонаследника, который вел тяжбу с ее отцом за право на Манилкины земли — еще два, пятиголовый и семиголовый. Престолонаследник был самый бессовестный из всех, кого она встречала. Его драконы его лишь грубо рассмеялись, когда предложила им сделку, но против ее драконов не устояли. Извести их тоже не удалось, не было на земле такого способа, чтобы дракона заставить умереть. Пришлось идти на огромные жертвы, чтобы миновать гражданской войны. Конкурент на престол смирился, когда все Манилкины земли, от которой у всех иностранных послов слюна текла, и часть самых богатых месторождений за горами отошли к нему, даже как бы подружились. Взял в жену молодушку человеческую...

Самая богатая наследница, которая достала ему земли за горами от южной границы до самой реки. Еще та ведьма... Вроде человек, хотя уже вряд ли, гада в ней столько — Спаситель позавидует. Замечательная получилась бы вампирша.

На Зов она попасть никак не могла — возраст не тот, душа престолонаследника на тот свет отправилась лет эдак триста назад, но бабка ее — один в один с праправнучкой, с которой престолонаследник долго миловался в свое время, поговаривали, заявилась на Зов, не будучи вампиром. То ли по случайности ее впустили, то ли по какой другой причине, а только оказалась в первых рядах. Думали дежевю, когда вдруг граф Драка обозначил праправнучку своей давнишней пассии невестой, а у него слюна потекла и ну давай ее погребальными песнями заваливать. Сравнили портретное сходство — одинаковое лицо, одинаковые пропорции, и мелодичный прославившийся голосок, который растревожил графа Драку и в первый раз, и во второй. Ведьма решительно въехала на белом коне в чужой монастырь. Въехала, а когда у самой кровушки граф Драка попивать стал, взмолилась: не губи, соловушка, достань душу!

Искали всем миром. Думали, сыскали душу, а душа оказалась подставной уткой. Обыскали все государство еще раз, но поиски не увенчалась успехом. Проклятый ее как сквозь землю провалился. И не мертв. Ждите, после проклятия на землю без подобающих почестей убьется, а себя не выдаст — разделилась земля ее сама в себе. Поди, догадался, что ищут его. И ведь, как оказалось, второй раз обломилась, а первый, когда родитель доченьку готовил к Судному Дню.

Ведьма теперь сама не своя, злобу затаила...

И то верно, под думку их поторопила наложить Проклятие. Конкуренты на престол устранились самым славным образом. Не греет несостоявшаяся Матушка народ, а драконы престолонаследника с того времени вечно голодные. Но любовь на этом не закончилась — крутит им ведьма, как помелом. А когда кровь у женушки не пьет, она начинает пить — и по большей части у вампиров. Особенно у тех, кто к Царю с Царицей с добрыми помыслами. И спустила бы на них рать, и извела бы, так ведь женушка в приданное Благодетелю с печатными станками досталась. Обои из знатнейших семейств, которые расселились по всему миру, и славят, и покрывают, и хочешь, не хочешь, а приходится делать вид, будто между ними и царской четой мир да тишь.

Вот пускай драконов сам кормит — так ему и надо!

Но драконы не ушли от него, запечатан проклятый в земле золушки непонятно какими магическими приемами. Престолонаследнику каким-то образом все же удается выкачивать из своей ведьмы Горынычам разовые подачки. То и плохо, драконы умели просканировать и человеческий, и оборотнический, и вампирский ум на предмет его состояния. Времени не занимало, а нет-нет, да и ссыпали пепел в мусорный бак, как во дворце Величеств, так и во дворце престолонаследника — ее агенты палились точно так же, уж как ни старалась проскользнуть во дворец престолонаследника с черного входа. Не засучишь. И не только, которые промеж них крутились, бывало проскальзывали во дворец заморские, или того хуже — свои...

Не все шло так гладко в царстве-государстве, как хотелось. И снова произносила она слова заклятия. И на мужа, у которого заклятия сначала ни с того ни с сего начали давать разовые сбои, а потом и вовсе заработали криво. И теперь уж на себя, убивая свою серость, сгнившую в Аду, которая оберегала покой непорочной дамы сердца, демонстрируя пред многими ее святость (спасибо матери сказать стоило!), как только обнаружилось, что и ее стражи время от времени вдруг отваливаются.

Так, несколько дней назад вошла в будуар припудрить носик — и вдруг зеркало наотрез отказалось отразить ее совершенную красоту... Как будто сердце обжали со всех сторон... Эдак даже при живой душе еще никому не удавалось снять с вампира маску, насылая на него через проклятого Проклятие.

Не то, чтобы маска... Встал человек у изголовья проклятого, помолился, поговорил с народом по душам — и вот он, свет красное солнышко. И открыт человеку — и закрыт. Плоть есть, а помыслы разве что только свои разглядят. Даже дядька Упырь не смог ничего объяснить. Не случалось такого ни на его памяти, ни тех, кто пережил войну с людьми. Самое смешное, что не было тому объяснения, проклятый повесился на том самом суку, на который Матушка указала. (Царствие ей земное и небесное пухом и мягкими подушками — Ее Величество перекрестилась). Кто мог достать его из Ада? Корпускулярно-молекулярная теория света исключала существование высших сил — человек был венцом творения, последнее совершеннейшее изобретение, перед которым и ангелы преклонялись. Сразу же, как только Спаситель, спасая их, вышел в люди и основательно сказал Аду нет, каждая тварь брезговала этим местом — и любым другим, где вампир не становиться положительной личностью. Вампиры уже давно не спали в гробах, или радуясь солнцу как есть, или притворяясь мумией и обматываясь бинтами, чтобы радоваться солнцу. Без маски вампиры являли себя миру тем, чем были — до умопомрачения живучий, обтянутый кожей скелет, с клыками, которым позавидовал бы оборотень. Такому из гроба не выходи!

Правда, пришлось, а куда деваться, уничтожить бессовестно книги и рукописи, и остатки былой славы человека, да несколько миллионов недовольных поджарить на костре, а куда деваться, (Не приведи Господи, чтобы вернулись те далекие и мрачные времена!) — на войне как на войне. Но немного поторопились,— надо было хоть что-то припрятать, теперь бы пригодились.

А если в один прекрасный день страж насовсем пропадет? Что же, и не полюбоваться на себя? И будет сидеть и спрашивать: свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи, я ль на свете всех милее, всех румяней и белее, а оно в ответ: ты прекрасна, спору нет… А посмотреться на себя уже никак? Чего в будуаре было-то? Как объяснить свое ушедшее отражение? А если вылезет ее настоящее лицо, что будет с царством-государством? Сразу признаться или поотпираться еще? Как посмотрит на это белый свет?

Все в руке вампира ныне, убог человек и смотрится убого — во как цивилизация скакнула, диво да и только, но не везде. Пожалуй, перепугаются, свои же отрекутся. Но если Бог там, где вампир, неужели вампиры не признают в ней Царицу? Ведь все довольны, всех все устраивает — и что же, если личико ее поменяет ракурс и разрешение и выступит вперед сама она, не будут ее любить? Ведь кругом бледнолицые братья и сестры, порой не знаешь, кем перекусить — напьешься, и здрасте пожалуйста — душа вампира! Выскочки из народа, без году неделя, туда же, новых вампиров строгают, чаще из проклятых, которых проще всего уловить — и получается черте что: с одной стороны гнусная рожа, с другой того хуже, а внутри соплями обмотаны — им ли на нее грязными пальцами тыкать?

Стараешься как лучше, а получается как всегда. За тяжелыми мыслями, Ее Величество была зла как никогда. Кусок в горло не лезет. Тревога не проходила — жди теперь новых бед. Надо было что-то делать, на что-то решиться... Оборотни в лес ходить боятся — вот до чего дошло! Эх, расстрелять бы эту дуру, которая стала угрозой благополучию всего государства! Где бы ее ни носило, пора ей было на покой — но ведь до последнего верила, что уже упокоилась! Проворонить мать ее не могла, все входы и выходы держала в своих руках. Пора заняться проклятой вплотную, устранив раньше, чем когда еще какие-нибудь вампиры догадаются, чья она душонка. Не хватало ей посадить на шею государства многочисленную армиею голодных прихлебателей. Хватит и тех, которым приходится бросать часть пирога лишь за то, что стали свидетелями обращений к народу и к проклятой. Их бы прокормить да самой прокормиться. Стыд-то какой, не может выписать цирюльника из соседнего государства, невольно позавидуешь — столько денег, сколько ему платят, сама бы не отказалась иметь...

А мог кто-то из тех, кто присутствовал при наложении Зова...

Его Величество снова взволнованно привстала, как в будуаре, перебирая в памяти лица, и села, поймав на себе взгляд царского слуги, который дежурил у стола, успокоившись. Не может быть, чужих по пальцам пересчитать, она их самолично истребила, изгладив из памяти Его Величества, а те что остались, или проверенные, или из родственников, или годны разве что выбросить вон.

Ее Величество с трудом проглотила йогурт и чашечку крови, внимательно вглядываясь в мужа. Он сидел напротив, неспеша прочитывая утренние газеты и допивая свой кофе. Аппетит его не переставал ее удивлять. Ел все подряд: и печенье, и заливную рыбу, и даже прожаренные бифштексы несколько штук подряд. Она давно приметила, что те вампиры, у которых душонка еще на земле маялась, особенно в крови не нуждались, своего гемоглобина хватало. С голодухи их самих можно было пить не хуже человека. Противно, но можно. Муженек пил кровь больше для порядка, ей так хотелось, но сам он во всем еще оставался человеком. Даже клыки отсутствовали — и видел он в ее лице только маску. Скелетом его не назовешь — и ширь, и высоту имеет. Видел бы он ее настоящую, любил бы? Перепугался бы чего доброго до смерти, вперед души повесился — вот уж повеселились бы вампиры при троне! Нет, пока человек, лучше не показываться — когда сама себя увидела, тоже очень удивилась своей худобе.

«Страшные мы что ли? — с обидою подумала Ее Величество. — Грудою костей не лежим. Спим, едим, удовольствие себе доставляем. Красиво жить не запретишь, если возможностей достает. Вампиры не виноваты, что людям такая способность не дана. Встретились. Полюбили друг друга…»

— Дорогая, ты здорова? Вид у тебя не важный, — встревожился Его Величество, поглядев на нее поверх газеты.

— Мой вид — мой вид, а как мне быть здоровой, если носишься неизвестно где, проходишь мимо спальни, будто нет ее, совершенно не интересуясь своей женой! — с горечью укорила она мужа.

Глаза ее внимательно изучали его лицо, пытаясь найти хоть что-то успокаивающее. Вымученная улыбка (смех и слезы, даром что вампир!), морщина через весь лоб. «Вампир ли он?» — подумала она с тоской. И странно противно стало ей, тошно, будто кто в глаз поплевал. Ведь прячет за улыбочкой своей новую пассию или проигрался в пух и прах. Наревелась, хватит! Она резко встала и заставила себя улыбнуться. Она и раньше никогда не выдавала истинных чувств ни вампирам, ни людям. Люди те вообще ничего кроме масок не видели. Тем более теперь, когда жизнь повернулась пока еще не задом, но уже боком.

— Милый, Котофей Баюнович не появился ли во дворце? — уныло поинтересовалась она.

Его Величество отрицательно качнул головой.

— Давненько не вижу его. Дорогая, может быть, объяснишь мне, что происходит. Мы с ним не столько дружны, сколько партнеры, но я волнуюсь...

— Убыл в имение Маменьки, посмотреть как она там, как избы и усадьба, — призналась Ее Величество. — Наследнику положено иметь представление о наследстве. Оборотни исследовали место, где маменьку нашли, и вернулись, а он отправился за избами... С тех пор никаких известий не получаю. В толк не возьму, что случилось...

— И правильно, давно пора наследством заняться. А Котофей Баюнович вольная птица, он и раньше убегал... Поди, нашел кого, март на носу... — улыбнулся Его Величество. Котофей Баюнович, пожалуй, был единственным другом жены, которому она доверяла все свои тайны. — Жизнью наслаждается... Много ли коту надо? Я признаюсь, тоже в последнее время подумываю об этом, знатные там места. Лес, река, луга необозримые, избы… Хорошее охотничье хозяйство могли бы организовать.

— Я подумаю! — ответила Ее Величество недовольно.

Такое могло быть, Баюн сам по себе. Но тут же вспомнила, что избы не уберегли Матушку, а следовательно, не мог Котофей Баюнович прежде не поведать ей, что там произошло. Да-а... Придется посвятить мужа. Он имел право знать всю правду. Пора ему разделить с нею ответственность за то, что произошло. Но не в лоб.

— Места нынче там небезопасные... — она помрачнела, подготавливая Его Величество к плохим известиям. — Только у изб могла быть идея-фикс на счет сбежать от моей матери. Не зря держала на цепи, а нынче кто-то с цепи спустил.

— Вроде как они сами к ней подкатили... — изумленно приподнял бровь Его Величество. — Она ж святой была для них... Что ж, по лесу разгуливают? Одни? Да как же… кто позволил?

— Я бы тоже хотела знать...

— Так вам, Ваше Величество, и карты в руки, — Его Величество пожал плечами и бессовестно перевел стрелки на жену, не особо заинтересовавшись на «кто-то». — Вы теперь им и добрая хозяюшка и заступница...

— Вряд ли их удастся унаследовать, но если все еще имею на них права и смогу подобраться, велю обратно на цепь посадить, — раздосадовано согласилась Ее Величество. — Сдается мне, что могут они нынче поклоны бить тому, кто Матушку уготовил на тот свет. В компании оборотней проявили они себя активными сторонницами противника.

— Одна забота у тебя? Придумать, что кто-то мог избы склонить к сожительству! — не согласился Его Величество, с укором покачал головой и поморщился, отложив газету в сторону. —Сколько лет там прожила, могли ли забыть тебя? Я знаю, избы все бы сделали, что бы тебе угодить! Много ли таких, которые пирогами встречают? На всем свете только две и остались! Представь, — горячо воскликнул он, глаза его загорелись, — постучимся мы в дверь, откроет нам изба, сама печь истопит, столы накроет, сядем мы у печки, и будем смотреть, как горит неугасимое полено, которое вовек не погаснет! Сказка, а не жизнь!

Зов? Его Величество насторожилась — никакой опасности муж не чувствовал, или там и в самом деле было спокойно, или бомба уже сработала...

— Неугасимое полено? — глаза у нее округлились, лицо вытянулось и побледнело.

А о поленьях от кого знал? Сие была тайна великая...

— Я сам его придумал! — восхищенный сам собой, открылся Его Величество. Допил кофе, заказав еще одну чашку. — Избы в последнее время у меня почему-то из головы не выходят, — виновато признался он. — Думал я отдать им участок леса за дворцом. Там и разбежаться есть где, и огород разведут, ну а захотят, с нами будут жить, у дворца. Пусть перед народом выйдут и покажут, как святость награждается. Лишь бы не трогали их уже... Нет, цепь надо отменить, — решительно воспротивился он.

«Остановись! Остановись!» — мысленно приказала Ее Величество, понимая, что он несет голову проклятой на блюде. Спроси, вряд ли скажет, откуда пришли к нему образы, ясно же, чувствовал так. Точно так же, как приходила к вампиру болезнь, когда сон в гробу становился самым покойным и крепким. В избах он не бывал, про пироги знать не мог — не помнила, что бы делилась воспоминаниями. Матушка сроду там ничего не пекла, в печи одной избы золото плавила, а во второй эти самые поленья держала... Значит, была гнида беспризорная в избах и жила там... Или глаз на избу положила? Ее Величество мгновенно собралась, встала, упираясь на стол, чтобы не упасть, сделала несколько шагов и присела на краешек стула рядом с мужем. Взглянула на слуг у стола таким взглядом, что те мгновенно испарились.

А Его Величество уже прорвало — он торопился замять тему о его ночных отсутствиях в спальне жены, стараясь убить в ней всякое воспоминание об этом, думая, что делает ей приятное, возвращая в пору юности. В пылу он даже не заметил, что как побледнела Ее Величество.

— Мы не знаем, что это за избы, но, судя по их разумности, несомненно являются доказательством многообразия форм жизни во вселенной... Что сделали они первым делом? Пришли к человеку мудрому и открытому для взаимопонимания двух различных рас. Естественно, первое время пришлось их посадить на цепь, для их же безопасности, ибо таковым не место на земле, все-таки человек истинный обитатель земли, а избы… гуманоидная форма жизни... Древность их доказывает... И таким образом пирамиды и избы... Мы не можем скрывать их вечно, ибо...

Теперь понятно, откуда мертвецы в глазу покалеченном святились! Подвалы у Матушки были доверху забиты ими. И стали они какой-то преградой — помолилась на мертвецов. С ума сошла, замученная до смерти? Или успела таки Матушка перед смертью выполнить обещание, поиздевавшись над нею? Или за мертвецами еще кто-то был? Кто еще мог сунуть проклятую в подвал, чтобы под ногами не путалась? А вдруг избы не плотоядные, как Матушка думала, и примкнули к врагам добровольно, а проклятая пошла своей дорогой, не переставая думать о них, как о желанном?

Ее Величество вглядывалась в лицо Его Величества с пристальным любопытством: красиво запел петушок, да только, сколько лет живет, все его мысли на ладонь положи — другой прихлопни! Не смогла бы она сесть на трон, если бы не умела направить его противное стремление угодить своему ребру, пусть обрезанному и проклятому, но все же ребру, в нужное русло. «Обиженка! Голодранка! Посадить на кол! — прокляла Ее Величество все на свете, изрыгая мысленно на проклятую адское пламя. Зря Матушку не спросила, как проклятые на колу поворачивались. Как-то же запирала, оставляя между Небом и Землей.... — Или торчит уже?»

Вот и объяснились по-сестрински...

Даже в жар бросило Царицу лесов, полей и народных масс, когда поняла, где пряталась или прятали проклятую дрянь. Человеку, особенно обделенному и униженному проклятому, каковой была мужнина душонка, не удержаться от искушения, но она не пользовалась богатющим приданным, которое Матушка наготовила для дочери. Стоило ей опробовать вещицы, драконы бы сразу доложили. Значит, тот, кто верховодил, не давал ей в руках добро подержать — или не шибко жаловал чудовище и побаивался гнева законной наследницы, или этот кто-то знал, чем помощь обернется... Это что же, не простые вампиры воду мутят, поворачивая так, будто нет никого, козырные? Значит, на самом деле метили в нее и в мужа? Вот он — ответ, ясный и простой, как день Божий. Тогда кто? И как убивали? Неужели и оборотни продались, в один голос утверждая, что на месте захоронения только следы проклятой? Кого покрывают? И не мудрено, оборотни сами вызвались, и все как один из-за гор, с земель престолонаследника... Это что же, пущенный по следу Котофей Баюнович в руки врага угодил?

Все говорило за то.

Матушка имела корни древней народной мудрости, которой уже и вампир не страшен, не то, что человек. Свинья она была еще та, силу имела нечеловеческую. Имя ей — черная вдовушка, которая упекла в пекло душу, оказавшись умнее вампира, поворотив свое время вспять. И только он мог бы спросить с нее, кто превратил его в вампира и отправил на тот свет. В Аду не больно спросишь, иначе вампиров на свете не осталось бы. Если оборотни врали, значит войска уже собраны и укрываются в лесах, а если не врали, то кто-то умно подставлял проклятую. Чай, не больные, чтобы проклятую подле себя держать, накликивая беду. С кем поведешься, от того и наберешься. А с нее что взять, колоти ее, поджаривай, выпытывай — и сам на себя проклятие накладывай... Не этого ли добивались — вывести из себя, чтобы в гневе сама она и Его Величество запороли проклятую насмерть? Думают, не сможет удержаться и слово ласковое молвить, когда та испустит дух?

Ее Величество судорожно проглотила застрявший ком в горле.

«Да, Манюня, многие материально замутилась, чтобы с годочками твоими остановочка вышла. Не быть тебе, бедная головушка, по райскому видению, по нашему хотению, корабельщиком на корабле!— она молча прокляла Его Величество, чтобы мысль могли подхватить только стражи. Предназначалось оно проклятой. Слова почти сорвались с языка. — И страшная, и убогая, и дубом назови, все лучше, чем ты есть! Думаешь, повстанцы погладили — и жизнь наладилась? Богатства мои видела? Видела! Ясен день! Только ничего не дано тебе безопасно! В зеркальце ли посмотришься, сапоги-скороходы примеришь, сабельку в руки возьмешь, шапкой-невидимкой прикроешь голый зад, скатерть-самобранку ли расстелешь — мне о том сами доложат! Избу прибрали — это хорошо, забот меньше! Чего еще натворила?!»

О чем там муженек лепечет?...

— Так что ты говоришь — о избе? — Ее Величество едва сдерживала нетерпеливую дрожь. — Что еще там есть? Представь, речка, лесок, полянка... Но ведь от скуки помереть можно! — подзадорила она, на лету схватывая каждое слово.

— Да почему же! Если избы водятся, так и водяной, наверное, имеет место быть! Леший! — помечтал Его Величество. — Не, леший бы слонялся туда-сюда, птиц, зверей отпугивал. Вот если бы такой, чтобы читать умел, писать, разговор поддержать...

«Кошмар!» — подумала Его Величество, обнажив зубики. Лицо ее оставалось каменным.

— А вампиры? — с холодной надменностью полюбопытствовала она.

— Ну, от вампиров и тут тошно! — не задумываясь, обронил Его Величество. — Я бы чистую воду пил, живую, из колодца, не то что в городе, рыбу ловил... Надо очистные сооружения возводить, вода — это жизнь.

Значит, не стала вода мертвой, не заставила Матушка проклятую в колодец плюнуть...

И, возможно, проклятую она лечила. О необычных свойствах колодца муженек отметил особо, грезила проклятая колодцем. Правильно, далековато она от того места, где стоял колодец, колодец посреди леса остался. Пусть, воды ей ненадолго хватит. Повстанцы не дураки, понимают, там их сразу схватят. Значит, идет она закованная в железо, и не воды ей не дают, ни в избу ей не попасть — еще одно подтверждение подневольности проклятой... Будь она самостоятельная, она ни в жизнь не отошла бы от колодца далеко.

— Ну, а вампиры, вампиры? Неужто не было бы их? — нетерпеливо перебила она.

Его Величество посмотрел недовольно, фантазия его иссякла. Он тупо смотрел на крупный заголовок: «Фаворитка в рваных чулках! Останется ли во дворце?!»

— Почему мука нам, вампирам? Почему мы должны пить кровь человека, если хотим быть свободными? Почему Бог не может остановить наши страдания? — затравленно, с горькой иронией произнес он, тяжело вздохнув, раскрывая следующую газету. — Какой он после этого Бог? То не Белый Бог, то Черный Бог!

Ее Величество с удовлетворением отметила, что статья не осталась не замеченной. Моду взял, бегать плакаться в жилетку. Пассия не пассия, а за год службы обычной горничной успела домишко прикупить, землицы, родственников пристроить...

— Дал бы каждому человеку по избе — и все бы знали — Бог! А то все тебе да мне приходится думать. Я тут программу придумал: каждому желающему — по избе за пятилетку! Ты не знаешь, как это избы-то размножаются? — Его Величество с выменной заинтересованностью испытующе взглянул на нее. — Может, снесли бы яичко, а я бы приказал инкубатор организовать. Продавали бы по стоимости дома, а затрат — никаких! Получились бы яички не простые, а золотые!

— Если бы дворец из яйца вылуплялся, то не обеднели бы. А вампирам на что такая изба? Калачом в нее не заманишь. Алкаши да рвань всякая в избах нужду имеют, но откуда у них деньгам на яичко взяться? Вот и перестали яички быть золотыми. А бесплатно дай, вообще отучаться работать — а потом еще чего-нибудь захочется... Трон, например.

— Стань я Богом, дал бы каждому вампиру по дворцу, чтобы уж не грызлись меж собой, — снова тяжело вздохнул Его Величество.

— Значит, не было бы вампиров...

Или вампиры проклятую не радовали и были рядом, или не знала, что вампиры...

— Не знаю, сомневаюсь. Сама говоришь у каждого дворец. Попробуй, замани их! Нет, должно им тут сидеть. А там природа, воздух, общение с Богом...

— А где Бог у тебя, внутри или снаружи? — поинтересовалась Ее Величество, не сводя с мужа внимательных глаз.

— То тут, то там. Он какой-то неопределенный, но знамо дело есть... Вот был бы я, как Бог, строгий и справедливый, чтобы поясницы ломались, прошел бы по земле, да указал человеку, что правда наша воистину Свет, а все что против, то от лукавого. Царями земли поставил бы сильных. — опять помечтал Его Величество. — Ведь всякий к нему с надеждой. Давно уж околели язычники, одни верующие остались, пора бы протянуть нам руку. Чего мучаемся?

— Подвиги бы вершил... И какие? — не отставала Ее Величество.

— Ну?.. — Его Величество задумался, перебирая в уме достойные деяния. — Взял бы я, да поговорил с каждым по душам! Посоветовал, кому и как стать вампиром, и сделал бы так, чтобы кровь не надо было бы пить. А еще… врачевал бы всякую рану. Дурость, глупость, лукавого из ума выводил. Пока жив человек, терпению учил бы да смирению. Спасать надо народ. Нет в нем духовности...

— Был у нас уже такой грамотный, — опешила Ее Величество. — Это хорошо, что ты о народе не забыл. Только с такими мыслями Царями не стают. В лучшем случае — легендой. Кто бы по головке Спасителя погладил, окажись он на нашем месте? Сама по молодости так думала! — отрезала Ее Величество, понимая, что ничего путного вытянуть из мужа уже не удастся.

Где-то заклятия опять давали сбой. Установленный программный отладчик ситуацию пока держал под контролем, но, заряженный вирусом, муж достаточно нахватался идей некой абстрагированной личности, которая пока не летела в ум с призывом, но намертво прикрутила себя. Получалось, что родивший Мессию не торопился заколать чудовище, играя в Благодетеля, и проклятая думала больше о делах государственных, оставаясь безучастной к своей судьбе. Тот, кто держал ее, выставляясь Богом, был у голодрани в почете. Неужели предатели посвятили ее в свои планы? Или специально за нос водят?

«Нет, нет и нет! — спохватилась Ее Величество. — Стражи давно бы донесли... А тут такой бред... Покупают... Или Проклятие, тогда бомжа думает как раз наоборот.»

Не удивительно, Матушка, дядька Упырь, тетка Кикимора… все они вели себя точно так же, когда хотели склонить кого-либо к сотрудничеству. А причина? Что хотят от нее? Видно, хотели сунуть проклятую в такое место, где вампиру делать нечего, спрятать ото всех, но так сунуть, чтобы паскудная тварь не догадалась, куда ее суют и одновременно носа не показывала. Следовательно, на какое-то время она оставалась одна, или имела возможность убежать, или держала в руках что-то такое, что могла бы обернуть против вампира.

Догадка пришла сама собой — полено!

Откуда у полена была такая сила, не знал никто, но огонь, который из него выходил, мог поджарить любого вампира. Спрятать ее предатели могли только рядом с поленом, а сами где-то неподалеку, может быть, в другой избе, или даже во дворце или неподалеку — готовят переворот. С Матушкой только вампир мог бы справиться. Сильный вампир. Он и руководил повстанцами, придерживая проклятую, как козырь. Бог… — придумал же себе идеальность, чтобы кормить чудовище сказками. Поди, проявился перед нею во всей красе вампирской: то воскресая и умирая, то чудовище в себе обнаруживая, то человеческим личиком обозначаясь — а та рот раскрыла и не сомневается, что воистину Спаситель воскрес перед нею и поднимает до себя... Покарать — вот чего он хочет! И не один. Был кто-то еще, обладая недюжим умом. Понятно, читать-писать все вампиры умеют, но он по каким-то причинам скрывал свою принадлежность к ним. Грамотный леший... А правду скрывали, чтобы проклятая не заподозрила в обмане, и не сбежала бы, направив полено против предателей. Проста головушка у предводителя или нет, ну как бы ее измерить? Ведь если умен, то понимать должен, что затея их заведомо обречена на провал, а если глуп?

Если вампир подъязвил, то вроде бы все сходилось. Даже сказочки...

Кормили проклятую, чтобы болезнь повернулась на Его Величество. То-то он стал такой… мягкотелый... Хитер! Так запутать, что и оборотни разобраться не смогли!

Ее Величество едва сдержала ярость, пожалев, что подзаборная бесприданница была дурой — ей ли догадаться?! И водяной успел с компанией сдружиться. Про водяного она от Матушки слышала, но не верили, считая, что от долго прожитых лет слегка того, переутомилась. Пытали, наверное, Матушку перед смертушкой. Откуда им ведомо, о чем только Матушка знала да дядька Упырь имеет представление? А если знал, тогда получается, не простой вампир яму рыл... Но где такой нашелся, чтобы поперек дракона себя поставить и не убоялся? Если только престолонаследник... По лицу Ее Величества пробежала судорога.

Дядька Упырь...

Ничего больше от мужа добиться не удалось. Лепетал он много, но не по теме. Ее Величество, оставив мужа одного без объяснений, почти бегом спустилась на этаж ниже, где располагались покои дядьки Упыря.

На этаже было тихо, слуги разговаривали шепотом или молчали, обращаясь друг к другу жестами. Перед спальной комнатой толпились врачи. Пахло по больничному, спиртом, нашатырем, касторкой и анисом. Перед дверью Ее Величество на мгновение остановилась, пробежав глазами по коленопреклоненным людям в белых халатах, заметив, что взгляды, брошенные на нее украдкой, все как один удрученные и обеспокоенные.

Не говоря ни слова она толкнула дверь...

Дядька Упарь полусидел, полулежал в роскошной кровати, утонув в подушках и одеялах. Батистовое белье пурпурного цвета лишь подчеркивало его бледность. Медсестра и доктор, дежурившие у изголовья, дожидаясь, когда пациент откушает, тут же удалились, как только она указала жестом на дверь. Господин кузнец Упыреев указал на место подле себя. Ее Величество присела, сжав его крепкую ладонь в свих хрупких руках.

— Как себя чувствуешь? — она прислонилась на грудь больного.

Дядька Упырь нежно обнял ее, поглаживая по голове. Пожалуй, был бы он помоложе...

— Тошноту и головокружение... Сил нет… Не помню, когда со мной такое было... — он слабо улыбнулся.

Ее Величество заметила, что руки его дрожат.

— Думаешь, железо? — с тайной надеждой на отрицательный ответ, спросила Ее Величество, не удержалась и всхлипнула, как часто делала в детстве, чтобы повернуть дядьку против своих недругов. Правда, любил за интимные места потрогать, рядышком полежать, прижимая к себе, но так не против была, даже сейчас чувствовала, как нагревается внизу живота.

— Знаю, знаю... Свои донесли, — помрачнел дядька Упырь. — К чему им кормить ее железом-то? Вряд ли… Кровь железяк ядище бесовское, против себя обернется. Им трон нужен, а не проклятая. Не-ет, — успокоил он. — Кто-то отбивает ржавчину, пока спит, или заклятие на железо наложили... Но все может быть. Поди, понимают, что после того, как оборотят ее против Царя-батюшки, избавляться от нее придется…

— Думаешь, кто-то там есть?

Дядька презрительно скривился.

— Кабы одна, не осилить ей железо, а подучат, выйдет в люди антихрист, — он снова стал мрачнее тучи. — Воин она никудышный, да только железный человек медленно умирает, и в Аду уже не совсем мученик... Матушка твоя тоже в свое время железо поела, а прожила, дай Бог каждому... Ой, Ягуша. Ягуша, кто знать-то мог, что угодит Манька в руки такого вампира?! — запричитал он, глядя в пространство перед собою. И вернулся, устремив рассеянный взгляд на Ее Величество. — Если бы по уму, а то по глупости. Как же догадались-то? На лице не написано, чья она.

— Думаешь, удерживают, чтобы Его Величество принес клятву верности? Или все же опорочить хотят?

Упырь с сомнением покачал головой, и сразу закашлялся.

— Не достать Царя через проклятие... Его изведут, а смысл? Драконы при тебе, а не при нем. А позвать, так и трон получат, и драконы посудит не смогут, и под Царицу яму копать — не заметят.

— Да где же их встреча состоялась, если говоришь, проводил до болота? Одна была?

— Одна! Вот тебе крест, — перекрестился испуганный господин Упыреев. — Не сказать, что до болота... Везде носило, то там видели, то там... Последний раз в трактире, а там до Мутных Топей рукой подать. Сильно помешалась, говорят, все время с кем-то в уме разговаривала… Не мудрено. Больная шла...

— Если на болота, кто вытащил? Там сама тетка Кикимора воду мутила! Получается, не одна к Матушке продиралась, помогал кто-то, а иначе, как дошла? Тогда где встреча состоялась? И почему оборотни проглядели?!

— А может, обошла... Если был кто-то, заметили бы. Нет, одна.

— Что ж мне делать?! — Ее величество громко всхлипнула.

— Наперед успевать. Тебя им пока не достать. А достанут, лучше вдовой. Даст Бог, спасешь дурака... Ты вот что, дочка, бери-ка дракона и сама посмотри, что да как, полетай над теми местами. Вернешься, меня вспомни, буду жив, чего и присоветую... Мы знаем, да немного, а есть ли там кто? Достать паскуду святое, пока совсем опасной не стала.

— Как?! — всхлипнула Ее Величество, поглаживая руку больного. — Тепла бы дождаться. Весной, еще куда ни шло...

— Холод не голод. На снегу-то виднее, кто в какую сторону побежал. Мне бы с тобой, да боюсь, не переживу. Драконов спусти, разберутся, им не впервой... Раньше бы... Семижильная ослица тебе досталась. Муку, какую я приготовил, не всякому мужику выдюжить, а она подняла, и все одно — в зубы смотрит...

Ее Величество отшатнулась.

— Хочешь сказать, что проклятая одна там? — Ее Величество встряхнула головой, не ослышалась ли?

— Одна, не одна, с дуру-то чего не натворишь... Я ведь ее сызмальства знаю, как облупленную. Ты порой от мудрости муку терпишь, а ее дурость поднимает. Богобоязненность должна быть в душе, а проклятая Богом не болела... Страха перед Богом ни в одном глазу. Обоих не жалей, напортачил отец твой — нет в нем стержня. Тряпка муженек твой... На троне сидишь, кого захочешь, того и рядом посадишь. Я, доча, много веков живу, и еще проживу. Может, думаешь, старый, а токмо у нас, у избранных, годочки не считаются. Не тороплю, подумай.

Ее Величество промолчала. Сильно она любила дядьку Упыря, а только между ними пропасть. Так чувствовала. Знать проклятый к господину Упырееву не ревновал, считая его ее близким родственником. И убить мог, только Матушкин Зов слышал. Она сжала его холодную руку, помогая дотронуться до места, которое он любил ласкать. Столько лет, а сила не ушла от него.

— Без клятвы? Не сошла поди с ума... Ты на меня молится как на дочь будешь, или как на жену? Сильный ты вампир, но второй раз замуж за того выйду, кто душу за меня положит. Исподним замуж выходят. А будет из чистокровных, захочет ли судьей тебя взять? Сыновья вампира крестников сызмальства получают.

— Ох! — застонал господин Упыреев, схватившись за голову. Глаза его сделались мутными и неподвижными. Он как-то разом вспотел, откинувшись на подушки.

Возможность прекратить неприятный для нее разговор, Ее Величество приняла с облегчением. Тут же крикнула врача, который метнулся к больному пулей. Смотреть на мучения господина Упыреева без слез уже не получалось. Знать, помирал, раз просится в мужья. Последний ее заступник угасал день ото дня. И бредит… одна... Проклятая одна?! Быть такого не могло. Серенькой мышке не увлечь за собой избы, не справится с оборотнями, не одолеть тех, кто слезу пускал над нею. Она поцеловала дядьку в лоб и торопливо вышла, сжав волю в кулак.

Переодевшись к приему посетителей в тронном зале, Ее Величество послала за Его Величеством, на ходу обдумывая свои дальнейшие действия. Не хоронить же себя, не умерла еще. А в голове как, на зло, пусто. Вот отыскалась бы золотая рыбка, перво-наперво загадала бы, что бы Манькину голову на блюде ей предоставила. Теперь и второе желание заканчивалось так же, только голова пусть будет не проклятой, а еще того вампира, который мозги ей застит, играя в игры с государством. Одна голова хорошо, а две лучше. А откажется рыбешка, прикажет воду сливать помаленьку. Жить захочет — выполнит. На аудиенцию как раз записался некий господин Бесфамильный, отряженный дать подробнейший отчет о результатах поиска. Записался, следовательно, рыбонька еще в океане где-то плавает. А жаль... И ничего не поделаешь, самой придется за проклятой по государству бегать!

Ей бы только до вероломных предателей добраться, а там уж поквитается — с драконами им не сладить, за все ответят...

Глава 3. На приеме у Их Величеств

На дневном приеме оказался приглашенный посол три девятого государства, от которого Ее Величество ожидала подарка по случаю приема.

Подарок оказался ни то, ни се. Еще один сервиз из тончайшего фарфора, оплетенный золотыми нитями. Таких у Ее Величества было уже пять штук. Хоть лавку открывай. Разговор с ним был коротким. Трудности их перекладывать на себя не стали. Один раз переложили, и пошло-поехало. Но в тот раз хоть было за что! Зато угодил мелкий вампирчик с черного континента, который управлял тамошней небольшой частью земли. Так деревня. Тоже с подарками, но достойными Ее Величества. Были у него бриллианты, от которых во всякой стране красавицы потихоньку сходили с ума, мечтая попасть во многие его жены, которых он, не иначе, коллекционировал… Заводик построить ему пообещали, но подумавши. Ее Величество была не против: диадема, усыпанная бриллиантами была не беднее короны, которую держали для особых случаев. Пожалуй, в ней можно было принимать послов. И шкатулка красного дерева с волшебной лютней, которая сама играла и напевала, прославляя Ее Величество, не хуже. Зато Его Величество заартачился — у самих, мол, производство недоразвитое, ничего своего нет. Гвозди и скрепки и те импортным уступали и в цене, и по качеству. На остальное смотреть не приходилось — не имели, не на что было смотреть.

Так у своих и бриллиантов сроду не бывало...

Больше иностранных послов на приеме не оказалось. Зима еще не кончилась, и им, привыкшим к хорошим дорогам и теплому климату, добираться до дворца было несколько затруднительно.

Зато свое, досадное недоразумение, обивало порог апартаментов для приема, то и дело заглядывая в шелку парадной двери. Отучить народ от сей его привычки никак не удавалось — уж и носы дверями прищемляли, и стражу ставили при входе с той и с другой стороны, и стыдили, и вешали доску с красненькими и зелененькими сигнальными огнями, чтобы знал, что время его еще не пришло…

Не народ, а стыдоба! Неужто три-пять часов в приемной подождать тяжело?! А как быстрее-то? Пока поешь, пока переоденешься, пока разберешь кто и зачем и почему не у инспектора или министра…

Обычно, когда дело доходило до своих, Ее Величество отправлялась по своим делам, но нынче, после того, как чудовище успело просочиться в умишко Его Величества своей праведностью или неправдою, пустить дела государства на самотек она уже не имела права. В таком праведном порыве он мог сотворить такое, что потом расхлебывать пришлось бы и ему, и ей, и, любя Смородину-матушку, тянуть лямку бурлака всем миром, усыпая берега ее костями. Палачам тоже отдых был нужен, отпуск у них только начинался. Криво его прикрученная головушка и так натворила бед немало. Например, заказав у своих пару самолетов. Зачем, если в другом государстве еще приплатили бы? У тамошних государств как-то получалось и зарплату выдать, и самолет построить и продать из стали Манилкиных Земель, и в обиде не остаться. А как тяжело оказалось слово-то у своих назад забрать! Вот он, недогляд!

Перед выходом в свет, она остановила мужа, поправила ему мантию и корону на голове, и, глядя в глаза, произнесла наставление:

— Нету у нас денег для всяких Манек! Живут на чужих хлебах, да своими чужие избы считают, но только самим-то им не в жизнь такую не заиметь! Пусть посмотрят, как люди добром своим посмеялись над ними! Из кучи навоза никаким волшебством не сделаешь достойное сокровище. А могут они только в сеть угодить, да головушку сложить, железом нагруженные.

Ну вот, вроде все, программер должен был включить позывной для чудовища, показывая ему горемычное ее положение, объясняя, что избы не в придорожной канаве валялись, а принадлежат доброму хозяину, которому она не обязательно, но должна поклониться, чтобы ее не выставили на все четыре стороны. И мужу должно прийти в ум, что благодеяние в пользу его главного сокровища должно быть обязательным. На всякий случай, Ее Величество протянула подарочки послов в руки Его Величеству. Подогреют понимание проклятой, что не имеет она ничего из того, что ей досталось. А земля покажет — есть, выправляя мужнин имидж.

— На-ка вот, посмотри, чем пахнут?

Его Величество понюхал, поворотив нос. Пожал плечами.

— Вроде ничем, — ответил он с раздражением.

— Доходностью, бестолочь, — Ее Величество начала раздражаться сама. — А от наших какой толк? Тебе волю дай, все раздашь. Стыдно за государство наше...

Первым за послами вошел посыльный от экспедиции, которую она направила к заморским берегам на поиски золотой рыбки. Он вручил ей грамоту с отчетом.

— И что? — возмущенно отозвалась она после ее прочтения, хмуро взглянув на посыльного. — Так не одной рыбешки не сыскали?! За все то время, что вам дано было?! Вы хоть представляете, чего мне это стоило? Мне головы опять рубить за ненадлежащее исполнение приказа? — грозно сверкнула она взглядом. — Обратно иди, и пусть без золотой рыбки не возвращаются, а о семьях ваших я уж заботу уже на себя взяла. Будете получать по пальцу, по уху, по кусочку мяса в посылочке по штуке в день!

— Ну что вы, Матушка, рыбок многих выловили, но ни одна не заговорила человеческим голосом! — взмолился посыльный, краснея и сминая шапку, падая на колени.

— Плохо ловите! — отрезала Ее Величество.

— Так, Ваше Величество, говорят, было у старухи корыто, так с корытом и осталась. Осерчал на рыбку народ, выловили и съели всех, которые золотыми могли оказаться! История о том, как съели, умалчивает, но мы все ж поспрошали и вот что выяснили: деликатесом рыбка считаться начала, стоила при сем денег больших. Так чего рисковать? Сразу в уху отправляли! Извели, поганцы, всех рыбешек! У них там и рыб-то, почитай, осталась, только что на отравление, а ловят тут, у нас, и за свою продают... Лицензию на отлов, опять же требуют. Вы бы нам справили, а то кажную неделю по месяцу в порту стоим арестованные. Выпустят, половим, и тут же всех рыб конфискуют. Послушать не успеваем, говорит она человеческим голосом или не говорит!

— Что? Опять денег! — Ее Величество встала грозно, нависая над посыльным на коленях. — Сами справляться уже не можете?! Ну, будет вам по две посылки в день, а то и три!

— Помилуй, Матушка! Справимся! — он ухватил Ее Величество за край туфли, покрывая ее поцелуями. — Так лишь бы пользу принесла! Просим, у каждой рыбоньки помощь просим, да не приносит! Нам не деньги, нам лицензию...

— Это у вас она не приносит! У меня принесет! Я ей и бассейн с морской водой приготовила, и ракушки набросала, дворец золотой на донышко поставила. Чего ей еще-то пожелалось бы? Так вот, пусть и мои желания исполняет! Мне не деликатесом ее привезете, а чтобы в живом виде! Деликатесов у меня пруд пруди!

— Так ведь и на деликатес не наловилась! Никто не помнит о таком чуде. Одна старуха да старик ее, так он умер, и старуха про рыбоньку с трудом поминает, говорит в глаза не видала, от старика только слышала...

— Да как же не помнит, если все помнят, что царицей была?! Что же, сама себя старую на престол возвела или народ ее в люди вывел? Ты мне зубы не заговаривай! Иди, иди!

Ее Величество проводила взглядом уползающего задом посыльного.

— Как править таким государством с таким недееспособным народом? — удрученно произнесла она, ни к кому не обращаясь. — Ведь никакой радости не может народ такой дать! Что ни день, то новая беда. Я терпеливая, но не каменная. Если приказано, будь любезен исполнить, из-под земли достань! А ты что молчишь, муженек дорогой?

Его Величество улыбнулся, хихикая. В золотую рыбку, которая решила бы все проблемы, он верил, но с трудом. Но раз жена решила, что она ей нужна, так тому и быть. Самому бы не помешала.

— Радуюсь, что я не на его месте... Умеешь ты народу объяснить. Век живу, век учусь! Запрошу у послов помощи. А если препоны станут чинить, подумаем, что можно сделать. Но, право слово… — Его Величество с сочувствием посмотрел на Ее Величество.

— Что? Я слишком много хочу? Маленькую, малюсенькую золотую рыбешку, которая бы выполнила два моих желания! Я ж не собираюсь стать владычицею морскою, если только три-пятнадцатое государство еще своим сделать... Тогда три.

Но Его Величество снова покачал головой осуждающе.

— И все же, я все-таки начинаю вас ревновать к золотой рыбке! Может, лучше лампу желаний поискать? Говорят, не хуже.

— Да, есть и четвертое желание, чтобы мой муженек почаще заглядывал в мою спальню! В конце концов, я живой человек, хочется чтобы обняли, поцеловали, приласкали! А о лампе я подумаю. Тоже вариант.

— Вот те раз! — изумился Его Величество. — А я то думал как раз наоборот, что дела у тебя на первом месте, а я как бы мешаю!

— Это какая гнида опять мозги твои промыла? — огрызнулась Ее Величество, не умея найти подходящего слова, чтобы выпрямить извилину мужа в нужном направлении.

Ее Величество покраснела, припомнив, что сама от проклятой отворотила всякую мужскую особь, которая могла на нее позариться. Не удивительно, что та фригидностью заболела. Индивидуально, надо будет Кота Баюна подключить, как вернется, пусть обрисует ей мечту, и оборотня или проклятого посадить на мужа, пусть позовут. Но как-то так, чтобы болела, а нос воротили. Она повеселела. Может, хорошо, что не в костре ее пока жарят, сколько глюков обнаружилось на исправление. Права была Матушка, торопливость к добру вела.

— Мне всегда нравилось ваше присутствие в моей спальне, Ваше Величество! — мягко произнесла она, томно вздыхая всей грудью. — Чтобы как в сказке очутились, рядышком, друг другу в глаза глядючи, молча посидели — и выполнили долг свой супружеский!... — Ее Величество мечтательно провела по груди, недавно увеличенной на два размера. И тут же взяла себя в руки. — Так что будем делать с теми благородными ворами? Мужики справные, правильное в них сидело и сидит. Сколько своровали, на столько поднялись. Так бы потратил народ, а они в дело, в оборот... Я бы послабила, глядишь, воля им милее покажется. Ведь бывает такое, сидишь, и чего только в голову не придет — мысли так и роятся, как пчелы в улье. И так бывает охота всему белому свету Благодетельницей стать, чтобы не только в государстве нашем. Ведь у разбойников самая что ни на есть голова, чем же она моей-то хуже?!

— Известное дело, и я о том же! — отозвался Его Величество. — Нельзя вольному человеку дать наказание по всем законам, не пережить ему расставание с вольными своими помыслами. Ведь я законы пишу, чтобы учить человека, а не убить его. Вырывать погибающего из сетей, сужающих кругозор, да надолго, лет на пять, — вот спасение! А как еще народу объяснить, что так-то брать чужое нехорошо, если только малым соблазняется глаз? И начнет он мечтать о вольных просторах, привыкнет к мыслям широким — и уже никто не заставит думать рожденную птицу обратно узенькими щелками. Выпадет из гнезда и полетит по просторам отечества. Тут заводик, там государственным мужем стал... Права ты, — согласно кивнул Его Величество, — не станет яичко золотым, если предложить за него цену некому. Только голый народ начинает поднимать себя самого до нужного уровня. Смотрю на мужей — кем были, и кем стали! Главное, чтобы не забывали, кто крылья им дал.

Его Величество посмотрела на мужа с одобрением. Вопреки ее подозрениям, голова у него была на месте, хоть и заносило порой. Уж слишком она торопилась судить. Сидеть в песцовых мантиях в жарко натопленной тронной зале было некомфортно. Пожалуй, следует дать наказ, чтобы топили поменьше, и так выйдет экономия, которая добродетелью станет в глазах народа.

— Я думаю, правильно будет решение твое, каким бы оно ни было, — поощрила она Его Величество, сделав знак, чтобы следующие посетители уже вошли в залу.

— Мы им помилование выдадим, — сказал Его Величество о заранее принятом решении, наклонившись к ее уху. — На исправительный срок. И что они все время попадаются? — недовольно и горько добавил он. — И ведь хоть бы раз заступился кто, кроме меня! А скольких государственных мужей содержат! Мы вот вроде немного платим чиновникам, а они за место свое держатся, не оторвешь, и работают на благо государства...

Его Величество с осуждением и сочувствием покачал головой в некоторой задумчивости, подсчитывая доход, который приходил в казну как подать и процент за помывочные мероприятия. Деньги обычно были такими грязными, не разглядишь, своя валюта или чужая, номерные знаки на банкнотах не просматривались. И ведь кто-то же бросал их в грязь! А все говорят, что денег у народа нету. А еще налоги, которые капали в казну, когда отмытая валюта становилась чистой, как слеза. Держать при себе такие деньжищи было несподручно, то инфляция, то деноминация, вкладывали во все что можно и нужно.

— Если они на дороге столько собрать умеют, может, определим их на государственную службу? Пусть бы в казну сразу и собирали. А то жалование платим кому ни попадя, а казна все одно весит меньше жалования!

— Хорошая мысль, — задумчиво произнес Его Величество. — Казначея и сборщика податей потом пристроим потом куда-нибудь. К привычной-то работе они не приспособлены. Сдается мне, обворовывают нас. Вот откуда у них столько добра? По отчетам не придраться, а глаза другое зрят. С другой стороны, службу государственную несли. Им бы губернию какую, пусть еще поучаться.

— Или депутатами от народа, пусть замалюются, бумага все стерпит, а если жалобу накатают, дальше нас не уйдет, некуда, — пожала плечами Ее Величество. — Внушение сделаем, чтобы не обворовывали нас и народ наш. Наша казна народная, но не до такой же степени, чтобы всякий себе карманы набивал. Стране без них богаче! — она взглянула строго на представших перед нею разбойников и секретаря, который сидел чуть ниже ее и чего-то писал в длиннющем свитке. — Все слышал? — обратилась она к секретарю. — Запиши Указ да народу передай: мол, мы, Наши Величества, раскрыли заговор против народа нашего. Казначей — казнокрад, сборщик податей — дегенерат, все мыслимые и немыслимые бедствия народные от их некомпетентности. Обчищали казну и вывозили за пределы царства-государства, а посему повелеваю…

— Повелеваем! — поправил жену Его Величество.

— Пусть будет по-твоему, — согласилась она. — Не суть важно! Повелеваю извести гнид с лица земли, как вошь поганую. И назначить на место казначея… Подойди-ка сюда, — подозвала она одного из разбойников. — Как зовут-то тебя?

— Пантелей Вороватый. Так меня в народе окрестили, — скромно представился грубоватым голосом солидностью обиженный человек. Был он мелковат и глазки у него бегали туда-сюда, туда-сюда, будто стрелял он ими, присматриваясь к имуществу Ее Величества.

— Знает, как добро считать, — отметила Ее Величество про себя, кивнув на него Его Величеству. — Пана Телея Вороватого… Вроде и звание есть, но звучать имя твое должно,— она прикусила губу и задумалась, — Имя поменять не сложно, если знаешь к чему приставленному быть. А посему звать будем тебя Пан Телей Воровский. Пана Телея Воровского на должность главного казначея. И…

Она уставилась на второго разбойника, которые уже как бы разбойниками не были, получив прощение.

— По батюшке или по матушке, Ваше Величество? — поклонился тот.

— Как есть, оболтус! — всплеснула Ее Величество руками. — Да как же это можно-то под двумя именам жить?!

— Так, Благодетельница Матушка, из цыганских евреев я, так положено у нас. Если одно имя опорочат, второе укроет от позора!

— Да ты что! — удивился Его Величество, присматриваясь к новому казначею и сборщику податей.

Смутные сомнения начали ему подсказывать, что, может, он поторопился. Но сделать со слугой своим волен был в любое время всякое, чего бы не пожелалось, а шанс дать — это святое. За это, может, Бог помилует, если какое наказание должно выйти. Ведь если не судить, то не судим будешь.

— По батюшке я Барон Обер Удо Нитки, а по матушке Душегуберман. Но можно просто: «Веревку и мыло не заказывали?» Я привык. Куда бы не пришел, в народе все так и кличут: Веревку и Мыло не заказывали...

— Что же это за народ такой! — возмутилась Ее Величество. — Если к ним пришел человек, пусть с таким именем, как Веревка и Мыло, высмеивать его?! Не заказывают они! Закажут, заставим! — пригрозила она. — Цыганские евреи? Что-то не слыхала я... Я смотрю, удал ты и крепок, черные кудри вьются, и брови, как крыло вороново, нос не наш в профиль, будто с тебя древние статуи ваяли. Мы, пожалуй, поговорим с тобой в другом месте и в другое время...

— Из тех, Матушка Благодетельница, которые за Моисеем пошли, да так в пустыне и отстали. Как взошел он на гору за письмецом от Бога Нашего, собрали мы народное злато-серебро и отлили скульптуру Бога Нашего. Спасемся — думали мы, народ благой, народ избранный Моисеем по слову Бога Нашего. Во славу же Бога отливаем! — но тут лицо цыганского еврея стало пасмурным. — А Моисей, как с горы вернулся, сам не свой стал. Письмецо от Бога порвал. Скульптуру ногами запинал. Кричит: всех убью, всех, паскуд, порежу! И требует, чтобы прошло по стану войско и убивали бы всех, кто не в войске. За истину, — кричит, — за святую землю, которую еще не получили, а уже и меня, и Бога прогневали! Тьфу, царя на вас! Тьфу, царя на вас!

— Больной он у вас что ли умом был? — удивился Его Величество.

— Больной не больной, а все к тому шло. Он ведь нас на святую землю свою вел, а разве была она у него? Ведь не видал ее сам, а народ смутил. Что, плохо нам жилось в Египте-то? Ведь и хлеб был, и дома у каждого не по одному, и при землице дом стоял. Ну, побивали нас, бывало, палками, так ведь и своих били. На то вельможные паны поставлены были фараоном, чтобы народу не трудолюбивому леность в голову не ударялась. Богато мы жили, нам фараоновы подданные завидовали и все время пальцем тыкали: мол, вот, идет чужой народец, а мы тут как рабы перед ним кланяйся. Ведь сколько золоту собрали, что поднять не все смогли. Давали нам египтяне в долг, знали, отдавать есть чем. И умыкнули золотишко по слову Моисееву...

Мы потом это золотишко Моисею и отдали на всякие его прихоти, до которых народу ну ни в жизнь бы не догадаться. Палатка у него была самая что ни на есть богатая, охраняли ее со всех сторон, даже изнутри. Собрал все золото, напаял себе сундуков и светильников...

Мы бы вернулись, но как обратно в Египет голым-то вернешься, ведь все спросят и за всех сразу! Гнались за нами… Весь народ Египетский, который золотишко одалживал...

Вот так и получилось, что или в рекруты, или побирайся по пустыне. Да много ли в ней найдешь? Даже Господь нас, Матушка, пожалел, послал нам хлебную крошку, как слезу свою горючую. Белая она у него, и гниет быстро. Стоит набрать про запас, как наутро в палатке такая вонь стоит, и черви начинают ползать…

— Ну, если это яйца мухи или какого другого насекомого, то, пожалуй, должны ползать поутру. Мухи в тепле быстро нарождаются, — Ее Величество слушала рассказ с прискорбью, сокрушенно качая головой.

Его Величество был тоже любопытен, он слушал рассказ о трагических событиях невесело.

— Как же можно без царя-то? — удивленно произнес он. — Сам царем захотел стать! Все сделал, чтобы не поворотил народ назад! Спаситель Наш вот так же Ирода решил спихнуть с трона. Но наш-то хоть службу сослужил. Доказано уже, что пока богатством не разжился, на царство не сади себя. Народ во всякое время над собой самого богатого ставил.

— Да мы это уже поняли! Но не сразу. И вот как стал он статую пинать, пока суд да дело, забрали мы статую с собой и унесли подальше. А потом подумали: чего добру пропадать? Скоро ли ее в пустыне найдут? Ведь не прав он и Бог не прав, если не зрят в скульптуре народную любовь. Продать да хоть бы поесть по-человечески. Лет на пять нам ее хватило. Ели досыта, пили и в долг давали под проценты. А уж когда, если что, стало нам куда вернуться, — решили мы нагнать своих да посмотреть, чем все закончится. А вдруг, подумали мы, и вправду есть такая земля?! Но когда пришли на то место, ушел народ. Мы туда, сюда, да разве сыщешь? Пустыня-то, ой, Матушка, большая, а мы в ней какие маленькие!

— Ну и правильно сделали! Чего добру пропадать? — одобрила Ее Величество. — А вера ваша какова теперь?

— Самая простая: все мы братья и сестры. В разумных пределах, — скромно ответил новый сборщик податей. — Все народились от двух идиотов, которые Рай просрали. Но кто-то поумнел уже, а кто-то несет в себе ген недостойный, которым недостойных наделяет Бог Наш, Отец Всевышний. Так и сказал: «не все вразумлены будут на житие долгое и радостное».

— Да-да, — согласилась Ее Величество, — слава Богу, что пронесло уродиться с таким геном! Здравый рассудок — вразумление от Бога. Не каждому дано. Из нашего, значит, будете народа, это хорошо. А то приставляем к казне кого попало, — она вздохнула с облегчением. — А что вам еще известно о Боге Вашем? Вы вроде как не Спасителя Нашего Спасителем называете, а Того, который вам помойку прислал. Его Спасителем называете?

— Как не назвать, Матушка? Называем, коли помощи от ждем. Ведь не всем проклятие, а токмо человеку глупому и ненужному! Не во многих видит муку, а только горе всем, кто противиться воле Его. Огонь и серу изрыгнет на голову отверженному и на земле, и на небе. Ведь как сказал хорошо: «не услышит вол ухо свое, пока не оборвет его мычание рука хозяина крепкого. Утром боль, вечером радость. Вечером боль, утром радость». Нам, Матушка, радостно сознавать, что стают волы к вечеру нашей пищей, которых заколаем с утра. Или утром похлебку едим, заколая вола в вечор. Ведь пока разделаешь, пока разделишь, пока взвесишь, пока приготовляется, как раз день и проходит! Горевать не надо, всяк перед Ним!

— И много у вас такой мудрости? Воистину мудро, хоть и мудрено, — согласился Его Величество.

— Много не много, а применима к нам мудростью оставленная слава Господня. Ведь вот не зря просил не забывать про Пасхудный день. Пока справляем, говорил, печься будут души ваши у Меня, уж Я о ней позабочусь! И не будем знать ни нужды, ни горя, если обрежемся от плоти духа нашего, и получим во владение землю, где течет молоко и мед. Разве ж нет у нас земли, которая нас накормит и напоит? Разве нет раба, который вспашет землю? Пока живы, просил, стройте жертвенники и приносите мне в жертву агнца вашего, которого дал вам, и будут вам приносить дары. У каждого у нас есть такой агнец, который нам не угоден, так отчего же Богу-то не отдать, если за довесок, хоть и проклинают они нас, воздает Господь не им, а нам? И не дает Имени Своего никому, кроме нас, избранных... Как же не любить Его, самого Благодетельного Бога на свете? Уважаем!

— Мудрено, но суть правдива! Нравиться мне всякое искание. Знание слова Господнего — сила! — одобрила Ее Величество. — А что же, Христос Наш вам не по нраву?

— Да, речи Его мудрены и искушение для всякого неискушенного в вине лозы виноградной, что вызревает на поле нашем во имя и для пользы долгих лет наших. Христос Ваш... Да как же будет пророком в отечестве, если знаем его как облупленного? Из наших же, из цыганских евреев. Умен был, все примирить старался человека и нас, Божьих избранников. Уважаем. «Не давлением, не силою, — любил повторять, — царство отними, а силою вразумления! Пообещайте сделать наследником на землю душу вашу да не поберегите ее. И будут дни ваши долгими в Царстве Божьем, а души ваши в Царствии Небесном. И будете в Божьем иметь Небесное, минуя смерти первой и, возможно, второй. Покайтесь над душами вашими — и вот оно, Царство Небесное, приблизилось. Ибо сочтены дни у Бога Нашего, Батюшки, и не проникнуть нам в игольное ушко. Но кто запретит богатому дать надежду блаженному, ибо не Бог уже, а душа считает дни, ожидая обещанного. Надежда проклятого — кровь земли, которая насыщает и делает нас живыми. И отвечают люди, поднося нам подарки хлебные и прочей потребности. Кто душу спасает, тот ничего не поимеет, кто не спасает, тому все достается — вся земля, в которой, может, и не растет ничего, но и то хорошо, что положить есть куда» Как не уважать, если открыл Истину так, что всякое противное глазу нашему видит свою неправду? Кто-то ж должен был взять на себя грех свободолюбивого народа, чтобы мог он расправить крылья и не тяготится заботой о своих нуждах, утвердив его в мысли, что все хорошо, что хорошо человеку.

Ну ни на столько не изменился с тех пор! — избранный показал маленькую щелку меж пальцев. — Сомневаются иногда новоиспеченные братья и сестры, стоит ли душу-то не поберечь?! И напомнит Йеся своим примером, что кто о душе печется, себя не бережет, а кто душу кладет за братьев и сестер, тот проживет, может, еще дольше, чем он. И умом человека пораскинет, что не хлебосольно у Батюшки в Аду, а Рай никто не доказал, но хлебосольно в Царствии Божьем, когда оно от края до края человеку принадлежит. И что, если Бога иметь над собой, не надо заботиться о том, что есть, и что пить — принесут и дадут, ибо услышат глас вопиющего, который приготовляет стези. Плывет в руки добро, успевай сундуки подставлять, душа муки терпит, так ведь положено, на то и мученица! Зато человек нежит себя, и ответа держать не надо, когда душой за все заплачено, все грехи кровью и плотью искуплены. И у нашего нового брата или сестры все сомнения сразу же и отпадают сами собой…

— Да, великое дело сделал Человечище! Значит, жив еще... Поклонитесь ему от нас! Милости прошу в гости! Встретим по-человечески! — вздохнула Ее Величество. — А Магдаленушка, что же, тоже жива еще?

— Жива, царица небесная, жива! Она как матушку его похоронила, да Маньку на тот свет спровадила, так оба имени себе взяла. Она теперь и матерь ему, и жена, и сестра! Манька у него возмущалась, тоскуя смертельно, скорбя, да не спасовал. А Иуду предателя извели мы в ту же ночь. Всех сдал, паршивец! Слишком умен был, все считал паскуда, кто, да чего, да сколько, не переставая удивляться. Так понял Йеся — предатель. Людей тогда не много было, но много, больше, чем сейчас — в силе...

— Мне бы такую Маньку. Везде за ним летала и нужду собирала. А Спаситель тверд был. Всегда говорил: «Не знаю, и знать не хочу — вот мои братья и сестры, хоть заревись!» А вот я на своего не надеюсь! — Ее Величество строго посмотрела на мужа.

— Так, я что-то не понял, ты мне что, в упрек ставишь? Что я — душу свою не знаю? Я как тебя увидел, сразу признал! Нужна мне какая-то Манька... В гробу я их всех видел!!! — обиделся Его Величество. — Сама просила при ней в любви поклясться! И все время попрекаешь! Да разве ж я не последовал за тобою, куда сказала?

Избранный и Его Величество переглянулись. Взгляд избранного был удивлен открыто. Ее Величества немного расстроен.

— Та, над которой мы клятву давали, как перед всем миром, ни образа, ни имени его не помнит, — пояснила она. — Жива еще... Надо же, полетела во все края искать чего-то... Не понимаю, где ее черти носят?!

— Да на что она нужна-то тебе? — опять спросил Его Величество, рассержено. — Может, была ребром, так ведь теперь ты мне и душа, и матерь, и сестра. Ну не издеваться же мне над тобой! Как могу не беречь-то? Свой выбор я сделал! Вот за то и невзлюбил народ Бога Ихнего, — он ткнул пальцем в избранного, — что злобливый был и все время про беду каркал! Спаситель тоже хорош… Вот я раньше об этом не думал, а как оно вышло-то! Ишь чего намудрил! Жить надо в мире с душою своею, вот и будет благословение от Бога. Я над кем хочешь снова поклянусь в вечной своей привязанности. Некем разве эту Маньку заменить?

— Некем, отец наш, некем! — сказал избранный торопливо. — Если над кем первый раз поклялись, над тем и надобно. Ваша клятва упала в землю, и если теперь спровадить ее на тот свет, клятва ваша перед Богом видна станет, и уже не может Бог слова вашего разбить. Что связано на земле, то связано на небесах. И если клялись неуверенно, или как-то неправедно в сердце своем, клятву лучше повторить! Вы, Матушка, — он поворотился к Ее Величеству с озабоченным видом, — к нам, к Спасителю Вашему... Мы тропиночку-то вам откроем и поможем...

— Зачем тебе Манька, зачем тебе Манька… Вишь, чего умный человек подсказывает?! — прикрикнула ее Величество на мужа. — Вот почему ты не совсем вампир? А потому, что клятва твоя неуверенная, видно, была! Повторить надо. Поди, убедился уже, что правда на нашей стороне, что дружно живем и любовь промеж нас?!

— Да как же не убедится-то? Так ведь противно, видеть не могу, думать не могу! Голова начинает раскалываться! Ну, была когда-то ребром — всю жизнь теперь казниться? Я ей никакого ребра не давал! Ты моя душа! И немногие вампиры могут это понять! Я вот смотрю на них и вижу: не поднимаются так высоко, как мы с тобой, и голос слаб, и мысли приземленные...

— Так-то оно так, — согласилась Ее Величество. — Так ведь нет клятвы нашей на небе. Мое ребро там, а твое? Двое свидетелей должны свидетельствовать или трое, один не свидетель! Грехи на нас ложатся, пока клятвы не доставлены на небо!

— А это при чем? — удивился Его Величество.

— Повезут они на Небо нашу клятву, и Бог за нас с них станет спрашивать, отчего мол ты, Манька, придумала такое, и клятву взяла с собой, как будто ты Бог, чтобы решать за Меня! Вот теперь отвечай за все! И будут отвечать, а мы убелимся.

— Так ведь если мы с тобой души друг друга, за что ей отвечать? Ну, увидел, ну и что? Да пусть делает с ней что хочет, нам-то какое дело? А ей до нас? Ну, полежала маленько, так я каждую неделю лежу — и ничего, живой, здоровый! — Его Величество похлопал себя. — Разве обидел нас Господь?

Избранный и Ее Величество опять переглянулись. Цыганский еврей осуждающе покачал головой.

— Это оттого, что вы, Ваше Величество, вампиром стали по собственной воле! Немощи наши уходят от нас вместе с осужденным. Избранные мы, Помазанники, царями поставил нас Господь... Я в переносном смысле, над невразумленными и над собою. Но волю надо еще Богу предъявить, чтобы половинка к половинке легла и туго ребрами связалась. Проклятые за жизнь цепляются разве? Судьба у них такая, предначертание. Это как два птенца в одном гнезде: дает нам Господь супостата, и тут уж кто кого вытолкнет раньше, тот и выживет. И боремся, а клятвы наши в Царствии Небесном — победа наша!

— Вот и надо нести просвещение! — сказал Его Величество. — Чтобы равно бились. А то иной умный, а на Небо отправляется, а дурак землю топчет! И тошнит от него порой… Пусть бы уж все вампирами стали!

— А если все вампирами станут, кто наши клятвы Нашему Батюшке на Небо доставит? Нет, всем становиться вампирами никак нельзя! — новый сборщик податей осуждающе покачал головой. — И потом, кушать еще хочется, с голоду вымрем! — разоткровенничался он, не сводя глаз с Ее Величества. Да и она с него не сводила, хорош был цыганский еврей. Крепок мышцей. Статен. Пригож. — У нас сразу гемоглобин понижается, потому что кровь наша в землю уходит. Вот вы, наверное, думаете, Ваше Величество, что мы кровь пьем? Нет, это они ее у нас пьют, а мы просто обратно силу себе возвращаем! Потому и проклятые нами, что выкачивают соки из нас. Пьют глазами, не нанося ран, даже мы так не умеем. Вы, только представьте, Ваше Величество, какая зависть-то в них, какое желание встать на место наше, какая изжога мучает, когда думают они о сестре или брате нашем, мечтая сделать его собственностью! Не любить их — святое, быдло — оно и есть быдло.

— Да как же пьют, ведь в муке живут! И мы думаем так же! — расстроился Его Величество. — Что, мало среди нас завистников? Палец подставь, всю руку оттяпают!

— За то и живут! — ответил избранный уверено. — Бог их наказывает, ибо вреда от них больше, чем пользы! И нам наказал не жалеть. Йеся то же самое говорил, только не велел озлобляться, учил понимать, что наказан проклятый за дело. Блаженный он. И относится надо с пониманием. Слово утешительное сказать. Правда наша — и видим мы грех его, и понимаем, и вразумлены. Мы не только думаем, мы делаем!!! Сделали и признали, что сделали. А они не делают, только думают — но ведь и не признают, что сделали бы, а не сделали... Дух силен, плоть же немощна, потому мы дух, а они плоть. Что же мне, спрашивать у плоти, что мне с нею делать? То-то и оно! А потом, что взамен они могут дать за нашего брата или сестру? Вы вот с Ее Величеством все делите поровну, она вам, вы ей — а они разве смогли бы так, ничего-то не имея, ничего-то не умея?

— Что-то вы меня запутали совсем! — хмуро проговорил Его Величество, призадумавшись.

— И не надо, и не думай, а клятву будем повторять! — отозвалась Ее Величество, успокаивая всех сразу. — Что-то я подзабыла, как говоришь имя твое?

— Барон Душегуберман. Обер Удо Нитки.

— Пиши, — приказала Ее Величество секретарю, — а Барону Душегуберману Оберу до Нитки присвоить звание главного министра финансов и податей.

— Поздравляю с назначением, — благословил новоиспеченных министров Его Величество, пожимая обоим руки. — И… мне бы фонд такой, на черный день, — пожелал он им. — На личные нужды моего народа, — он с любовью и обожанием посмотрел на Ее Величество. — Стабилизационный! В трое крат бы больше казны государственной! Народ мой такой головастый, все время какие-то проекты придумывает и запрашивает средства из моего кармана. Приходится выступать спонсором и инвестором, а мне это не выгодно. А казна государственная на год вперед расписана, подати наперед собрать бывает сложно, уж как не старались. А был бы такой фонд, то, как проект, сразу реализация. Государство обязано помочь своему народу. Например, народ на золотую рыбку запрашивает, нужное дело и полезное, а где взять? Дороговаты нынче золотые рыбки!

— Сделаем, Ваше Величество! — деловито пообещали новые министры. — Живота не жалея! Затянут пояса потуже, куда деваться-то?! Нужды государства не выше ли нужды народа? Горе тому народу, в котором отдельные народы и едят, и пьют, а государство нужду терпит! Все подсчитаем, каждую копеечку. Пусть пошевелятся и соберут у народа помельче, если не хотят живота лишиться. А мелкому народу живот не надорвешь, он у него при огороде...

— Господи, сколько ума-то у вас! — восхитилась Ее Величество, пожимая пальцы Его Величества за щедрость к народу. Значит, не забыли ее избы, не дали проклятой поживиться, опять нужду терпит! Такой щедрости от мужа она не ожидала. Или сработал план Котофея Баюновича, значит, вернется вскоре. Или заклятия, наконец, заработали должным образом... Хорошо-то как! И повод есть отблагодарить Его Величество… — Мне бы скорее, нужда не терпит, — поторопила она министров. — Заказала я золотую рыбку, но недостает средств. Подкуп уже посулила, запросили немало. Народу золотой рыбки всегда не хватало. И все на мне! Развратился народ…

— Истинно, Матушка, истинно! Плох тот вол, по спине которого плетка не хаживала. Не приучен пахать. Так и народ неразумный, выгоды своей не понимает. Откуда ему фураж взять, если не пахано поле? Ну да мы это исправим! — пообещали оба новых министра, низко кланяясь.

— Как мыслим-то мы с тобой одинаково, — опять восхищенно произнесла Ее Величество, почти с обожанием глядя на нового министра, который был из цыганских евреев.

Пятясь, новые министры покинули тронную залу.

И почти сразу в тронную залу вбежал, нет, ворвался господин в папахе и с шашкой наперевес.

— Ну что еще случилось? — спросил недовольно Его Величество, который уже собрался уходить, узнав во вновь прибывшем генерала Кидалу Забейка.

— Не просто так! — воскликнул генерал, кидаясь в ноги Ее Величества. — Матушка Благодетельница, не оставьте детей свих! Матушка, вот вам истинный крест, мой недогляд!

Ее Величество отпихнула ногой генерала и села обратно на трон. Она собиралась последовать за Его Величеством, потому как благодарность ее распирала внизу живота и приятно постукивала и звала за Его Величеством, но Его Величество уже вернулся и сел на свое место. И ей ничего не оставалось, разве что последовать примеру.

— Не стони, дело говори! — приказала Ее Величество. — Да не мне, паскуда ты этакий! Я силой не воюю — я слабостью побеждаю!

— Ваше Величество, — умоляюще простонал генерал, чуть сместившись в другую сторону поближе к Его Величеству. — Не достает нам опыта взять под контроль неуставные отношения!

— Что, опять кто-то сбежал? — грозно и насмешливо спросила Ее Величество.

— Кто? Догнать! Посадить под арест! Сгноить! — яростно взревел Его Величество.

— Ваше Величество, поймали уже! — оправдываясь, быстро проговорил генерал. Выглядел он затравлено. — Да только офицеров на всех ребятушек не хватает! Нам бы войной куда или конфликт какой!

— Не дави на меня! За правое дело должны бойцы страдать! — сказал Его Величество твердо. — Кровавые бойни много крови зазря проливают! Беречь надо и каплю крови. Привыкли достояние государства разбазаривать. Каждому лишь по пять литров дано! Качали бы по грамм четыреста, так через неделю или две можно снова запускать бойца в дело...

— А удовольствие какое? — недоуменно поинтересовалась Ее Величество. — Дело ведь не только в голоде! Забыл, что только что сказал умный человек? Проклятые должны получить сполна от Бога, да донести клятвы определившихся. Такая у них судьба! Или ты хочешь, чтобы весь народ стал проклятым? Спаситель Спасителем, а жертву перед Папашей Его не положишь, неизвестно, как отнесется. Кто положил — тот и живет, а не было бы нас, как народ бы жил? На кого бы стал равняться?

— Все ресурсы израсходуем, чего делать-то будешь? — осуждающе спросил Его Величество Ее Величество. — Каждое удовольствие добавляет одну проблему. А так, одним бойцом двух зайцев стреляем. И волки сыты, и овцы целы. Вдова, может, и не проблема, так ведь и детушек не нарожает! Пусть сначала наплодятся. Сколько готовим вдов для жизни, а что получаем? Десять вдов на одного мужика и все равно не хватает! А тут еще эти, заезжие, вывозят, следов не сыщешь. Не дело это!

— Богатеньким все достается, — усмехнулась Ее Величество, не загружаясь ни информацией генерала Забейка, ни нравоучениями венценосного мужа. — Наобещают горы злата, а дурочка поверила и снялась с насиженного места. Только ее и видели. Сколько их уже нашли в сточных канавах три-запредельных государств, а они все едут и едут, едут и едут! Свои бы, может, пожалели, все ж не чужие, у кого сестра, у кого дочка. Ну, попили бы кровушки чуток, ну, в другой раз попили, а в промежуточке, глядишь, и оклемалась. А бедуины присосутся, так и сосут, пока до капли не выпьют. Так жалко кровиночку! — Ее Величество смахнула слезу.

— Я говорил! — встрял генерал. — Уже и армия голодает. Хуже всех наша армия живет! Не прокормиться нам самим без государственной помощи. Не губи, Отец Родненький, пожалей моих братьев и сестер! Не могу я один решить возложенную на меня задачу, не достать мне столько прокорма на такую ораву!

— Но-но! Ты не заговаривайся, мы тоже о братьях и сестрах радеем! — поставила генерала на место Ее Величество. — Может, и нам ввозить? — предложила она, обратившись к Его Величеству.

— Помоги вдове — и она тебе себя из Ада выпить отдаст. Не заманить нам тамошних вдовушек в нашу Мутатень, — горестно вздохнул Его Величество. — Три-пятнадцатое государство все под себя гребет. Откуда столько денег у них? Не иначе секрет прячут!

— Сам подумываю, Отец Родненький! Как бы разжиться секретом-то! Я бы за десяток лет у них выведал, кабы мне содержаньице! — запричитал генерал, с надеждой посматривая на Их Величества.

— Ты вот что, генерал, на могилу себе попросил содержаньице! — рассердился Его Величество, подозревая генерала в измене. — Перевернуться не успеешь, покамест в осиновый кол упрешься! Сам разузнаю. Был бы секрет... Да этот секрет на виду у всех! Печатают валюту, а мы им покупаем! А ты выводи бойцов, пора нам с три-пятнадцатым в шахматы поиграть. Мы, брат, не хуже. Нам земля впятеро больше рожает!

— Ты чего удумал?! — возмутилась Ее Величество. — В своем уме?

— Да я не о том, — отмахнулся Его Величество. — Присоединимся, а не противопоставимся... Попробуем убеждать бойцов в благом на чужой территории… Где там у нас горячие точки?

— Три-двадцать первое, три-двадцать второе, три-двадцать третье… — загибая палец за пальцем, перечислил Генерал Забейка.

— Замаял в конец, и так понятно, что в Черном и Рыжем Земноморье! — сделал жест Его Величество, останавливая генерала. — У них там сокровищ под землей, будто специально кто положил, чтобы покоя им не было... Вот что, давай-ка ты в бой с бойцами миротворцем! И результат тот же, и цель благая. Ну и... слово красивое. Будешь горячие точки остужать, — решил Его Величество, снова вставая и давая понять, что разговор окончен.

— Помилуй, Батюшка! Да как же, — взмолился генерал, — спекусь я, ей Спаситель спекусь! Как же я?

— Не спечешься. Военное оборонное предприятие выдаст тебе камуфляж. Солнцезащитный. И запиши, — приказал он писцу, показывая жестом руки генералу на выход, — бабам за то, что рожать будут, двести пятьдесят тышь золотом каждой… за второго ребеночка! И за каждого последующего!

— Это ты умно придумал! — похвалила мужа ее Величество. — И не сразу, — она тоже диктовала писцу. — И не сразу, и не в руки! А лет эдак через пять-десять, когда ребеночка уже можно будет определить по всем правилам. На образование там, на жилье, на возврат кредита, а пока пусть на сохранении у государства в казне полежат.

— Это как? — удивился Его Величество. — На жилье? На образование? А кредит?

— Ну, что для сиротки покупаешь, это еще доказать надо. Жилье в десять раз дороже стоит. Откуда, опять же, у банального человека такие деньги? А пока не куплено, не доказано! А вдруг на мамашку у кого жажда западет? Нам все равно за сиротками присматривать. Будет на что — и пусть знают, во что нам это обходиться. И если кто соберется зубки об сиротку поточить, платит пусть. Тогда и сиротки нам золотым яйцом станут. Много их между пальцев утекают. Не пойми, кому досталась и чья она... Сколько наших голубя своего не достают! А ведь сиротки тоже чьи-то голуби.... Надо лицензии вводить, как в три-пятнадцатом. Образование определим в заведении после школы. Вампирам помочь не грех, а проклятым заведение не осилить, им бы школа умнее помогла стать! Да кто вспомнит про Указ через столько-то времени? Отменить никогда не поздно, а детки народятся и подрастут. А кредит... Тут как дал, так и взял, как процент, банк от нас никуда не денется. Взял пятьдесят, а вернул двести пятьдесят... Это ты очень умно придумал!

— Да где уж умно?! Раздал бы казну-то, что-то у меня сегодня голова какая-то… — Его Величество пощупал голову, отложив корону в сторону. — Наперед ты у меня все знаешь! Как красное солнышко. И светишь, и греешь, и глазам не больно... Приду сегодня, не допустишь ли в опочиваленку? И ты иди, — отпустил писца Его Величество, присасываясь губами в поцелуе к Ее Величеству, не обращая внимания на секретаря, который слегка покраснел.

— Красное белье надеть? — спросила Ее Величество, тяжело дыша.

— А хоть бы и красное! — сказал Его Величество, повторяя маневр. — Кожу с меня сдери! Порви! Выпей до капли! — прошептал он горячо.

— Это я умею! — пообещала Ее Величество полушепотом, раскрасневшись. — В гробу заставлю лежать и при лужке петь!

— Сердце мое, может, не ждать уже ночи-то? Ну что еще?! — закричал он, заметив, что дверь в залу отворилась и закрылась.

— Я, Ваше Величество! — в притворе показалась голова с полубезумной веселостью в глазах.

— Кто впустил его сюда?! — истошным криком закричала Ее Величество.

— Дракон, Ваше Величество, не смел препятствовать, — в притворе показалась еще одна голова. Но эта голова была в парике и принадлежала лакею.

— При чем тут дракон? Его петь петушком заставишь, будет петь, пока с косой не придет. Я же приказала — убрать это глюченное человекообразное с глаз долой! Киньте ему монету… А лучше не надо, а то опять приползет! Лучше заберите у него все монеты, какие найдете!

— Да вы чего? — удивился глюченый, смешно хлопая глазами. Уши у него торчали в разные стороны, и был он весь неряшлив. Но глаза его светились любовью к Ее и к Его Величествам.

— Иди-иди! — приказал Его Величество. — Я потом как-нибудь сам к тебе заскочу. Вот ведь привязался! И чего ты его так невзлюбила-то? — удивился он, оборачиваясь к Ее Величеству. — Был мне когда-то друг.

— Могу объяснить! Я через него синдром болевой тебе объясняла, пока ты полубесчувственно зенки пялил. Нарисовала я нашей земле, где и как убивали ее в твоем присутствии, обрисовала кто и за что. И если земля наша, ум наш подмену заметит, головушка твоя начнет подозревать, что ответ бы неправильный. Берегу нашу землю, ум наш берегу! Один он у нас с тобой на двоих! Хочешь меня в могилу известь?

— А как это? — удивился Его Величество. — У нас, у избранных, столько всего, что я никак не запомню: когда одно, когда другое, — он тяжело вздохнул. — Может, не стать мне настоящим вампиром? Вы говорите, то душа плохо, то хорошо… то проклятые клятву на Небо несут, а то вдов плодим, чтобы кровь пить… и вроде как мы же их и прижимаем... Сложно это все.

— Клятва на Небо вознесется, воскреснешь — само придет, — успокоила мужа Ее Величество. — Я дала тебе Кровь Мою и Плоть Мою, заключив с тобою Новый Завет. Моя Кровь не есть ли лучшее питье, а Плоть Моя — лучший хлеб?! Что они? Это питье и хлеб, который сходят к тебе с Небес. И пребываешь в благодати, когда со мной — и умыт, и прощен, и возвеличен. А пролитую Кровь надобно восстанавливать... Взыщется кровь всех неправедных, сказал Спаситель — и поставил нас над миром, вручив нам жезл пасти свое стадо.

Его Величества уже в который раз тяжело вздохнул.

— Меня ведь даже на кровь особо и не тянет, тошнит порой. Но понимаю, не все любят томатный сок, что ж, помидоры не выращивать? Но как можно болезнь объяснить на другом человеке?

Ее Величество посмотрела на мужа с жалостью. Она не хотела его потерять, и поэтому избегала откровенных объяснений, пока не стал настоящим вампиром. Мысли ее спокойные, взвешенные, уверенные, а он, хотя уже давно живет так же, иногда получает новые ощущения, чувствует и боль, и сомнения.

Трудно понять вампиров, пока полностью не стал вампиром. Рано.

Душа его ползала по земле, и муж все еще не принадлежал ей, как ей того хотелось. Как правильно сказал новый министр Оберу до Нитки: туго завязаться в узел ребрами... Что это было — жадность, корысть, или то и другое? Как-то так получилось, что запасных вариантов заложили немного, хотелось быть свободной в своих помыслах, поторопившись избавится от ребра, через которое мог бы войти другой. Она не раз и не два обжигалась, перед тем как наложить на свою душу заклятие, и была осторожна, призывая себя проявлять сдержанность, не торопиться, не забывать, что ласковое прикосновение вампира изрыгает пламя — и заложила очень много возможности отпустить себя на волю. Но без любви тоже не жизнь, а у мужу вариантов оставили и того меньше — она одна и была. Их связывало нечто больше, чем то, что связывало людей. Ту связь оказалось легко разорвать, эту — никогда. Зов звал ее так же, с той лишь разницей, что он не лишал ее памяти и не сводил с ума.

Так какая разница, если для нее это была самая настоящая любовь?

Она хотела прожить долгие годы так, какими представляла себе, когда делала выбор, вдоволь налюбовавшись на своего проклятого. И для него. Он видел чудовище только раз, когда она ползала у ее ног. Ребро окончательно развенчалось и в его глазах, и в глазах некой земли, о которой все время твердила Матушка, когда они, соединившись в любовном и страстном порыве, лежали в их первую брачную ночь, он клялся ей в вечной любви, а проклятая не смогла подняться и ответить. Земля не прощает слабости, ум не прощает измены. От сотворения и поныне Царствие Небесное силою берется, а Божье смирением и ласкою.

Но если уйдет, кто изменит им же самим предначертанное? Выше себя не прыгнуть...

— А не скажу, много знать, крепко не спать! Плохо разве головушка твоя соображает?

— Не жалуюсь, а что?

— А то! Не полечили бы, соображал бы по-другому!

Глава 4. Гром среди ясного неба

На следующий день Ее Величество с самого утра вышла погулять в саду.

Ночь была бессовестно испорченной. После бала, которое устроили, чтобы помянуть Матушку и снять траурный наряд, (сорок дней с ее смерти давно прошли, если считать с того времени, как проклятая ее похоронила), пришли в спаленку поздно, уже под утро. Муж был никакой. Накачал себя вином и пивом и каждые пятнадцать минут выбегал отлить. Ведь Царь, не шахтер какой-нибудь, как можно пиво пить, когда и шампанское, и коньяк лучших сортов?! Видите ли, от шампанского его пучит... Подают в бокале пиво, как какому-то босяку, еще и поднос с солеными креветками ставят... Слава Богу, не воблу. Впрочем, и вобла могла быть, канопе для него отдельно готовили. Потом начал признаваться, сколько народных денег спустил в казино. Потом заявил, что сдох его змей, что травма слишком широка и глубока и совесть не дает выполнить супружеский долг, потому как виноват и благодеяния не достоин... Да разве ж запрещала когда? Стыдно не тому проиграть. Ну, какую еще причину придумает, чтобы супружеский долг не исполнить? Но не все же надо было принимать так близко к сердцу!

Под конец начал строить планы на стабилизационный фонд. То дороги по всему царству государству, чтобы как в три-запредельных государствах — ровненькие, черненькие, с проездом в ту и другую сторону, и с белыми полосочками посередине, то газопроводы, чтобы у каждого к дому, а то подъемники в горы... Чтобы люди по горам лазили и поднимались сидя на скамеечках, и съезжали с удовольствием.... А то матом крыл гонку вооружений...

Все в саду было сделано лучшими мастерами. Посмотреть было на что. Не могла она позволить себе сад с простыми растениями, они в каждом доме были. Немногие цветы радовали вампира, и она была не исключение. Но тут она могла любоваться садом, сколько влезет. Такой красоты ни в одном государстве не было — все мастера по камню и ювелиры мечтали украсить его своим художественным произведением. Слава, почет, богатство. Даже бабочки порхали. Припорошенные искусственным снегом, каждый лист из малахита или изумруда, стволы из самоцветов и янтаря, цветы из кораллов и рубинов, дорожки выложены узорной плиточкой. Все в саду было первосортное, с гарантированным качеством. Но нет-нет, да и ломались зверушки — так и в лесу умирали бы. Зато комары не жужжали под ухом. Впрочем, они и в простом лесу не подлетали близко. Или чувствовали, что тоже кровососущее и брезговали, или уважали. Не такая им нужна была кровь, как у Царицы всея государства.

А подумать было о чем. Трудно поверить, что один дядька Упырь остался. Мужа того и гляди уведут, припечатав на чело еще одну Благодетельницу, или дядька Упырь откинется.

Тяжелая ноша давалась ей легко. Никогда она не чувствовала себя так замечательно, как на престоле славы своей. Каждый перед ней выслуживался, и оговорить могла любого. Никто не останавливал, никто не требовал отчета. А будь генераловой женой, пошла бы, поехала бы за муженьком на Черное Земноморье, куда Макар телят не гонял. Труднее было остаться со своей мыслью о себе самой. Дворец как муравейник был набит слугами, рабами, камеристками, лакеями, придворными и прочей челядью.

Каждый почему-то считал, что если он попадет на глаза в тяжелую годину, ему непременно полегчает. Но ведь ей не становилось легче от таких встреч, так с чего ей облегчать жизнь, кому ни попадя? И когда от встречи становилось хуже, понимал страждущий, что все в мире относительно, в том числе и тяжесть. Потому как если прибавить к тяжести еще чего-нибудь, то тяжесть в предыдущем измерении обязательно уже казалась легонькой.

Конкурентов у нее было немного. Мало осталось семей вампиров, которые бы владели богатствами, накопленными за тысячелетия, знающих себе цену, имеющих знания вампирские и внутреннее благородство. Всех извели. А ей повезло, Матушка из ведьм, каких уже на свете не осталось, дядька благородный, обзавидуешься, отец — вампир знатный, богатый, из народа, тетка за счастье каждому. Столько накопили мертвечатины, любого вампира заплюют! Половина вампирских душ замурованы и запечатаны накрепко — в глазик и поплюют, и самыми сладкими сиренами подскажут, как любить ее. Так и на троне утвердилась.

Но такое безобразие кругом!

Если на десять сирых и убогих одна дееспособная особь набралась — уже счастье. Не удивительно, что дворянство давалось немногим. Народ сам о себе позаботится никогда не мог.

«Стараешься, стараешься, — раздосадовано подумала Ее Величество, — а никакой благодарности?»

Не так она представляла себе жизнь в самом начале, когда только-только разбиралась в делах государственных. Думала, придет время, и каждый вампиром станет. А как станет-то, если всякий выпитый с одного конца вампиром становиться, с другой проклятым? А еще каждому попить, поесть... Беда бы уже началась, если бы не подсказали из три-запредельных государств, что вдове стать вампиром не светит, если душа ее погибнет в огне и пламени раньше срока. Или посадили человека за мешок картошки, а он возьми, да и повешайся. Вдова нисколько душой не забывалась и переправляла ей часть своей силы, так что вдовушка иногда становилась захребетником не хуже вампира. А если еще на Зов поспела, то запросто могла из вампира кровушку сосать. Шансов у них было мало, жилось им не сладко, но порой уводили знатного кавалера из-под самого носа избранной. Вампиры и тому были рады: пришел домой, а кровушка сама в постель кинулась, носки, трусы постираны — попинал для порядка, понаставил синяков, земелька и щи сварит, и на работу сбегает, и детушки подрастают, хочешь, вампиров делай, хочешь кровиночку. Каждый вампир так или иначе вдова или вдовец, но только они умели получать при этом удовольствие и жили в согласии, а вдовушки ни целомудренностью не славились, ни маски у них не было, которая бы объясняла кровососущим, что она самая обаятельная и привлекательная, и старились они на удивление быстро. Еще вампирами не становились, когда человека прокляли с одной стороны и с другой стороны, а Зова не дали ни тому, ни другому. С одной стороны раб, с другой вол, и ума нет — с какой ни посмотри. Пей и наслаждайся кровушкой, сколько влезет! Ходят такие проклятые с обеих сторон и пугают людей — самые настоящие зомби. И то хорошо — не бунтуют. Еще оборотни, но те злые, обидчивые, слова не скажи, начинают карман искать!

Ее Величество плюнула. Не в сердцах, натурально. Слуги уберут.

Душу мужа, тварюгу беспризорную, она не то, чтобы боялись — тревожилась, вдруг подмену углядит. Была проклятая какая-то нерадостная, себе на уме, не уличенная во вредительстве и не замеченная в благодеяниях. Прав дядька Упырь, даже не сказать, чтобы совсем проклятая... Не вела она себя как положено, не спилась, не истаскалась, незлобливая была и все время человека из себя строила, это больше всего и беспокоило. Всех беспокоило. Вот откуда ей было знать, что не сало с маслом уготовили? С другой стороны, ведь если по большому счету, обошлись с ней ласково, жить позволили, позорили, но за дело. Другие обрезались и в ус не дуют, а ей досталась не проклятая, а головная боль. Эта шелупонь все время норовила выскочить в люди, сколько бы не убеждали ее, что среди людей ей не место. В одно время письма во все места с жалобами писать надумала, и вся на кузнеца господина Упыреева. Ну, смешить людей, это было в ее стиле...

Перепугалась, когда муженек приложился кулачком. Запаниковала. Совсем мужик дураком стал: смеется, в глаза весело смотрит — и раз, в глаз засветил кулачищем! Чуть дух вон не вышиб. «Приятно умирать? — спрашивает. — Помни, каково оно! Ишь, чего надумала, в смерти удовольствие искать! Мало показалось, добавлю! Выбью я из тебя эту дурь!»

И это за ее-то доброту...

Как проклятой удалось заставить саму себя убивать, да еще ждать от убийства удовольствие? Заклятие? Обычно, ни одна мысль от проклятого вампира не тревожила. Даже заклятия не достигали ушей, если не сам вампир накладывал его! Она собственной ручкой пробила муженьку голову гвоздиком и пощекотала извилины, чтобы помнила земля госпожу свою. Ведь на такую высоту подняла — на троне сидит! Напомнить пришлось, кто посмеялся над любовью их. Лоботомия была самой крепкой защитой. Делали ее не каждому, а только когда заклятия вдруг переставали работать должным образом.

Бессовестный и грубый вампир Залайло отправил обращение прямо в сознание проклятой: «Если ты, тварь, еще раз… ни один волос…» Так сказал, чтобы и предателям стало ясно, что шутить она не собирается. Под гвоздик, чтобы если муженек еще раз рученькой замахнется, приключилась падучая и с ним, и с проклятой. А чтобы защита была еще крепче, скрепила ее соитием, чтобы когда думалось, думалось с удовольствием. И тогда же привели мужа в чувство, положили перед ним дружка его юродивого и проделала то же самое, восстанавливая память. Дружок, правда, совсем дураком стал... И тут случилось непредвиденное... То ли переиграли, давая объяснения, то ли еще что, а только Его Величество почему-то стал ее побаиваться, проявляя интерес к мужчинам, воспринимая себя одним из мудрых наставников, упуская, что еще она была между ними. Может, ласкали себя, пока бегала подмываться... И приворотами пробовала отвадить, и психоцелители с ним занимались, и разные гипнотизеры во дворец съезжались, тряпка тряпкой стал.

Предупреждала Маменька: многие привороты сами себе противоречат и крышу сносят!

Может, еще раз… гвоздиком?

Уж и делом не занимается, переливает из пустого в порожнее. Советы спрашивает, а какие советы она может дать? Разве что как маникюр сделать, или какое платье одеть — это пожалуйста! Сказала в шутку: объяви деноминацию, — так готовит, вместо того, чтобы копеечку укреплять народную. Инфляция вверх лезет, уж и не знаешь, как объяснить очередное народное обнищание, когда и братья и сестры начинают задаваться вопросами — того и гляди, бунтовать вздумают. И ни Матушки, ни тетки, никто по головушке сзади не погладит, в глазик не повинит за непослушание... Не разбазарим ли имущество? Заграница так и прет, так и прет на дармовщину. Им на их копеечку четыре червонца вынь да положь. Как колесо с горки прокатывают — только после их колеса пять лет не нарастает на том месте.

Паскудство виделось и тут и там, будто самой в глазик поплевали. Проклятая из головы не выходит, беспокойной стала, спит тревожно. Раньше и думать не думала, а сейчас пугаться начала каждого мужниного слова, которое на муке завязано. И выходит, сама все замутила, сама Матушку просила заманить проклятую в избы, сама дядьку Упыря просила железо сковать, чтобы сносу не было, и травилась бы им, сама мужа испохабила, сама армию голодающих вампиров взрастила, которая прожорлива так, что кровушки уже самой скоро взять будет негде.

Где своя голова, какой лишай на ней выскочил?

Или не просила подзаборная обиженка у мужа ничего? Неужто вампир, который Бога из себя корчит, запечатал все заклятия? Но как без Зова-то? Как избавил проклятую от всех забот? Неужто накормил, напоил, и не думает она по нужде? А может, пробралась в погреб, в котором еду складывали, и обжирается — много ли ей надо? Или опять куда-то отправились бунтовщики (будь он трижды не ладен этот маг-вампиреныш, который решил своих же сосать) — а иначе с чего муженек собрался дороги строить? «Самой надо в избы наведаться, — вспомнила она вполне разумную мысль, подсказанную дядькой Упырем. — Может, Баюна подберу по дороге, а то мыкается поди, домой по лесу продираясь. А как увижу, так и узнаю!»

Мысль оказалась кстати. День выдался солнечный — хорошую погоду предвещали на несколько дней. Она быстрым шагом вернулась в покои, на ходу отдав соответствующие распоряжения, предвкушая, каким безрадостным будет похмельное пробуждение Его Величества, который вдруг обнаружит, что Ее Величество соизволила его оставить...

На сборы ушло чуть больше времени, чем предполагала. Все же путешествие предполагалось на неделю. Вышла во двор и свистнула Горынычам, бросив каждому по взгляду. Горыныч о двенадцати голов послушно опустился рядом, подставляя для удобства ногу. Он был самым выносливым, быстрым, сильным. Слуги уже сделали все приготовления. Спина у драконов была вместительная, сотни три человек могли бы отправиться с нею в путешествие, но миссия ее была сверхсекретная, кроме того, драконы не раз и не два по дороге закусывали седоками, воспринимая их, как пищу, предназначенную именно для них, стоило ей задремать. Чужого не возьмешь, а верными подданными рисковать не хотелось. На спину установили небольшую обогреваемую карету, закрытую со всех сторон, укомплектованную одеялами и теплыми вещами, продуктами и всем необходимым для походной жизни. Тут же лежали карты и подзорная труба, которой пользоваться было не всегда удобно, особенно если дракон летел с немыслимой скоростью — мог все государство облететь за неделю, если ему или ей было нужно. Кое-какие ограничения у драконов все же имелись — по весу и по высоте. Выше положенного — и опереться крылами о воздух он не мог. На высоте в пять-шесть километров начинал зудеть: «Не могу, там внизу у меня задача сверхважная!» И объяснить путем не мог, что его держит у земли. Обыскались уже, но он все время грустно качал головами: «Нет, госпожа моя, не это!»

Дракон набрал высоту. Он взмахнул крыльями, и дворец мгновенно стал маленьким, как спичечная коробка. Летел Горыныч быстро, но чтобы не причинить ей вреда.

«Терпение, терпение!» — уговаривала она себя, ругая мысленно Горыныча, который в это время перемахивал через леса и горы.

С одной стороны гор, в глубь страны, где проживала Матушка, раскинулся дикий край, в который редко кто захаживал, разве что иностранцы лес вырубали и в реках рыбу отлавливали. До необразованного и малоцивилизованного края руки никак не доходили. И с чего бы! Половина земель принадлежала престолонаследникам. Дикий край оставался заделом на будущее — сельскохозяйственный и сырьевой. Там размножались люди, пополняя запасы для вампиров на другом конце государства, и был тот край отдан оборотням, которые его охраняли и докладывали о каждом человеке. А заканчивалось государство морем-океаном. Ветры в том море-океане дуть не переставали, великий простор манил, но самые крепкие люди сметались к берегу щепой — и жили в том океане чудовища, что не в сказке сказать, ни пером описать. Бурлил он день и ночь, не переставая, слыл ведьмовским и проклятым на все времена, и мерил свой пояс времени необычно — все время там стояли сумрачные дни, когда видения казались любому живенько. Никто покорить его не пытался, разве что рыбу удили у самого берега.

Сами оборотни пополнялись, кусая одного до смерти, обычно жену. По природе свой оборотни были мстительными, не умея прощать человека и всякого, кто не умеет поднять себя над ними. Молодые вампиры, у которых душа еще полазала по земле, торопились обзавестись своими зверями и, не умея приставить их к себе, зачастую пытались построить с ними отношения, какие обычно бывают между вампиром и вампиром, или человеком и вампиром, не брезгуя кровушкой. Но оборотнями все же зверь руководил, не человек — его человеческой слезой не прошибешь. И стоило молодому вампиру заказать оборотня на обед, или подпустить близко, как тут же стая начинала на него неторопливую, по всем правилам настоящую охоту. Обиженные оборотни вампирами тоже не брезговали и рвали их, как человека, с той лишь разницей, что крови не пили и мяса не ели. Чтобы усмирить их, в ход пускалось и каленое железо, и запугивание серебром, и осина под ногти вгонялась. Предателей не жалели свои же — за каждый проступок наказывали собратьев сурово и грубо. Дрессировать оборотней не каждый вампир мог, поэтому многие вампиры обходились без зверей, приманивая к себе людей.

На следующее утро были уже за горами, огибая их. На белом снегу отчетливо были видны города и деревушки, в которых люди тыкали пальцем в небо и кидали вверх шапки. Городов и деревень было не так уж много. Основное население жило в цивилизованной части государства, где Ее Величество вершила праведное правление. В других три-запредельных государствах люди давно жили голова на голове, расстраиваясь ввысь, и многие мечтали отхватить у государства часть территории, но боялись и драконов, и суровой зимы, и благодатные знания, которые не всякий здесь мог уничтожить по причине непроходимости местностей. И так пробовали, и сяк, но стоило врагу показаться, как все объединялись: и люди, и оборотни, и вампиры. И так их много становилось, что враг не переставал удивляться: откуда столько военного ресурса взялось?! Куда бы ни сунулся враг, горела у него земля под ногами. То ли клонировали население, то ли мертвецов поднимала лихая година. А когда успокаивалось, опять народу не было — долго не было, пока не стиралась память врага, и он снова на землю не наступал. Но разве можно было победить народ, у которого кровью на земле высечено: «Свои — не чужие, съедят, польза обществу. Ни капли крови врагу!»

Ген в государстве такой был у каждого — и бились насмерть. И снова поднимались.

За время полета она успела отоспаться, отдохнуть, о многом подумать.

— По дороге высматривай Котофея Баюновича, — попросила Ее Величество. — Полетим в избы к Матушке. Самой надо разобраться, что за ерунду там несут... Будто избы гуляют без присмотра, про какое-то лето, про то, что три тысячи оборотней с шайкой вампиров справиться не могут... Да как такое может быть?

— Угу! — мотнул девятью головами дракон. Три глотки весело прокричали: — Будет сделано!

Горыныч был рад полету, давно он не разминал крылья. Раньше она часто облетала свои владения, насыщаясь властью, а в последнее время больше была занята делами государственными. Драконы засиделись без дела.

Еще через сутки дракон достиг того места, где находился колодец, из которого пил каждый раз, как навещали Матушку. До моря-океана оставались еще сутки пути, но дальше лететь не было смысла, дядька Упырь проводил проклятую именно да этого места. Дорога вглубь государства здесь заканчивалась, сворачивая на юг, а чудовище, по его словам, пошла вдоль реки, к Мутным Топям. На всякий случай искать решили от колодца. У реки дракон остановился, выискивая следы проклятой, позволив Ее Величеству справить нужду. Она позавтракала, умыла личико водой, размялась и приказала дракону отправляться в путь. Следы проклятой в том же направлении.

Через час достали колодец с мертвой водой...

Наверное, наоборот, с живой — мертвая и ядовитая была у Матушки во дворе, но с народным крещением не поспоришь. Может Указ издать? Привыкли называть вещи не своими именами. Улицы в свое время тоже самыми непристойными словами величали: Яблоневая, Сиреневая, Смородиновая, Каменная, Ракитовая, Ясные Зори, Солнечная, Гусляровая, Графитовая, Банная, Заречная, Вольная... То ли дело, когда стали: имени Горно-добывающей отрасли, Конструктора Гадалкина, Генерала Иванова, Министра Сидорова, Господина Упыреева, Барина Меньшикова, Рабоче-крестьянская, Благодетеля Мытаркина, героя труда Помойкина и матери-героини Варвары Золотаревой... И красиво, и со смыслом! Ничего, привыкли помаленьку, не возмущаются уже, после того, как пообещала улицу Золотаревой в улицу Золотарей переименовать или, чтоб уж совсем ясность была, в улицу профессионалов-ассенизаторов по уборке отхожих мест.

Да разве ж можно фамилию знатной матери матерно матершинить?!

Человек всю жизнь с такой фамилией, а у них не фамилия, а только улица!..

Место было не узнать...

Сам колодец разил мукой беспросветной. Водой тут и не пахло, а ядом, как в Матушкином колодце. Раньше все кругом на десятки километров было покрыто пеплом, резвились драконы, разминались, игрища устраивали, учения проводили с потенциальным боевым противником престолонаследника, а теперь тут было пусто, разве что высокие заросли не полностью заметенной снегом густой травы и молодого кустарника. У озера возле колодца, истоптанного по берегу многими звериными следами, и вдоль оврага, по которому вода пробивалась к реке, снег оттаял, в самом колодце плавал узорный деревянный ковш в виде утки.

Престолонаследник времени не терял. Изрытая земля говорила о том, что он пытался его взорвать, отравить ядом, сровнять с землей. Но колодец обладал какой-то невероятной живучестью — вода лилась через все четыре края сруба, да так, что сам сруб было не рассмотреть, а только два столба, на которых крепилась крыша и поперечное бревно.

Дракон сделал над ним два круга, не решаясь опуститься вниз, на мгновение потеряв равновесие, Поднялся и полетел дальше, огласив окрестности могучим боевым ревом.

Ее Величество приникла к окулярам. С какой стати престолонаследник спасал колодец, если он поддерживал повстанцев?

Еще через пару часов достигли Мутных Топей — самого знатного болота, отданного во владение тетке Кикиморе за заслуги перед троном и отечеством. Остальные многие Кикиморы приходились Ее Величеству какими-то родственницами, но дальними, пятая вода на киселе — и у каждой имелось по нескольку своих претендентов на престол. После теткиной пропажи они носа не казали и не зазывали в гости, будто не ведали о ее надобности в них. И тут уж пришла очередь застыть в недоумении Ее Величество, тупо рассматривая округу.

Теперь ужаснулась она, издав душераздирающий вопль...

Болото куда-то делось, стало непохоже само на себя. Раньше его питали с обеих сторон две реки, теперь же одна река несла свои воды к морю-океану, а болото пересекала река, впадающая в ту саму реку... Здесь Ее Величество остановилась, прошлась по берегу, с отчаянием вглядываясь в проталины.

Изменившийся ландшафт ее не столько удивил, сколько напугал. Кажется, она не отдавала приказ осушить болото...

Дальше летели, низко, на малой скорости...

Вот и лес, в котором проживала Матушка, летая от деревни к избушке в ступе, помахивая помелом… Быстро летел дракон, быстро снизился кругами.

И снова оторопь по всему телу.

Взирали молча, разинув рты. Ее Величеству сделалось дурно. Отвисшие челюсти дракона закрылись не скоро, изрыгая пламя...

Кругом зима была, а там, где жила Матушка — лето! Зеленым пятном на многие километры стелилась земля от опушки леса до самой реки и вдоль нее, благоухая и утопая в цветении, захватывая новые земли, распространяясь и вглубь, и вширь. От земли поднимался точно такой же огонь, как от поленьев, которые Матушка держала в избе-баньке, его почувствовали и дракон, и Его Величество. Самих изб нигде не было. На лугу остался лишь еще один колодец, ядовитый для нее и для дракона. Не понятно, почему Матушка называла воду из колодца «живой» — мертвая.

— Лети туда! — Приказала она дракону, который опустился на снегу, недалеко от границы прогретой земли.

— Не могу, Ваше Величество, земля здесь убойно пахнет и жжет. До дому вы уж как-то сами. Если несколько минуточек на ней проведу, сделаюсь вот таким махоньким! — он очертил лапой на снегу небольшой кружок. — Мне надо охрану несть!

— Какая охрана, несешь невесть что! — разозлилась Ее величество. — Что охранять-то? Меня охраняй, а то распоясались! Вражья зелень под ногами! Кто мне пользу уж какую-то станет приносить? Или сама я должна?!

— Не могу! — заупирался дракон. — Я, Ваше Величество, общественное достояние, и приставили меня к месту, а не к Вам. А если вы мне еще тычните, я к другому вампиру уйду! — вызывающе заявил он, обижено распустив крылья. — Не больно то ваш взгляд сыт в последнее время... Я вам верой и правдой служил, не помните? А вы идите! Я вас тут обожду, не могу я, как ни просите, а вот если бы кругом такая земля была, я бы понял, к какому месту меня приставили! Мне не ступить на эту землю — огонь из нее исходит...

— Это моя Маменька устроила? — разглядывая проклятую землю в подзорную трубу, расстроено спросила Ее Величество. Дракон говорил правду, она сама чувствовала себя не лучше.

Земля цвела, белые лепестки кружились в воздухе, как хлопья снега. Покрытые зеленой кроной деревья, похоже, чувствовали себя замечательно, будто не знали, что на дворе февраль. Стадами паслись животные, поедая сочную зеленую траву. Насколько хватало глаз, расстилался цветочный ковер. На лето посреди зимы Ее Величество смотрела с тоской.

— Она, — кивнул согласно дракон.

Ее Величество обернулась, да с таким видом, будто проглотила сразу два лимона без сахара.

— Неугасимое полено? — спросила она, не смея поверить в сказанное. — Не одно — два!

— Я знал, что они у нее есть! Всегда знал, — немного раздраженно подтвердил дракон. — Когда мы прилетали, мне казалось, что я тайно жарюсь на сковороде, поэтому я оставался, а вы шли к вашей Матушке.

— А я-то, я-то как страдала здесь! — возмущенно отозвалась Ее Величество. — В дом ступить не могла, пока она их в баню не снесла. Знала я, что огонь у неугасимого полена плавит железо внутрях, но землица-то здесь при чем?

— Это их теперь земля! — хмуро сказал дракон. — Самая что ни на есть. Посадилось тут полено и пустило корни.

— Само что ли? — уставилась на него Ее Величество, брови ее поползли вверх.

— Рукой человека. Огонь высек, огнем не соблазнен, отпустил полено на волю, — ответила одна голова. — Однажды такое уже было… — вспомнила другая. — Три человека убили дракона и посадили неугасимые деревья — и земля такой стала повсюду. Теперь эта государственная земля. Я тогда знал, где место, которое я должен охранять. Место было маленькое, но мое. Дерево там не прорастает... Но те трое умерли, а потом и люди, — дракон отвернулся и отошел от границы земли подальше.

Ее Величество засеменила за ним, проваливаясь в неглубоком снегу.

— И что?

— Не сразу, много веков прошло, — продолжил рассказ дракон одной головой, самой старшей. Другие слушали и поддакивали. — Те люди позволяли оборотням на земле жить, если он был человеком. Думали, если имеет в себе человека, то обязательно вылечится землей и неугасимым деревом, а оборотни ночью уводили их к вам. Вы тогда на кладбищах хоронились. Три человека предупреждали их, что так будет. И стали люди пить кровь у дерева, как вы пьете у людей. И оно засохло.

— Людей что ли не стало?

— Люди были, но уже не такие. Давно это было, очень давно. Много тысяч лет назад. Еще до того, как земля стала огнем и огонь снова землею.

— Да было ли у нас такое?

— Было. Я как увидел, сразу вспомнил. Потом была зима. Много веков. Вампиры спали, а оборотни продолжали убивать людей, которые жили возле последнего дерева.

— А огонь, отчего же на земле был?

— Деревья убивали себя, отдавая тепло, чтобы стать поленьим бревном. Потом кто-то распилил и разбросал его по свету. Я думал, они никогда не прорастут.

— Это я уже знаю. Мы собирали поленья и топили в море, в самом глубоком месте океана. Но какой идиот подсунул мне это? — с горечью произнесла она, с тоской обозревая в подзорную трубу проклятое место.

— Я! — скромно ответил дракон. — Я вижу огонь. Мне нет покоя, если полено рядом с тем местом, где я должен охрану несть. И меньший брат мой... В поленьях огонь не такой сильный, но тоже жжет.

— Что-о? — взревела Ее Величество. — Повтори!

Дракон взглянул на госпожу с ехидною насмешкой всех двенадцати голов. Ее Величество сникла. Да, в государстве были достойные вампиры, но драконы, когда встал вопрос, кто следующий займет трон, указали на нее и на Его Величество. Если уж на то пошло, то смерть предыдущего Царя и Царицы вызывала не меньше вопросов.

— Или нет, не надо... — почти прошептала она. — Но как же?

— Твоей Матушке мы сделали предложение: она заберет поленья, а я и мой брат будем ей время от времени оказывать услуги. Ну и, вампира усмиряли, если он супротив пошел. А за поленьями прикатились избы. Полено и изба — два в одном. Пользу она принесла нам немалую, ну так и мы ей…

— Почему же не сбросили их в глубокое море? — горестно вопросила Ее Величество.

— Матушка ваша не отдала. Зачем нам служить тому, кто нас не кормит? А Матушка ваша могла приказать. Грубый шантаж применяла, — пожаловалась одна из голов дракона с горечью. — Она помнила, откуда взяла полено, а я нет! — объяснила еще одна голова.

Ее Величество понимала, что Матушка обставила всех. И возвела ее на трон.

На ее месте она бы, пожалуй, тоже шантажировала. Чему удивляться-то? Пожить не каждому вампиру удавалось столько, сколько прожила Матушка. А теплилась ли в ней что-то от человека, она уже сама бы не сказала. Не будучи вампиром, она попридержала поленья, чтобы и вампиры, и драконы не ввязывались с ней в драку. Со временем, она нашла другие способы отправлять неугодных на тот свет. С проклятыми тоже не церемонилась, использовала, чтобы заманить вампира в сети, кровушку любила, на косточках повалятся. Бывать здесь Ее Величеству никогда не нравилось, и редкие дни, когда мать брала ее с собой, были для нее пленом. Но мать ее любила, как не любил никто… Похоже, одну ее и любила. И страшно удивилась, когда дочь отказалась пригласить на заимку зятя... Сама она никогда не чувствовала запаха гниющей плоти в избах, он казался ей благоуханием, как гниющая плоть медведю, тогда как даже вампиры воротили носы — дочушка пока не сошла с ума, чтобы напугать запашком муженька, за которым так долго охотилась.

Но сколько проблем создала своей дочери...

— Она что, проклятой была? — спросила Ее Величество, впервые подумав о матери, как о человеке, у которого была своя жизнь, не связанная с нею.

Дракон промолчал в некотором раздумье.

— Не совсем, — наконец ответил он. — Драконы ее не выбрали бы, слабенькая была. Таких пруд пруди, в небо не поднимают. Специально Зов на нее не ложили, случайно вышло и не по правилам. А Проклятие... Проклятие она закрыла, когда душу-вампира заманила в избы.

Значит, верны были ее догадки. Да, мать была проклятой, но нашла способ разрезать пуповину и отсадить от себя вампира в далекое место. Смерть его ей отлилась слезами. Своей земли как не было, так и не стало. Разрушенной надеждой на исцеленье, она поняла: вампир — и в Аду вампир. Силу он ей не давал, а жизнь стала еще худшим проклятием. Даже оттуда умудрялся заставить ее доставать для себя кровь, превратив в свинью и проникая в сердце каждого, кто коптил небо земли.

— А отчего же она не посадила полено? — спросила Ее Величество.

— Я же сказал: не соблазнится человек огнем! Не думал он, как сделать его оружием, порадовался просто, что тепло дает. А Матушка ваша, как железо обула да ноженьки стерла, да поговорила с каким-то магом, который ласково объяснил, что вампир — это явление не временное, обозлилась и на мага, и на вампира... И колодец повернула, который опять кто-то повернул... — напомнила одна из голов. — Да, колодец, — недовольно согласилась старшая и самая страшная голова, которую перебили. — Пили мы из него... Но потом... И задумала она убить вампира. Кусала себя, проклинала, пока не стал больной. Ей удалось его выманить — и посадила под замок в тот самый колодец, тогда вода в нем была еще живая. Припечатала крестом, свойства которого мне не известны, но, говорят, сильный против вас артефакт. А когда умер, плюнула... Спустя много времени маг тот подсказал отдать полено ей. Ей бы не удалось его посадить, он отчего-то знал это. Сказал, человек должен быть в железо обутый и железом пропитанный, чтобы, не имея души, человеком считаться, а у нее ни души, ни открытого железа не осталось.

Теперь промолчала Ее Величество. Она не могла поверить, что проклятая имела такую силу.

Да, она была такой, обута в железо и, похоже, снимать не собиралась. И в небо поднимала не одного, а трех драконов. А как бы летали, гори она в огне! Не сама она, что-то внутри, то что было и в муже, ее же потребности укладывались на ладони. Но с железом могла поумнеть...

Значит, убить идет...

Или не она, а повстанцы, которые подзаборную выскочу кормили железом, подготавливая к чему-то и подучивая. И понятно теперь к чему — повернуть решили колодец и драконов приручить, после того, как новая Царствующая Особа взойдет на престол, а проклятую прикончат, когда придется решать проблему с проклятой землей — вот причина, по которой вампиры располагали проклятую к себе. Сама она ни о чем таком знать не могла. Никаких знаний о том, как открыть железо, или противостоять вампирам на земле не осталось.

Тогда это далеко идущие планы... Как воловий хребет мог столько бед вмещать?!

Беда выросла на пустом месте. Сто раз покаялась, что сама ее посадила, когда пустила проклятую по железу. Хотелось, чтобы ничтожество поняла наконец глубину своего падения, и не человек — но кто же мог знать, что железо такую силу имеет? Она бы посмеялась, сама по себе проклятая была безобидная. Но рядом с банным листом, прилипшем к заднице Его Величества, околачивались вампиры, которым удалось напугать дядьку Упыря. С некоторых пор он затравлено озирался на каждый шорох. Повстанцы кое в чем разбирались, если смогли известь Мутные Топи, побороть Матушку, обставить полено, оттяпать государственную землицу. И останавливаться явно не собирались...

Сомнений уже не оставалось, им нужен был Его Величество. Матушка смогла, смогут и другие. Имея под рукой проклятую и зная, чья она, своего не упустят. И Ахиллес не устоял, будучи укушен в пяту. Повстанцы могли позвать его в любое время, заставить произнести любую клятву, или проклятым сделать, если имели своего престолонаследника.

Хотя… последнее вряд ли им что-то даст...

Она — особа коронованная, выставить ее муженек мог бы, но без проклятия. А проклянут, не выставит... Усадить новую Царицу Земли и Неба на трон мог бы, но сначала придется доказать, что она или умственно отсталая, или готовила покушение на Царя... Усмирить драконов им тоже вряд ли удастся. Реки отравляли, а тут колодец! За Мутными Топями он стоял одиноко, земля там была обычная — отравить его дело не такое уж сложное. Полено... Если посадили, то полена уже нет, чтобы вести переговоры с драконами. И вряд ли они знают, откуда Матушка их взяла. Главное, проклятую отбить, чтобы выкопала полено, как посадила. Или убить, к черту ее — за хорошие деньги хоть кто из людей согласятся испить у деревяшки кровушки. Но лучше выкопать, чтобы никому умирать не пришлось, когда поленье дерево сохнуть начнет. А нет, убить Его Величество… заменив «Маня тварь» на «Маня, извини!».

И все же Ее Величество побледнела. Голодные дракон — дикий дракон, не многие подходили ему в пищу. Она перебирала в уме запасные варианты, которые готовили, пока ее проклятый был жив — и с ужасом понимала, что нет ни одного, кто смог бы заменить Его Величество. Для дракона нужен был благодатный огонь, который спускался бы и на нее — госпожу драконов, и на того, который приносил клятву верности, брачуясь с ним. А как она достанет благодатный огонь, если проклятый ее уже там, откуда не достанешь?! На его спине лишь Его Величество, дядька Упырь, да несколько деревенских вампиров, теперь уже в возрасте, без роду и племени... Вслепую, с завязанными глазами удовлетворяли друг друга, чтобы на наложении заклятий она могла испытывать те самые чувства, без которых заклятие уже и не заклятие, и на случай, если вдруг Его Величество не справится с супружеской обязанностью.

— А как бы посмотреть, что стало с избами? — спросила она. — Узнать хочу, что стало с Матушкиным добром и с ней самой.

— Оборотня пошли! Они могут по такой земле ходить, если человеком. На зверя у земли свои приемы есть — она их убивает, но по-своему.

— Где взять-то? Мои остались на краю света! — недовольно ответила Ее Величество.

— Вы смеетесь, Ваше Величество? — ударился дракон оземь со смеху, затрясшись всем телом. — Как мог бы оборотень не услышать призыв вампира, которому служит дракон? Вырвите волос мой и пустите по ветру, огонь пройдет по земле и прикажет вашим голосом. Против воли обернутся в зверя... На пару часов.

Ее Величество с подозрением взглянула на дракона. Раньше он ей об этом не говорил!

— Молчал почему? — грозно сверкнула она глазами.

— Раньше земли такой не было... И эти… поленья, — он кивнул в сторону леса, — Матушке вашей принадлежали!

Тоже верно...

Дракон утаивал, но у каждого в болоте омут имеется. И все же стало обидно, служили ей не верою и не правдой, но упрекнуть не решилась: дракон защита и опора вампиру, но сам в себе — ссора с драконом ей ни к чему. Еще одна проблема убьет ее раньше, чем сойдет с места. Она вырвала волос и бросила, приказывая ближайшим оборотням явиться пред светлые ее очи.

Ждать пришлось недолго. Первый оборотень появился через час весь в мыле. Так, мелкий браконьер, промышлявший неподалеку пушниной. Бабу Ягу он знавал и часто бывал здесь. Она приказала оборотню проникнуть на территорию земли и рассмотреть ее как следует. Горыныч усмехнулся, слушая ее инструкции оборотню и посматривая на фигурку госпожи, которая была на один его коготь. Знала бы, что может смотреть глазами любого оборотня, а не только того, который клятву ей принес! Но раскрывать секреты не торопился — хватит и того, что дал ей волос. Он видел много вампиров за свою долгую жизнь — и все они искали ему рабства.

Оборотень исчез в листве. Появился он спустя час.

— Изб нет, живая вода на месте, река оттаяла, водяной не тот, что к Матушке вашей похаживал, следы на берегу чужие. Ходить туда не надо, серебра много! — торопливо проговорил он. — А Матушка ваша дальше похоронена! Там! — он неопределенно махнул в сторону запада.

— А что же с добром? Может, оставили чего?

— Только запах. И еще эти, столбы медные в землю вбиты, а рядом цепи железные и кандалы чугунные… Вот такие! — оборотень восхищенно развел руками.

Дракон повернул голову к Ее Величеству и покаялся:

— Это мы вбивали, чтобы избы на цепь посадить. Так бы вырвались... Им разрыть землю ничего не стоит. Я на цепь сажал, а два других загоняли. Кое-как справились.

— Зачем же? — удивилась ее Величество. — Матушка на избы никогда не жаловалась.

— Они убечь собрались, — рассмеялся дракон, вспомнив прошлое. — Так и сказали: «ягодка наша, мы в полене силы черпаем, а ты ими печки наши топишь!» Умные они, магию знают и Матушку вашу учили. Думали, станет сильнее, сможет дерево вырастить, а когда полезла к ним свинья, перепугались до смерти, хоть и опоенные были мертвой водой. А этот колодец — он кивнул в сторону реки, — уже после вырос. Пришлось цепь укоротить.

— А что же с водой случилось? Я имею в виду тот колодец, за Мутными Топями... — ее величество неопределенно махнула рукой в сторону, откуда они прилетели, и отчего-то покраснела. Стоило ли вспоминать то место, где произошла драма ее матери. — Почему перестал быть полезным? Проклятая?

— Не знаю, — признался дракон. — Но плюнул в него человек. Вот если бы он еще раз плюнул! — мечтательно произнес он.

— А нам нельзя в живую воду плюнуть? — спросила Ее Величество с надеждой.

— Только человек мог бы, да разве ж плюнет! И обязательно такой, который из него воды напьется.

— Подумаешь! — недоверчиво воскликнул оборотень. — Сейчас пойду и плюну! Я разве не человек?!

— Не ходи, — попросила Ее Величество, — ты нам еще пригодишься! Плюнуть всегда успеем.

— Пусть идет, к нам уже три оборотня пожаловали! — сказал дракон с усмешкой.

— Иди, приказываю! — изменила решение Ее Величество.

Оборотень ушел. Через двадцать минут раздался жалобный вой, и из лесу выскочило прожаренное существо, в котором с трудом узнавалось животное.

— Он теперь всегда зверем будет, — сказал Горыныч, засмеявшись всеми двенадцатью головами. — Человек плюнуть должен. Железный.

Больше Ее Величество оборотнями не рисковала. Оборотни потихоньку собирались, устраиваясь неподалеку. Здесь решили заночевать. Дракон перенес ее на другую сторону реки, запалил пару деревьев. Оборотни быстро приготовили ужин и приставили охрану на ночь. Остальные помчались вдоль реки собирать сведения.

Глава 5. Ее Величество убеждается в наличии повстанцев

Наутро, после завтрака, ее Величество отпустила стражей, приказывая следовать за всеми. Двоих взяла с собой. Дракон летел медленно, почти парил, зависая в воздухе, и низко. По всему пути, где следовала проклятая, оставалась проклятая земля. То и дело она находила пристанища на ночь, с наспех собранными шалашами из еловых веток. Они уже высохли и обвалились. Ее Величество изучала их в подзорную трубу. Проклятая следовала вдоль реки. Ничего интересного, кроме зеленых пятен то тут, то там. Пятна заметно разрастались, границы их неровно вытягивались, сливаясь одно с другим, то останавливаясь на берегу, то захватывая участки на другом. Испорченной земли было многовато. Ближе к вечеру обнаружили обширные земельные угодья, по размеру много больше тех, которые встречали раньше. Конца их Ее Величество не увидела, зато имелись места, где снег сошел лишь потому, что рядом была такая земля, которая обогревала участок теплыми течениями. Видимо неугасимое полено обходило некоторые места стороной.

В одном месте земля имела в себе признаки весны и осени одновременно. Всюду были разбросаны еще свежие холмики с посаженными на них березками.

— Это могилы? — спросила Ее Величество у дракона, который видел чуть лучше, чем она в подзорную трубу.

— Да, там их много. Пока не сгниют до кости, дерево здесь расти не будет. Они к мертвому не прикасаются, если сам человек хоронил.

— Опять человек! Да что же за наказание такое?! — с осуждением воскликнула Ее Величество, всплеснув руками. — Без человека нельзя? А так бы мертвых набросали, и стала бы она обычной землей!

— Нет, — разочаровал ее Горыныч, — всякую нечисть и падаль земля сама убирает. Это человек хоронил человека. Падалью он не назвал его. Если человек хоронит падаль, земля, наверное, тоже ее не трогает. Я точно не знаю, но раз против решения человека не встает, значит, нечисти тоже место должно быть.

— Так, стало быть, если Маменьку похоронили, могу с нею повидаться? — спросила Ее Величество, еле сдерживая радость.

— Можете, но вряд ли она ее схоронила, я бы не стал тратить силы... — дракон внимательно осмотрел участок. — А, нет, три осины посажены! — он засмеялся и плавно сманеврировал, усаживаясь на самый краешек земли, где зелень заканчивалась. Подставил лапу, чтобы ее Величество могла сойти на землю. Оборотни сошли вместе с нею. Дракон сразу же взмыл в небо, предоставив Ее Величеству позвать его в любое время.

— Однако, — сказал оборотень, — я не советовал бы вам, Ваше Величество, противиться моему нюху.

— Я и сама знаю, где земля проклятая! — ответила Ее Величество с вызовом. — Я тоже чувствую огонь…

— Если вам понадобиться моя помощь…

Но Ее Величество уже поняла, что без помощи оборотня ей не справиться. Там, где она ступила, земля обожгла ее ступни, хотя место выглядело безопасным. Видимо, признаки осени были лишь траурным нарядом проклятой земли. Она была и здесь.

— Показывайте, — согласилась Ее Величество недовольно.

Оборотень, нисколько не смущаясь, подхватил ее на руки, и следуя за вторым, который обнюхивал землю в образе зверя, донес ее до самой могилы матери, сделав значительный круг, усадив на поваленное толстое дерево. Земля в месте, где была похоронена Матушка, была слегка заснеженной, но под снегом пробивалась трава.

— Достань ее, — попросил она.

— Удобно ли, я уже не чувствую запах разложения, — с сомнением покачал оборотень головой.

— Хочу видеть, как ее убивали! — настояла Ее Величество, усаживаясь удобнее, чтобы не соскользнуть. — И убери эти осины! Видеть не могу, как жестоко с ней обошлись!

Оборотень рассмеялся.

— Осины убивают нечисть. В смысле, грязь во внутренностях. Если в человеке теплилось зло, они лечат муть, которая остается после человека. Тот, кто это сделал, не знал, что новшество садить другое дерево или не садить вовсе введено нами. Будь человек умнее, тогда земля была бы здесь повсюду.

— Так может, моя Матушка еще может вернуться, если тот, кто это сделал, сделал наоборот? — спросила Ее Величество с тихой надеждой.

— Что вы! Зря не надейтесь. Осина и для нас предназначалась, — ответил оборотень, быстро разгребая неглубокую могилу.

Взгляду Ее Величества предстала каша, смешанная с землей и пронизанная корнями. Еще можно было различить скелет и копытца, но очертания трупа уже не просматривались. Ее Величество заметила, что голова матери отсутствовала. Умерла она, как свинья.

— Вот что бывает с теми, кто умер здесь как не человек,— грустно сказал оборотень, состроив скорбное лицо. — Искренне сочувствую вам.

— А с человеком здесь, что же, по-другому?

— Могу только предположить. Но их могилы еще пахнут смертью. Этот факт меня заинтересовал лишь по той причине, что я слышал, в здешних краях пропали члены нашей стаи. Что с ними произошло никто не знает.

— А где голова? — спросила Ее Величество, прощаясь с матерью. Наверное, впервые в жизни она испытала нечто подобное страху. Но чувство застряло в чреве.

— Вон там! — показал оборотень на еще одну осину на холмике.

— Надо же, какие жалостливые! — сказала Ее Величество ни к кому не обращаясь. Она сковырнула дубиной осиновый кол с того места, где у матери предполагалось сердце, едва до него дотянувшись. — Проткнули сердце, отрубили голову…

Да, все указывало на то, что мать убивали жестоко. Возможно, пытали, добиваясь ответа, кто была проклятая, которую обнаружили в подвале. Сама проклятая ни в жизнь не догадалась бы. Проклятые никогда не знают. А то, что напали вампиры — ее Величество уже не сомневалась. Только вампиры до смерти боялись отрубленной головы и осиновый кол. Простая деревенская дурочка не могла знать ни о вампирах, ни об оборотнях, ни о том, что они из себя представляют. Немногие вампиры знали о себе, что вампиры. Возможно и такое, что банда подлых предателей нашла мерзавку раньше, следили за ней, а Матушка не догадывалась — а когда открыла дверь, ворвались толпой и скрутили ее. Или, когда проклятая прошла мимо по наущению предателей, мать бросилась за проклятой в погоню... Что-то же заставило ее спустить избы с цепи и оказаться далеко от того места, где она жила. Никто чужой подойти к избам не мог, знала Матушка такие приемы, чтобы умишко их куриный изладить по своему.

Но почему не в ступе, почему в избах? Подозревала, что проклятая не одна? Почему не позвала на помощь? А если здесь произошла битва? Тогда как полено оказалось у проклятой еще там, у колодца? А если там, то почему проклятая строила шалаши, чтобы укрыться на ночь? Получается, когда она добиралась сюда, избы в это время еще сидели на цепи?

Оборотень промолчал, с сочувствием качая головой.

— Мне проверить, что стало с людьми? — спросил он.

— Попробуй. Не так это меня интересует, но любопытство есть, — согласно кивнула Ее Величество.

Оборотень перепрыгнул через могилу и оказался недалеко от следующей, разрывая ее.

В могиле нашлись только выбеленные скелеты, но не полные.

— Здесь ничего нет, кроме костей... Братские могилы, — сказал он. — Вас проводить, Ваше Величество?

— Да, проводи... — согласно кивнула она и бросила с ненавистью: — Нужно разрыть все могилы и разбросать кости! Пусть гниют, и звери терзают их! — приказала она.

— Нам вдвоем не справится! — с тоской подсчитывая количество могил, испуганно проговорил оборотень.

— Одному и не надо! — ответила Ее Величество. — Ты, — указала она на старшего оборотня, — пойдешь со мной, ты нужен мне в другом месте. А ты останься, я пришлю оборотней. А больше ничего нет?

— Я чувствую, но слабо. На этой земле запахи быстро уходят. Вон там стояла изба! А здесь… был сундук вашей Матушки.

— Ее вещи? Ты что-нибудь чувствуешь?

— Только то, что они были. И лежали здесь. Могли бы быть. Их перекладывали…

— Ага! — вскрикнула обрадовано Ее Величество, прищурившись. — Значит, они их забрали?!

— Возможно… Да, забрали... Или никуда не уносили. Но о ком вы говорите? Я чувствую только одного человека.

— Одного? Совсем одного? — лицо Ее Величества мгновенно стало настороженным.

— О, да, Ваше Величество, одного! — подтвердил второй оборотень, нюхая воздух. — Это… женщина…

— Она не могла это сделать одна! — вскрикнула Ее Величество, будто обвиняя оборотней. — Ищи! — твердо приказала она. — Должен быть след вампиров, или оборотней, или кого-то еще!

— Никаких! — ответил старший оборотень, слегка растерявшись.

Ее Величество воззрилась на оборотня. Неподдельное удивление и неверие читалось в широко открытых глазах.

— Ты хочешь сказать, — вымолвила она тихим голосом, в котором появился страх, — что тварь убила мою мать, вытащила груды покойников, вещи моей матери… сундуки… в мерзлой земле накопала ям… освободила избы... расправилась с тремя тысячами оборотней?!

Оборотень припал к земле, пополз, обнюхивая каждый камушек, каждую выемку, каждый сантиметр земли.

Через долгих двадцать минут он повернулся к Ее Величеству:

— Здесь только ее запах. Если кто-то был, то он умеет прятать себя. Но она была здесь долго, месяц…или около того... Запах проник глубоко. След остается не только снаружи, он въедается внутрь, и каждый оставляет такие следы. Их нет! Тот, кто это сделал, не касался земли.

— Выведи меня отсюда, — приказала Ее Величество. Вид ее выражал отвращение и презрение ко всему этому месту.

Оборотень легко поднял ее на руки и, петляя между могильными холмиками в обход поросших зеленью мест, вынес ее за пределы проклятой земли.

— Откажитесь, Ваше Величество, от мщения! — попросил оборотень неуверенно. — Я чувствую враждебность…

— Не смей мне указывать, ты, жалкий пес! — прорычала Ее Величество, как раненный зверь. — Здесь убивали мою мать!

Она, наконец, смогла сорвать гнев. И стоило дать ему волю, она почувствовала беспомощность — мать не вернешь. Из глаз покатились крупные слезы.

— Ваше Величество, прошу вас… не надо, — растерялся оборотень. — Мы все сделаем, что вы приказали, даже если это будет стоить мне и моим товарищам жизни…

Он сел, и завыл, призывая стаю, которая следовала за Ее Величеством с того места, где она их собрала. Из-за деревьев показались два десятка оборотней, которые молча покинули их, скрываясь в направлении поляны.

Минут тридцать ничего не происходило. Они уже должны были успеть разрыть все могилы до одной. Ей оставалось только посмотреть на кости тех, кто мучил ее полтора месяца. Теперь она знала, откуда взялись мертвецы в глазах Его Величества. Проклятая хоронила их с почестями.

И вдруг… — стая взревела разом. Каждый оборотень начал трансформацию, принимая обличье зверя... Раньше, чем она успела сообразить, они набросились друг на друга, вгрызаясь в глотки. Ее Величество заметалась в ужасе, кинувшись в сторону. Оборотень, который стоял рядом, едва успел удержать ее, закрывая собой от раненных, ослепленных бешенством зверей. Ее Величество обессилено упала на подкосившиеся колени, закрываясь руками. Минуты оказалось достаточно, чтобы оборотни уничтожили друг друга на глазах ее и ее спутника.

Наступила враждебная тишина...

В чувство ее привели слова спутника.

— Будете смотреть на кости? — бесстрастным голосом спросил он.

Ее Величество оторвала руки от лица и со страхом взглянув на оборотня, который, прищурившись, с ненавистью вглядывался сквозь стволы деревьев. Сначала она почувствовала страх. Все же полноправной госпожой оборотней она не была, действие драконьих волос должно было вскоре закончиться. Голос оборотня был спокоен, но она знала, что стая была ему семьей, оборотни в порыве гнева себя не контролировали. Мысленный ее крик призвал дракона. Тень его накрыла их, дракон завис метрах в двадцати над землей. И только потом, когда поняла, что оборотень не собирается мстить, позволила страху выйти наружу.

— Как ты можешь?! — горестно воскликнула она, до крови кусая губу, пряча дрожавшие руки за спину.

Но оборотень как будто не заметил, что она напугана и им тоже.

— Все, что мы могли сделать — умереть, выполнив ваш приказ, — ответил оборотень. — Я сожалею, что меня не было среди моих товарищей. Теперь мы знаем, что случилось, — лицо его перекосило от ярости, в глазах запылали угли. — Проклятый человек смешал меня и мою стаю с грязью. Позвольте мне, Ваше Величество, — он подал руку и помог ей подняться. — Это наша земля, и мы имеем право защищать нашу землю. Если будет на то ваша воля, мы в полном вашем распоряжении. Ваши слезы… — он слегка растерялся, — ваши слезы лучшее для меня доказательство вашей любви к своим подданным.

— Благодарю! — поспешно ответила Ее Величество со всей теплотой, на какую была способна, поднимаясь с колен. И тихо прошептала еще раз: — Благодарю, мой друг!

Еще несколько оборотней вышли на открытое пространство, замерев в молчании. Глаза их были устремлены туда, где погибли товарищи.

Странно, оборотень не обратил свою злобу на нее. Тихое ликование, когда она открыла для себя новые возможности управлять дикими стаями, сменило испуг и усталость. Не смертью оборотней были вызваны ее слезы, но она поняла, что каждый оборотень ждал своего вампира. Удивительно! Теперь у предателей столько врагов, сколько оборотней — мысленно она попрощалась и с проклятой, и с теми, кто ей помогал, усмехнувшись про себя. А с мужем, если станет оборотнем, она разберется. В конце концов, он вампир, которому подчинится зверь, если тело его станет его жилищем. Может быть, не так уж это было плохо.

На кости стоило посмотреть, но без риска. Солнце пересекло зенит, а проклятую с ее бандой и избы так и не нашли. Она неслышно свистнула. Горыныч прошумел крыльями и очень ловко для его размеров приземлился рядом с ними. Ее Величество поднялась в кабинку, попросив дракона подняться чуть выше, прильнула к окуляру.

Могилы были разрыты, но никаких костей она не увидела, повсюду уже прорастала зелень. Земля дымилась, оттаивая места, где оставалась промерзлой.

— А где? — удивилась она. — Я…

— Ты сделала глупость! — подсказал ей дракон. — Теперь там тоже земля, и жертвы оказались напрасными. Я видел, — он кивнул вниз. — Это полено… или земля… спокойно дали разрыть могилы и прихлопнули врагов, как будто съели удобрение... Вместе с костями, — добавила одна из голов, нисколько не расстраиваясь, что оборотни погибли. — Занятное было зрелище! Давненько такого не видели! — согласилась еще одна голова с другой.

Быстро темнело. Пришлось искать место для ночлега.

Дракон обнаружил небольшое селение в сотне километров от реки, приземлившись у самого богатого дома. Встретили Ее Величество тепло и радушно, предложив отдельную комнату и сытный ужин. Дракону выделили двенадцать тучных быков, которых сумели найти. Заморить червячка дракон никогда не отказывался, особенно, если предлагали то, что было взято у человеческих людей. Он знал, что забирали последнее, и не столько наслаждался пищей, сколько внезапно хлынувшей кровью. Ее Величество постояла у окна, наслаждаясь видом растерзанных животных и окровавленными пастями дракона, наводившими ужас на окрестное население. На утро, когда они покинут их, вряд ли хоть один сможет вспомнить, что произошло на самом деле. Дракон умел замечательно маскироваться, вымывая из памяти все, что было связано с ним. Она пожала плечами и закрыла шторы, чтобы в комнату спальни не проникал лунный свет.

А наутро, лишь взошло солнце, одна из голов дракона разбудила ее...

Дракон летел по следам проклятой уже чуть быстрее, издали примечая места, в которых враги останавливались. Мест оказалось не так уж много. Оборотни, которые ушли вперед еще с позапрошлого вечера, рассеялись внизу. Но дальше, у самых гор, вдруг снова увидели зеленый массив, который был в несколько раз больше остальных. Два самых больших участка почти слились воедино, протянувшись вдоль реки друг к другу.

— Эта зараза погубит нас всех! — скрипнула зубами Ее Величество, ужаснувшись, как велика проклятая земля. Не одно государство могло бы уместиться в ее границах.

— Надеюсь, с одной стороны нас защитит река и горы с другой, — с надеждой произнес оборотень, зрение которого было очень чувствительным. — Река широкая, очень широкая. И глубокая. Не может же дерево прорастать по дну реки... И горы высокие.

— Может! Еще как может! — ответил дракон, обернувшись одной головой. — Оно может достигать мантии и черпать силы земли, или наоборот, отдавать ее. Но человек не должен иметь столько. Ему положено, сколько пришлось бы на человека, не считая вас.

— Слава Бо… — начала Ее Величество и вдруг запнулась, недоверчиво покосившись на голову, которая следила, чтобы кабинка не покрылась наледью. — Что ты сказал? Не считая нас? — удивилась она.

— Не считая вас, Ваше Величество, и прочих подданных, которые не совсем люди, — подтвердила одна из голов.

— Тогда надо сделать, чтобы людей стало больше, — ответила она с вызовом.

— И они уйдут к человеку. Земли будет еще больше! — ответил дракон, взмахом крыльев сделав поворот над краем нового участка земли по его границе. — Когда три человека посадили поленья, ваши думали так же.

Ее Величество с сомнением покачала головой и насмешливо произнесла:

— Не изведем какое-то растение? Если ты, я, и все мы объединим свои усилия и жахнем некоторым количеством боевого тротила... Устоит ли? Мы выросли с тех пор, на дворе не каменный век.

Дракон повернул все двенадцать голов, пространно взглянул на Ее Величество, словно увидел впервые, обнаружив на своей спине нечто, что его сильно озадачило. Потом одна голова стукнула другую, которая что-то приготовилась сказать.

— Мы будем жить вечно! — сказала она, обращаясь к самому себе, но в нескольких помещениях. Дракон отвернулся, не отвлекаясь на разговоры Ее Величества и оборотня, который идею нашел перспективной.

После приземления дракон собрался взмыть вверх, но ее Величество на сей раз запротестовала, удержав его. Остаться наедине с оборотнем она не рискнула. Дракон послушно отошел в сторону, переваливаясь с боку на бок, уселся неподалеку, то переругиваясь сам с собою, то что-то объясняя одна голова другой, но на своем, на драконьем языке, которого не знала ни Его Величество, ни оборотень. Солнце склонилось к вершине заснеженной горы. Тень ее наползала на зеленый массив, закрывая собой огромное озеро у подножия, достигая горной гряды перед проклятой землей. Остановились они на горных скальных породах, которые уходили круто вверх. Отсюда земля хорошо просматривалась, но ни изб, ни другие жилища не заметили. Густые заросли надежно скрывали берега, на которых обычно останавливалась проклятая.

— Все, все проверишь! Не ввязывайся в драку. Если увидишь, что земля не пускает, возвращайся, — проинструктировала она оборотня, на этот раз стараясь показать мягкость и заботу.

— Да, Ваше Величество! — низко поклонился он.

— Иди-иди! Я буду следить за тобой, — кивнул дракон, посматривая на покрасневшее солнце, поторапливая оборотня. — Если что, я тебя позову!

Оборотень скрылся в чаще леса. Ее Величество прошлась до дракона, приказала ему подняться и найти такое место, где бы она могла обозревать землю и следить за оборотнем. Он исполнил ее пожелание наилучшим образом: лед на реке вдоль земли оттаял далеко в ту и другую сторону, но дракон заметил, что противоположный берег проклятие почти не затронуло. Он поднялся, сделал два круга, проверяя местность драконьим зрением, завис в сотне метров.

— Отсюда видно весь берег, — сказал он, опускаясь вниз после непродолжительного молчания.

Дракон оказался прав. Земля с этого берега, высокого и крутого, была как на ладони и без подзорной трубы. Далековато, но зрение у вампиров всегда было выше среднего. Берег и на их стороне был прогрет, но высокой кручи поленья не доставали, обогревая, скорее, воздушными потоками. Ни Его Величество, ни дракон не заметили, как из воды чуть в стороне под ивами высунулась из-под воды прелестная головка. Заметив гостей, голова тут же скрылась под водой.

Ее Величество поднесла подзорную трубу к глазам и застыла.

В проклятой земле было тихо и спокойно, и будто не было на дворе морозного февраля — лето стояло в самом разгаре. Над рекой пронеслись стрекозы, залетая на другой берег, стая мошкары носилась туда-сюда вверх-вниз, сновала, но не подлетала близко, не чувствуя крови поблизости. На тучных лугах вдоль берега паслись обе избы. Их не сразу заметили: крыши изб имели боевую раскраску, но не бревенчатые стены, которые сразу же обнаружились, когда дракон приземлился, изменив ракурс. Они паслись рядом с животными, которых в принципе здесь быть не могло. Откуда взялись те же яки, вымершие пару столетий назад? Или верблюд? Или коренастые лошади, тоже считавшиеся вымершими? Среди оленей и горных коз прохаживались хищники, не думая ни на кого нападать. По реке плавали стаи уток, диких гусей и лебеди, прилетевшие пораньше, чтобы занять лучшее место. И сам луг утопал в цвету буйно разросшегося разнотравья.

Ничего примечательного, кроме, разве что, еще одного колодца, летней печи и широкого и длинного стола со скамьями рядом с крытым навесом... Все говорило за то, что повстанцев было много. Дракон и ее Величество нахмурились, рассматривая доказательство многочисленности врага, который рискнул бросить вызов не только законной власти, но и драконам. Некоторые головы Горыныча были в явном замешательстве, не найдя вразумительного предположения, кто и зачем решил порушить устоявшийся миропорядок, противопоставив себя ему.

— Не думал я, что все зашло так далеко! — наконец вымолвила одна голова.

— Факт измены налицо... — мрачно вымолвила Ее Величество, сильно побледнев.

— Чего им на юге-то не сиделось? — спросила Ее Величество, скосив глаза на иволгу, вытаскивающую из-под земли жирного червяка, который за что-то уцепился и не собирался сдаваться без боя.

— Они ее чувствуют, — сказал дракон, кивнув головами в сторону другого берега.

— Вот если бы могли на ней жить, была бы я разве против? — сказала Ее Величество горько, разглядывая, сколько всего умела земля нарастить. — Такое ощущение, что ее нарисовали. Я бы мужем пожертвовала, если бы нам не пришлось воевать, а ведь ничего дороже у меня нет! — она покачала головой. Выглядела она удрученной. — Откуда обычное полено берет столько энергии?

— Она дурно пахнет для вас, Ваше Величество, — усмехнулся дракон. — Любой вампир не нашел бы в ней ничего полезного для себя. А земля вас...

— Но они как-то там живут! — Она кивнула на землю. — Ты вообще за кого? За меня или за эту проклятую? — обиделась Ее Величество, заметив усмешку дракона.

— Возможно это люди... — дракон взглянул на Ее Величество свысока. — Я страж, меня приставили охранять определенное место! Я служу вампирам лишь потому, что взгляды вампиров питают меня. Если бы я мог жить на этой земле и питаться взглядом проклятого, я служил бы ему. Не ради денег, но за прокорм! — ответил дракон вежливо. — Я жив — это все, что я знаю. И умру, когда умрет все это, — он ткнул когтистой лапой в сторону леса и дальше. — Или когда отроют мою печать. Увы мне, я ее боль и проклятие века, в котором ни я, ни ты не будем властны, если земля проснется. Это было. Я видел.

— Что за печать? — живо заинтересовалась Ее Величество.

— Моей плоти, — пооткровенничал дракон. — Если достать ее и развязать узел печати, я перестану существовать. Но если бы это было возможно, я почувствовал бы. Многие тысячелетия назад за мной уже охотился человек — он подошел так близко, что я смог его убить, — дракон рассмеялся двенадцатью головами. — Он все еще лежит там.

— Человеку свойственно совать свой нос, куда его не просят! — заметила Ее Величество с презрением и немного взволнованно. На том берегу произошло оживление. По берегу в сторону изб протопал водяной, скрылся в избе и вышел, спустя минуту. Избы в припрыжку припустили за ним к берегу, развернувшись передом.

— Ципа-ципа-ципа! — обрадовалась Ее Величество, подзывая избы криком и махая дружелюбно руками, мечась по берегу. Она обернулась к дракону: — Они меня узнали! — сказала она, обнаруживая себя. — Ципа-ципа-ципа!

Но избы повели себя не так, как ожидала Ее Величество.

Они вдруг резво развернулись и бросились к стоящему у опушки дереву, скрываясь за его ветвями. По всей земле пронесся предупреждающий знак. Вода в том месте, где остановились Ее Величество и дракон, вдруг начала бурлить и накатывать на берег высокими волнами, подмывая его. Земля под ними задрожала. Дракон поднял лапу, переставил, поднял другую, отползая от берега, тут же приготовившись взлететь.

— Быстрее! — поторопил он, с некоторым испугом.

Но Ее Величество и сама уже почувствовала, что берег начал разогреваться от земли, да так быстро, будто земля проваливалась в Ад. Вскочить на дракона она не успела — он схватил ее лапой, подпрыгнул и устремился ввысь, набирая высоту. Опустился он через пару минут, но за это время отлетел на достаточное расстояние. Приземлившись на три лапы, он бережно поставил ее. И все же Ее Величество не удержалась и упала, прокатившись по земле. Поднялась, потирая ушибленные места.

— Значит, они там! — злорадно произнесла она, злая и раскрасневшаяся от гнева.

— Возможно, но не стоит торопиться с выводами, — попробовал остудить ее дракон.

— Там! Там! Это их рук дело! — скрипнула она зубами, прикусив в бессильной ярости губу. — Это они избы погнали в сторону леса, чтобы до меня не добрались! Надо лететь туда, где мы оставили оборотня, он подтвердит! Избы меня знают, я ничего плохого им не сделала! В конце концов, я же выросла в них, с чего им меня бояться?!

Дракон не стал спорить. Он позволил госпоже взобраться к себе на спину и вернулся на то место, где должен был появиться оборотень. Он уже ждал их, но тень его обозначилась на снегу в виде зверя. Язык зверей Ее Величество не могла бы понять, даже если бы оборотень принадлежал ей. Человек, который в состоянии зверя оставался в трансе, в некоторой степени служил переводчиком. Начисто лишившись человека, зверь переставал вампира интересовать. Дракон сделал еще несколько кругов, изучая слабые места земли и дислокацию. Наконец, взмыл и взял направление на дворец.

Ее Величество в бессильной ярости скрипела зубами, когда дракон набирал высоту.

Она была уверена, что чудовище и предатели окопались в избах, но не понимала одного: если вампиры не могли ступать по земле, как им удавалось держать чудовище под контролем? А если люди, то как их не обнаружили оборотни? Остался еще один свидетель, который мог прояснить ситуацию: Котофей Баюнович, у которого к избам был особый подход. Даже в самые тяжелые времена для изб он мог образумить их и удержать от непослушания, и не было щели, в которую он смог бы заглянуть. Умереть он не мог, значит, рано или поздно найдется.

Она бросила прощальный взгляд на проклятую землю.

Ничто здесь не напоминало о войне, в которой погибло больше трех тысяч оборотней. Горы мешали ей видеть битву, но крики их и страх она слышала. И видела тех, кто уцелел. Людьми остались только те, которые ничего не могли рассказать. Теперь она подозревала, что они-то как раз в битве не участвовали. Ни одному человеку так расправиться с оборотнями было бы не под силу. И даже вампир не смог бы остановить их в полнолуние. Но все же, не могла не испытать страха — у врагов ее имелось оружие, которое прекрасно разбиралось и в людях, и в оборотнях, и в вампирах. И даже дракон побаивался его. Продажным вампирам полено и проклятая, которая могла его взять в руки, оказалось очень кстати. Значит, повстанцы ведали и просчитывали каждый свой шаг, продумывая детали, и много знали о способах убийства вампиров и оборотней. И не было силы, способной проникнуть умом в способности врага, который посмеялся в лицо.

Странная сила...

Вернулась Ее Величество во дворец только на шестые сутки. За ночь дракон обогнул горы, еще день ушел на то, чтобы достигнуть дворца. Дракон устал и летел чуть медленнее, чем вначале пути. Ждать она никогда не умела, мысленно поторапливая его. Во дворце ее ждала теплая ванна, ужин и, что бы там ни планировали чертовые предатели — ночь с любимым. Возможно, Его Величество был человек, но сердце его далеко отстояло от человека и принадлежало вампирам полностью. Ради мужа она была готова вытерпеть и его проклятую душонку, которую выставила и заменила собой. Решительность вернулась к ней: она наложит тысячи чар, но не позволит предателям приблизиться и разрушить все, что построила своими руками. Прежде всего, она была женщиной. И не было в этом ничего удивительного: ее Зов и Зов ее любимого сливались в едином гармоничном союзе, прочнее которого никогда не было и не будет.

— Ну! Куда пропала? Обыскались тебя! — встретил ее муж, с чувством облегчения. — Весь дворец на ногах, во все концы гонцы посланы!

— По делам отсутствовала, — сообщила она невесело. — Страна у нас большая, задержалась.

— Устала? — обнял ее Его Величество, растирая плечи и согревая озябшие руки. К ее частому отсутствию он привык, но не смирился. — Я сейчас! — он быстро покинул гостиную, и она услышала, как он дает распоряжения лакеям принести ужин в ее покои.

— А Котофей Баюнович не вернулся? — спросила она с тревогой в голосе. Грустное лицо мужа заставило ее насторожиться.

— Вот! — сказал Ее Величество, протягивая маленького, едва зализанного матерью котенка.

— Смеешься?! — отстранилась она, изумленно взирая на маленькое уродливое существо с пятой лапой вместо хвоста и хвостом во лбу. Веселость ее улетучилась в одно мгновение. Не осталось сомнений, что это сам Котофей Баюнович. Больше всего она рассчитывала на него, понимая, что только ему под силу уговорить избы перейти на ее сторону.

— Если бы! — грустно произнес Его Величество укутывая котенка в мантию. — Я назначил встречу с послами Черного Земноморья. Думал, выдаст обычный ход — и поимеем рудник гранатовый раньше три-пятнадцатого. Ведь пара фраз — и дело в шляпе! — лицо Его Величество стало сумрачным, в нем прочитывалась обида и боль. — Прилетел в виде дымового облачка и сел на меня. Я отмахнуться хотел, а этот… шмяк об пол… из дыма!

— И его убили?! — взревела Ее Величество в бешенстве. — Да как такое возможно?

— Кто? — удивился Его Величество, страшно удивившись.

— Я в избу летала, посмотреть хотела на наследство. Были там ценные вещички.

— Так ты летала в избы? Почему не предупредила? — укорил ее Его Величество.

— Хотела сама во всем разобраться... Представляешь, одно из неугасимых поленьев ушло в землю. Разрослось… Ужас, к ним не подойти! Настоящий Ад!

— В смысле? Зимой разрослись? — уставился Его Величество на Ее Величество. Он оторопел. — Ладно, — сказал он после некоторого раздумья, — я займусь этим. Мы уберем его… растение это.

— Это не все, — сообщила Ее Величество. — Там окопалась проклятая, над которой мы скрепили наши клятвы, а с ней еще несколько вампиров. Везде понаставили западни, к избам не пробраться.

— Я… да я… Убью! — не сразу, спустя минуту, когда слова жены дошли до него, прорычал Его Величество.

Глаза его наливались кровью. Он еще не понимал, о чем идет речь, но почувствовал угрозу и себе, и ей, и их благополучию. Ее Величество взглянула на мужа с удивлением — пожалуй, теперь он был близок к тому, чтобы считать себя вампиром, напоминая ей того мужа, за которым она всеми помыслами желала быть замужем.

— Нет! — остановила Ее Величество, поспешно удерживая его за руку. — Нет! Нет и нет! Я решила, никуда они не денутся. Сначала с избами надо найти общий язык.... Они поймут, кого приютили. Мы можем убрать их, но избам это будет проще сделать, — последнюю фразу она произнесла с насмешкой. — Избы не глупые. Я думаю, твоя мысль отдать им землю за дворцом вполне здравая, их это устроит. А там разберемся. Мы не знаем, с чем столкнулись...

Рассказывать Его Величеству о битве оборотней с проклятой и окопавшейся в избах бандой ей не хотелось, устала. Нужно было понять, что земля собой представляет, каковы будут последствия, и как свести их к минимуму. Его Величество был скор на расправы, но много ли проку от убитой проклятой, если предатели смогут укрыться. Они не оставляли следов, не открывали имен, а кроме того ясно, что землю придется выжигать. Не маленький участок — восьмая часть государства, и судя по тому, как быстро могло полено выжигать новые участки, скоро проклятой земли будет больше. И чем это обернется, никто бы не смог предсказать. Возможно, если убрать проклятую, все вернулось бы на свои места, но ее надо было сначала достать. Лучшего способа, чем переманить на свою сторону избы, Ее Величество не видела. Куда как просто заставить их закрыть ее в избе и живехонькой доставить во дворец.

— Мило! — ответил Его Величество. — У нас окопались предатели, а ты так спокойно рассуждаешь о своих избах?! С нами, конечно, будет лучше! Приведем, посмотрят, поймут, я говорил... Ты всегда отказываешься от своей мечты, даже не пытаясь попробовать заставить мир прогибаться под тебя! Но если они в руках предателей...

Она кисло скривилась. Опять в голову Его Величества влетел чужой таракан.

Все что ей было нужно, она узнала из одной фразы: проклятая все еще была в той земле! Избами она не управляла, иначе бы не мечтала бы о том, что уже сбылось. Ее Величество усмехнулась: о чем, о чем, но об избах она никогда не мечтала. Тем более права, что решила искать в них союзника. А если не получится, отправить их на дрова было не так уж сложно. В любом случае, требовалась осмотрительность и выдержка. Ее тактика была такова, что она всегда заранее готовила пути к отступлению, с запасом ответственных за провал лиц, которые понесут на себе вину. Править можно было и половиной государства, лишь бы править. Престолонаследник и его семейка давно подмяли под себя часть государства за горами. Ей и мужу принадлежали лишь немногочисленные шахты отца, часть из которых были проданы, часть переданы в управление поддерживающей ее элите, которая противостояла престолонаследнику, и государственные земли, объявленные стратегическим запасом.

Возможно, именно на такой порыв мужа рассчитывали предатели, пытаясь заманить его в проклятую землю, куда не смогут проникнуть ни она, ни драконы, ни вампиры, охранявшие его. Нельзя было позволить ему пороть горячку, подпуская близко вампиров, которым был нужен именно Царь. Значит, какую-то лазейку предатели себе оставляли, имея секрет выживания. Или прятались неподалеку, управляя людьми и оборотнями, которые охраняли проклятую и избы.

И возможно, не обошлось без престолонаследника...

Оставался еще Котофей Баюнович, который смог бы вспомнить, что с ним произошло, если бы к нему вернулась память и речь. Главное — жив! Пожалуй, он был единственный, кому она могла бы довериться в таких обстоятельствах. Не за просто так — за золотые цепи, которыми он оплетал самые могучие дубы в государстве, заставляя прислуживать себе. Котофей Баюнович был не только сказочником, он был еще шелудивым котом, который любил поиграть головушкой человека или вампира, подогревая самые несбыточные мечты, прикладывая к ним надежду. Он пил именно сознание, оставляя от человека оболочку, наполненную болью, когда несбывшиеся мечты открывали его. И земля становилась его землей, на которой он жил, и был как Бог.

— Оставь, я так решила! Будет время, слетаю еще, попробую уговорить. Лучше пусть, наконец, поднимут уже дядьку Упыря! В избах он и Матушка ниточки пряли. Потянет, станут они шелковыми.

— Ты хоть говорила с ними? — поинтересовался Его Величество.

— Да, — солгала она, не моргнув глазом. — Сказали, что у них траур по Матушке. После подумают, как выставить непрошенных гостей!

— Когда? — настаивал муж.

— Подумают, сообщат. Пошлют сороку с письмецом.

В покои вкатили столик, накрытый для двоих. Ее Величество отломила кусочек сладкого пирога с мясцом, из которого сочилась полусырая жидкость.

— Скажи, почему ты меня любишь? — спросила она с набитым ртом. — Я хочу знать! — Она подняла бокал, отпила глоток вина и пристально взглянула на своего мужа.

— Спроси чего-нибудь полегче! — ответил он, пожимая плечами. — Странно, каждый об этом думает, но я так и не нашел ответа. Умру, если уйдешь, умираю, если не думаешь обо мне, с ума схожу, если ревную. Увидел и понял, я твой. Утонул в глазах. Сердце сказало, что ты моя судьба. И всегда говорит мне об этом. Страшно подумать, что я мог бы не прийти к твоему отцу, не увидеть тебя...

— А смог бы полюбить другую? Не такую красивую, глупую, грязную и оборванную?

— Проклятую, ты хотела сказать? — обиделся Его Величество. — С ума сошла?

Он оскорбился, и она его понимала. Кому бы понравилось, если бы к нему пришли и сказали: вот, тот алкаш, который пахнет помойкой — твоя судьба, твоя половина, твоя жизнь, с которым будешь судиться. Или алкашка... Ужас нашел бы на любого. Именно поэтому вампиры искали свободы и добивались ее, обрезая ребро, оставляя его тем, чем он был, что он есть, что он будет, убивая любую мысль об ответственности, закрывая доступ любым чувствам, которые приходит вместе со словами со стороны другого человека, оставляя себе только любовь и поддержку. Зачем знать, как живет другой человек, когда жить можно лучше? Кто запретит жить красиво?

Его Величество присел рядом с Ее Величеством и мягко взял жену за руку, отложив вилку из ее рук в сторону.

— Я вроде бы не давал повода ревновать? — сказал он, приникая к уху горячими губами, пощекотав сережку и откинув назад прядь золотистого локона. — Но расскажи мне, что там происходит на самом деле? Я же чувствую... Или мне самому разобраться?

— Нет! — взвизгнула Ее Величество и тут же сменила тон: — Не мешай мне есть. Я же сказала, торопится не будем. Возможно, будет война... Я понимаю, глупо прозвучало, но мне сейчас не до шуток. Мне нужно подумать... До завтра. Их, проклятых, только дядька Упырь и мог бы понять... найди мне врача, который поставит его на ноги! — почти потребовала она.

Его Величество растерялся.

— Ну… хорошо... Но ты же знаешь, лучшие врачи уже здесь.

Глаза ее потеплели. Может, зря она сомневалась в своих заклятиях? Непохоже, чтобы к нему обратились с той стороны, иначе чувствовал бы беспокойство. Разгневан, но спокоен. Чего же они хотят? Обидно, что муж все еще смертный.

Ее Величество некстати подумала: при встрече со Спасителем надо бы поинтересоваться: если все спасенные и воскресшие воскресают, как ангелы Божьи, и не женятся, ни замуж не выходят, и умереть уже не могут — где все воскрешенные им? Тот же Лазарь, тело которого подгнивало, когда Он его воскресил? Да так, что тот возлежал с Ним за шесть дней до Пасхи? Или первосвященники все же убили Лазаря, которого уже нельзя было убить? А куда делись воскресшие святые в день, когда Спаситель испустил Дух? А может, привидения — это и есть спасенные люди?

И сам Он — счастлив ли с Магдаленушкой? Имеют ли они еще радости земной жизни?

Или вот, муж ее, оставит ее в день воскресения и будет он сам по себе, а она сама по себе?

Или многие вампиры лежат в гробах и ждут своего часа — как бы понять, о чем они думают?

Ревнует ли она его... Было бы к кому... Проклятая отправилась в путь не ради чистой большой любви, она ничего не знает о нем, не помнит, а если бы вспомнила, очень бы удивилась. И ему прочим в уме его не было места. Пока (!) не было места…

Мысли Ее Величества были далеко, но она ответила мужу, открываясь поцелуям....

Глава 6. Горы не редька с квасом

У подножия горы зловеще ухнула незнакомая здешним местам птица. Вслед за нею ворвались два бледных всадника, рассекая пространство своими бестелесными телами. Сразу же заволокло небо тучами, или погасло красное солнце, готовое вот-вот закатится. Стало темно, налетел холодный ветер. Прогнулась и застонала земля в том месте, где ноги всадников опирались на нее. Заворочались покойники в своих могилах. Зябко поежилась Манька, остановилась, разглядывая внезапную перемену. Но спокоен был Дьявол. Свет брызнул из глаз, освещая дорогу, так что и ветку неугасимого полена не пришлось доставать.

Она кинулась догонять своих спутников, которые бледными всадниками не заинтересовались, и теперь нарочито молчали, не касаясь этой темы, хитро ухмыляясь, как два заговорщика, молча посмеиваясь над ее страхами.

Манька сдалась.

— Кто-нибудь объяснит мне, что произошло? — хмуро спросила она, продираясь между двух скалистых уступов, тесно примыкающих друг к другу.

Борзеевич кивнул головой в ее сторону,

— Милые вампиры опять произвели на Маньку впечатление! — он подал ей руку, вытягивая из расщелины. — Обошла бы! Чего в щель-то полезла?... Вот так вампиры будут бродить по белу свету, пока не окончат свои дни! — Борзеевич ухмыльнулся.

— А не закончат, пока не перейдет род человеческий... Не сами, конечно, — Дьявол кивнув в сторону благодатной земли. — Их объемное, предупредительно вежливое обращение к народу, что, мол, они все еще царствуют и не собираются расставаться с полномочиями, — добавил он, удивляясь, как она могла застрять в таком месте, где никто бы не застрял.

— А могут они … — Манька раскраснелась и пыхтела, подумав, что зря она не обошла расщелину в скале, а полезла за всеми. Все-таки Дьявол был бестелесным, а Борзеевич просачивался в любую щель, но предпочитал ходить как все...

— Могут, могут! — Дьявол не дал ей договорить, наконец, освободив ее общими усилиями. — Еще как могут! Иные при всадниках замертво падают, иные страх испытывают, иные так привыкли жить их в объемности, что не замечают. Но головушку, которая их рассмотрела, снесть не могут. Так что посмотрела, удивилась, ну и хватит! Стоит ли загружаться тем, что вампиры чего-то там празднуют? Живут, вот и празднуют... Со вкусом, надо заметить, живут, что ни день, то праздник!

Манька еще раз оглянулась не без зависти, тяжело вздохнула, разглядывая новое препятствие на пути к мечте. Но все же не так уныло, как день или два назад. До вершины оставалось всего ничего. Пожалуй, к вечеру достанут ее. Она проглотила комок обиды, вспоминая, что вампиры праздники имели, не изнуряя себя походами. Казалось, отвесные стены упираются концами в небо. Лощина закончилась, предстояло снова карабкаться в гору.

Удивление вызывал Борзеевич, который лазал по скалам как паук, подсказывая, куда поставить ногу, за что зацепиться, куда посохом вдарить, чтобы образовался выступ. Где он этому научился, он так и не смог вспомнить. Несомненно, в горах он уже бывал. Как-то раз даже надолго остановился, тупо рассматривая в таком недоступном месте рукотворно, в определенном порядке сложенные камни.

— Может наступление зимы определяли? — с сомнением произнес он.

— Тогда, Борзеевич, я умнее всех живущих... — хихикнула Манька. — Я бы вместо того, чтобы в горы лезть, взяла бы за точку отсчета начало цветения черемухи. Она всегда в мае расцветает. Лет пять, и можно выводить среднее... И получился бы год.

Одному Дьяволу все было нипочем, ему что гора, что болото. Он страховал, замедляя падения, или показывал куда стрелять. Мог и перенесть, но вредность его была такой же безграничной, как и одержимость собой.

— Маня, — говорил он, назидая, — в горах по камню ты свое железо враз сносишь, а голодуха уметет караваи — не заметишь. Да где бы мы на тебя тут еды напаслись? Кругом один камень! Жаловалась на посох, обвиняла, обидела всех, — укорял он ее, — а смотри, как пригодилось-то! Ломаешь камень, что лед, а ботинки твои — самое что ни наесть горное снаряжение...

И это все что он мог ей сказать?! Почему никто не мог дать хоть капельку счастья ей?

Завидовала Манька даже Борзеевичу: три первых дня она жалела его изо всех сил, а он… Когда она, почти полностью раздевшись, взвалила на себя его котомку, даже Дьявол не выдержал:

— Ты, Борзеевич, повороти-ка назад, дорога не тяжелая, съедешь обратно как-нибудь, а если с нами, считаю до трех — и выздоравливаешь! Раз, два, три…

Слегка покраснев и смутившись, Борзеевич выздоровел. Мгновенно. И сразу стал опытным.

И откуда столько прыти взялось!

— Ну вот, видишь, Маня, чудеса случаются иногда, — подразнил Дьявол обоих, пробиваясь вперед. — А ты сомневалась, что я воскрешать умею...

Целый день с Борзеевичем Манька не разговаривала, но он виновато ухаживал за нею, то вскипятив чаю, то протоптав наперед дорогу, то вырубив топориком в подъеме заступы. На следующее утро она его простила.

Но не Дьявола.

А причина простая: Борзеевич учудил себе снегоступы, сплетенные из ивовых прутьев. Она к ним тоже приспособилась — но так железо не снашивалось, и Дьявол повелел облегчение отменить. Дискриминация по железному признаку была налицо.

В горах снег оказался другим, особенно после схода лавины. Он не проваливался, идти по нему можно было, как по земле, а были места, где снега не было вовсе, его сдувало. В горах снегу было больше, чем в лесу, но все равно, то и дело каменная промерзшая земля внезапно вырастала лысая, обдуваемые самыми страшными ветрами, какие встречала. А было, что еще хуже, чем после метели в лесу, проваливались так, что и не выбраться. Особенно, если перед тем снег треснул и разошелся, а потом расщелину замело — и тут уж только на Дьявола уповать. Но помощи от Бога Нечисти не дождешься, если сам себе не поможешь. Чтобы выбраться, использовали лук и веревку, а Дьявол крепил стрелу. Или неугасимой веткой выжигали дыру, выбираясь по образовавшемуся проходу, нередко обнаружив, что день или два пропали даром. Выжигать снег было опасно — лавина воды, если расщелина в леднике, как мешок, могла хлынуть на голову и утопить или смыть в еще худшее место. Тыкали ветку в снег и отдергивали, не давая ей разогреться как следует, чтобы проверить, куда уходит вода, и уходит ли. Идти по горам оказалось не то, что по равнинам, пусть и снег. Ветер сбивал с ног, катил вперед или назад, уж как повезет, пробирая до последней косточки. Не раз съезжала она по склонам. И тут снег подтаивал, образуя ледяные горки, по которым катилась в своих железных обутках, как на коньках, полусогнувшись и растопырив руки в стороны. И если ее не успевали вовремя подхватить, откатывалась порой на всю длину веревки, утягивая за собой Борзеевича.

Не лучше было, когда наметенный снег обваливался, открывая непреодолимую преграду. В такую стену колышки из неугасимого полена не воткнешь, а железных крючьев взяли раз два и обчелся. Врубались в стену наискось, и не знали, чего ждать. В любой момент снежно-ледовая стена могла отколоться, особенно когда подтягивались на веревке, привязанной к непроверенному крюку. Добравшись до такой преграды, иногда останавливались на ночь, втыкая в нее ветку неугасимого полена, чтобы к утру оттаяла, обнажив скальную породу.

Или вдруг начинались такие нагромождения скал, которые острыми концами торчали вверх, точно деревья, напоминая Ад с ее уродливым застывшим прошлым — и не забраться на них, не пройти через них, и не обойти...

Иногда путь преграждал бурный поток, который сбивал с ног и тащил за собой в сторону горных озер. Согретая теплым воздухом благодатной земли гора оттаивала, тонны воды вытекали из образовавшихся в вечном леднике пещер, падая вниз с высоты в сотни метров, обрастая огромными сосульками, которые в свете ослепительно яркого солнца искрились тысячами огней. Ночью температура падала так низко, что и привычная к холодам Манька вытерпеть уже не могла. Прятались в пещерах, в норах, забивались в такие места, где бы ветер не снес их с горы, и не обрушилась сверху лавина, а потом грелись у костра и слушали страшный грохот бушующих ветров за стенами их укрытия. Казалось, что в горах ветер только такой и бывает. Или солнце, отражаясь от белого снега, выжигало роговицу — и если бы Дьявол не повязал ей на глаза косынку из полупрозрачного шелка, непременно бы ослепла. Теперь один ее глаз видел мир в розовом свете, другой в зеленом, вместе получалось серовато-бурое, но скоро она привыкла.

Оказалось, самое страшное в горах — снежные лавины. Такой беды, пожалуй, больше нигде не встретить. Снег вдруг ни с чего начинал катиться вниз, набирая скорость, подминая и вырывая с корнем деревья. После лавины оставалась твердая белая дорога. Перед каждым таким местом, которое должно было вот-вот обвалиться, Дьявол начинал дико свистеть, сотрясая горы. Если снег не обваливался, свистел еще, а на третий раз производил небольшое землетрясение, скрестив пальцы крестиком.

— Ух ты! — благоговела Манька перед дрожью земли, высовываясь из укрытий, в которые Дьявол их прятал. И кричала во весь голос: — Эге-ге-гей! — когда лавина с оглушительным грохотом прокатывалась мимо.

Борзеевич обычно падал ниц, раскинув руки в сторону.

— Свят! Свят! Свят! — молился он. А после ворчал, недовольный тем, что падать и кататься ужом приходиться слишком часто, считая опасения необоснованными: — Ведь прошли бы, стена вон выросла, а было полого...

— Ну, — независимо отвечал Дьявол, — хочется иногда поразмяться. Я какой-то маленький с вами стаю, бери меня голыми руками. Ох, Борзеевич, вторая половина зимы, снега накопилось столько, что съехать может с любого места, — вразумлял он старика. — Только я могу так... Мне солнце потушить ничего не стоит! — И снова засовывал пальцы в рот и свистел, но только еще громче, так что свист уже не слышали, но видели, как вокруг сотрясается и падают камни.

— Воистину, Маня, Свят! — подтверждал Борзеевич, когда утихал грохот. — Он беззащитную звездочку проглотит, не подавиться! — и грустно взирая на изменившийся в худшую сторону ландшафт, тыкал пальцем в новую пропасть: — И как нам теперь?

А Манька верила и не верила, размышляя, надо ли тушить звезду, возле которой, возможно, кипела жизнь, молча соглашалась с Борзеевичем, когда высокие непреступные стены открывались своей непроходимостью. Дьявол не казался ей умным. Вернее, умным, но по-своему — мог бы устроить вселенную умнее. Взять тех же вампиров: зачем куда-то расти, если и так земли навалом? Жадность, может, доводила до добра вампира, но зачем же уподобляться кучке собственного дерьма? Кучке положено перегнивать и подъедаться червями, но Богу-то, Богу! Она в Бога не метила, шла по нужде, а Борзеевич, тот вообще из любопытства, а не то, чтобы доказать, что мол вот я какой. Так неужели нельзя было хоть раз посочувствовать, пожалеть по-божески, если Бог? И надо ли усложнять дорогу, если она и без того полна трудностей? Дай ему волю, замучит досмерти.

Не раз вспоминала она избы и оставленное позади лето. Сердце осталось где-то там. И только мысль, что когда-нибудь вернется, останавливала ее, чтобы не лечь в снег и не умереть. Естественно, Дьявол не забывал поиздеваться над ними, напоминая, сколько вершин, много выше и круче, покорили вампиры, и не только покорили, но проторили дороги, понастроив подъемники. Никто с ним не спорил, сил не хватало. Лишь однажды Борзеевич буркнул в ответ, что ломами и кирками не вампиры махали, когда прокладывали дороги...

Назвать горы необитаемыми — было бы неправильно. Живность здесь водилась в изобилии. Много было гнезд гордых птиц, белоснежные козлы, гордые и независимые, чувствовали себя в здешних местах замечательно, олени и сайгаки неведомо как удерживаясь на крутых подъемах, много раз натыкались на лисьи и волчьи следы, были даже семейства кошачьих, но эти попадались редко. Большинство четвероногих давно спустились вниз, в низину, в сторону изб. Не так голодно, и пищи навалом. Звери будто чувствовали землю, пробираясь к ней отовсюду. Так, внезапно, она однажды обнаружила на реке стаю лебедей. Непонятно откуда взялись домашние гуси, которые и летать-то не умеют путем, или животные, которых, в принципе, уже не существовало...

Спустя неделю после подъема деревья закончились. На открытом месте ветра стали еще пронзительнее. Ударили сорокоградусные и пятидесятиградусные морозы. Теперь обогревались лишь ветвью неугасимого полена, которая за ночь успевала врасти в камень, оставляя что-то от себя даже здесь. Но и она не могли согреть этот унылый холодный край, с промерзлыми камнями. Живая вода, наверное, давно перестала бы быть живой, если бы Дьявол то и дело не колдовал над ней, добавляя в бутыль снегу, растаивая его над неугасимым поленом и закупоривая на ночь. И чем выше поднимались, тем труднее становилось дышать, кислорода катастрофически не хватало, кружилась голова, от слабости в теле подкашивались ноги.

Плюсы в их путешествии были лишь в том, что так высоко даже орлы залетали редко — можно не бояться ни оборотней, ни вампиров. Вернее, не было врага, от которого приходилось бы спасаться. Но Дьявол оставался Дьяволом, ничем врага не лучше. Он ни на минуту не оставлял их беззаботными, то заставляя выбивать в камне ступени, то устраивать грот так, словно собирались поселиться в нем навечно, то исследовать местность и рисовать карту, отмечая горы и горные гряды, которые лежали слева и справа, даже вершины, которые вдруг становились видимыми из-за дальних гор. А перед сном, пока Борзеевич готовил еду, час или полтора успевал помучить Маньку, несколько усложнив владение посохом, который был то мечем, то доброй дубиной, и стрельбу из лука, когда стрелу могло подхватить и унести ветром в неизвестном направлении, так что найти ее не представлялось возможным. И теперь заставлял взбираться уже не на деревья, а на скалы, иной раз в полной темноте, когда не видно ни зги. А чтобы уж совсем не оставить ей мысли о самой себе, на третий раз завязывал глаза черной повязкой, проверяя, тьма была тьмой, или же она могла видеть, и так ли хорошо запомнила выступы. В такие часы Манька Дьявола ненавидела. Даже спать приходилось в железных обутках, сжимая в руке посох, чтобы боевая единица открылась ей по-новому.

А как по-новому? Железо, оно и есть железо...

Голод и вправду уничтожал железный каравай, как булку с маком. Никакой другой еды найти здесь было невозможно. Крупа и запасы скоро закончились, а то, что осталось, экономили, всыпая в кастрюльку щепотками. На седьмой день Борзеевич навострился глотать камни, утверждая, что это съедобно и что не камни это, а какая-то древняя первородная форма жизни, с которой все началось. Манька попробовала их и поняла, что вкуса в них нет, зато они были мягче железа. Но Дьявол и тут облегчение запретил, заявив, что камни те сплошной силикат, что Борзеевичу не повредят, а она станет стеклянной, и если упадет и разобьется, собирать будет некому. И когда Борзеевич давился силикатным деликатесом, стачивала свои караваи с черной завистью. В тысячный раз она пожалела, что полезла в горы. Так облажаться!

Она искренне не понимала, почему с низу гора не казалась такой высокой и непреступной — можно было разглядеть вершину, укрытую снежной шапкой, укутанную облаками. А теперь, когда смотрела вниз, голова кружилась уже не от недостатка кислорода, а от высоты, на которую забрались. И когда на пятнадцатый день покорение состоялось, не сразу поверила Борзеевичу, который тут же посчитал в уме, сколько внизу осталось этажей. Получалось, черепаха двигалась быстрее, в день не более ста этажей — триста метров. А за пятнадцать, сколько человек прошел бы за два с половиной часа... Расчеты столбиком правоту Борзеевича подтвердили. Дьявол тут же поучительно заметил, что всю дорогу пытался им сказать о том же, как всегда забыв упомянуть, что шли они не по ровной дороге, а поднимались по отвесным скалам.

Вид с горы открылся сказочный.

Земля, где осталось лето, с высоты казалась зелеными вытянутым в ленту лоскутками, обрезанными по краям. Но неровно, будто лето боролось с зимой, и снег накатывал на лето волнами. В той стороне, где она хоронила покойников, земля тоже подросла. Два самых больших массива почти срослись между собою, их разделял лишь узкий перешеек. Благодатная земля, по которой она прошла, пролегла как широкая дорога и тянулась до самого горизонта, наверное, до того места, где нашла избы и неугасимые поленья. Манька взирала на благодатную землю с радостью. Если так пойдет дальше, то скоро проляжет по ее деревне, которая тоже стояла на берегу, и, может быть, когда-нибудь достанет моря-океана — и тогда вернутся она сможет безопасно.

Оказалось, что кроме тех двух селений, которыми часто любовалась по вечерам, сидя на берегу, в той же стороне были деревеньки много больше и населеннее. Она бы не разглядела их с вершины, но в каждом в каждом селении имелась церквушка с куполами, покрытыми золотым листом. Купола на солнце светилась, отражая яркими бликами солнечный свет, как зеркала, пуская в пространство солнечные зайчики. Она на глаз смерила расстояние, вспомнив, что у них почти закончилось мыло и соль. Теперь, когда у нее была земля, все необходимое она могла выменивать на сельхозпродукцию. Вряд ли среди зимы люди отказались бы от свежих огурчиков, особенно если прийти в деревню перед праздниками. Хотя… Она призадумалась — могли и побить! Понятно теперь, откуда приблудилась одна корова, вторая, потом овцы и гуси…

Дьявол и Борзеевич восхищались исключительно зелеными пятнами на белом снегу. Деревни и городишки их не заинтересовали:

— Парочка вампиров, стайка оборотней и сотни четыре человек на закуску! — презрительно бросил Дьявол, заметив в ее взгляде тоску по людям.

— Не просто оборотни — там злые оборотни! — сказал Борзеевич, оскалившись. — Мы их только-только разогрели. Им теперь себя оборотнями не чувствовать, пока на зуб не положат!

— Вот смотрите, — грустно укорила их Манька, — как не пасть человеку к ногам вампира, если вампиры великолепно просчитывают каждую мелочь, которой можно уловить человека в сети? Среди бескрайней земли их капища светятся, как маленькие звездочки. Там поп и попадья, там горят свечи в медных позолоченных подсвечниках. По всем стенам развешаны картины из жизни Спасителя Йеси и его портреты. Маленькие просвирники и стопочка красненького винца и магазинчик, в котором продают книги о его жизни и похождениях... — вспомнив, сколько вытерпела издевательств, укорила: — Дьявол, там маленькая надежда для человека, что жизнь его хоть кому-то не безразлична и кто-то ее облегчает...

Дьявол неопределенно хмыкнул, переглянувшись с Борзеевичем.

— Представь, Манька, если бы я был таким маленьким, нарисованным, и все, чем бы был, память о том, как я уходил в Небытие… — он скривился в презрительной усмешке. — Я не такой, и слава мне! Вот я! — он раскинул руки, и плащ его разлетелся во все стороны, и Манька вдруг явственно ощутила, как летит пространство, пронзая землю, уходит и вверх, и вниз, и во все стороны. — А это он! — Дьявол кивнул на маленькую звездочку на земле. Голос прозвучал безразлично. — Зачем искать на земле маленькую звездочку? Разве она может что-то изменить? Ты правильно заметила — звездочка. Звездочки светят, но согревают только планету, которая крутится подле самого бока. Я не звезда, я интересный собеседник, спутник, исстари прихожу и открываю один и тот же Закон. Не для того, чтобы тот, кому открыл, уговорил жить по Нему людей, но чтобы жил по Нему сам. Нет закона свободы — есть свобода в рамках Закона. Закон защищает человека. А если нарушает Закон, то да, ему надо искать и надежду, и защиту — Закон будет преследовать его повсюду. Даже там, где он носит на плечах своего безногого Бога, которому можно нарисовать усики, бородку, украсть или выставить на аукцион.

— Ну тогда плюнул бы как-нибудь в это капище! — возмутилась Манька до глубины души.

— А я плюю... Церкви разваливаются, их обворовывают, там так же убивают и бьются за власть. Мой Храм — Дьявол постучал по Манькиному лбу, — вот здесь. Но разве я не должен сказать человеку: там твой Бог, и там, и еще тут — подбери! Человек все время думает: Бог со мной! И каждый день сомневается: со мной ли Бог? И каждую минуту ищет в каждом своем деле: помогает ли ему его Бог? И если у него получилось что-то, он думает: да, Бог со мной! Не получилось: о, где же Бог?! Неужели тебе нужна такая свобода? — Дьявол недоуменно пожал плечами. — А такой Бог?

— Я не о тебе сейчас, я о себе и о людях, — рассердилась Манька. — Где-то там мой конец и начало. Наверное, это тоже Закон, что мне всегда будет не хватать себя самой.

— Твой конец и начало забил тебя насмерть, чтобы ты искала его всю жизнь и никогда не нашла, — фыркнул он. — Нашла о чем жалеть!

— Да как же не пожалеть, если часть меня это он!

— А я говорю, не стоит! — строго произнес Дьявол. — Был такой человек, Иосиф. Его продали в рабство. В рабстве его уделом стала темница. Он тяготился, но не умер, как другие узники — я был с ним. Прошло много лет, и однажды никто не смог стать, как Иосиф. Он сделал фараона своим мечом, отомстив обидчикам. И однажды люди, которые продали его в рабство, пришли к нему и молились. Не фараону! Иосиф не унижался, лишь могущество показал он врагам. И распорядился им, как человек.

Манька смерила Дьявола с головы до пят скептическим взглядом, уныло пробормотав:

— Это тот, с которого началось рабство в три шестом государстве? Благодать была, иди на все четыре стороны. Так нет, пошли, продались чужеземцу, еще и спасибо сказали! Уж не Дьявол ли закончил золотые их дни?!

— Ну, тогда еще люди по земле ходили. Человеками были и не обижали друг друга. Задолжал, отработай, но если не смог, на седьмой год обязан был человек простить человеку долг. Смотри, кому даешь. Помогали друг другу, не притесняли. Люди с такой скоростью не плодились и не размножались, а работник в хозяйстве всегда нужен, вот и приманивали, и выкупали. И сразу землю бери, жену, дом строй. В то время «раб» — в этом «гостербайтер», только с уважением. Работник от раба немногим отличается, корень-то один.

— И что, Иосиф в государстве всех гостербайтерами сделал? — усмехнулась Манька.

— Должниками. Не от радости. Вампиров в стране развелось... И тогда были вампиры, но кто бы позволил руки распускать? Отлавливали, лечили и наказывали, и не беспечно. Как-то же посадили невиновного в темницу. Война с вампирами уже тогда шла повсюду. Ничем не брезговали и подменяли одну идеологию другой. Но у человека был выбор, и никому бы в голову не пришло утверждать, что он Бог. Другие были люди. В принципе, выбор всегда был или в пользу Истины, или в пользу болезни.

— А семь лет кто в государственную казну зерно сдавал?

— Они и сдавали. Десятину обязаны были. И учителя были, и жрецы, и сироты с вдовами. Помогали же. И от вампиров охранялись. И если имел человек в себе Божье слово, то уважали его. Посуди сама, кто такой Иосиф? А первый хозяин поставил его над всем домом. И в темнице был поставлен над всеми. Фараон поставил его над всем царством. И ни один не сомневался, что имеет право. Ценили человека за ум, за работоспособность, за беззлобность. А какой вампир стал бы поднимать человека? Да хоть семи пядей во лбу, не нужен ему человек. Приходил народ к Божьему человеку со своими проблемами и учился жертву ложить и умывать лицо свое и руки, а не за отпущением греха.

— И что случилось, если так хорошо было?

— Негоже поднимать вампира, который искал знания не для себя, а для того, чтобы убивать душу человека. Сказано — убей, если человек в поле убил другого человека преднамеренно. Они все думали: вот поймет вампир, что хорошо быть человеком, что пора ему лечится, и придет, и поклонится, или обиженный помощи попросит. Но презренный металл не дает покоя ни вампиру, ни проклятому. Дали человеку знания, вышел и понял: если кровь пущу, завтра душа его придет ко мне и полюбит, как душу свою. И не разбирали, шли за вампиром. Одного подкопал вор и унес, а он не подсчитал убытки, а второй убит, и дал накрыть себя крышкой гроба. Если полюбился человек, сначала посмотри, что представляет из себя в земле твоей, а не полюбился, кто поливает его грязью. Люди легко соглашаются, зачастую не понимая, что грязью облиты сами, а хвалится в нем ужас. Если человек не ищет меня, почему я должен его жалеть? Закон для всех — это уже не человек, это камрад нечисти. Не так сложно преклонить ухо к вампиру и послушать, о чем он шепчет. Какой вампир смог бы стать Богом? Сколько их было? Все они рано или поздно становятся удобрением, а бинты их горят не хуже бумаги. От меня нельзя укрыться, а вампиры жадные существа — даже открытый прах соблазняет их.

— Нашел с кем сравнить… Еще была такая история: жил-был народ, беспечно, ибо ты был среди них. И нашли на него вампиры и убили всех до одного, и камня на камне не оставили — и канул народ в лету. Что же ты не учил их драться? Иосиф… Иосиф был исключением из правил, а тот народ — правилом.

— Разве я не учу? — возмутился Дьявол. — Я учу защищаться! Но попробуй-ка тебя заставить! Всегда так, хорошо человеку — и он уже забыл о врагах. Ты тоже Иосиф: продана в рабство и брошена в темницу, но люди, которые продали тебя, никогда не раскаются. Видишь ли, в твоем случае рубище готовил отец. Так зачем показывать свою боль? Твой конец и начало — земля, а не Бог, который устроил себя на ней. Он — мертвое жужжание, рана, которая стала язвой.

— Ну, земля хранит Бога...

— Земля прозрачней кристалла, который ты видела. Она не хранит, но имеет запись. А рисует она точно так же, как прямолинейный камень, который в кармане у Борзеевича. Если там шевелится что-то непознаваемое — это мерзость.

— А ты, Борзеевич, что молчишь? — Манька обратилась к Борзеевичу, который жмурился от солнца, разглядывая еще одну гору.

— Ну… даже не знаю. Не многие изнуряют себя. Вот ты, знала, что дал тебе железо вампир, но было тебе хорошо — и не жалела о нем. Пылилось на чердаке… Помнить о ближнем надо каждый день, а если вампир — каждую минуту. А народ разве помнит, что завтра к нему придет или Бог, или враг, или брат… Он думает: «вот придет, и разберемся». Народ, как ты, а ты — самая его середина...

Он кисло улыбнулся, заметив, как Манька недовольно пнула снег, метя в него. Скатал в руке комок и передумал бросать. Вспоминая о далеком прошлом, он чувствовал свое поражение, и обвиняя, и оправдывая людей. Наверное, он сожалел о богатом убранстве, от которого остались одни лохмотья. Но что мог сделать человек, окруженный врагом, привязанный к столбу с разложенным под ним хворостом? Весь мир привязан, если не слышит крики о помощи. Человек поставил над собой человека, и теперь человек решал его судьбу.

— Если бы я знала, то все было бы по-другому, — оправдываясь, расстроено проговорила Манька.

— Теперь знаешь, — пожал плечами Борзеевич. — Хитрые исторические книги имеет двоякое толкование. Вампирским умом одно, а счастье в другом. Все это аллегории. На земле две истины — вампира и Дьявола. Одна — крематорий, вторая — вечная жизнь. Ближе всегда та, которая легко достается. Когда учиться не надо. Вот ты, всю жизнь прожила в Аду, а встретила Дьявола — и подумала, да разве ж она была Адом?! Но когда Дьявол ведет за руку, Ад не страшит, как если бы вышел и повалил. Рано или поздно мир исчезнет перед глазами, и человек остается открытый всему, что лежит в его земле. Чтобы сделает человек с червями один на один, когда обступят со всех сторон?

Вся жизнь фараона — со смертями, с борьбой за трон, с жестокостью, окруженная подневольными людьми доказывает, что он был вампиром, который не поднимал человека. Но знание есть знание — не добро и не зло. Им можно убивать, а можно защищаться. И невольно подумаешь: а не было ли сие грандиозное дружественное послание замыслом Дьявола, оставленное человеку? Если бы захотел, ему вполне по силам на него опереться. Из прошлого помочь тебе только так и могли, переступив через голову вампира, чтобы тот не увидел в сей книге Дьявольской мудрости. Вампиры-то меньше всего могут это знание поднять...

«Я твой сын, о Осирис Ани, чье слово - истина. Я пришел защитить тебя. Я собрал твои кости, и я собрал воедино твои части тела. Я принес твое сердце, и я поместил его на престол внутри твоего тела. Я приведу твой дом к процветанию после тебя, о ты, который живешь вековечно.»

«Я защищаю тебя этим пламенем. Я отражаю твоего врага прочь от долины могил. Я разбрасываю песок у твоих ног. Я обнимаю Осириса Ани, чье слово - истина. С миром.»

«Я пришел, чтобы рубить на куски. Я не был разрублен на куски, я не позволю, чтобы тебя разрубили на куски. Я пришел, чтобы совершить насилие над твоим врагом, но я не позволю, чтобы насилие было совершено над тобой. Я защищаю тебя.»

Земля твоя — Осирис Ани, писец, чье слово — истина, в который сеют огонь, чтобы защитить, а ты — враг, которого приходят разрубить на куски... Когда-то знания вампира были совершены, и сводились к тому, чтобы обмануть Дьявола и землю. Но человек ушел с земли, и с ним ушли знания, потому что все знания взяты от человека, который получил их от Дьявола. Не доказано, что Иосиф прошел по земле Египта, но Египет был колыбелью цивилизации, в которой утвердился Царь и престолонаследие. В других местах народ решал, кому доверить себя. Может, египетские пирамиды смотрятся круто, но кто, кроме вампира, мог положить столько камней в одно место? Вспомни: лежит вампир посреди залы — и свиток на груди мертвеца, и хвалебные песни во славу себя на стенах, и входы и выходы… А змея на маске?... Могу предположить, что отец Иосифа был душой, тогда кто фараон? Или наоборот… Я тогда в лохмотьях не ходил, золота у меня поболее было. Руку дам на отсечение, что не обошлось без меня. Но как вспомнишь, если жалок человек и ненавидит Бога всем своим сердцем, поднимая Мученика до Благодетеля? Конечно, вампир думает, что пережить ужас ему будет легче, когда ни одна тварь не поднимается на него. Но так ли это, если убивает себя, чтобы расплодиться? Что он будет делать с мертвым самим собой? А с Дьяволом, который откроет и выпустит на него беснующуюся мерзость? Вот что я думаю, мы здорово влипнем, если не на того нападем! Но если не предупредим удар, обрушится бедствие.

— Мы уже влипли… — с убитым видом произнесла Манька, заметив странное крылатое существо. Заметила лишь потому, что оно зависло в вышине, нацеливаясь на поляну. — Ой, — испугалась она, указывая в сторону земли. — Что это?

Дьявол и Борзеевич, резко обернувшийся, тоже удивленно воззрились на парившее чудо.

— У этой птицы есть имя, — ответил Дьявол спустя минуту, наблюдая за полетом существа. — Знакомьтесь, Змей Горыныч Пекельный. Можно просто: дракон! Существо мифическое, самое, пожалуй, древнее рукотворное существо, но, безусловно, жизнеспособное. Выдержанный, как яд, который поднял его из земли. Врагу не спится!

Борзеевич как-то сразу побледнел, охрип, или потерял голос, издавая надсадный свист из легких.

— Братва, атас! Поджаримся! — он кинулся за скалу, разом оживившись, страшно перепуганный. Отдаленное равнодушие слетело с него. Сгребая камни, Борзеевич хоронил себя под ними заживо, не обращая внимания на язвительную насмешку Дьявола, бормоча громким полушепотом: — Я жил, я жив, я буду жить... Каждый раз наши встречи заканчивались смертельными ожогами! Ну, нет, не-е-ет, на этот раз не дамся! — он залез в вырытую яму, вопросительно взглянув на Маньку.

Манька смотрела то на Дьявола, то на Борзеевича, не понимая, какую позицию занять. Под землю ей не хотелось.

— Это вампиры прилетели посмотреть на самое страшное для них чудо, — успокоил ее Дьявол. — Им сейчас не до нас, но у Горынычей очень хорошее зрение. Схоронись-ка за камень, — предостерег он, подталкивая ее к валуну и прикрывая сзади. — Не приведи Господь, увидит! Благодетельные вампиры ищут избы, чтобы понять, какая Манька в них погостила!

Встревоженная Манька спряталась за камень, наблюдая за драконом.

— Но… как же избы? А вдруг вампиры нападут? — она до боли сжала кулаки, до крови закусила губу, шагнув вперед.

— Помилуй, Маня, избы не дуры! — Дьявол оттянул ее назад. — Не станут они выходить за границу дозволенного, а дерево не даст их в обиду. Полетают вампиры, полетают, да и улетят. Дерево избам силу прибавляет и ума. Вампиры не живые, им на землю, где полено корни пустило, не ступить. Оборотни люди, а и те пожалели, что связались.

Манька недовольно посмотрела на Дьявола, обнаружив в нем еще одну неприятную черту — он не договаривал. Или утаивал. Может, знай она, что на земле безопасно, ни в какие горы калачом ее не заманили бы, жила бы себе с избами. Но если не сказал, значит, так было нужно, Дьявол беды издалека примечал. Ступить не ступят, но похоронить современными тактическими разработками — запросто. Пока летал дракон, она не спускала с него глаз, вздохнув с облегчением, когда он набрал высоту и полетел в обход гор в сторону дороги.

Борзеевича из-под камней выковыривать пришлось насильно. Он ни в какую не слушал их, и даже не отвечал.

— В спячку впал, — констатировал Дьявол, когда прошло достаточно времени, а Борзеевич так и не появился на поверхности. — Всегда так! Ишь, чудак, — расстроился он, — сгниет как есть! Ведь говорил ему, в глиняном кувшине надо, запечатанном сургучом. Лежал бы тысячу лет без ущерба, — добавил торжественно: — Достань его, Маня. Пробил его час!

Манька отвалила валун, разобрала камни. Глубоко Борзеевич закопал себя и лежал с закрытыми глазами, скрестив руки на груди. Он оказался нетяжелым. Оклемался, лишь когда его вытащили его на поверхность и напоили живой водой. Спасенный открыл глаза, не сразу признал Маньку, но Дьявола узнал сразу, заулыбавшись и попытавшись встать на ноги.

— Вот так лежал бы вечность! — сказал Дьявол, отпуская его руку. — Прах к праху! Место ты выбрал удачное. Ну не съели, кто нашел бы здесь? — проворчал он. — Древности из-под земли собираем, будто археолог у нас Маня, а откуда у нее знания такие? Ведь должен быть диплом государственного образца! И солнце вот-вот сядет…

— Ох, Маня, я под землей долго не могу быть! — виновато пожаловался Борзеевич, все еще пьяно блуждая глазами, щупая больную голову. — Как угодил под землю и сверху присыпало, глаза слипаются, и сон накатывает. И вижу я, как рассеялся один народ — и ушел в Небытие, и рассеялся второй...

— И тоже в Небытие ушел, — подсказал Дьявол, похлопав Борзеевича по плечу. — Знаю я, эту историю. А про месяц ясный под косой, не видал ли? Был бы сон в руку! А то Манька у нас самую косу видит уже, а месяц ей пока не светит! Ох, Маня, сколько неприятностей от тебя, окосели вампиры... Думаешь, от хорошей жизни тут летают?

— Ах, Маня, спасибо тебе, красная девица! — Борзеевич сложил руки перед собой и низко поклонился, не обращая внимания на сарказм Дьявола.

— Она не красная — это она в крови утопленная! — оценивающе взглянул на Маньку Дьявол. — Не в том веке, — напомнил он Борзеевичу. — У нас все по-простому. Спасибо говорят, чаще подсчитывая, чем расплачиваться придется, жалея, что спаслись.

— Совсем даже… И ничего мне не надо! — ответила Манька, слегка покраснев.

Опять Дьявол спал в ее мыслях. Именно так оно и было, но ведь не со зла подумала, чего у Борзеевича попросить: ну помог бы ей маленько нести железо — ведь не железная она! Но Дьявол решил железом ее убить, выставляя на осмеяние любые мысли, которые облегчили бы ее существование. Почему он был так против помощи, она не знала, но не обижалась. Борзеевич тоже не пустой шел — нес живую воду, свою одежонку запасную, которую подкладывал Маньке под голову и на камни, чтобы было чуть помягче, котелки и много чего еще. Но с железом-то не сравнить!

Она последний раз взглянула на землю. Дальше дорога шла вниз к подножию второй горы. Частично две горы срослись между собой, и выше вторая гора была, но если подниматься, то примерно столько же. Борзеевич тоже засмотрелся. Солнце опускалось за вершину, и выглядела гора, как темная голова великана, увенчанная красным ореолом. Взгляд у него был удрученный — новой горе он был не слишком рад. Оглянувшись назад и заметив Дьявола, он мужественно взял себя в руки, деловито обозревая место для лагеря. Было еще не поздно, но тень горы быстро ползла по склону в их сторону. Гораздо быстрее, чем закатывалось солнце. Тень покоренной горы, на которой они стояли, уже накрыла и озеро, и благодатную землю, и реку. Манька вдруг к своему изумлению заметила, что тень не проглотила их — от земли тотчас поднялось голубое сияние, которое разгоралось все ярче и ярче, земля теперь казалась необыкновенно сказочной, таинственной, словно нарисованная неоновыми красками.

Дьявол тоже сканировал местность, чему-то улыбнувшись. Он вдруг взял из ее рук посох, спустившись ниже на ровную широкую площадку, ударил по снегу в неприметном углублении двух скальных выступов, обваливая снежный сугроб и обнаруживая вход в пещеру. Манька и Борзеевич ахнули от восторга — такие пещерки им попадались нечасто, но получалось, что Дьявол знал их на перечет. Оставалось как следует ее прогреть — и выспаться можно было по-человечески. Они уже катились вниз, обгоняя друг друга.

— Наверное, надо как-то отметить покорение первой вершины? — беззаботно предложил Дьявол, заглядывая внутрь и удовлетворенно крякнув.

— Я бы лучше помылась, — Манька вошла в пещеру, высоко поднимая ветвь неугасимого полена.

— Я бы тоже… Оброс я. Скоро за бороду начну запинаться, — согласился Борзеевич, по хозяйски обойдя пещеру вдоль и поперек, втыкая ветви в землю.

— Одно другому не мешает, — кивнул Дьявол, зачем-то прощупывая и простукивая стену.

Делал он это перстами, крест накрест. Скрещенные пальцы Дьявола к добру не приводили — и правда, стена начала вибрировать… Насторожившиеся Манька и Борзеевич, с вытянутыми лицами наблюдавшие за ним, как по команде пали на землю, обхватив голову руками. Лежать пришлось недолго, стена сразу же перестала вибрировать, с глухим стуком из нее вывалился добрый кусок гранитной плиты. Обе головы поднялись, рассматривая плиту с недоумением.

— Я подумал, понадобится тазик… — рот Дьявола растянулся в ехидной усмешке. — Ну не в котелке же, в самом деле, кипятить воду!

Гранитный тазик оказался что надо. С помощью Дьявольского кинжала вогнутую плиту быстро углубили и поставили на огонь, натаскав снега. Приготовили место для ночлега, убирая с лежака острые камни и выравнивая песком. Покорение вершины и обустройство бани не отменило мучений по физподготовке. Борзеевич, заглянув в рюкзак, который со времени их путешествия значительно отощал, и, убедившись, что из запасов ничего не осталось, решил составить ей компанию. Маньку решение Борзеевича обрадовало, но уже через пятнадцать минут она об этом пожалела, с круглыми от изумления глазами наблюдая за тем, как резво Борзеевич уворачивается и наносит ответные удары почти в то место, где Дьявол должен был находиться. Если бы на месте Дьявола была она, раз десять была бы уже мертвой. Но стоило поверить, что Борзеевич устоял, как сразу же был повержен Дьяволом десять раз подряд и на десятый взмолился, ругая Дьявола, который насилием над учеником непедагогично отбивал охоту изучать искусство боя на первом же занятии.

Дьявол помог старику подняться, недовольно попеняв, что Борзеевич потерял форму. Борзеевич не в первый раз занимался с нею, но никогда раньше не демонстрировал свои выдающиеся способности так явно, поставляя себя на многие головы выше. Манькины брови поползли вверх еще выше. Это что же, дурили ее, когда она жалела Борзеевича, таская на себе как куль с мукой, когда он, растянувшись под деревом, вопил как пострадавший?

— Ну… — оба повернулись в ее сторону, один снисходительно с ехидцей, второй строго.

Манькины плечи опустились. Из всего она поняла только одно — ее осмеяли. Выходит, зря она собой гордилась, радуясь, что успехи ее намного превосходят Борзеевские.

Борзеевич отправился в пещеру, опробовать баню, а она в этот вечер, может быть, впервые поняла, что никакой физподготовки у нее не было и в помине. Дьявол забыл, что она человек. В пещеру Манька вернулась выжатая, как лимон. Пот с нее еще долго струился градом, и живая вода не сразу вернула силы. Мышцы живота, рук и ног болели, будто ее растягивали на дыбе. Порка была подобна массажу. Последние метры она ползла, лишившись сил.

Когда вползла в пещеру, Дьявол и чистый и подстриженный Борзеевич, в трусах, с полотенцем на плечах — постиранные штаны его висели на веревочке, рядом с портянками, в которых просвечивали дыры, сидели на земле, скрестив ноги в позе лотоса, и пили кипяток из кружек. Заметив ее, Борзеевич молча, с достоинством, поставил между ними еще одну кружку с кипятком, накрытую ровно срезанным ломтиком железного каравая, как бы приглашая присоединиться. Манька приняла приглашение, уминая железо и запивая кипятком, украдкой рассматривая стариковские дряблые мышцы, которые с опытным мастером никак не вязались. Пожалуй, она его зауважала — не стоило судить по внешнему виду о сути. И обрадовалась, когда Борзеевич, накрасовавшись всласть, вернулся в обычное состояние, собираясь оставить пещеру, запросто попросил у нее полушубок, чтобы и она могла помыться, не смущаясь.

Манька разобрала вещи и протянула ему дополнительно теплый свитер. Не хватало ей еще одного Дьявола!

— Полушубок у меня тоже дырявый стает, — она показала ему внушительную потертость на спине, которая просвечивала ветхостью против света.

— Если так дело пойдет, к финишу придем голые, — огорчился Борзеевич, со скорбным выражением постояв над своими изношенными лапотками. Он неохотно достал из рюкзака новые, обулся и вышел. Дьявол вышел следом, сочувственно нарочито громко вздыхая: о-хо-хо, о-хо-хо…

На следующее утро Дьявол поднял их не свет ни заря. Настроение у всех было отличное — предстояло спускаться под гору. Весь предыдущий день стояла хорошая погода, и теплый ветер с долины дул в сторону гор. Не иначе Дьявол готовил ледовую горку. Покидать нагретую пещеру не хотелось. Борзеевич на секунду другую задумался, пока Манька одевала рюкзак и колчан со стрелами, перекинув за спину запасной посох и лук.

— Знаешь, Маня, когда люди покоряют что-то, они обязательно на этом месте оставляют о себе память. Флаг там, или надпись… — сказал он, решительно порывшись у себя в кармане и вынув уголек. — Я, пожалуй, тоже оставлю.

— Лучше нацарапать, — подсказала Манька. — Углем — это ненадолго.

Она вынула из ножен кинжал Дьявола и передала его Борзеевичу.

«Здесь был мастер Гроб» — аккуратно вывел Борзеевич.

Манька взяла у него кинжал и нацарапала рядом: «и Маня» В пещеру заглянул Дьявол, недовольный тем, что они долго собираются.

— Думаю, мне тоже стоит напомнить о себе, — заметив, чем они заняты, то ли спросил, то ли уже решил Дьявол.

«и Дьявол» — ровным почерком вывел он. Кинжал ему не понадобился. Рука у него враз стала лапой, и по стене он чиркнул когтем, из-под которого посыпались искры, будто надпись он выпиливал. Внизу он очертил круг и вписал внутрь размашистую перевернутую букву А с выступающей перекладиной. Манька усмехнулась, погладив крест крестов, который согревал ее, когда совсем становилось холодно.

— Как ровно мы поделили стены, — заметил он, рассматривая надписи.

— Сойдет, — сказала Манька не совсем довольная, что писать приходится на покоренной вершине, на которую при желании мог бы влезть каждый пятый.

Глава 7. Вперед или назад?

Ледяная горка оказалась как раз такая, как они и предполагали.

С горы к подножию второй вершины съехали к обеду второго дня, изредка останавливаясь, когда местность становилась скалистая, или ее пересекали расщелины, или со всего маху въезжали в рыхлый снег, или наезжали на холм, когда дорога шла на подъем. На ночь просто не смогли остановится, потерявшись и катившись уже вслепую. Весь подъем Маньке приходилось держать ноги елочкой, используя посох, как третью ногу. Скользкая подошва то и дело норовила укатить не в ту сторону, железные обутки скользили по насту, как взаправдашние коньки, но конькобежец или горнолыжник из нее получился никудышный. Часть пути со свистом в ушах она просто катилась на спине, на заднем месте и на коленях, с ужасом прислушиваясь к тому, как легко рвется полушубок и штаны, цепляясь за случайные выступы острых камней и скал, припорошенные снегом. Благо, снега было много, склон горы под ним был почти ровным, перелетая через глубокие расщелины и ущелья на немыслимой скорости.

Хуже пришлось Борзеевичу. Его самодельные снегоступы, сплетенные из ивовых прутьев, при спуске оказались бесполезными. Он катился в лаптях, проверяя их на каждой остановке. Наконец, как раненная птица, он испустил вопль, и замотал портянки поверх лаптей, используя запасную пару. Всю остальную дорогу он предпочел, как Манька, катиться на спине или на заднем месте, используя для торможения и рулевого управления рюкзак.

И когда, наконец, они оказались внизу, где их уже поджидал Дьявол, они в полной мере смогли оценить свой ущерб.

Он оказался настолько значительным, что даже Дьявол озаботился, расстроено и с тревогой рассматривая порванную в нескольких местах одежду, не думая на этот раз упрекать или поучать их. Козлиный полушубок Борзеевича пока держался, но мех кое-где начал выставляться. Манькин полушубок можно было выбрасывать, вряд ли он подлежал реставрации. Ко всему, внизу было много теплее, чем вверху, снег был сырой — Борзеевич и Манька промокли до нитки.

Молчали все. Первым заговорил Дьявол.

— Мы, в любом случае, наверное, должны вернуться. Твой полушубок сказал свое слово, — обратился он почему-то не к Борзеевичу, а к Маньке.

Она почувствовала себя виноватой — это она положилась на вещь Бабы Яги. Получалось, что если придется вернуться, то только из-за нее. У старика Борзеевича одна запаска лаптей еще оставалась, а она ничего взамен полушубка не положила, оставив в избе проверенную временем курточку на искусственном меху. Манька с тоской посмотрела вверх на гору, на которую поднимались пятнадцать дней и скатились за сутки. Теперь вершина была так далеко, что ее едва было видно — она тонула в голубой дымке, как когда она смотрела на горы с того места, где хоронила покойников. С этой стороны гора была не такая крутая, но пологий спуск был куда как длиннее, чем подъем со стороны благодатной земли, изрезанный глубокими впадинами. Наверное, путь обратно не покажется легче. И здесь были места, которые пришлось бы преодолевать с трудом. Не могло же быть такого, чтобы там за горой была еще одна гора! Да, вторая гора была выше первой и высилась как исполин, но опыт уже был.

На всякий случай она поинтересовалась, перебирая в руках полушубок, вернее, то, что от него осталось:

— Дьявол, а что там, дальше? — она кивнула на вторую гору.

Дьявол взглянул на нее загадочно.

— Почему я должен тебе об этом говорить? Понятия не имею, — не моргнув глазом соврал он, заложив руки за спину.

Манька поняла, ни за что не скажет. Он наказывал ее и за шубу Бабы Яги, и за то, что она бросила железо на чердаке избы, и за то, что не предусмотрела многих вещей. По крайне мере, не заманивал вглубь. Еще бы, наверное, впереди не было не оборотней, ни вампиров — там их не ждали, он же всегда направлял ее только в самые опасные места! Борзеевич притих, то обращая взгляд в сторону пройденной горы, то в сторону еще непокоренной. Заметив дыру на его заднице, Манька достала из рюкзака свои запасные брюки и бросила ему. Он на лету поймал, радостно примеривая на себя.

— Только не обрезай, — попросила она. — Загни и подшей. А ты как думаешь, что там за этой горой? — обратилась она к нему за поддержкой.

— Ой, Маня, не знаю, полагаю, государство! — ответил Борзеевич беззаботно, натягивая ее штаны поверх рваных. Дыра на заднице, видимо, поддувалась — пощупав ее, он начал стягивать с себя и те и другие. — Многое о месте сем говорят, но разве упомнишь, если нет человека, который побывал бы здесь и рассказал об этом? — отнекался он от ответа. — Я как ты, я всегда интересовался этими горами. Горы, это тебе и хроника историческая, и кладовая, и мудрое созерцание…

Переодевшись, он как-то сразу повеселел. Она тоже переоделась в сухое. В первый раз ей приходилось принимать такое ответственное решение за всех, и о себе Манька думала меньше всего. Понять, что думал Дьявол и Борзеевич, у нее не получалось — один слюнявил палец и грыз себе ноготь, второй, расположившись прямо на снегу, усевшись на рюкзаки, подшивал свои старые штаны и укорачивал новые.

— Маня, не думай о нас, — рассмеялся Дьявол. Он неопределенно кивнул. — Я Дьявол. Мне и здесь хорошо, и там. Я не раз здесь бывал, но я не собираюсь брать на себя ответственность за каждый могильный холмик. Поэтому советовать ничего не собираюсь, а Борзеевича никто не звал — сам напросился.

Манька понуро посмотрела назад, посмотрела вперед, на часть ободранной толстой подошвы своих обуток и сточенный за пятнадцать дней подъема посох. Пожалуй, если подняться на следующую гору, то посох и обутки сносятся еще на четверть, посчитала она с некоторым облегчением.

— Дьявол, с тобой свяжешься, не оберешься от себя самой! — не ожидая, что способна сказать такое, произнесла Манька, изо всех сил стараясь казаться решительной. — Немногим пришло бы в голову идти вперед, но немного голов ищут вампира, чтобы отвязаться от него. Пойду-ка я в эту гору! Спустимся вниз, что-нибудь придумаем насчет одежды. Мне смешно, когда вы говорите, что среди людей, людей нет. Как без людей-то? Соль, мыло — и те не достать.

Манька боялась подумать, что за следующей горой государства, как такового, могло еще не быть. И с тревогой думала о том, что избы могли не послушать Дьявола и впустить дракона с вампирами на землю. Все-таки они знали Благодетельницу с младенчества и доверяли ей, может быть, больше, чем ей и Дьяволу. А значит, новая беда уже пришла на землю. Без изб неугасимое поленье дерево не станет защищать ее. Она хотела верить Дьяволу, но не верила, много раз убеждаясь, что как к плохому, так и к хорошему он относится одинаково хорошо. О чем ему переживать, если он всегда может вернуться в свой Ад или Рай, где у него такой земли намеренно? А ей, вполне возможно, возвращаться уже некуда, поэтому Дьявол не сказал ни да, ни нет. Скажет потом: «Еще, Маня, одно дело не довела до конца, а избы в плену в это время были!» А когда узнает, снова придется лезть в горы, чтобы достать дворца Благодетельницы, вызволяя избы. Играть в прятки с вампирами становилась все опаснее. Могло быть и такое, что пока они черным по белому рисовали себе любую опасность, но только не опасность, которая могла исходить от нее. А если поймут, кто воду им мутит? Замерзать ей было не в первой. Лишь бы с пути не сбиться и не уйти в ту четверть государства, которая полностью под такими горами.

Манька достала карту и разложила перед собой.

Место под горами было обведено красной жирной линией, как головастик с хвостиком — и вся территория под горами белое пятно. Теперь на карте в этом белом пятне хвостик украшали восемнадцать крестиков и две предупредительные синие черты — пропасти, замеченные ими слева от первой горы и одна расщелина. Отмечали пещеры и места, по которым подъем был чуть легче, чем в других местах. Манька приблизительно смерила расстояние. Карта была ни то, ни се… — в меридианах и параллелях она не разбиралась.

— Идем дальше, — она сунула карандаш за ухо, как всегда делал Борзеевич, когда вел расчеты и записи. — Нам обратно нельзя. Опозоримся. Шубу я починю, — Манька повертела одной ногой, второй. — Эх, съехала бы на обутках, полподошвы бы уже сносила!

— Учись, катись, — посоветовал Дьявол. — Тут не так круто, одной ногой, второй, разворот попробуй.

— Пока до подъема идем, я тебе покажу, — пообещал Борзеевич. — Есть у меня в запасе парочка приемов. Со второй горы на ногах съедешь! Это у меня… — Борзеевич пнул снегоступы. — Бестолково мы с тобой собирались в дорогу — констатировал он.

За разговорами прошли еще с полкилометра. Место тут было не ровнее, в чем в других местах, но до основного подъема было еще далековато. Борзеевич оказался мудрее, и пока искали укрытие от ветра, закатал по дороге снежный кирпич. Крепость возвели быстро. Спать на снегу им было не впервой. Но упрятать себя под снегом не получилось.

Стоило воткнуть ветвь в землю, и снег начал таять в этом месте, утекая в землю с такой скоростью, что Манька и Борзеевич кое-как выбрались из образовавшейся мгновенно ямы, не успев подобрать неугасимую ветвь, провалившуюся под снег. Очевидно, Борзеевич принял за землю обломок скалы, которая скатилась со снегом с вершины. Однажды уже им приходилось пожелать неуправляемой неугасимой ветке загореться, не докопавшись до земли. Благо, оказалось не глубоко, поток воды был направлен не в их сторону. На вершине горы снег таял уже не так быстро, и о том случае спустя какое-то время забыли. Ту толстую рогатину они так и не нашли, и когда снег сошел, еще одну ветку посадили в землю, которая за ночь пустила корень и веточки. Отросшие отводки обломили и рассовали по всем местам, подращивая каждую ночь, но толстую рогатину, которая набрала силу и могла сразу обогреть пещеру или дать достаточно тепла на открытом месте, было жалко до слез.

— Маня, там, под нами, похоже, лес! — виновато проговорил Борзеевич, показывая рукой на показавшиеся верхушки в том месте, где только что сидели.

— Мне было бы странно, если бы его не было. Людей нет, пилить деревья некому. Что ж ему не нарасти? — подмигнул им Дьявол, оборачивая себя в резиновый водолазный костюм с трубочкой, очками и ластами. — Ветку воткну в землю, чтобы не пропало добро, а вы бегите, пока плыть не пришлось…

Манька и Борзеевич припустили со всех ног.

Бежали долго. До того места, откуда снег сошел в долину, открывая под собой каменные глыбы, очевидно, катившиеся с самой вершины каждый раз все дальше и дальше. Обернувшись, не поверили глазам: там, где они останавливались, бурлило озеро, вращаясь по кругу и обрушивая в себя тонны снега, образовав огромное озеро, которое пробивало себе дорогу в низину, к руслу реки между горными хребтами.

— Ну вот, обратной дороги у нас нет! — грустно подытожила Манька, немного испугавшись, что было бы, если бы она повернула назад. — Слава Богу, что мы не туда...

Очевидно, Борзеевич думал о том же.

— А у нас ее и не было! — слегка удивленно произнес он, став лицом белее снега.

Оба разом примолкли.

Идти по горам было тяжело. Манька ненавидела и себя, и Дьявола, когда поднялись на вторую вершину и увидели гору еще выше, и еще круче. Она совсем не обрадовалась и горестно вскрикнула, как раненная птица, схватившись за сердце. Борзеевич побледнел и потрясенно застыл с открытым ртом — тогда как Дьявол немедленно поздравил их обоих с покорением второй вершины, пожав им по очереди руку, и пока они молча взирали на новую беду, вскипятил чаю, разливая по кружкам.

Проходили в день не так уж много, если мерить расстояние километрами. Но тот же Дьявол утверждал, что многие альпинисты еще меньше проходят. Потихоньку набирались опыта и лезли вверх приемами, которые отрабатывали на занятиях по физподготовке. Учились друг друга страховать, перебираться с одной скалы на другую, подниматься по веревке...

Поднимались теперь много быстрее, чем когда покоряли первую вершину. Каждая гора была выше другой, порой вдвое, а то и втрое, и каждая имела с одной стороны высокие отвесные стены, с другой была относительно пологой, так что можно было по ней катиться чуть ли не до следующего подножья, будто кто-то специально образовал их таким образом — мол, покорил, проходи дальше! Но когда оказывались внизу, то сразу начинали понимать, что и с этой стороны подняться на вершину ничуть не легче, чем с той, откуда пришли. Все склоны были изрезаны пропастями и ущельями, поначалу не такими глубокие, как после третей горы. И нередко на дне той или иной пропасти можно было увидеть лаву, дым и копоть с горячими фонтанами пара, которые вырывались на поверхность и поднимались на огромную высоту. И тут уж Ад Манька описывала Борзеевичу во всем его многообразии, подкрепляя рассказ наглядными примерами. Борзеевич сразу же доставал веревку и раскладывал ее на земле, чтобы стрела летела до самого другого края и не упала, как бывало, пока он не наловчился не путать один конец с другим. Хитрость веревки была в том, что она должна была быть всегда натянутой. Стоило ее освободить, как узлы на одном ее конце на глазах начинали распускаться. И через десять минут можно было сматывать ее.

Страшнее оказалось с вершины смотреть вниз на ту сторону, откуда пришли. Вот это была пропасть, так пропасть!

И каждый раз, когда начинали подъем, надеялись, что наконец-то достанут цивилизованную часть государства, на которую Борзеевич наговаривал по вечерам, описывая жизнь и быт цивилизованного общества, который Маньке казался диким и варварским. Ну как поверишь, что все модели чьи-то любовницы, и так стали моделями? Или, что всеми СМИ заведует Служба Безопасности Их Величеств, и потому на экране одни и те же новости, одни и те же передачи, и одинаковые артисты. Это было ближе к правде. Или, что всем исполнителям воли Их Величеств в горячих точках после чистили память и прививали хорошие манеры электрическим током прямо по мозгам. Это было правдой, Манька знала и без Борзеевича, был у нее такой знакомый, не скрывал, что лечили его таким образом от бессонницы, которая приходила к нему с трупами убиенных врагов и товарищей.

Она все чаще задумывалась, а на кой ляд она идет к Благодетельнице, если и так понятно, чем закончиться встреча. Скормят драконам, делов-то! Говорить по душам давно расхотелось. Даже из необходимости помочь бедным девушкам, которых убивали, чтобы она умирала вместе с ними.

Или заставят как-то самой убиться. Душу даже Египетские фараоны не рисковали забодать, выставляя себя перед Осирисом Ани Спасителями. Значит, и ей не след. Даже будучи вампиром, душа-вампир все еще оставался костью земли — носителем ее маленькой, но, безусловно, полезной матричной памяти, которой была грош цена, после того, как вампиры ее испоганили. Ничего хорошего не вспоминалось. Даже домишко свой, в котором она прожила столько лет, казался ей темным пятном, размытым и удаленным из памяти. Кругозор у нее был ограниченным, всевозможные яства, или там платья на себя примерить она или не могла вовсе, или представляла с трудом. И как правильно сказал Дьявол, сны ей снились самые убогие: подвалы, развалюхи, заросшая сорняками земля, места общего пользования, военные действия, притоны и места разврата. Только однажды ей приснился санузел, в котором она осталась бы пожить: весь зеленый из яркого светлого камня малахита, украшенный лепниной из золота, с высокими потолками, с люстрой из хрусталя, с раковиной и унитазом из цветного фаянса, с золотыми кранами и хрустальными ручками. И пол там был особенный, выложенный узором. Но сразу же после этого вывели ее на паперть и повели по таким местам, когда человек уже и со скотиной себя не сравнил бы. Даже свое лицо, которое видела каждый раз, как смотрелась в зеркало, не могла вспомнить и увидеть таким, каким она его видела. Вот если представляла себя голубоглазой красавицей с пышными волосами пшеничного цвета, то воображение рисовало образ свой живенько, беззастенчиво напоминая, что она-то как раз такой красавицей не являлась. И так порой хотелось на каждую косточку свою посмотреть, чтобы просвечивало сквозь них солнышко, каждое ребрышко посчитать — но хоть и железо ела, и спала на камнях, шла, отмеряя километры, оставалась без признаков худобы. Бывает же такое!

Что можно сделать с такой памятью, Манька не представляла, но как ни крути, другой у нее не было. Пораньше бы ей подняться в Ад, да посмотреть, чем голова ее забита.

На счастье, на мысли о самой себе времени оставалось немного. Втянулись и больше переживали за подъемы, чем вспоминали о вампирах. Все время приходилось думать, как не сорваться в пропасть, или найти уступ, на который ступи, и не упадешь. Или от порывов ветра укрыться, чтобы не сдуло со скалы. Неожиданности горы приготовили на каждом шагу, даже вода не закипала как следует.

Дьявол рассматривал препятствия, как великое удовольствие для себя самого, каждый раз устраняя их по-новому. То он скатывал камень с горы, который застревал между двумя берегами пропасти. То обваливал стены пропасти, чтобы можно было спуститься и подняться. То отводил их в сторону, где пропасть имела узкий перешеек, по которому можно было перекинуть веревку или пустить стрелу с веревкой. Последнее решение всегда первым приходило в светлую голову Дьявола, а предыдущие лишь в тех редких случаях, когда никакой веревки им бы не хватило. Первые несколько разов на тонкой ниточке над лавой Манька тряслась как осиновый лист, и потом тряслась, но сама, не раскачиваясь и не пугая Борзеевича, который висел или впереди или позади. Мотки веревки с собой, конечно, не несли, моток был один, но каждый раз ее раскручивали и удлиняли из себя самой, и каждый раз она становилась все тоньше и тоньше. Веревка была взята у изб, и Манька подозревала, что сплел ее сам Дьявол, а иначе как бы еще-то она удержалась над пропастью?! И стрела с ней летела до самого другого края, обязательно втыкаясь в каменистую землю под углом.

Не все стрелы после этого удавалось подобрать. Стрелы в ее связке таяли с такой скоростью, что Манька, наконец, после третьей горы, внезапно разуверившись что она последняя, не выдержала и подняла бунт, наотрез отказавшись переправляться на другую сторону с помощью веревки.

— Стрелу не дам! — заявила она. — Будем спускаться и подниматься по всем правилам альпинизма. А если бы у меня стрел не было?! А если с той стороны нас оборотни поджидают? Не дам!

— Маня, там метров триста! — возмутился Дьявол, заглядывая вниз. — Если обходить, — он приложил руку козырьком, пытаясь разглядеть конец ущелья, — тоже… полдня уйдет! Мы целый день на эти тридцать метров потратим, когда можно за пять минут перебраться! Мы могли бы порадовать Благодетелей на день раньше! А вдруг они уже вырвали дерево и пытают избы?!

— Не надо пугать, я пуганная. Вырвали, посадим новое, а избы… Избам они ничего не сделают... Дура у нас Царица, чтобы добро свое уничтожить?

— Могут. Драконы могут. Кто еще-то мог бы посадить их на цепь? Говорят: торопись не торопясь. Терять полдня на то, чтобы перелезть через эту канаву — глупо. А вдруг погоня начнется за нами? Спохватятся, да и пошлют. Полнолуние каждый месяц наступает. Оборотень, например, эту канаву перескочит и не заметит. Хороший спортсмен-альпинист здесь тоже ненадолго задержится!

— Мы не знаем, что нас с той стороны гор ждет! Я буду вжик-вжик ножичком махать, когда сотня бешеных зверей набросится?! Можно же по другому как-то! Взял бы да перенес конец веревки на ту сторону! Мы стрелы тратим не на нечисть, а на себя! — хмуро напомнила она.

— А меня нет, я существо недоказанное! — рассердился Дьявол, разуплотнившись до состояния легкой видимости. — Я ни на этой и не на той стороне! Во время военной операции на меня не рассчитывайте!

Борзеевич думал. Думал так, что было видно, как шевелились извилины.

— Можно было бы использовать бумеранг, если бы там было дерево или что-нибудь, за что можно обвить веревку. Но бумеранг надо уметь кидать — это раз, а второе, там нет ничего. Еще есть специальный пистолет, который выстреливает и прибивает крюк с веревкой, кто-то один перелазит, остальные ждут, если срывается, вытаскивают. Но у нас такого приспособления тоже нет. Еще можно перелететь…

— Если мои стрелы жалко, обычные возьми! — обижено произнес Дьявол, расстроившись окончательно.

— Где их взять? — Манька не собиралась уступать. Низина поросла лесом, но обычная стрела вряд ли чем-то поможет — камень не пробьет и от веса переломится.

— Вырастить! — любезно подсказал Дьявол.

Манька прошлась взад-вперед, косым взглядом пересчитав оставшиеся в колчане стрелы, радуясь, что ее не видят избы. Она молча обругала себя всеми матерными словами, какие нашла в своем лексиконе. Могла бы сама догадаться. Обычная стрела из неугасимого полена пробивала камень не хуже Дьявольской, правда летела по обычной траектории. Зато, если воткнется в землю, через десять минут такую стрелу только срезать, а нарастить можно было нужной длины и толщины. И не растает, как Дьявольская. Выходило, что все это время тратили Дьявольские стрелы впустую.

Место оказалось как нельзя более удачное. Такая низменность в горах им встретилась впервые. Широкая, живописная, поросшая лесными массивами межгорная долина имела горячие источники, которые обогревали ее. И тут и там паслись животные, частью давно вымершие на большой земле. Не так много, но здесь, похоже, им жилось неплохо. Скорее всего, они мигрировали между двумя хребтами с севера на юг. Недалеко шумел водопад, закрытый со всех сторон ледяными наростами. Несколько дальше раскинулось незамерзшее горное озеро, в котором вполне могла водится рыба, которую только тут и могли выловить.

Остановка предполагалась на неделю. Недельный отдых был как нельзя кстати. Помыться не мешало. Оставшись без еды, старик переживал более всего, неугасимое полено за такой срок вполне способно нарастить зелень и грибы. Одежда требовала основательного ремонта, из теплых вещей целых почти не осталось. И обувь… Манька очень жалела ноги Борзеевича: лапти его сносились, когда они еще только на третью вершину поднимались, и шел он, обмотав ноги тем что под рукой нашлось. Но тряпичное подобие обуви снашивалось куда быстрее. Получалось, что с нею Борзеевич разделся окончательно. Манька извела на ноги Борзеевича и капюшон шубейки, и пошитые из подола меховые штаны, прошивая меховые тапки остатками лаптей. Сильно они пожалели, что первую сношенную пару он оставил в пещере, где заночевали после покорения первой вершины. Подошва получилась бы потолще, чем из двух сношенных пар. Но и эта обувка хватала ему ненадолго. Из носка давно выпирали пальцы, перетянутые портянками, тоже изношенными и похожими на половую тряпку. Оба понимали, что если не придумают что-нибудь немедленно, когда переберутся через четвертую вершину и не увидят государственное продолжение — к ним придет хана. Такая хана, которая по-разному называется: костлявая, безносая (непонятно почему, особенно, когда курносая!), капут, криндец, конец, навь, сыра земля... Вслух об этом старались не говорить. Деревья были занесены снегом, но оба были уверены, что смогут опознать липу.

И просто отоспаться, плюнув на Дьявола и на его бессовестное издевательство.

— Правильно, Маня, — поддержал ее Дьявол, не дожидаясь, когда она выскажет свои мысли вслух. — А время потратить с пользой и освоить, например, бумеранг…

Манька взглянула на него хмуро исподлобья. Последнее отменялось. С Дьяволом, когда зависишь от него полностью, не поспоришь. Но отдохнуть-то надо! После второй горы дела их были совсем плохи. Оба устали, приходилось постоянно рубить ступеньки в скалах, заступы и выемки, чтобы ухватиться рукой или поставить ногу. Дьявол их торопил, оставляя на отдых лишь столько времени, чтобы сомкнуть глаза и уже подняться.

Не сказать, что гнал, больше времени уделяя обучению премудрости выживания в горах — и выкопировке местности, с нанесением на карту проложенного пути. Этого ни Манька не Борзеевич не понимали — возвращаться в горы они не собирались, но не спорили, неожиданно заметив, что начинают лучше ориентироваться, порой умудряясь приметить каменные развалы издалека и опознать вблизи каждый камень. В горах то и плохо, что сверху приметил одно, а подошел, и совсем другая картина открылась.

Небольшой грот нашли несколько в стороне от основного пути, сместившись на километр к водопаду. Там же неожиданно обнаружили переход через пропасть на другую сторону. Перебрались через пропасть, повеселев. Но план решили не менять, стрелы были нужны, а еще колышки, которые давно закончились. Предстояло взбираться на гору, которая и по размеру, и по крутизне превосходила третью гору чуть ли не вдвое. С первой горой ее уже не сравнивали, она показалась им холмиком, когда смотрели на нее с высоты второй вершины.

А когда приблизились к замеченному гроту, застыли, внезапно оказавшись у рукотворной лестницы, с редкими высеченными в скалах ступенями, которые вырезал кто-то до них...

Так разреветься мог только Борзеевич.

Он как-то вдруг помолодел, в седине появились рыжие, как огонь, и черные, как смоль волосы, воспрял духом, долго пытаясь вспомнить, откуда у него дежевю — но так и не смог. Манька тоже с удивлением рассматривала поросшие мхом полуразрушенные ступени, не веря глазам, щупая их руками, даже не пытаясь придумать объяснение.

— Ну, я бы удивился, если бы люди здесь совсем ни разу не прошлись! — обескуражил их Дьявол. — Эта маленькая планетка истоптана вдоль и поперек. Нога человека не ступала только там, где человек никогда не существовал.

— А что, раньше нельзя было сказать, что путь проторен?! — возмутилась Манька до глубины души, высматривая, где, в каком месте горы ступени заканчивались. — Столько времени потеряно! Сколько мы тут, Борзеевич, два месяца?

Поверить глазам она не решалась.

— Скоро... Еще полмесяца... — хлюпнул Борзеевич носом, зачем-то обнюхав ступеньки.

— И однажды понять, что вы в горах ни к чему не пригодны? — ехидно заметил Дьявол. — Напротив, я всеми силами «за»! — он покрутил перед собой руками, разглядывая их. — К чему мне ваша образованность?

Манька с Борзеевичем переглянулись, понимая, что про ступени лучше забыть. Дьявол не собирался восторгаться подъемом. Оставалась надежда найти липу и сплести Борзеевичу новые лапти.

В первый день решили очистить от снега участок земли, где бы имелась добрая земля. Рисковать не стали, воткнув ветку неугасимого поленьего дерева в землю у самого входа, и несколько веточек связали в пучок веревкой, бросив на снег. Снег сразу начал таять. Довольные своей сообразительностью, оба отправились обустраивать грот, для начала завалив камнями вход, но так, чтобы можно было свободно зайти и выйти, а при необходимости передвинуть камень и закрыться в гроте совсем.

На этот раз тазик пришлось вырезать самим. Дьявол наотрез отказался, заявив, что выпрашивать подарки насильно то же самое, что с ножом у горла заставить вынуть кошелек из кармана. Тазик не получался, зато вокруг валялось с десяток тарелок. Нож резал стену, но ни Манька, ни Борзеевич так и не придумали, как отколупать кусок плиты от стены, чтобы плита в высоту была достаточная для вмещения некоторого количества воды. Кроме того, стена оказалась не гранитная, а из хорошо спрессованного песчаника и щебня, связанная глинистыми прослойками, и стоило вынуть кусок и приложить к нему усилие, как он тут же начинал колоться и рассыпаться.

Расстроенный Борзеевич вышел на воздух посмотреть, как идут дела с расчисткой земли. Манька вышла следом, тоже удрученная неудачей.

— Мы с тобой как два глиняных горшка, у которых, если Дьявол не нальет, нет ничего своего, — недовольно проворчала она, покосившись в сторону Дьявола, который обваливал некоторое количество земли, чтобы растаявшая вода уходила в ущелье.

Борзеевич повернулся к Маньке и как-то без ума, невразумительно, посмотрел на нее, разнервничался и поблекшим голосом уязвлено согласился:

— Мы не горшки, мы те тарелки, которые валяются в пещере! Мы, Манька, пытаемся копировать Дьявола, но мы не Бог. Могли бы уже мараться снова!

Манька с любопытством оглянулась на Борзеевича, который прошелся по образовавшемуся берегу бурно таявшего водоема, ковыряясь в земле, с интересом разминая в руке горсти земли. Наконец он радостно вскликнул, вырыл углубление и, опустившись на колени, начал кидать туда горстями землю, перебирая ее руками.

— Ты чего творишь, горе ты мое луковое?! — обиделась Манька, рассердившись, что Борзеевич, не пожалев последние ее штаны, заболел какой-то странной болезнью.

— Горшки… — ответил Борзеевич, не взглянув на нее. — Глиняные… Иди-ка сложи печь. Вечером у нас будет столько тазиков, что воды хватит и на помыться, и на постираться, и на поесть, и на попить… Печь нужна большая, такая, — Борзеевич развел в стороны руки.

Теперь пришла очередь Маньки без ума посмотреть на Борзеевича. Маленький Борзеевич сразу вырос в ее глазах на целую голову. Настроение поднялось. Дьявол все еще возился с отводом воды в нужное русло. Но без сомнения он по достоинству оценил бы догадливость старика и, в общем-то, ее тоже. Она отправилась ложить печь, не имея понятия, как она это будет делать — печи она никогда не клала, но знала, что для печи нужен хороший кирпич или камень. Камней в округе было предостаточно.

Задержались в долине не пять, а все двенадцать дней. Такой отдых, какой устроил им Дьявол, они не помнили, как покинули благодатную землю. С утра наперегонки поднимались на сотню метров вверх и, цепляясь за уступы, по скалам пробирались к теплому озеру. Первые два дня к озеру приходили лишь к вечеру, но на третий день успели до обеда, а остальные дни дорога не занимала и полутора часов. Объясняя, что это нечестно, Дьявол задание усложнил, заставляя подниматься то выше, то ниже. Но времени дорога к озеру занимала уже ненамного больше. Час — полтора плавали в теплой воде или ловили рыбу и пекли в углях. Один раз подло отвоевали у небольшой стаи волков добычу — среднего размера оленя. Жадничать не стали, сняв с убитого оленя шкуру и срезав доброе мясо, оставив хищникам кости, внутренности и голову. Ребром вышло им хищение — на следующий день волки угнали стадо на другие пастбища. Именно это обстоятельство, или стечение обстоятельств, убедили их в том, что умнее волка зверя нет. Но связываться с хищниками было опасно: волки уходили последними и — сытая была стая или нет, волки встретили их у озера хищными оскалами и рычанием, ясно давая понять, что конкурентов не потерпят.

Мириться с волками не стали, и надо ли? В следующий раз пусть лучше боятся, если встретят человека.

Мяса хватило на три дня, объедались до отвала. Остальные дни добирали рыбой, травой и подоспевшими грибами, делая припасы на дорогу. Из шкуры Борзеевичу скроили унты и подлатали Манькину шубейку, наставив заплат на все места, где шубейка просвечивала и порвалась. Но лучше бы они этого не делали — унты получились как тапочки, а шубейка рвалась теперь в тех местах, где ее проткнули иглой, еще быстрее, чем пока не трогали. Чтобы не заморачиваться, как заставить унты служить подольше, Борзеевич сплел из ивовых ветвей по ноге поверх унт плетенки, употребив на свои нужды кору неизвестного дерева. Ни липа, ни береза в здешних местах не водилась, обыскали всю долину, а обнаруженное дерево распускать листья не торопилось, оставаясь Борзеевичем неопознанным. Еще одну гору новая обувь должна была послужить. Единственный недостаток, кора у дерева была грубой — подниматься в такой обуви вверх было не совсем удобно. Но Борзеевич привык к натуральной обуви и не сомневался, что поднимется.

В путь отправились лишь на тринадцатый день, заготовив и стрелы, и сушеной зелени, немного горного меда, сушеной рыбы и грибов, подлечив здоровье и наготовив выстоявшуюся живую воду. Манька не сразу освоила бумеранг, но, в конце концов, освоила чуть лучше, чем Борзеевич, который изначально пользоваться бумерангом умел. С новыми силами подниматься в горы оказалось куда как легче, в первый день осилили чуть ли не четверть горы. Дальше подъем оказался не таким простым, как вначале. Снова рубили ступени в скалах, выбивая посохом и вырезая Дьявольским кинжалом, подправляя те, которые уже осыпались или были погребены под камнями. Ступени были едва заметные, местами отсутствовали, заметить их среди камней и ледовых наносов иногда не представлялось возможным, но они всегда находили их там, где камни и лед не удерживались.

Совсем иначе повел себя Дьявол, решительно отказавшись от первоначальной затеи подниматься другими способами. Он тренировал их, но тренировки не имели к подъему отношения. На этот раз он сам поднимался вместе с ними, ни к селу, ни к городу через каждые десять ступеней втыкая маленькие, в половину карандаша черенки, заботливо присыпая их землей. Такая трата неугасимого дерева удивленных Маньку и Борзеевича не обрадовала, но сейчас это было уже не важно — стрел наготовили в достатке, а закончится, могли нарастить снова.

«Веселенькое местечко! — подумала Манька, изучая срезы на камне, решив поделиться догадками с Борзеевичем.

— Сдается мне, что Дьявольский нож уже побывал в чьих-то руках! — она передала ему нож, обменяв на посох. Посохом ступени выбивали по очереди, чтобы не так уставать.

Борзеевич не растерялся и обворожительно улыбнулся Дьяволу, который страховал их снизу.

Дьявол улыбку заметил, но совершенно ясно дал понять, что ничего об этом не знает или новость его не заинтересовала. Он с утра был не в духе и пакостил, зачем-то обрушив на гору метель с мокрым снегом.

Лишь на девятый день троица смогла полюбоваться облаками сверху, обозрев вдали еще одну горную гряду, которая протянулась с юга на север, а на двенадцатый рассмотреть вблизи пятую гору, за вершину которой садилось солнце.

Много интересного узнала Манька о горах, не переставая удивляться и горами, и самой себе. Это ж сколько вытерпела, а живехонькая. К подножию четвертой горы от первого комплекта железа сносилось не меньше половины. А когда поднялись на четвертую вершину, сразу стало ясно, что лучше, чем в горах, от железа нигде не избавиться. И вроде выбилась из сил, и жить уже не хотелось, а как встали на вершине — и словно бочонок живой воды выпили. Криком изошелся дух, летит, как птица, глаза свет узрели, могучая богатырская сила проснулась, и радость, от которой поет вся внутренность. Весело становилось, и снова понимали, что вроде тихо идут, а быстро, и каждый день приносит что-то новое, неизведанное...

А как причудливы бывают каменные исполины! Вроде камень и камень, иногда густые непроходимые лесополосы из елей и сосен, врастающих в гранит корнями, оплетая и дробя скалы сверху и снизу, редкие озера с чистой, как слеза водой, когда можно увидеть дно на десятки метров, бурные реки и водопады — и удивительный воздух, когда его как будто нет. А сколько порой самоцветных камней прятал иной неприметный холмик или пещера, которая на десятки километров уходила в глубь гор, которые они исследовали на досуге, понимая, что короткие дни не повод проспать длинную ночь, а лучше провести вечернее темное время суток с пользой, пока Дьявол испарялся восвояси. Какие подземные озера и разнообразные друзы и миты скрывались в них! И не было на земле места, где бы так перемешивались временные эры — то ракушки находили под ногами, то истлевшие кости древних предтечей человеческой породы, то останки стойбищ первых людей и рисунки с письменами, оставленные рукой человека. Не они первые и, видно, не последние, материализовавшие мысль выдалбливанием чаши в камне, открывали исторические подробности происхождения земли. И где бы она еще столькому научилась, как не от Борзеевича с Дьяволом?! Весь мир, как на ладони. Не с самой лучшей стороны, но повидала — а так сидела бы в своей деревне на краю света да обидами изводилась...

Борзеевич неизменно составлял заметку о каждой находке, сверяясь с Манькиными представлениями.

— Вот, Маня, — говорил он, — видишь ли ты наскальную надпись, где прыткий художник запечатлел свое видение того периода, в котором жил? Видишь ли ты медведей и мамонтов, и бегущего за ними с дубинкой человека? О чем поведал тебе сей документ?

— Ну, наверное, хотел он сильно есть, и не все животные в то время вымерли, — отвечала Манька прилежно.

— Ох, Маня, да ведомо ли тебе, что горы сии были равнинами? И жил тот человек и горевал, если не было живности, потому как основной прокорм его был во много раз больше его по размеру. И чтобы добыть прокорм, объединялись люди в стаю, а в стае надо было общение какое-никакое иметь, и стал человек слово молвить — так получилось человечество! Но вот медведь, станет ли он ночевать на пустой желудок? Выходит, и прочая живность тут была. Живностью, выходит, изобиловала сия земля. Следовательно, климат был другой, росли здесь и травы и деревья. Ничто, выходит, не вечно в подлунном мире. Где море, там гора встанет, а где гора, морю вскоре быть!

— Вот-вот, — отвечала Манька, — я возьму посох, да и нарисую деревню. И избы, и лес, и нас всех! Это что же, получается, что мы все тут жили-были? А ну как он от скуки рисовал? — спорила Манька, удивляясь, как много Борзеевич умудряется найти на пустом месте. — Может, шел он, как мы, и вспомнил о доме, о пустоте своего желудка, о теплой шкуре, да такой, какой ни у кого не было, и решил полюбоваться на свою мечту! Медведя палкой не напугаешь и мамонта не проткнешь. Застряла бы в шкуре-то!

— Не уважать документ не след тебе. Глупостью своей ты бы весь мир насмешила! — отвечал Борзеевич, вразумляя ее. — Не таков был первый человек, чтобы не забить медведя палкой насмерть или череп мамонту не проломить! Силушка в человеке была немереная. Али не слышала, как напуганный человек сверх силы своей втрое сильнее становиться? Страх у него был — первобытный! Всего боялся — сверкнет ли молния, птица ли прокричит, березки в ряд встали, ветер сильнее подул, смерч пролетел. Задумывался он от страха! Так и мысли у него появились!

— А чего ему бояться-то было? Если все животные не бояться, так, стало быть, и ему нечего бояться, — пожимала плечами Манька. — Он же от обезьяны произошел! Или по-твоему получается, что упал человек на землю из ниоткуда и понял: или в уме повредился, или Бытие таково, что ума об этом Бытии у него не осталось?! Тогда правильно перепугался насмерть — верить можно...

— Ну, так мы и до зеленого человечка докатимся! — тяжело вздыхал Борзеевич.

— Ни фига они там с дубинкой шарили несовершенными мозгами! Вот так вот взял человек с дубинкой и понял: «Не умно я как-то про себя думаю, а дай-ка мы распределим, где Ра, где Бо, где я, где е, а где мой ду»? А вот я тоже загадаю загадку! — с вызовом отвечала Манька, и выводила поверх рисунков, а потом уже и просто так оставляя надписи на каждом свободном для подписи месте: «Здесь была Маня! Смерть вампирам!» Рассматривала надпись, отрясая руки: — Пусть теперь и мои документы разгадывают!

— Это, Манька, вандализм! — стыдил ее Дьявол, — Береги свою историю, пусть и не умеющую объяснить человеку, кто хорошо рисует, кто плохо, и по какой причине! — Дьявол зачеркивал «а» в слове «была», надписывал сверху «и» и добавлял «Дьявол и Борзеевич», — Любить надо все, что связано с человеком и его прошлым! — поучал он ее, щелкая по носу или по затылку щелбанами. — А прошлым стает все, что есть сейчас. Вот отошла ты, а «здесь были мы!» — уже в прошлом! И так столетие за столетием...

Манька ошибки свои исправляла и в следующий раз, если находилось время, уже писала: «Здесь были Маня, Борзеевич и Дьявол» Неизменно оставляя подлое знамение: «Вампирам и оборотням — смерть!». Иногда документ не умещался, его приходилось разрывать на несколько скальных составляющих.

Чаще попадались такие места, которые Борзеевичу объяснить ничего не стоило. Но были, которые становились для него несомненным открытием.

Глава 8. То, чего не могло быть но было!

На пятой горе произошло нечто, отчего и Манька и Борзеевич разинули от изумления рот, рассматривая город, который стоял на самой его вершине.

Город раскинулся во все стороны. Будто волшебством был перенесен город на вершину горы — молчаливый, грозный, как призрак на своей панихиде. Он был каким-то ненастоящим, призрачным, скрывая скалы и вершину, но чувствовалось, что город все еще жив. Люди выглядели по-другому, не как в современное время, наверное, когда-то были красивыми, если подкормить и нарумянить, но сейчас их лица были изуродованы темными кругами вокруг глаз и мукой, начертанной на их челе. Все они выглядели больными и страшненькими — скелеты, обтянутые кожей. Казалось, что каждое тело приковано к своему месту — никто не гнался за пришельцами. Жители, мимо которых Манька и Борзеевич проходили, то и дело пытались ухватить их за подол. Но, видимо, они для жителей города тоже были призрачными: плотные пространственные тени врывались в плоть и, не найдя ничего для себя, отступали, не причинив им вреда, оставаясь лежать в той же позе, в какой их замечали. Но цепей или веревок на них не было. Немногие из них умирали на улице, повалившись наземь. Кто-то корчился в агонии, кто оставался в доме, то за столом, то в постели, кто-то стоял у двери, будто открывал дверь гостю. Но гостей тоже не было видно.

Картины, виденные в Аду, так напоминали сие место, что теперь уж Борзеевич представил Ад так точно, что мог бы утверждать, что побывал там.

Удивляя своей живучестью, город был таким древним, которому, наверное, были тысячи и тысячи лет. Все записи на стенах и на вывесках были сделаны странными знаками, не то иероглифами, не то рунами, но сколько бы Борзеевич тупо не пялился на надписи, он не увидел сходства ни с одним знакомым ему алфавитом, в которых он считал себя абсолютным профи. Борзеевич заглядывал внутрь, изучая помещения, и выходил наружу, снова рассматривал надписи, слюнявил карандаш и пытался скопировать знаки в блокнот, который всюду таскал с собой и берег пуще глаза.

— Вот здесь должно быть написано «булочная», — решительно заявлял он, просчитывая количество знаков.

Манька тоже заглядывала внутрь, и с сомнением качала головой.

— Или «столовая», или «кафе», или «трактир», или… название какое-нибудь… «Червяки на затравку»…

— Тогда, — не соглашался Борзеевич уступить, — надо найти еще такой же дом с печью, прилавком и столами. Если название повторится, то прав я, а не ты!

— Ночь пришла и уйдет, — сердился Дьявол. — К чему изучать мертвый язык? Он мертв, и все что вело его к гибели, делали люди, которые говорили на мертвом языке.

— Ну, не такие уж они мертвые, — возмущенно раздражалась Манька, обходя старца с пробитой головой. — Что-то да здесь было! И этот ранен, и этот…

От города исходило что-то нехорошее. Манька так же чувствовала эманации в избе, когда та была страшно больная. Но там она чувствовала боль и надежду, а здесь эманации подавляли и вызывали страх. Волосы вставали дыбом от вида мрачного умирающего города. Даже дышалось тяжело — воздух в этом месте удивлял своей спертостью, словно город стоял не на горе, где дули безумствующие ветра, а в каком-то другом месте. И солнечный день становился тьмой, где город врастал в камни — в городе царила ночь. Пересекая его, они словно бы погрузились под воду.

То тут, то там в общей картине имелись некоторые пробелы — места, где вообще не было домов. В таком месте и Манька, и Борзеевич понимали, что все, что тут есть, им только чудится, а на самом деле они все еще идут по горе, и там, за пределами мрака, все еще день.

— Манька, нам здорово повезло! Мы идем по Проклятому городу! — Борзеевич вдруг остановился, к чему-то прислушиваясь.

Он мгновенно вспотел, потирая виски, раскраснелся, разволновался, будто только что получил крупную премию. Манька перевела взгляд на Дьявола, который снисходительно поглядывал на Борзеевича сверху вниз.

— Что еще за Проклятый город? — спросила она, недоверчиво озираясь.

— Можно услышать… — с рассеянным, туманным взглядом невнятно пробормотал Борзеевич, как будто сошел с ума. — Проклятый… там стонут тени, перекрывая голос ветра, и ночь не опрокинется с утра... О, время!

— Мне кто-нибудь что-нибудь может объяснить?! — раздраженно, нарочито громким голосом спросила Манька, словно хотела отпугнуть притаившегося за углом зверя. В прочем, так оно и было — голос она повысила, чтобы рассеять свой страх. Но голос утонул, и стало еще страшнее.

— Не мешай, — осадил ее Борзеевич, как-то странно озираясь, будто тоже ждал, что зверь вот-вот выпрыгнет. — Манька, если мы отсюда не выберемся, мы тут навечно останемся! Сведения скудные, но доподлинно известно, что самые страшные колдуны отправляли в такой город людей, избавляясь от них. И никто не знает, что с ним здесь происходило. Лишь однажды вернулся некто, по имени то ли Алладин, то ли Нидалла… Может, были еще, но в моей голове заархивирован только этот случай. Очень богат стал. Историческая хроника упоминает о некой чудесной лампе, в которой живет джин, исполняющий три желания...

— И что с ним стало потом? — не унималась Манька.

— В общем-то, ничего нового. Некая мадам, вызнав секрет лампы, выкрала ее, убедив своего любовника первым желанием отправить мужа-героя обратно… История бы забылась, но тот человек оставил подробные описания проклятого города и о его несметных сокровищах, среди которых обрисовал занятные вещицы. Некоторые из них порой появлялись в том или ином месте и исчезали так же внезапно...

— Их сто раз уже растащили, — успокоила его Манька. — Если описал, то обязательно растащили бы...

И вдруг остановилась как вкопанная.

Они, наконец, вышли на городскую площадь. Груды золота и украшений лежали, будто родившись по их слову. Борзеевич споткнулся, опрокинув глиняный кувшин. Золотые монеты со звоном покатились к ее ногам. Борзеевич тоже застыл, раскрыв от изумления рот.

— Не растащили! — удивленным, сдавленным голосом прошептал он, задохнувшись и не отводя глаз от мерцания драгоценных камней, освещенных внезапно вспыхнувшими факелами на столбах, украшающих площадь по кругу по самой ее границе.

Манька едва успела схватить его, когда он потянулся за монетой, грубо отпихнув в сторону.

— Сомневаюсь, что они нам не сняться! — отрезвила она Борзеевича, который и сам приходил в себя. Все-таки богатства он видел. Теперь его больше заинтересовала древность, которую он не знал, не помнил, которая прошла мимо…

Манька приложила к куче сокровищ ветвь неугасимого полена. Куча засветилась, заискрилась и заиграла каменьями еще ярче. Манька растерялась, она была уверена, что куча сгинет или начнет ржаветь, как золотая сабля из сундука Бабы Яги, или растает, как мираж, который настигли...

— Если бы это золото можно было взять, поверь, оно бы тут уже не лежало, — с сомнением проговорила она, высматривая в темноте Дьявола.

Она не сразу различила его среди теней. Он поотстал и стоял, всматриваясь вдаль. Плащ его, при полном безветрии, трепало ветром. «Он и не в городе, он на вершине», — догадалась Манька, едва не прослушав слова Борзеевича.

— С другой стороны, место глухое, города ни на одной карте мира нет, — возразил Борзеевич, зябко поеживаясь. — Нам бы парочку таких монет...

— На что они нам? Мы на них здесь ни еды, ни одежду не купим, а Дьявол нас обязательно проклянет! — торопливо предостерегла она друга. — Я его знаю!

Последние слова прозвучали с такой печалью в голосе, что и Борзеевич не удержался, подзавывая ей. От сокровищ разбегались глаза. Такое она даже в кино не видела, ну сундук, ну два, а тут сундуков и шкатулок было с тысячу. И посуда, и статуэтки, и разные украшения.

— Пойдем, мой старый друг, лишенный алчности и скупости! — позвала Манька. — Если богатыми не станем, вернемся!

Они не торопясь пробирались между разбросанными сокровищами, то и дело останавливаясь и рассматривая, переворачивая их железным посохом или неугасимой ветвью. Борзеевич иногда с любопытством вскрикивал, открывая то один удивительный артефакт, то другой. И когда достигли середины площади, он наверняка знал, чем занимались эти люди, о чем думали и мечтали, как отдыхали и чем питались. Очень часто встречалось изображение змеи и странных животных, вымерших много тысяч лет назад. Были изображения — дракон поедающий человека, крылатый человек, убивающий дракона. Иногда друг друга, иногда совместно, иногда поодиночке. Много изображений, прилипшие друг к другу спиной мужчина и женщина. Человека бегущий, охотящийся, повозками управляющий, читающий, поедающий, любвеобильный, преклоняющий колени... Но более всего попадались колосья и прочая растительность. А еще источники вод.

В общем, все, как обычно. Жили люди — беду не ждали.

И вдруг Манька поняла: настоящая тут еще каменная статуя, похожая на каменный саркофаг, которая находилась как раз посередине площади и никак не могла считать себя сокровищем. Сама статуя была небрежно выполненная, грубо обтесанная, из камня, который Маньке показался странно знакомым — черный, как тот, что она держала в руке, когда хотела запустить им в черта. На втянутых руках статуя держала медную лампу, которая тоже казалась настоящей — не было в ней ничего, что делало бы ее сокровищем. Человек будто бы прикрывался лампой от неведомой опасности. Она споткнулась о нее, когда хотела перешагнуть. Лампа выпала из руки и глухим звуком ударилась о булыжную мостовую. Человек, вернее статуя, которая изображала человека, будто бы застыла в безмолвном крике. Вопль разве что не вырвался из ее открытого рта. Изображенный на лице ужас был так хорошо передан, что и Борзеевич снова перешел на шепот, удивившись, откуда доисторическому первобытному скульптору так много известно о мимическом строении и науке его передачи.

Оба на мгновение застыли, удерживая друг друга.

— Манька, смотри сколько всего! — сказал Дьявол, как всегда вырастая из неоткуда прямо за спиной.

Манька от неожиданности вздрогнула. Потом обрадовалась — без Дьявола было жутковато.

— Так обманка же! — возмутилась она, с интересом рассматривая лампу. Не похоже, чтобы в ней кто-то бы уместился. — И чего они тут, бледные и худые, сами свои сокровища не подберут?!

— Так для них сокровища не настоящие же! — развеял Дьявол ее сомнения, разведя руками в недоумении, что догадка не пришла к ней самой. — План другой!

— Слышала я, болезнь такая есть, которая целый город может скосить — не заразиться бы! — засомневалась она, нахмурившись. — Мне своего железа хватает… И вообще, у меня такое ощущение, что это ловушка. Я прямо слышу, как в ухо кричит кто-то: спасите, помогите, потрите…

Борзеевич оглянулся на Маньку, бледнея.

— Я тоже слышу, — прислушиваясь, проговорил он, отступив от кучи сокровищ, которую только что ковырял рогатиной, как бомж, выискивая среди колец, сережек, браслетов, всяких цепочек и диадем горшки и шкатулки с изображениями богов, людей и животных.

— А что же они тогда лампу к этой страшной статуе приладили? — задалась она вопросом, содрогнувшись. — Хоть кто откажется! Нет уж, я пока не разобралась, никому помогать не стану. Надо порыться в источниках... С дуру поможем, а нам кто потом поможет? Пошли, Борзеевич!

Она закинула мешок и собралась уходить, но тут Дьявол стал откровеннее.

— Это вампиры потрудились, — сказал он, сочувствуя стороне пострадавшей, — Выпитая кровь и мумификация от проникшей в тело слюны. Давно это было... — он задумался о прошлом. — Ой как давно! Вампиры-то поначалу не искали вожделения, пили всех без разбору и до последней капли. Нападали ночью и уничтожали всех жителей. А потом поняли: выпитый человек становится ямой. Зачем нападать из-за угла, когда можно прекрасно сосуществовать с человеком, имея пищу на каждый день, если немного отвратить человека от мыслей о самом себе. Без маски вампир выглядит ой как некрасиво: ребрышки бы их на свету пересчитала — просвечивают, красные глазоньки выдают, что спят неурочно, зубики… зубики открывают подвид саблезубых… И стали думать, как обойти людей, которые искали вампиров по всему свету.

— Получается, теперь они хуже вампиров, которые из меня кровь пьют?! — ужаснулась Манька. — Получается, мы среди вампиров? — она кивнула на труп, который лежал неподалеку и пытался ползти в их сторону. — Они же покусанные!

— Ну, не совсем, — ответил Дьявол. — Вампиры по всему свету искали села и города, в которых давненько не видели вампиров. Не имея примера перед глазами, люди гнали людей, способных найти вампира и вырвать ему клыки, уверенные в том, что брат, или мать, или другой родственник таковым быть не может. Они ж с малолетства друг друга знали — и не отдавали. И ни живой воды у них, ни осиновых кольев не припасено, землю давно не считают благим даром, рассматривая в качестве орудия производства. И как только вампиры находили такой город, они нападали на него, забирая сокровища и ценные вещи. Но от укуса человек не сразу умирает, поэтому, когда после нападения свершался магический ритуал, чтобы скрыть следы нападения, жители уходили в безвременье не живые, но и не мертвые. И вроде бы стоит город на том же месте, а видят его в другом. Наверное, одни руины от него остались, но все еще жив. Я долго смотрел, как проклинают жители города вампиров, умоляя вернуть их на день вперед и помнить. Я дал им такую возможность, положив в городе лампу, которая может исполнить три желания.

— И что? — заинтересовалась Манька.

— Ничего, — ответил Дьявол. — Спроси у этой статуи, что было дальше.

— Так она мне и расскажет! — не поверила Манька, скептически усмехнувшись. — Похоже, милосердие не привело к добру. Всегда так: не делай добра, не получишь зла. Иначе не валялась бы посреди площади в неприглядном виде.

Манька с жалостью посмотрела на статую, от которой отшатнулся Борзеевич, рысцой покидая площадь с сокровищами. Стена, которой был обнесен город, сужалась. Противоположные ворота возвышались впереди, еще заслоненные домами на поворотившей к ним улице, но арочный вход, украшенный колоколом, был виден издалека. Наверное, чтобы когда ворота ломали, колокол будил весь город. Получалось, что жители впустили вампиров сами.

А за колоколом брезжил закат.

Так и должно было быть — день на вершине пятой горы заканчивался.

Дьявол улыбнулся и зашагал в сторону противоположных ворот, которые вели из города. Манька все еще стояла, то прислушиваясь к голосам людей из прошлого, то взирая на молчаливую статую, которая поведать уже ничего не могла, то сокрушаясь, что столько добра пропадает.

Через несколько шагов Дьявол обернулся и спросил то ли сердито, то ли ехидно — как-то средне спросил:

— Мы идем, или будешь тереть лампу? Может, желание есть?

— Есть, — грустно призналась Манька, догоняя его, — домой вернуться! К избам! — она потупила глаза, поковыряв носком землю, недовольно размышляя: — Лишняя тяжесть мне ни к чему, обойдусь как-нибудь. Вампиры мне спасибо не скажут, что я оставляю лампу здесь, но три моих желания закончатся, а потом наступят три их желания. Правильно Борзеевич сказал, первым своим желанием, они окружат меня заботой... Но мы ведь прорвемся? Мы вернемся? Вот сейчас город закончится, и я увижу, как внизу горят огни, и вьются дороги между селами и городами... И дворец... Нет, пожалуй, во дворец еще рано, железо — будь оно неладно! — Она уже догнала Дьявола, который взял у нее котомку, которую она еле тащила от усталости. Отдохнуть в проклятом городе они не рискнули, шли уже часа три, не останавливаясь. — Покойники не покойники, умереть бы ты дал им! — попросила она. — Пусть бы не страдали. Ведь больше покойники!

Дьявол недовольно повел бровью, воззрившись на нее с осуждением.

— Именно об этом я как раз таки воплей не слышу! Они молятся о возвращении, а не о смерти... — и проворчал недовольно: — Во все времена человек знал, что он, без сомнения, может стать бессмертной территориальной автономией. Только одно неприятное условие забыл — бессмертие не дается за красоту богатого воображения.

Наконец, все трое покинули город. Последние метры до ворот Манька бежала вприпрыжку, воспользовавшись тем, что Дьявол тащит ее ношу.

И только они вышли за ворота, город вдруг начал рушиться на глазах!

Манька и Борзеевич едва успели отбежать.

Но стены не падали на землю — они с грохотом рушились и внезапно таяли, будто само время летело перед ними. Город то был объят снегом, то лили дожди и сверкали молнии, то светил на него день, то ночь, падали крыши, камни, крошились опоры и крепостные стены. Благоговейно, с великим трепетом и открытыми ртами взирали они на кончину города, бывшим когда-то великим. Уходили в прошлое богатые дома с резными колонами, и усадьбы, сыпался кирпич и глазурь с плиточных украшений, и обваливались вымощенные дороги, и даже камни не выдерживали, трескались и смешивались с грязью. Немного прошло времени, когда от города не осталось ничего — он ушел в Небытие. Только вечернее, закатившееся за шестую вершину солнце посылало ему прощальный запоздалый луч, освещая застывших в изумлении Маньку и Борзеевича.

Они не сразу заметили, что там, где была городская площадь, от города все же кое-что осталось. Статуя вдруг треснула и раскололась, и из нее вышел человек.

Был бы он обычным человеком... Человек был призрачный, как город, который они только что видели. Он улыбался им, будто старым знакомым, и о чем-то говорил, но ни Манька, ни Борзеевич его не слышали. Только Дьяволу немота не мешала понять его. Человек, устроившись рядом с неугасимой ветвью, грел свои руки и смущенно улыбался, когда Дьявол пытался его поучать, задавая немые вопросы. Манька и Борзеевич примерно догадывались об их разговоре, ужасаясь, что Дьявол мог и с ними поступить точно так же, засунув в камень. Наверное, этот человек все же пожалел город и потер для жителей лампу…

Но размышления его не походили на размышления расстроенного и обиженного человека. Манька так и не смогла вспомнить, где она его видела. Но, несомненно, они встречались… Одет он был в лохмотья, босой, и страшные язвы по всему телу, но не расстроился, когда Манька протянула ему свою одежонку согреться, а он не смог ее взять.

— Маня, надо, наверное, ему живую воду дать, а то он весь больной… — предложил Борзеевич нерешительно, не отрываясь взглядом от человека без прошлого и настоящего.

Манька заторопилась, протягивая бутыль.

Воде человек обрадовался больше, чем своему освобождению. Раны у него за ночь зажили, и когда утром он встал на краю обрыва, глаза его светились такой могучей силой, что невольно и Манька, и Борзеевич почувствовали себя ущемлено ущербными рядом с исполином. Глаза у него были ясные, светлые и добрые, тело сильное, умытые шелковистые волосы развевались на ветру своими кудрями, а ветхая его одежонка ничуть не портила его царственную осанку.

— И… вот бы мне так-то! — сказала себе Манька под нос, когда человек, улыбнувшись ей всеми беломолочными зубами, развел руки в стороны, бросившись вниз, и полетел, едва касаясь ногами снега...

— Это ты о способе передвижения или о том, чтобы выглядеть и в лохмотьях? — уточнил Борзеевич, поразившись способу передвижения человека не меньше Манькиного. Человек был уже далеко внизу, иногда прокатываясь по снегу с какой-то безудержной радостью.

— И о том, и о другом… — пояснила Манька, вспомнив про свою поганую душонку. — Думаешь, вампир совсем каменный? Не влюбился бы, если бы я такой красивой была?

— Маня, ты что? — подозрительно уставился на нее Борзеевич, испуганно прянув от пропасти назад, и успокоился, лишь когда заметил, что Дьявол летит впереди, с тем человеком. — Им кожу с человека снять, как кору ободрать у дерева! Какая разница, какой красоты лицо твое, если боль вынимают и питаются ею? Представь вола, сильного, красивого, выносливого — разве на нем перестали бы пахать или забивать по осени на мясо, лишь только потому, что он красивый, сильный и выносливый? Поверь, я по свету немало хаживал, столько красивых девушек продают и покупают, и бьют, и пьют кровь, и ссат в рот, и рвут внутренности, и держат на привязи, в клетках, продавая за гроши, что прятали бы лицо, если бы знали, что будет им за красоту их — отрезали бы себе руки! Красота в нашем веке, Маня, и продается, и покупается, но не Дьявол ли первым обратит такую красоту против человека?

Борзеевич приноровил свои худые снегоступы, подбитые с нижней стороны полосками кожаного ремня, оттолкнулся и покатился вниз.

Манька покатилась следом на своих железных обутках, управляя посохом, как веслом, еще размышляя, рассердившись на саму себя: какая муха ее укусила?! С ума сошла, чтобы среди снегов и камней помечталось ей о вампире?! Нет, не должна была она думать так — словно предала Дьявола и Борзеевича. И себя! Она сердилась и на Дьявола, который с утра не удосужился поговорить с ней, даже не поздоровался, как обычно, разом променяв и ее, и Борзеевича на человека из города. Он будто специально не обращал на них внимания, предоставив самим себе.

Шестая гора от пятой отличалась лишь тем, что была чуть выше и круче пятой, но сам ли Дьявол, или человек знал эти горы не хуже Дьявола, путь их лежал через проторенные подъемы, когда ступени приходилось лишь подправлять. Манька подозревала, что дорога была и в трех первых горах, просто шли они, не исследовав подъемы, как следует. Борзеевич с лабораторной точностью отмечал их путь на карте, пока она выбирала место для ночлега и готовила костер, заваривая чай из сушеных трав на живой воде, чтобы и человек мог с ними почаевничать, и проверяла, что еще потеряли они за этот день. Белое пятно на карте становилось менее белым — однажды человек, на радость Борзеевичу, прямо на снегу начертил проходы и в тех местах, куда они не заглядывали, отметив горные гряды налево и направо, и чуть ли не в половину заполнив хвост головастика.

Место во времени оказалось достаточно оживленным, если человек успел побывать здесь не единожды. Получалось, что она не одна рассуждала как дура, которая горы не обходила, а топала напрямик.

Каждую ночь перед подъемом Дьявол обваливал снег и катил лавину за лавиной вниз, мешая спать. Усни тут, когда земля ходит ходуном. Но зато на следующий день каждый молча благодарил судьбу, что Дьявол не где-нибудь, а с ними. Не единожды, особенно поначалу, Манька и Борзеевич срывались в пропасть и камнем летели вниз, и замирали мгновения, когда хватало времени приземлиться и покатиться кубарем, чудом оставаясь в живых. Или успеть схватить веревку, намотав ее на себя. Однажды Маньке довелось после трех дней подъема потерять все три дня, начав подъем сначала, взбираясь вверх без страховки и помощи со стороны Дьявола и Борзеевича. Но странное дело, сама дорога стала намного легче, быстрее быстрого нагнала она своих спутников уже к вечеру третьего дня, но гораздо выше, чем она их оставила. Совсем по-другому поднимался человек из проклятого города — много уверенней и очень ловко, иногда умудряясь устоять там, где бы и птице места не хватило, а иногда исчезая в одном месте, и вырастая в другом, совсем как Дьявол.

На вершину шестой горы поднялись к обеду.

И все повторилось точь-в-точь. Там тоже стоял призрачный город.

Торопились пройти мимо. Хотелось отдохнуть, выспаться, пожевать, хотя бы железо. Даже Борзеевич не искал ничего, чтобы узнать о жителях и времени, в котором они жили. Но Манька видела, как ему тяжело. Он иногда промаргивался и хлопал глазами, но как-то странно, будто фотографировал в уме. Отсутствующих домов здесь было вполовину меньше, чем в первом городе. Шли в полной темноте, освещая дорогу ветвью неугасимого полена. И человек в городе лежал, заключенный в статую, и лампа желаний, и сокровища на площади — вдвое больше, чем в первом городе, и жители плакали. Плач их болезный Манька слышала уже лучше. Но особо они не задерживались, понимая, что город исчезнет, как только они его покинут, и может, еще один человек присоединится к ним.

«Только как они будут жить?» — удивленно думала Манька, наблюдая за человеком, который шел через город в скорбном молчании, думая о чем-то о своем с презрительной усмешкой на губах, брезгливо переступая через людей и ненадолго задерживаясь в местах, где дома отсутствовали. Он был совсем как город, призрачный, и не во что ему было одеться, и не было ему пищи. Было его отчасти жалко. Сожалела, что не может поговорить с ним сама. Ведь как давно жил человек, и сколько мог знать...

— А почему они в городе лежат? — спросила Манька у Дьявола, когда они проходили мимо человека-статуи.

— Ну, — задумался Дьявол. — Жители не могли потереть лампу, и я сказал им, что придет в город человек, и, если загадает, чтобы лампа исполнила их желание –– вернутся в свое время на день вперед.

— И что случилось? Почему люди-то лежат?

— Ну, — опять задумался Дьявол, — всего не упомнишь... Но сдается мне, что было там еще условие, которое осталось незамеченным.

— Филькина грамота оказалась твоя лампа?! — догадалась Манька, возмутившись до глубины. — Умеешь ты поставить человека в неподходящие для него условия! Ведь пожалели! Целый город пожалели и о себе не подумали! Вот окажись человеком — и просидишь в таком саркофаге миллион лет!

— Ну так, он же не свои загадывал желания! — отозвался Дьявол возмущенно. — Когда исполняешь чужие, надо быть очень осторожным!

— Но ты же лампу не для людей положил, для города! Что бы стало с таким человеком? — хитро прищурилась Манька, понимая, что Дьявол никогда никому ничего просто так не дает, если человек не вампир и не оборотень.

Дьявол вздохнул, слегка усмехнувшись:

— Если бы человек взял лампу и загадал свои желания, он бы получил их, но потом лампа досталась бы его врагам. А потом исполнитель желаний убирает лампу обратно в город, где она ждет своего часа.

— Вот! — назидательно с осуждением воскликнула Манька, подняв кверху палец. — Что и требовалось доказать! Слышала я про эту лампу, и про юношу — достался ему прошлогодний снег. Подарил он принцессе дворец и украшения, и перенес ее во дворец, а она забрала лампу и передала другому, который снова сделал его нищим. Там к истории всякий конец насочиняли, но дворец принцессы стоит еще, а юношу никто больше не видел... Не такая уж она безопасная!

Дьявол, хитро прищурившись, усмехнулся снова:

— Вот видишь, как иногда полезно историю изучать. А не напомни тебе Борзеевич?

И второй город превратился в ничто. И еще один человек присоединился к ним и пошел следом.

И разговаривали уже трое: два человека и Дьявол, будто старые знакомые.

Был тот человек не стар, но в годах, выглядел он старше Дьявола. Седые виски серебрили его голову. Одет был скромно, но богато. И знал Дьявола не так, как первый человек — на каждое его слово загадочно улыбался, будто понимал вредность Дьявола, тогда как первый был юношей и слушал Дьявола, совсем как Манька, которая чтила, но знала, что всяким местом он может размазать ее, как соплю, будучи Богом Нечисти больше, чем другом.

Следом за вторым их призрачным спутником пристал к ним такой же призрачный оборотень, будто лежал в той же статуе, что и человек. Откуда он только взялся, но мелькнула тень, и Манька заметила, что человек как будто ожидал его увидеть — сразу же развернулся, встречая оборотня лицом к лицу. Манька и Борзеевич застыли на месте, они стояли ближе всех. Манька мгновенно вытащила лук и стрелу. Но оборотень словно не видел их, подпрыгнул и проскочил мимо — он смотрел только на человека, которого преследовал.

Манька выстрелила.

Стрела пролетела сквозь оборотня, будто оборотня на не существовало, ударилась о скалу и отлетела со звоном. Манька выхватила вторую стрелу, нацеливаясь на зверя.

Но призрачный седовласый мужчина улыбнулся ей, останавливая жестом, выхватил странный меч из-за спины, размахнулся и одним взмахом снес оборотню голову. Голова откатилась, приобретая человеческие черты — и тут же обернулась прахом. Безмолвная битва заняла не больше минуты.

Манька бросилась искать стрелу, но та исчезла. Она расстроилась.

Дьявольских стрел, которые взяли с собой в дорогу, оставалось не больше десятка — и неизвестно, что ждало их впереди. Даже те стрелы, которые нарастили для своих нужд, подходили к концу, а Дьявол продолжал тратить их на ступени, к неудовольствию Маньки и Борзеевича. Благо, что дорога, по которой от пятой вершины их вел опытный горец, по большей части проходила по таким местам, где у каждой пропасти или ущелья уже были готовые переходы. Манька сразу догадывалась, доказывая Борзеевичу, что именно Дьявол когда-то водил кго в горы. Сами переходы были такими, как когда он обваливал пропасти, соединяя их между собой и перегораживая, или закрывал сверху скалой, по которой можно было перебраться, как по мосту.

Борзеевич не спорил — он пытался обмозговать Дьявольские способности и дать им хоть какое-то разумное объяснение. Приходилось признать, что Дьявол был еще скрытнее и вреднее, чем казался.

В эту ночь они остановились в пещере чуть ниже вершины, куда привел их человек с мечом.

Вход в пещеру был широким, метров на семь в ширину и три в высоту. Сразу за общим входом был такой же широкий проход, метров на семьдесят, похожий на гранитный ангар, который постепенно сужался. С одной стороны прохода, с боку, недалеко от входа, находился вместительный грот чуть больше ангара по ширине, метров на тридцать в длину. В центре потолочной его части зияла дыра, которая вела неизвестно куда — света в ней не было, а под ней некое сооружение, напоминающее очаг. А дальше, по основному проходу, куда выходил ангар, была огромная, метров на триста в длину, и примерно на двести в ширину зала, с высоким сводом, который поднимался метров на десять. Посередине залы разливалось глубокое большое озеро с каменной плитой посередине, как будто ее специально кто-то туда положил. Прямо над плитой нависла огромная гранитная сосулька, не доставая до плиты метра полтора. По ширине озеро было почти от стены до стены, но позади него и впереди расположились большие ровные площадки с валунами в рост человека. Стены у пещеры были тоже не то гранитные, не то состояли из какого-то другого материала с включением металлических гранул, которые привели Борзеевича в некоторое замешательство. Сама пещера показалась Маньке сказочно уютной и красивой, и что немаловажно, поросшая густым и мягким мхом, как в лесу, только гуще. Холодный пятидесятиградусный мороз с улицы в пещеру почти не проникал. В ней было необыкновенно тепло — теплее, чем в нише, в которой кто-то сложил очаг.

Кому и зачем он понадобился, для Маньки и Борзеевича осталось загадкой, все равно топить его было нечем.

Но не так думал человек с мечом. Он чувствовал себя здесь, как дома, водил другого человека за собой и что-то показывал и рассказывал, постукивая по стенам пещеры, указывая на плиту посередине озера. А второй ему отвечал, проявляя любознательность, восхищался и усмехался...

— Хотел бы я послушать, о чем они говорят! — сказал Борзеевич, высаживая недалеко от входа неугасимую ветвь. Он прошел к озеру — и сразу заставил Маньку испугаться. Глаза у него сделались круглыми, как пятаки, а палец застрял во рту, которым он пробовал воду на вкус.

— Маня! Она живая! — сказал он каким-то не своим голосом.

Манька недоверчиво прошла к озеру и тоже застыла с изумленным видом — да, вода в озере была живая! Борзеевич прошел по бережку. Берег у озера был песчаный, но дальше камни, скрытые под темно зеленым ковром.

— И как он здесь растет? — удивился Борзеевич. — Даже грунт какой-никакой есть...

— Живая вода, вот и растет, — ответила Манька, не особо заинтересовавшись.

Она устала. Хотелось помыться, поесть и выспаться. Присутствие двух посторонних людей ей и нравилось, и не нравилось, вроде должно было стать веселее, но пока получалось наоборот. Она снова почувствовала себя сиротой, чужой и лишней. Дьявол и оба человека куда-то исчезли, даже не взглянув на нее. Она достала котелки, обойдя пещеру по краю озера, собирая по дороге мох под голову, вытряхивая насекомых и жирных червей. Борзеевич пробовал выудить непонятного вида рыбу, которая плавала в глубине огромными косяками, проверяя на съедобность обнаруженные водоросли. Пещера была как бы сама по себе, а гора сама по себе — живая, как вода в озере.

Вскоре два их спутника и Дьявол вернулись, озадачив Борзеевича еще больше. Каждый из них нес на себе черные и бурые камни, хитро на них посматривая. Манька не знала что и думать, но обида прошла — значит, по делу уходили.

— Маня, это уголь, и железная руда! — удивился Борзеевич.

— Наверное, они решили поесть себе приготовить? — предположила Манька, тоже удивилась. — Замечательно, теперь нас трое железоядных!

— Они и так все время жуют... Подбирают камни и жуют, — сказал Борзеевич, не обратив внимания на ее иронию. — Я видел. Они плавить его собрались... Там, в гроте...

— Думай, что говоришь, это же не домна! — засомневалась она, не понимая, зачем человеку железо, если снашивать не надо.

— Но у нас ветвь неугасимая, а она самая что ни на есть домна! Веришь, нет, мне санки будут делать! — с волнением в голосе догадался Борзеевич, просияв. — Мы вчера с Дьяволом говорили о них!

Глава 9. Добро иногда побеждает

На следующее утро Манька проснулась в дурном расположении. Так болела голова, что и живая вода помогла не сразу. Всю ночь по железу колотили топором и мечом. И сразу поставила вопрос ребром: кто понесет железо на следующую гору, но увидев изделие, успокоилась.

Санки получились маленькие — из двух широких тонких загнутых полозьев и перекладины, и впору были разве что Борзеевичу. Но Манька ими залюбовалась. Таких санок она в жизни не видела. Зато позади была еще одна перекладина — для нее. Для ног места не осталось. Получалось, что ноги ее будут скользить по земле, не проваливаясь, а если что, можно плавно затормозить. Санки разбирались так же легко, как и собирались на две лыжины, с креплением для подвязывания к рюкзаку или к ноге. Манька попробовала их на вес и обрадовалась, весили они не больше посоха, а сразу и не скажешь. Но санки не посох — пропадут, не вернуться, оставить их или бросить в опасном месте было нельзя.

— Железо — бремя, но это доброе железо. Оно позволит нам выиграть время, — сказал Дьявол, пробуя санки. — Мы с горы спускаемся дня два, а то и три, да поднимаемся почти двенадцать, а с санками спустимся за день. А железо сносишь не меньше, чем за десять.

— А они как же, — Манька кивнула в сторону пещеры, где спутники ее все еще спали. Она уже корила себя за вечернее раздражение — все-таки люди в это время думали о ней и о Борзеевиче.

— Они крылатые, им долго вас с Борзеевичем ждать приходится, — признался Дьявол.

И вдруг Манька вспомнила, одурев совсем, где видела обоих — там, на границе Рая и Ада... Был еще третий... Жалко, что она не могла им сказать об этом... И как, я видела вас в Раю?! — сумасшедшей посчитают. А может, их и не было в каменном саркофаге, наслаждались люди жизнью, а она их снова на землю вернула...

С шестой горы катились, как на крыльях. Дьявол с призрачными спутниками — впереди.

Снег летел в лицо, а за ними смерч от Манькиных обуток и полозьев. Перелетали пропасти, взлетая на подъемы, на которых обычно застревали и ползли по пояс в снегу. Снег в низинах был сырой и тяжелый, но теперь оставалось только дотащить санки до самой верхней точки, и снова можно было катиться вниз. Но и подниматься оказалось легче — санки разбирали на полозья, и каждый на своем полозе, отталкиваясь одной ногой, быстро нагоняли спутников, не проваливаясь в снег.

— У нас и санки и лыжи в одном лице, — констатировал Борзеевич, сожалея, что не подумал о такой конструкции раньше. У оборотней лыжи были, но жили в лете, и все лыжи он сам же и убрал с глаз долой, огородив ими грядки изб от случайных любителей капустного листа. Зайцы хоть и держались от огорода особняком, но когда избы оставляли огород надолго, перебирались поближе, козы поглядывали на капусту с интересом.

Борзеевич так некстати напомнил об избах. Манька сразу же с грустью задумалась, забыв о кипятке.

— Маня, осторожнее, — он поддержал кружку, которую она чуть не смахнула локтем.

— Борзеевич, а там за горами весна скоро закончится... — грустно сказала Манька, вдруг ужаснувшись, что совсем забыла о времени. — Ты дни считаешь?

— А как же, сто пять дней… вышли мы в конце января, вот и считай, май там… начало, если не ошибаюсь, седьмое сегодня, скоро и тут все таять начнет… Ну не все... — он окинул взглядом вершину, на которую и смотреть-то было страшно, а еще на торосы, которые медленно, тысячелетие за тысячелетием, продвигались куда-то на север, как застывшие реки, образуя огромные ледяные завалы.

— То-то я смотрю, не высыпаюсь, а бессовестный Дьявол молчит! Ну ни в чем ему веры нет! — возмутилась она, раскрыв еще одно Дьявольское издевательство, сердито посмотрев в сторону спутников, которые молча весело болтали между собой, перебрасываясь колкостями. Это было заметно по их лицам. Они спать не собирались. Манька им позавидовала, наверное, отоспались за всю свою жизнь, провалявшись несколько тысячелетий в саркофаге. Себя она уже не винила. Если вернула с того света, то как бы они ее вспомнили.

Кто бы мог подумать, что можно и так живой оставаться?

— Угу, — промычал Борзеевич, с набитым какой-то черной гадостью ртом. — День длиннее стал, а мы все еще меряем его по закату... Надо выставить ультиматум! — предложил он, сердито посматривая в сторону Дьявола и его новых дружков. Очевидно, Борзеевич чувствовал то же самое, без Дьявола и ему было скучновато.

На подъемах по большей части Маньке и Борзеевичу приходилось замыкать колонну. Они молча плелись позади всей компании, даже не берясь предполагать, о чем, как Дьявол, призрачные спутники шумно безмолвствуют. Ни звука не доносилось от них, и если бы не видели глазами так же ясно, как себя самих, ни за что бы не поверили, что существуют такие люди. Борзеевич так и не смог объяснить этот феномен и помалкивал, доставляя Дьяволу радостное наслаждение покоем, когда авторитет его вдруг восстановился неизвестными людьми из прошлого, о которых Борзеевичу ничего не было известно. Борзеич чудовищно воспринимал возраст людей, когда в настоящем он был даже младше юноши с пятой вершины, который на вид казался младше Маньки.

Иногда троица останавливалась, призывая их доброжелательными и ободряющими улыбками сократить расстояние между ними. Догоняли, стараясь не показывать недовольство, но улыбки получались натянутыми.

— Временная петля... — однажды произнес Борзеевич, но больше ничего вразумительного сказать не получилось. Он морщил лоб, хмурил брови, хмыкал многозначительно, как будто даже догадываясь, но Дьявол ничего объяснять не стал. В колдовство Борзеевич верил, но опять же с точки зрения непонятого и не раскрытого природного закона, который исполнял желания колдовавшего. В данном случае никто не колдовал, разве что Дьявол, а Дьявол — существо недоказанное.

Подниматься с новыми спутниками было тяжеловато. В том смысле, что подъем для них нужно было готовить особо — еще один парадокс временной петли. Они будто не видели выступов, пытаясь ступить на землю в пространстве скалы, но она не пускала их, имея твердое основание и смещение по времени. Получалось, что в настоящем они должны были пройти по прошлому. Только глубокая ступенька могла приблизить их к тому месту, на которое они могли ступить. Наверное, Манька и Борзеевич, и все, что было из настоящего, они видели так же призрачно, как Манька и Борзеевич их. Единственно, чем они могли воспользоваться, чтобы воздействовать на сущее — ветка неугасимого полена и живая вода. Например, кружка с чаем на живой воде становилась для них как бы в их настоящем, или когда человек неугасимой ветвью рисовал на снегу карту.

Дьявол и хотел бы помочь — но как всегда, открыл столько причин, чтобы увильнуть, что даже Борзеевич на этот раз разоткровеничился, обзывая Дьявола всеми нехорошими словами, уже из своего лексикона, который был поболее Манькиного.

Дьявол сдался, но первая причина, открытая им, оказалась до недоумения неожиданной.

— Маня, как? — изумился Дьявол, отчитывая ее. — Перед Садом-Утопией? Вот так вот взять и подложиться? Ведь не попадут! Пострадать и претерпеть должны до конца!

— А они попадут? Они и в самом деле попадут? — удивилась Манька, вспоминая обоих другими. — Ты как Сын Человеческий заговорил!

— Но ты же их там видела? — подтвердил Дьявол. — Маня, я не Сын человеческий, я не даю венец жизни по смерти — я даю жизнь, а скорбь не длится десять дней, когда темница выходит из среды человека. Но человек привыкает думать стенами темницы и сам становится ею. Думаешь легко человеку вдруг остаться без мечты, понимая, что все, что у него есть, кучка вампиров? Они все после укуса дней десять лежать мертвые, скорбя о себе новою душою. И оживают, и поднимаются, получая вторую жизнь, не изведав смерти первой, не вспоминая, что смерть вторая — это смерть, и надеяться уже не на что, — он кивнул на спутников. — Они не умирали, они избрали другой путь.

— А я? — полюбопытствовала Манька.

Дьявол тяжело вздохнул.

— Жизнь в тебе теплиться едва-едва... Но ты не темница, ты в темнице...

Манька недовольно покосилась в сторону двух призрачных спутников: получалось, что в Сад-Утопию они въедут ее тяжелым трудом. Насколько же обидно это было! Не они первые от плохой жизни уходили в жизнь в облегченном варианте, исключительно ее помощью.

Вторая причина была более существенной. И это тоже никак не укладывалось ни в Манькиной голове, ни в Борзеевской: горы со времени безмолвствующих людей как бы наехали на пропасть, сдвинув стену на десять — пятнадцать сантиметров. И когда Дьявол обваливал скалы — а делал он это уж как получится, часть земли, которая была в их время, обваливалась тоже, и получалось, что ступить им вообще было некуда, в отличии от Борзеевича и Маньки, которым в настоящем было без разницы, ибо от временной петли они не зависели. Спутники их наступали на пустое место и катились вниз, потому что на самом деле были не там, а здесь. Взлететь вверх мог только человек с мечом из Проклятого города с шестой горы, а юноша с пятой летал из рук вон плохо, только с горы. Он виновато улыбался, и ждал, когда ступени буду готовы. Даже спали с учетом разницы в видении прошлого состояния земли и в настоящем, в котором они были, выбирая такие места, которые остались с того времени на месте, в основном пещеры и гроты. Или те спали на воздухе, а Манька и Борзеевич по-царски, если грот или пещера образовались по времени много позже существования людей из прошлого на земле.

Этот парадокс заставлял Маньку и Борзеевича искать место, где бы для пришлых людей была дорога. В принципе, она была, но местами полностью разрушенная. И тогда им опять приходилось убирать землю и камень, чтобы спутники могли достать ногами поверхность. Манька молилась с благодарностью всем богам, что гора не сдвинулась за несколько тысячелетий, разделявших ее и спутников во времени, на метр или больше. Теперь поднимались медленнее. Она долбила стену пропасти без устали, а Борзеевич помогал, используя сношенный до трех четвертей Манькин посох, который ему пришелся впору. Мозоли были, как бородавки, сил уходило столько, что к вечеру оба падали замертво, просыпаясь, когда солнце уже всходило полностью. В последнее время им даже поговорить времени не находилось — пожелание сна прерывалось на полуслове добрым погружением в сонное состояние, когда тени расползались в уме и начинали проникать во все видения — и тело порой договаривало такое, что никак к пожеланию отнести было нельзя.

Но внезапно случилось такое, о чем Манька и не мечтала.

На четвертую ночь от начала подъема на седьмую гору, она как обычно обирала рюкзак. Дьявол куда-то удалился по своим делам. Оба спутника ютились неподалеку, с любопытством разглядывая и Маньку, и Борзеевича, и тем, чем они занимались. Наверное, сравнивали их и себя, и вещи, которые они носили с собой. Борзеевич и Манька, естественно, сразу сникли. Что они могли им показать? Наверное, думали, в какой темный век попали — не было ни одной стоящей вещи, которая бы раскрыла содержание достижений настоящего времени, кроме пластиковой бутылки. И Манька чуть не проворонила Дьявольский кинжал, отложенный в сторону, которым перед тем срезали ветвь неугасимого полена.

Она уже выходила, когда юноша внезапно вырос перед нею, показывая назад. Манька обернулась. Человек прошел к кинжалу, нагнулся и дотронулся до него рукой и тут же отдернул, замерев с широко открытыми глазами. Потом снова поднес руку, вынул кинжал из ножен, рассматривая с восторгом, будто узнал его. Руны заиграли синим и оранжевым — и взгляд у него стал таким выразительным, что и Борзеевич догадался, что когда-то кинжал принадлежал и ему. Он вдруг весело ухмыльнулся, подобрал кинжал и, прослезившись, — воткнул его в сердце и повалился наземь…

Борзеевич бросился к нему, перепугавшись насмерть. Манька не сдвинулась с места.

— Выпендрежник! — процедила она сквозь зубы, собираясь уходить.

— Маня, ты в своем уме?! — схватил ее Борзеевич, потянув назад. Он был испуганным.

— Я тоже так умею, — спокойно сказала она, заметив, что человек уже открыл глаза и наблюдает за ними.

Юноша встал на глазах удивленного и растерянного Борзеевича, протягивая кинжал ей.

— Маня, не делай…

Договорить Борзеевич не успел.

— Убог человек, если пьет кровь брата! Умри вампир! — Манька гордо воткнула кинжал в свое сердце и руны заиграли, играя огнем от красного до черного. — Закон — яд Дьявола!

В сердце кто-то запричитал, но Маньке было не до него. Кинжал, как все Дьявольское, был во все времена, не имея временных ограничений. У огня неугасимого полена грелись все пятеро, живую воду пили так же, как пили бы люди из настоящего, и на крест крестов на Манькиной шее посматривали с любопытством, щупали и рассматривали со всех сторон.

Ей бы раньше догадаться...

Она безо всякого сомнения протянула Дьявольский кинжал своим спутникам, оставив Борзеевский вопрос «как?!» без ответа — она и сама не знала как… доставая из-за спины второй посох.

Дело пошло веселее. Сила у спутников была мужская, кинжал резал любой камень, как масло. Теперь они сами готовили себе подъемы. Маньке и Борзеевичу оставалось их поправить, сбивая снег и камни, которые могли завалить лестницу.

На седьмой горе — просто наваждение какое-то! — повторилась та же самая история.

Город стоял в целости и сохранности, но лишь до того часа, как они вышли за ворота. Похожий на первые два, Проклятый город встретил их воплями жителей, еще более жалостливыми, чем в двух первых городах. Но он был много мрачнее, сокровищ втрое больше, а отсутствующих домов не было вовсе.

Город словно утонул во тьме, освещаясь лишь ветвями неугасимого полена.

Фигуры людей внезапно вырастали перед ними, с ухмылками на лицах, ехидные и озлобленные. В каждом доме шел пир, люди разговаривали с гостями, которых с ними не было. Манька догадывалась, что это за гости, и не понимала, как, празднуя, можно одновременно молиться? Мольбы летели к ней и к спутникам со всех сторон, громкие и отчетливые, и даже Борзеевич затыкал уши, чтобы не слышать.

На лицах спутников был написан ужас.

Наверное, они вспоминали себя и сравнивали свои города с этим местом. Никого из них вопли жителей уже не трогали — город прошли быстро, будто его не существовало на свете.

Каменный человек в этом городе лампу не держал, она валялась неподалеку, а сам он лежал на земле лицом вниз.

— Он, наверное, умер, — сказала Манька, единственно задержавшись у изваяния из камня.

— Пройдем город, узнаем! — сказал Борзеевич, направляясь к задним воротам, которые вели из города.

Оба спутника тоже остановились у каменного гроба, одновременно побледнев и склонившись на колени. Дьявол поднял обоих, подталкивая в сторону выхода из города.

— И правильно, — сказал Борзеевич. — Раз попробовали, и будет им! Если умер, ему уже ничем не поможешь, а если жив, то придумаем потом, как помочь. А так, вдруг еще в сети уловят…

Манька оказалась права. Она замыкала колонну и вышла из города последней, дожидаясь его исчезновения у городских стен. Но город не рухнул, как обычно, он просто растаял, проваливаясь в свою тьму. А человек так и остался лежать в каменном саркофаге.

— Надо посмотреть, — сказала она, оглянувшись, и увидела, что и Дьявол, и Борзеевич, и оба спутника уже бегут к каменному саркофагу.

— Надо как-то разбить его! — испуганно вскрикнул Борзеевич, доставая нож и сковырнув от него. Но нож лишь слегка его поцарапал.

— Помоги мне, — попросила Манька, пытаясь перевернуть распростертую на земле скульптуру. Саркофаг оказался тяжелым, и будто прирос к камню. — Живую воду! Быстро! — приказала она, обнаружив у человека в саркофаге место, где должно было находиться ротовое отверстие. Она попробовала расчистить отверстие, но камень не поддавался.

— Манька, вдарь посохом! — прокричал Дьявол. — Пока жив! Сейчас отлетит — из Ада мы его не достанем!

— А вдруг… — испугалась Манька, но договорить не успела.

— Вдарь! — приказал Дьявол. — Ему не повредит — его тут нет!

Манька с испугу вдарила в полную силу. Скульптура треснула, но сразу не поддалась. Она ударила еще и еще, пока, наконец, камень развалился. Человек остался лежать на земле, весь бледный и обессиленный, будто из него выпили всю кровь. Голова его была слегка повернута и глаза широко открыты, лежал он в неестественной позе, будто перед этим пытался ползти.

— Дьявол, мы не можем его поднять! — простонал Борзеевич, чуть не плача.

Они и в самом деле не могли нащупать ничего из того, что видели. Человек был, но его не было. Только обломки каменной скульптуры были настоящими и валялись на земле, с оттиском его лица, запечатлев его ужас и предсмертные крики, да лампа, которая валялась рядом. Бедняге пришлось туго — все его тело покрывали язвы и раны, нанесенные неизвестно кем. Его жестоко били — он был весь в крови, руки и ноги сломаны, и пробита голова, и почти отсечена, как его члены, удерживаясь лишь на оловянных тоненьких нитях, едва приметных. Из-под нитей начала просачиваться кровь…

Очевидно, город ушел в безвременье вместе с вампирами — и после возвращения в свое время, когда он потер лампу, его жестоко избили, признав виновным в мучениях всего города, и казнили....

И не удивительно, история знавала случаи, когда вампиры в бедах умудрялись обвинить и крыс, и коров, и лошадей, и всякую тварь…

На счастье подоспели два других их спутника, пытавшиеся найти хоть что-то, чем могли бы разбить статую. Они тоже взялись за человека и легко перевернули его, поднимая ему голову и разжимая челюсть. Борзеевич начал вливать воду в рот. Руки от волнения у него дрожали, больше половины Борзеевич проливал мимо. Безмолвствующие люди подставляли руки и ловили каждую каплю, обрабатывая умирающему человеку раны.

Наконец, человек вздохнул и открыл глаза. На лице его заиграл румянец. Все с облегчением вздохнули, кроме Маньки.

— Борзеевич, стой! — вдруг закричала она, перехватывая руки Борзеевича, заметив, что если Борзеевич надавит на стены бутыли еще раз, живой воды у них не останется.

Как бы плохо не было этому человеку, потерпеть часок, пока будет таять снег и настаиваться живая вода, он уже мог.

— Ой! — испугался Борзеевич, заметив, что только что чуть не лишил их последней надежды выжить в горах.

— Черт! Умрем же! — сердито произнесла она, когда он перевернул бутыль в безопасное положение, смертельно побледнев.

Борзеевич пролепетал что-то невнятное, прижимая бутыль к груди, и побежал черпать снег, где города не было, памятуя о том, что черт его знает, какая зараза могла после него остаться, а Манька, слегка успокоившись, когда убедилась, что вода у них еще есть, торопливо пошла искать убежище, которое обнаружила вскоре. Она воткнула в землю ветку неугасимого полена в центре грота, образованного скалами при падении, чтобы убежище быстрее прогрелось.

Безмолвные спутники перенесли в грот больного, который молчал, не разговаривая даже с Дьяволом, уставившись в огонь, думая о чем-то своем. Маньке, когда она смотрела на него, иногда казалось, что она понимает его. Наверное, тяжело было вспоминать, как спасенный им народ убивал его. Она бы не простила, но он был спокоен. И без сомнения простил и недоумевал, как мог поскользнуться на ровном месте. Каждый раз, когда он чувствовал, что она смотрит на него, он улыбался в ответ, но потом снова отворачивался и смотрел в огонь.

Никто ему не мешал.

Манька улеглась спать, подумав о том, что если человек улыбнулся, значит, выжил.

— Дьявол, — спросила Манька, — а почему, столько сокровищ лежало на площади?

— Это то, что вампиры собрали в городе, чтобы унести с собой, — ответил Дьявол, так же задумчиво глядя в огонь, ни о чем не спрашивая третьего человека.

— А почему они оставили их? — удивилась Манька.

— Они не оставили. Это жители помнили, что сокровища лежат там, на площади. Материализация мысли.

— Зачем столько драгоценностей вампирам… — удивилась Манька, рассуждая сама с собой. — Ну да, — усмехнулась она, — лежишь бывало в гробике, увешанная браслетами и кольцами — и понимаешь, королевой лежишь!... А и в самом деле, зачем, если они нуждаются только в крови?

— Манька, клыками разве соблазниться человек? — засмеялся Борзеевич. — Не оборотень же человек, кровь ему не нужна. И помнил бы, что вампир ее пьет, бежал бы от него. А вот увидел кучу добра на вампире — и сразу вампиром стать захотелось! Не просчитались вампиры. Попали не в бровь, а в глаз! — и добавил серьезней, устраиваясь ко сну в уютной ямке: — Драгоценности для человека, что мои горошины. Их даже бросать не надо, показал — и бери человека голыми руками. Посмотрел человек и сразу понял: знамо дело, благ перед ним человечище, раз такое добро привалило! Мои горошины имеют замечательное свойство — не оставляют после себя следов, а это вечность!

— Мда-а! — задумчиво протянула Манька. — А ведь лежали, как настоящие! Если бы их не было так ФАНТАСТИЧЕСКИ МНОГО, я бы подумала, что они и есть настоящие! И взяла бы… — призналась она.

— Они и были настоящими! — сказал Дьявол, устраиваясь удобнее на своем плаще. — И взять их мог каждый…

Манька и Борзеевич разом уставились на него с вытянутыми лицами.

— Но только взявший оставался в этом городе навсегда вместе с жителями, — успокоил он, обнаруживая опасность. — Как можно вынести то, что уже вынесли? Это надо попасть в безвременье, когда сокровища лежали там. Каждому человеку, попавшему в город, предоставлялась такая возможность.

И тут же послышались два вздоха облегчения с разочарованным протяжным стоном:

— У-у-у-у!… А вампиры? Они тоже могли попасть в прошлое?

— Вампиру не войти в проклятый ими же город.

Дьявол, видимо, рассказал историю спутникам, которые, посматривая на Маньку и Борзеевича, рассмеялись, переговариваясь о чем-то своем. Засмеялся даже тот, который сидел больным в стороне от всех, греясь у огня. Он повеселел и протянул огню руки.

А на следующий день катились с горы, и третий человек шел вместе с теми двумя, которые подхватывали его и несли вперед на себе. Раны и язвы все еще покрывали его. Воды осталось так мало, что за ночь она не успела настояться. Он больше слушал, но иногда высказывал свою мысль, после чего думать и молчать на какое-то время начинали все. И у него тоже был меч, как у спутника из второго проклятого города, богато и нарядно украшенный. Только Дьявол был как всегда — вредный для Маньки и Борзеевича, и очень снисходительно мудрый с теми тремя. Ступеньки теперь приходилось делать еще глубже — третий человек в их команде оказался много старше двух предыдущих, так что гора на разделяющем их отрезке времени подвинулась почти на полную ее ступню с запасом. Но теперь у Маньки и Борзеевича были сильные мужественные помощники.

На вершину восьмой горы они поднялись лишь на одиннадцатый день.

— Если и на этой горе будет город, — поклялась Манька, когда до вершины оставалось метров десять, — я возьму лампу и убью ею Дьявола!

— Согласен! — сказал Борзеевич вполне серьезно и с обидой в голосе. — Мы сделаем это вдвоем!

— Я существо бессмертное! — напомнил Дьявол, который шел вслед за ними, помогая подниматься людям после него. Лучше я пообещаю вам приятный сюрприз!

— И это ты называешь приятным сюрпризом? — спросила ошарашенная Манька, поднявшись на вершину склона и заметив еще один город.

— Ну, пошли Маня! — сказал Борзеевич, сумрачно и с угрозой взглянув на призрачный город. — Искать лампу!

Но неожиданности начались сразу же, лишь только они прошли ворота.

Ночь в городе была, но какая-то вечерняя. И сразу же поднялось настроение. Дома в городе были — и богатые, и бедные, и не было ничего, что указывало бы, что жизнь в их времени велась как-то иначе, чем в трех первых городах. Но немногие люди искали бы вампира. Никаких воплей они не слышали, а только смех, хотя многие люди были убиты — и женщины, и дети, и младенцы, и даже животные. По улицам текли реки крови. Страшнее всего оказалось у самой площади, куда они пришли вскоре. Люди там лежали вперемешку с теми, кто напал на город.

Манька впервые увидела вампиров без маски, не как человека, а как существо иного мира. Страшные лица их пугали своей худобой и клыками, длинными и острыми, как лезвия, и все их тело приближало их к тому, чтобы считать себя скорее мертвыми, чем живыми. Но их тут было немного, а люди... Люди закрывали своими телами дома и семьи, и даже дети падали с оружием в руках. Разорванные младенцы, или наколотые на колья, вспоротые девушки и женщины, собаки, отчаянно защищавшие своих хозяев. Отрубленные головы были повсюду. Многие люди были свалены в баррикады, как мешки с песком...

Именно на площади Манька поняла, что не многие жители города были богаты. Сокровищ на площади не оказалось вовсе, а на земле не было каменного изваяния и лампы. Зато лежали пуховые перины и теплые одеяла. Вся площадь была устлана коврами, на которых стояли кувшины с водой, с едой, с вином…

— И что? Вампиры сюда за едой приходили? — удивилась Манька, растерявшись после трех городов, в которых успела побывать.

От еды потекли слюнки. Вся еда и вино не казались примитивно изображенными в трехмерной проекции, а были вполне свежими, как будто еду и питье только что приготовили. Даже масло еще кипело на сковородках. Запах еды распространился по всему городу, но среди крови и ужаса она выглядела не менее устрашающе, чем смех и праздничные песнопения, которые звучали отовсюду.

Борзеевич тоже хлопал глазами, утирая слезы. Ему, ценителю тонких кулинарных изысков, терпеть муки голода становилось все труднее.

— Маня, не трогай это! — взмолился Борзеевич, облизываясь, скорее уговаривая себя, чем Маньку. — Я понял! Страшное наваждение! Были такие звери, ставят перед человеком еду и не дают…

— Что-то мне это напоминает... — пронастальжировала Манька, разом вспомнив нездоровую жажду у колодца с мертвой водой. — Плюнуть надо...

— Не знал бы я, думаете? — обиженно сказал Дьявол и захихикал. — Обещал же сюрприз! Ешьте и пейте, разрешаю. И спите в теплой постели.

Манька не поверила ушам. Услышать такое от Дьявола показалось ей куда как подозрительнее, чем еда на площади.

— Чем докажешь? — остолбенела она, блуждая непроизвольно взглядом, который уже выбирал куда сесть и чем укрыться раньше.

— Вы не сможете унести ее с собой. Даже если вынесете с собой, она не исполнит желания и вряд ли утолит голод. Это здесь она свежая, а там время настигнет ее скоро. За ночь она успеет перевариться — и получится, что вы в этом времени как бы поели, а в том…

— Я так и знала, что есть, есть какой-то подвох! — воскликнула Манька, сразу же расстроившись.

— Но помнить будете! — ответил Дьявол с усмешкой. — И сыто, и пьяно проведете ночь! Но нельзя же, в самом деле, один раз поужинав, запомнить и всю жизнь оставаться сытым!

— А прах? — изумилась Манька, припоминая, что и с этим уже сталкивалась, когда пыталась отвоевать у Дьявола скатерть-самобранку. — Прахом решил нас накормить?!

— Помилуй! — изумился Дьявол, больше чем она. — Еда же придуманная!

Трое спутников уже уселись на площади, уставившись на яства с таким же интересом. Они с любопытством посматривали на Маньку, всем своим видом давая понять, что поймут, если она уйдет или останется — однозначно высказываясь за второе.

— Ну уж нет! — наконец, сказала Манька, вцепившись зубами в железную горбушку каравая. В животе урчало и сводило судорогой. — Пошли Борзеевич! — она потянула Борзеевича за рукав, который уже не просто облизывался, плакал от умиления.

— Послушайте! — сказал Дьявол.

— Ну! — ответила Манька с вызовом. — Я честно хочу выбраться из города и дойти до своих изб! Они меня вкуснее накормят, если я вернусь!

Борзеевич промолчал, но всем своим видом дал понять, что с Манькой он был согласен, хоть и тяжело.

— Не меня, вы жителей послушайте! — попросил Дьявол мягко.

Манька прислушалась и удивилась не меньше, чем когда увидела сам город и яства на городской площади. Жители не просто не плакали и радовались, что им было хорошо в этом городе — они просили чужестранцев пройти мимо, ибо вина на них.

— Вот видишь — это неправильный город! Ешь и спи, и пусть тебе присниться сон, какой захочешь! — сказал Дьявол, первым приступая к трапезе. — Здесь твои мучители еще не родились, и тебя как бы нет — тебя нет ни в настоящем города, ни в его прошлом. Но эти трое есть — это их время, им город. И может быть, ты тоже станешь чем-то для него.

— А почему они не едят? — недоверчиво поинтересовалась Манька, покосившись в сторону троих своих спутников.

— Видишь ли, еду они видят, а зуб неймет. Они ушли с теми городами каждый в свой век, и только ты можешь поднять и соединить это время в одной плоскости. Ты — рука времени. Оборвать нить и завязать в узел может только тот человек, который придет в город и выполнит условие договора.

Манька разжала зубы и сунула свой железный каравай в котомку.

— Ну ладно, — милостиво согласилась она. — Но если я окажусь в каменном саркофаге — позор, Дьявол, падет на твою голову! А я встану! — пригрозила она.

Она подошла к троим своим спутникам и опустилась рядом, налив себе кубок вина и отломив кусок пирога. Пирог оказался вкуснее, чем она о нем думала. И вино, сладковатое и терпкое одновременно, пьянило. И сразу услышала, как затрещало за ушами у Борзеевича.

— Манька, в следующий раз, если мы с тобой куда-то направимся, сделаем себе меховые мешки! — сказал Борзеевич, закутываясь в одеяло и наваливаясь на нее. — Смотри, какое легкое и теплое! Перьев я надергаю!

— Я помогу, — сказала Манька, засыпая. — Я тебе птиц буду ловить!

В сон она провалилась как-то сразу, едва успев заметить, что и Борзеевич заснул, не успев доесть свой деликатес.

Трое спутников и Дьявол остались сидеть на площади уже без них.

И Маньке всю ночь снилось, что она разговаривает со своими спутниками.

Голоса у всех троих оказались такими, какими она их себе представляла. И сами они нисколько не походили на проклятых — люди, как люди. Юноша из первого города оказался сыном крестьянина, у которого было пять сыновей — и все они жили неплохо. Но в последнем матушка обнаружила проклятие и послала его идти по белу свету, наказав не забывать про Бога, который пойдет рядом с ним, думая своей головой, а не Дьявола. Дьявола он почему-то называл Ра…

Парень оказался веселым, он сразу же выдал свою версию его происхождения:

— «Я Ра!» — так обратился Ра к человеку. Человек остановился, прислушиваясь к себе: «Е-е-е-е!» — открыл он новое слово. Бог Ра поправил: «Нет, Е — там, Я Ра… Просто Ра!» И так человек понял: простРАция у него началась, простРАнство с ним заговорило.…

— И сразу захотелось ему пожить, как Ра, — одурел Борзеевич от простоты, с которой Ра появился на свет. — А чего в городе понадобилось?

— Мимо шел. Обратились, помог…

Второй, из второго города, который носил с собой меч, был почти что царь, вернее, волхв, один из сорока, которые управляли государством. Но как водится, чтобы удостоверится, что имеет право занимать такой ответственный пост, должен был обезвредить дракона или убить его. Драконы в те времена сидели в проклятых городах и носа из него не казали, а в город тот не войти и не выйти. Еще раньше, во времена его отцов, они на речку Смородину залетывали, а как половину извели, не осмеливались. Убить дракона было очень почетно, человек сразу становился героем. Понял: надо найти Проклятый город и заставить дракона или выйти из города, или убить прямо в городе. Добрый Батюшка Род разубеждать его не стал...

Тот, который больше всех пострадал, из третьего города, который тоже имел меч, как у человека из второго города, был из краев таких далеких, что и объяснить толком не получилось откуда. Место на карте он показать не смог, был в том месте океан-море синее. И насколько Манька и Борзеевич помнили, сроду там никакой земли не было. А по человеку выходило, что была земля. Он даже расстроился, разглядывая Манькину карту. Имя у Дьявола было непроизносимое, но сокращенно уже тогда его звали Ра. Когда Манька объяснила, кто такой Дьявол, и как объективно его рассматривают люди, он засмеялся и тоже стал называть его Дьявол, сразу же со всеми людьми согласившись.

— Да, Да-Я-Вол, ты поразил меня! Но я не жалею! — сказал он, обратившись к Дьяволу, и гордо добавил: — И если бы я снова шел по тому городу, я поступил бы точно так же, чтобы та женщина и двое ее детей — спаслись!

Борзеевич внимательно посмотрел на него, покачав осуждающе головой. Манька, усмехнувшись, ткнула его в бок, кивнув на благородного индейца, но Борзеевич с отсутствующим взглядом отмахнулся, словно, как Дьявол, умел быть в другом месте — и был не с ними, а там, в Проклятом городе на седьмой горе.

Спутники не только рассказывали, как попали каждый в свой город, как нашли сокровища и лампу, как услышали вопли жителей и не прошли мимо, но печально поведали, как жители города отказались исполнить вторую часть договора: принести им поесть, омыть ноги и отдать все, что унесли вампиры. Неведомая сила убивала их на глазах всего города, и ни один из них не смог подняться — и каждый остался жив лишь благодаря тем, кто все же вспомнил об условии. Все трое смеялись, вспоминая, как жители прятали свои сокровища в подвалах, в хлеву, и даже в навозе. И пытались бежать, обзывая друг друга, прятались, или готовили угощение для дорогих гостей. И как никто не смог выйти из города, вынося сокровища на себе, кроме людей, которые уходили из города голыми через площадь. И как пришли вампиры, и люди встречали их, думая, что они пожалеют их или поднимут до себя.

Маньке было не до смеха. Она ужасалась и удивлялась, что после всего, что с ними произошло, они не требуют у Дьявола сатисфакции. Ирония судьбы исключила их из жизни на многие тысячи лет.

А еще ей снилось, что пока они насыщались, жители города обмывали ноги ее товарищам, несли и несли вкусные угощения, так что ими была уставлена уже вся улица. И груды золота и драгоценностей росли и росли, и была та куча выше и больше всех сокровищ, которые они видели в трех городах, если сложить их вместе. Люди отдавали не только то, что забрали вампиры, но кто что имел. И каждый житель Проклятого города просил ее спутников стать им правителями. А потом, наотрез отказавшись уйти из города, потому что это был их город, вооружались живой водой — ее брали из колодца, в который вылили воду из пластиковой бутыли, оставив чуть-чуть и снова наполнив до краев, и веточками неугасимого полена, втыкая их у порога — самую толстую ветвь воткнули рядом с колодцем, и она росла и росла, как только житель исполнял условие.

На Маньку жители смотрели с удивлением и просили прощения, что не могут помыть ей ноги и отдать сокровища, чтобы она взяла их с собой. Кто-то пытался ее пощупать...

Поздно вечером на город напали вампиры — и началась жестокая битва...

Маньку вампиры не видели, ее как бы не было с ними. Она ничем не могла помочь ни людям, ни своим товарищам. Но ее и не просили, справлялись сами. Вампиры не сразу поняли, что земля стала другой. И жители легко убивали их, связывая и бросая в огонь посреди площади, куда каждый принес уже свою маленькую веточку неугасимого поленьего дерева.

Тогда вампиры разбудили дракона о девяти головах.

И пока один из товарищей рубил ему головы, которых сразу стало двенадцать, двое других достали в том месте, где она сидела, из земли черный каменный круг, шутя преломив его в нескольких местах одними лишь словами-загадками.

Как только черный каменный круг был сломан, дракон о девяти головах рухнул и превратился в пепел...

Битва на этом закончилась.

А потом, когда наступил рассвет, часть жителей, пока другая рушила дворец, разбирая его на камни и вытаскивая на свет вампиров, сумевших уйти от возмездия, свезли драгоценности в богатый дом, который был куплен ее товарищами, чтобы им было где жить и править своим народом.

Потом они с грустью прощались. Каждый ее спутник пожал ей руку, но только условно, потому что Манька в их времени была чуть больше, чем они в ее, но все же, по большому счету, ее с ними не было.

А жаль, ей там нравилось. И Борзеевичу нравилось, тем более, что каждый просил его остаться. Но Борзеевичу пришлось отказаться. Он был не из их времени. А, может, из их, но себя в том времени он совсем не помнил. Тем более, что Дьявол во всеуслышание заявил, что такой старичок есть и у них, только еще не успел оборзеть, был простеньким и незамысловатым, не катил горошины людям в глаза, а знал столько, сколько Борзеевич, наверное, уже никогда знать не будет.

Даже в Манькином сне Дьявол сумел посмеяться над страшно обиженным стариком, за которого обиделась и Манька. Дьявол сразу сделал удивленные глаза и напомнил, что без Борзеевича она в горах останется одна, и что избы, если не вернутся вместе, ни за что не поверят, что он живехонький — обязательно не простят предательство, и что людям в ее времени без Борзеевича будет совсем худо. Конечно, ей не хотелось расставаться с Борзеевичем. Он, как Дьявол, был не добрый и не злой — он был Друг.

Пока они прощались, жители толпились рядом и смотрели так, будто старались навсегда ее запомнить…

А когда города коснулся луч солнца, она проснулась…

Глава 10. Вершина Мира

Борзеевич уже тоже проснулся и теперь сидел, завернувшись в одеяло, тараща глаза во все стороны. Никто не мог бы сказать, куда все подевались. Ветка неугасимого полена была воткнута там, где Манька видела ее во сне, бутыль с живой водой оказалась полной, а колодец пропал. Как только Манька открыла глаза, оба одеяла на глазах стали ветшать, быстро обратившись в прах. Сразу стало холодно. Пришлось быстренько искать убежище. Пока завтракали, вернулся Дьявол. Он был довольный, в глазах прыгали веселые искры. Манька оптимизма не разделяла, расстроилась, что ничего из того, что съела ночью, в желудке не осталось. Хотелось что-то сказать Дьяволу по этому поводу, но сдержалась, вгрызаясь зубами в железную краюшку.

Второй ее каравай, наконец, почти закончился. По большей части недоеденной горбушкой вбивали колышки, носить ее можно было в кармане — не топор, который в руке держать тяжело и неудобно и из рюкзака доставать накладно, а выпадет из руки, через минуту другую снова при себе. В пищу она уже давно употребила последний, радуясь, что и посохи истончали — долбили ступени обоими. Тот, который был начат недавно, Манька оставила себе, а сношенный отдали Борзеевичу. Разве что запасные обутки оставались нетронутыми. Но пара, которая была на ней, просила каши, железо местами просвечивало. Могла бы отдать Дьяволу, но она не торопилась. Лучше железо все же снашивать, худые не худые, а на ноге держались.

А потом они снова летели с горы на санках. Только уже втроем.

И понимались на самую высокую гору... Небо здесь было не голубое, не темно-синее, а черное, как ночью. Звезды висели как новогодние шарики, видимые и днем. И ветра уже не было, зато стоял такой холод, который невозможно объяснить. На девятой вершине снега как такового не было — так, легкий иней. Его и на восьмой уже было немного, видимо, снег испарялся в космос. Лезли по прямым отвесам, вгрызаясь в скалы, как черви-камнееды, не чувствуя отмороженных рук и ног. Но ступеньки приходилось рубить только для себя, которые редко, но были, поэтому уставали меньше и двигались быстрее.

Поначалу шли, не выпуская из рук древки стрел. Они чуть-чуть согревали, разливая тепло в теле, но мешали держаться за выступы — и тогда Борзеевич придумал разломить древко и обложить им все тело. Скрепя сердце, Манька выдала на нужды три стрелы Борзеевичу, две использовала для себя, а последние четыре убрала подальше. Остальные стрелы были пожертвованы в пользу жителей четвертого города, борющихся с вампирами и драконом. Оставались еще две ветви неугасимого полена, но здесь, на такой высоте, они практически не росли надземной частью, оставляя после себя лишь корень. Стрелы было жалко до слез, но или так, или замерзни.

Дела их снова обстояли хуже некуда. Обувка Борзеевича, которую изготовили у четвертой горы, сносилась как и его лапти, еще когда поднимались на восьмую гору. Он опять шел почти босиком, обернув ноги в последнюю рубаху и в Манькины лохмотья, которые снимала с себя, раздевшись чуть ли не до гола. Тело прикрывал лишь вязаный заячий свитер, остатки полушубка, и рушник избы, который грел чуть лучше, чем лохмотья полушубка. Последние ее брюки обрезали до колена, низ брюк она пожертвовала Борзеевичу перед подъемом на девятую вершину. Если бы не тепло неугасимой ветви, и Дьявол, который укрывал их иногда своим плащом, Манька и Борзеевич не сомневались — остались бы в горах навечно, как застывшее напоминание об увечности проклятого человека и человеческих знаний.

По времени на девятую вершину поднимались вдвое больше, чем на восьмую гору — двадцать пять дней. Она была не только непреступной, но такой высокой, что даже Дьявол забеспокоился, когда от внезапного головокружения Борзеевич, который утверждал, что высоты не боится, полетел вниз с широкой площадки, на которую поднялись по ступеням. Еле удержали. Высоты просто раньше не видел, не имел о ней правильного представления.

Но все когда-то заканчивается. И жизнь, и боль, и потери...

— Вершина Мира! — наконец, торжественно провозгласил Дьявол, вставая во весь рост на уступе, до которого Манька и Борзеевич еще не добрались. — Эге-ге-ей! — заорал он, сотрясая основы Бытия.

Двое изможденных его спутника взобрались следом, подобрали веревку, обошли скалу, которая уходила в небо в виде стелы еще метров на двести, поднялись чуть выше, прошли метров сто, спустились вниз с другой стороны и, оказавшись рядом с Дьяволом, свалившись совершенно обессиленные, как два куля с мукой.

— Эй вы, замороженные, подъем! — попинал их Дьявол по очереди. — Нельзя оставаться на таком холоде, окочуритесь, будете на все времена новой загадкой...

— Представляю, — простонал Борзеевич. — И будут гадать, кто и на кой ляд забрался так высоко, чтобы принести жертвенных агнцев кровожадным богам, будто внизу нельзя было зарезать... Самые умные умы будут спорить, изучая наши черепа, в поисках покалеченности — и будут правы!

— Ага, и кулачные бои устраивать, доказывая, что не все явленное уже явно не тайное! — прошептала Манька, еле ворочая посиневшими губами. — Слушай, Дьявол, а почему твоя Вершина Мира усеяна костями? И пеплом? Это что же, Борзеевич, мы опять с тобой не первые?!

Даже Борзеевич приподнялся, осмотрелся, воззрился на Маньку, соображая, по определению умно она сказала или нет. Потом повалился, отвечая согласным протяжным стоном.

— Ну, ты, Маня, скажешь тоже! — разочарованно с осуждением произнес Дьявол. — Всего четыре месяца идем по горам, а вы так расклеились! Это — желающие высказать свое мнение по мнению уже высказавшихся. Поверьте, вы не первые и не последние. Подняться сюда можно многими путями... Иначе, зачем-то же я установил ее здесь и назвал так. На кой черт она сдалась бы мне самому? — он расправил плащ и присел рядом, давая им отдышаться. — Всем интересно посмотреть, как выглядит мир с точки зрения Бога. А когда взглянули, не так много желающих, — он неопределенно кивнул в сторону костей, — спуститься вниз. Мой магнетизм замечательно подходит для медитации. Тут, дорогие мои, самое спокойное место. Никто не отрывает достойного величия от созерцания — и столько открывается интересных моментов, что невозможно оторвать взгляд. То я являюсь совершенномудрым всем своим многообразием в редчайших формах, то самопознания себя, то трансформации из одного вида в другой, то реинкарнирую по головам исключительно достойнейших людей. И как одно из многих проявлений Бога, нисходит на человека благодать, заполняя пустоту пространства многочисленными картинами блаженствующих мироощущений.

Дьявол впервые в горах взвалил Маньку на плечи и легко доставил в укрытие, доставая ветку неугасимого полена и зажигая ее.

— Не четыре месяца, а сто сорок три дня! — закричал ему вслед Борзеевич с возмущением. — Внизу уже весна закончилась, а тут лета не бывает!

Дьявол оставил Маньку, вышел и вернулся с Борзеевичем, свалив его рядом. Потом он чуть подвинул скалу, прикрывая вход. Ветка запылала ярче, и скоро стало теплее. Но горела она не огнем, а светилась, но как-то наоборот, будто вбирая в себя огонь, который полыхал внутри ее.

— Силу набирает! — сказал Дьявол восхищенно, наблюдая за ветвью. — Дерево твое, Маня, сейчас тоже на Вершине Мира, по той ниточке, которую мы с вами протянули. Там, в благодатной земле, в эту минуту такая красота нарастает — такую красоту белый свет, может, только разок другой и посмотрел. Но не понял! И перестала красота существовать.

Манька и Борзеевич мгновенно уснули, даже не успев подумать о горячем кипятке.

— А вы все чудо рождения продрыхните! — недовольно проворчал Дьявол, тихо про себя улыбнувшись, когда из ветви вышел луч и ушел в космос.

Когда Манька проснулась, она не сразу поняла день или ночь.

Небо было черное, слегка подернутое голубой дымкой, со звездами — но светило солнце. Только не такое, как его можно было видеть с земли. Пылающий шар катился в черном небе, и луна неподалеку казалась не желтой, а черно-серо-бледной, испещренной кратерами и провалами, и сразу стало ясно, что нет в ней ни тепла, ни жизни. Ветра как такового тоже не было, но кругом все равно завывало со страшным свистом. Она лежала и смотрела на ветку неугасимого полена, слушала, как Дьявол и Борзеевич говорят о чем-то своем, только им одним понятном, на незнакомом языке, прихлебывая горячий кипяток, настоянный на живой воде.

— Вот и Маня проснулась! — весело воскликнул Борзеевич, заметив, что она уже не спит. Он отогрелся и стал похож на себя. — Доставай каравай и наливай себе в кружку — празднуй! Мы все-таки покорили Вершину Мира! Под горку скатимся, как два колобка...

— Да уж, — проворчал Дьявол. — Празднуй, Маня, празднуй, твоя взяла! Недолго тебе осталось... радоваться, — последние слова он снова произнес как-то не так — с неопределенной грустью, в которой почудилась ей неизбежность.

Сразу кольнуло сердце. Странно, Дьявол таким грустным был только раз, когда сообщил, что предстоит битва с оборотнями. На этот раз она не подала виду, что обеспокоилась, улыбнулась от уха до уха. Ведь правильно сказал Борзеевич, под гору в своих железных обутках покатится, как на лыжах. А с санками только успевай смотреть, чтобы не свалиться в пропасть. Уже умела грамотно удержаться в равновесии, управляя посохом, как штурвалом корабля, вовремя остановиться, если впереди была пропасть или яма. А снашивалось под гору железо еще быстрее, чем в гору. Так о чем переживать?!

Она достала из котомки большой каравай, отрезала сколько отрезалось. В рушнике железо оставалось мягким, будто пластилин, пропитавшись запахом пирогов избы.

— Манька, а вот если бы мы лампу взяли, ты чего бы загадала? — спросил Борзеевич, явно о чем-то помечтав.

— А ограничения у нее были? — поинтересовалась она у Дьявола.

— Естественно! — ответил он. — Она ж не просто так там лежала! Нельзя загадать, чтобы тебя полюбили, — он загнул палец, — нельзя смерти никому пожелать, — загнул еще один. — Нельзя загадать благодеяния всему миру. Там, Маня, такая хитрость, что все желания вне города исполнялись лампой с некоторой нечестностью. Все, что пожелал человек, изымалось другим.

— Тогда ничего полезного, — подытожила Манька разочарованно. — А почему в трех городах лампа лежала, а в четвертом нет?

— А меня спроси! — Дьявол расплылся в широченной улыбке. — Замануха такая, чтобы история о проклятых городах не забывалась, и каждый мог убедиться, что все желания человека не стоят выеденного яйца.

— Ну не скажи! — оторопел Борзеевич. — Если бы заказал себе новую одежонку, чем плохо-то?

— А ты Маньку попроси, она сошьет. А я помогу! А ворованное носить, это знаешь ли… — строго пристыдил его Дьявол. — Закон сохранения материальности. Я с ума сойду, если у меня на пустом месте начнет нарастать, а в другом, наоборот, убывать...

— Перестаньте вы! — остановила их Манька. — У нас времени нет и сил, подбирать всякую дрянь. Она после вампиру достанется — ох уж он посмеется! Мне, вот, интересно, что с теми тремя там произошло, как они туда попали? Мы о вампирах больше вспоминаем, чем о товарищах, будто по колено в крови они были. И куда делись?

— Уверен, у меня нашелся бы какой-нибудь ответ! — сказал Дьявол, хитро прищурившись.

Манька и Борзеевич переглянулись и дружно промолчали, дожидаясь, что Дьявол сам сообразит — ждут продолжения.

— И вот вампиры проклинали город. И становился он невидимым в том месте, где стоял, и видимым в том месте — где его не было. Как бы запечатанный. И не было в нем времени. Но я над временем, сыт и пьян, как вампир, — голос Дьявола прозвучал таинственно и торжественно. И тут же обратился к ним с виноватым признанием. — Дело в том, что вампиры, которые его ограбили, уже давно забыли о нем и ушли из жизни, а у меня такой город всегда перед глазами. Я бессердечен, но не кровожаден. И молили меня жители вернуть их на день назад и сохранить память о том, что случится вскоре. Я и подумал, чем черт не шутит, а вдруг кто-то откроется с другой стороны? Дам возможность человеку праведному выйти из города.

Борзеевич посмотрел на Дьявола и покачал с одобрением головой:

— Помню, в стародавние времена один человек сказал: «Если праведность выше, то кто как не ты должен поднять праведника? Неужели изливая гнев, прольешь его и на голову праведника?» Мудрый был человек! — похвалил Борзеевич.

— Правильно... Этот вопрос поднимался не раз и не два... Взять ту же Гоморру или Содом. Если в городе живы пятьдесят праведников, то можно ли утверждать, что город достиг критической точки грехопадения? Вряд ли... Но если один или два, не проще ли вызволить праведника и устроить показательную порку?

Манька недовольно покосилась на обоих.

— А о человеке, который взял да и спас город, ты подумал? — укорила она Дьявола.

— Ну конечно! Разве не справедливо, что я дал ему спасти и праведника, и неправедника — и получить плату, которую платят они за свою жизнь? — ответил Дьявол, рассердившись. — Зато теперь каждый из троих знает, что жизнь не всегда в руке Бога, но в руке человека, и чем плата праведника отличается от платы неправедника. И лучше бы тебе понять это на чужом примере.

— Но как узнаешь, кто праведник, а кто не праведник, пока не спасешь и не получишь плату? — не согласилась Манька. — Я о себе не знаю, а что говорить о других? Возьми мою деревню, да и прокляни — кто побежал бы мыть человеку ноги, поить-кормить и осыпать имуществом? И я бы подумала: с чего? С какой радости? Посмотрела бы на соседа слева, на соседа справа. А если сосед, который всегда был умнее, не пошел — то разве я должна? Я того человека не знаю, и вся деревня засмеет меня, подумала бы я, когда день придет и уйдет, и ничего не случится! Лучше пойду-ка и пересижу эту ночь где-нибудь! И получается, что все бы поравнялись на кузнеца господина Упыреева, который первый, кто проклял бы деревню, чтобы забрать то что имеют. Скажи-ка я против Благодетельницы — в раз заплюют. Тем троим повезло, что не мою деревню спасали, и нашлись таки люди... И что четвертый город оказался не из нашего времени. Жители поддержали их, а не царя-вампира. Но много ли найдется завистников пролежать в каменном саркофаге тысячелетия, чтобы потом прожить обычную человеческую жизнь? Я бы точно не согласилась! Даже ради гор злата-серебра...

— Вот поэтому, Манька, Сад-Утопия ни с какой стороны тебе не светит, — по простому объяснил Дьявол, развеяв все ее сомнения. — Ты в Сад-Утопию не попадешь! Никогда, ни под каким предлогом! Я же говорю, проклят человек и мерзок. Как бы жила потом, когда умер бы человек? Ведь умирали на глазах!

— А мне кажется, что ты, Маня, не пожалела бы! — возразил Борзеевич. — Что же, трудно разве покормить, омыть ноги и отдать бижутерию за жизнь?

— Ну, может быть... — согласилась Манька. И тут же разуверилась. — Это мне, так ведь и отдать-то нечего! А если целый мешок настоящих украшений? Если бы сокровища у меня были, вряд ли...

— Человек ценит сокровища, когда они у вампира, а когда в руке, он не ищет их, — уверенно заявил Борзеевич. — И строит дом, и дает в долг, и помогает сироте... У человека сокровище не задерживается.

— Вот если бы валялся на дороге пьяный человек и замерзал, не подобрала бы. Что мне с ним одной делать? Может, соседей бы попросила или милицию вызвала, чтобы забрали... Откуда знать, что пожалела бы, который на площади?

— На кой черт тебе червяка в дом тащить? Я первый, кто вышиб бы из тебя дух этим червяком... — успокоил ее Дьявол. — А червяки из него непременно полезли бы. Больной человек и добрый — два разных понятия. Но вы меня перебили... И вот, дал я городу лампу с тремя желаниями и сказал: если в город войдет человек и услышит их, то у них один день и ночь, чтобы спасти ему жизнь — и будут спасены.

Много людей приходило в проклятые города. И проходили мимо, не замечая. И брали сокровища, оставаясь там навсегда. И уносили лампу. И получали и теряли. Но нашелся для каждого города человек, который выполнил первое условие и потер лампу, попросив, чтобы она исполнила желание жителей — и они вернулись и помнили.

Но как только время поворачивалось вспять, люди думали, Манька, совсем как ты. И начинали прятать сокровища, чтобы ни один вампир не нашел, прятались сами, или наоборот, готовились к приходу вампиров, уставляя столы яствами, пока человек, который один и мог бы их спасти, умирал на площади. Любовь и ненависть, мысли о прошлом и будущем напитали их снова. Они снова хотели и есть, и пить, и веселиться. И в тот же час появились новые рассуждения: «вот я скроюсь с добром, и будет мне хорошо, и никто не узнает!». Они помнили лишь о том, что в ту ночь нападут вампиры, и каждый должен одному человеку омыть ноги, накормить, и отдать сокровища, а не о том, как пролетали тысячелетия, и каждый пил чашу гнева, и как проливалась из них кровь. Они хотели изменить не судьбу, а обойти меня — состариться, не увидев своего проклятия. Но судьба их была уже предрешена, думали они о том, что им не дано.

— Не все! В первом городе праведников было много. Во втором вполовину меньше. А в третьем… — Манька задумалась, испуганно подсчитывая.

— Один дом на окраине, — хрипло сказал Борзеевич, с ужасом в лице. — Я видел. Маленький… я думал это хлев. Там, наверное, и сокровищ-то не было!

— Было. Одно оловянное колечко, три яблока и сухарь, который женщина нашла на помойке, за домом богатого работорговца, — засмеялся Дьявол. — Она долго думала, отдать ли его, не оскорбит ли тем человека, и когда положила, призналась, что нет больше ничего, чтобы сам решил — нужно ли ему.

— И он взял? — поинтересовалась Манька.

— Сухарь съел, кольцо не имел права вернуть, а яблоки вернул, чтобы она могла накормить детей перед дорогой. Но это уже другая история. Но разве дело в сокровищах и в еде? Чем их менее в наличии, тем они более значимы.

— Вот! — вставила Манька. — Спаситель то же самое сказал... Хоть и вампиром был!

— Она не подала, она отдала! Не Богу, а человеку! Чтобы спасти его, а не себя. — поправил ее Дьявол. — И спасла. Я плел нити из того самого кольца... Манька, если бы столько жертвовали на больницы и дома для малоимущих, сколько жертвуют на храмы и церкви, которые есть в каждой деревушке, и все украшены, как царские палаты, в государстве не осталось бы бедных. Все, кто служит при храмах и церквях, зарплату получает вовремя. Это огромные организации, как спрут, охватывают все, чем живет человек, и нет среди служителей ни одного, кто мог бы сказать, что слышит голос Бога.

И вот, четвертый город прокляли вампиры, и опять стали просить жители, чтобы я помог им.

Тогда показал им три города, и тех троих, которые умирали мучительной смертью. И дал им время подумать. Мне нравился этот город, вы видели, как они защищались. Но, честное слово, если бы они и дальше стали просить о том же, я отвратил бы лицо.

Они долго совещались. И вдруг — стали просить, чтобы ни один человек не пришел к ним, а если придет, не услышал бы их.

«Нам не надо лампы, и пусть мы останемся проклятыми или умрем, — сказали они, — но не убьем человека!»

И тогда я сказал: пройдет по трем городам человек, услышит и увидит, но не соблазниться, и перестанут существовать проклятые города вовек, а мертвые восстанут — и если придут в их город, то должны будут они исполнить то, чего не сделали жители первых трех городов, и город будет жить.

И тогда они просили меня: дай нам одну ночь, и пусть это будет день, и, может быть, мы успеем!

Вот, все так и вышло! — закончил свой рассказ Дьявол.

— И успели? — спросила Манька, затаив дыхание.

— Ну, не стоял же город на прежнем месте, когда проснулась — значит, успели!

— А я тут при чем? — поинтересовалась она, в тайне подозревая, что сыграла не последнюю роль в этой истории.

— Ты не при чем, — засмеялся Дьявол. — А у тех трех три желания все же сбылись. Они их не загадывали, но получили. Я подумал, чем черт не шутит, наверное, именно это заказал бы человек, который держал в руках лампу и отказался, чтобы дать другим то же самое. Получили три человека и богатство, и уважение, и славу. И самое обидное для тебя, ты сидела на самом важном месте — попой на ключе дракона, а тебе кукиш достался! Ведь не будь тебя, не спаслись бы и не спасли — когда еще на свет родилась бы такая дура?! Чудо — семь чудес света рядом не стояли!

Манька встала от костра, потянулась и вышла. История — Небыль, если слушателю ничего не досталось — ей не досталось, значит, то была Сказка. А если сказка, то о чем жалеть? Ну, правильно, так она себе и представляла историю с хорошим концом — не свою, конечно! Вообще, у Дьявола бывали ли истории с хорошим концом? Чтобы раз — и хороший конец... Миллион лет жди... Наверное, только у вампиров получалось. А вампиров развелось — тем троим, в страшном сне не приснится. Не только к ней не имел Дьявол добрых чувств, пакостил только... Всем пакостил. Но как-то так пакостил, что обижаться не получалось. Когда закончится ее история, и с каким концом — надо было еще дожить!

Она зябко закуталась в рушник. Изба обидится, что разрезала и пустила его на одежку, но он грел лучше любого свитера. Хорошо, что настояли, чтобы взяла его с собой. Наверное холод был космический, если бы как когда ее подхватили русалки, за руку не держал Дьявол. Тогда она дышала под водой, а здесь кровь ее невероятным образом превратилась, не иначе, в антифриз. Мимо пролетел пылающий метеорит и погас не долетев до облаков. Манька постояла, наблюдая за небом, на котором была и ночь, и день.

С горы было видно четверть мира, если не больше. Она почти видела. Не все, конечно, и не глазами, а сердцем. Борзеевич обрадуется, когда поймет, что всю карту может с одного места нарисовать, а рисует он хорошо, у нее так не получалось. Где-то там, далеко за горизонтом, бушевал море-океан, начиналось лето. В немом молчании застыли все восемь пройденных гор — и еще три, которые предстояло пройти. Двенадцать горных хребтов на перешейке тянулись с севера почти до самой южной границы и разделяли государство надвое. Горы уходили и направо, в северо-западную часть, еще не изведанные, грозные, застывшие. Там их было так много, что невозможно понять, где они начинаются и заканчиваются даже с Вершины Мира. Среди них она заметила и такие, которые по высоте не уступали гордости Дьявола, многие чадили и выбрасывали серу и пепел, и отсюда казались черными. Огненные потоки стекали по склонам, вливаясь в огненные реки — одна из таких рек огибала Вершину Мира, преградив им путь. Заметив огненную реку, она слегка испугалась, не найдя ни одной лазейки. Даже с Вершины Мира она казалась широкой, а какая же была вблизи?! Через такую, пожалуй, и на ковре-самолете не перелетишь. Наверное, Дьявол припас какую-нибудь хитрость, иначе все их усилия не имели смысла. Лишь бы не перепутал с Адом Поднебесную, а то с него станется, заставить в огонь лезть...

А еще видела далеко внизу облака, которые скрывали бескрайние просторы с лесами, полями, реками, горами и спрятанными селами, городами и деревнями. Голубой и зеленой отсюда казалась земля, укрытая дымкой и облаками, с яркой радугой по краю горизонта, темная с одной стороны и наполненная солнечным светом с другой. Где-то там стоял дворец, в котором жил человек, давший кость ее плоти, ставшей ее землей. Получалось, что был он как бы Отец — родил ее, и Брат — раз жили в одном пространстве, и Ближний — только он мог видеть и слышать ее на расстоянии, и ее беда была его бедой, а его беда — ее бедой... Был бы Мужем, если бы не променял на вампиров, которые разделили их самих в себе.

Захочет ли он когда-нибудь обнять ее? Манька не сомневалась — ни за что на свете! Да и она бы… постеснялась обращаться к нему, как к близкому человеку.

Враг. Худший враг всему, что имела. Страшно, если враг — не убежишь, не спрячешься, не закроешься. Безусловно, более цивилизованный, элегантный, воспитанный, интеллигентный, аристократичный. Он был другой. Не понимал, как Бог мог требовать сидеть за одним столом с человеком, которым тяготился. Она была для него не как человек, а как хмурый пасмурный день и слякотная дорога, по которой он шел, шел, и никак не мог пройти ее. Он не видел ее, она была лишь основой, началом, точно так же, как не видела она, воспринимая не лучше — темная ночь и великая скорбь, неизбежность, вселяющая страх, и обреченность. Он был достоин лучшего — той же Благодетельницы, которая защищала его. Разве она, сама, смогла бы отказаться от счастья и поменять любимого человека на неизвестность? С одной стороны вампирша защищала вампира-душу от нее, от Маньки, и, наверное, душа-вампир был благодарен Помазаннице точно так же, как она благодарна Дьяволу. И сколько бы она не думала о нем, признавала — выбор его был обоснованным и, возможно, правильным. Как она могла осуждать, если все, о чем он просил — получил?

Глупая случайность... Что могло объединить их, Царя и деревенскую дурочку?

Слушая себя, она научилась понимать его. Ему не нужен был ему ни Дьявол, ни Борзеевич. Как все люди, которым нет дела до маленьких радостей другого человека, каждую минуту он ждал, что разверзнется завеса и наступит время, когда она уйдет. Дьявол пытался доказать, что вампиры, убивая человека, закрывают себя от всего, что мешало бы им, и закрывают человека, чтобы никто его не услышал, и что в тот день, когда давал клятвы над ее бесчувственным телом, он знал, ждал и предвидел, каковы будут последствия, придумывая себя, чтобы изменить предначертанное бытие.

Но кто на его месте не поступил бы так же?

Или думал, что изменяет...

Сколько проклятий положили на нее за это время вампиры! Она чувствовала, как день за днем предают ее, избивая, и земля несла свою боль, чтобы умыла и избавила ее от пролитой крови. И каждый раз убеждалась, что стоит протянуть руку, злоба их становится еще сильнее. Смех и ненависть читала она, как учил ее Дьявол, подозрения, будто ей, а не им это надо. Наверное, это делалось, чтобы однажды она устала бороться и оставила им землю.

Но вот она — живой пример, когда никакие клятвы не могут изменить ее.

Каждый день, просыпаясь, она понимала: она — все та же. Такая, какой была, и не чувствовала себя другой ни до, ни после. Вопреки Дьяволу, она не верила в заклятия. Да, душа ее отказалась от нее, обрекла на смерть, но она не умерла, не потеряла себя, ни самое дорогое. Дьявол и Борзеевич — вся ее маленькая жизнь, она полюбила их всем своим сердцем, полюбила избы. Это был ее выбор — и какой демон мог бы приказать: не люби!? Разве она стала бы умнее или глупее, если бы не он, а она была на его месте? Ее ум — это все, чему она научилась. Да, заклятия прятали человека, обманывали, она не раз видела, как менялись люди, но сделать другим, с другими способностями и привязанностями — это вряд ли. Стержень, на который опирается человек, лишь соглашается с заклятием или не соглашается, выбирая болезнь.

Неужели без заклятий он не мог сказать — это мой выбор! Чего боялся — себя? Почему не может спросить свой разум: зачем?

Она поверила бы, и поняла бы, ведь она не желала ему зла. Если бы вампиры не заливали их кровью, чтобы отравить само ее существование, а не то, что было у нее внутри, разве стала бы препятствовать? Зачем топить себя и ее в крови, если река, из которой пьет, и которую она может поворотить вспять, берет начало здесь?! И как поверишь, если приходится врачевать раны, которые открывает земля, если каждый день его боги приходят за кровью, если вопли и угрозы вампиров крутятся вокруг ее головы и тычутся в землю, уже не доставая?

Как бы то ни было, она не могла жить с таким позором, когда ею помыкали и называли воловьей тушей, назначив тащить повозку, в которой веселились вампиры — и ели, и пили, и думали, что никогда не сможет противопоставить им себя.

Могла! Любой бы смог!

Как оказалось, убийц легко услышать — стоило посмотреть на небо, налево, направо, за спину и в сердце. Сложнее выставить стражей, перекрывая доступ в свое пространство — каждый страж нещадно хлестал человека всеми болезнями, какие имелись в матричной памяти. Но она давно не обращала внимания на боль, зная, что она такая же призрачная, как города, которые рассеялись, стоило ей найти их и пройти по ним. Она привыкла к боли, которую несла река. Даже лоботомия, которую сделали Его Величеству, чтобы мыслил в правильном направлении, и еще одна, которую он видел и не осознал, лишь посмешили ее — страшно проклят он, а не она. Немногие люди, даже вампиры пожелали бы пережить такую операцию. Благодетельница, накаченная не пойми чем, отслеживала каждую его здравую мысль о себе, предварительно не прожаренную на огне, направленную против мучителей. И наказывала, как хозяйка всех угодий, которой уже, наверное, не являлась в той мере, в какой была в самом начале пути.

А ведь она тоже могла бы закрыть себя, причинив земле боль, чтобы он слышал эту боль и жил ею — и пил ее. Но так беду не поправишь. Она поступит хуже — она вынет Бога, который ползет, как тень, и кричит: люби! И каждый раз, как Бог придет за кровью, она поднимет и скажет: вот твой Бог! И он пусть покажет ей Дьявола…

И тогда увидят, чьи клыки длиннее и острее!

Манька улыбнулась своим мыслям.

Вот она, простая деревенская дурочка, проклятая душой и всеми, прошла непреступные горы, стоит на Вершине Мира — и прямо перед ней лежит полмира...

И снова усмехнулась — эти полмира принадлежали поганой душонке и Благодетельнице... Пока у Благодетельницы защищать Его Величество получалось лучше, чем Дьяволу ее, Маньку. Да, Дьяволу принадлежала Вселенная — но как-то беззлобно...

Хотя...

Поставить полмира на колени и прокричать, что они твои, еще не значит обладать ими в той мере, в какой Дьявол мог бы сказать, что мир — это он. Огромный мир, безусловно, правильно понимал, что тот, кто пришел и уйдет, не имеет права называть его своим, если мир остается после его ухода. Правильнее сказать: в этом огромном мире получает свое маленький червяк, которому скоро придется залепить собой дыру в бюджете. Он заплачет — но кто услышит его? Она не могла пересилить их обоих, это было понятно без расчетов — пока не могла! У жизни не было конца, пока она искала чужих богов, чтобы назвать их Чужими.

«Храни вас Бог!» — подумала Манька, не испытывая никакой злобы.

Но одного взгляда было достаточной, чтобы понять, что терпение у нее закончилось. Его не существовало. Тяжелый был ее взгляд, безмолвный, как камни, на которых она стояла, тверже железа, которое питало и согревало ее. Стальными стали глаза, и не было в них ни смятения, ни капли сомнения, ни ожидания чуда. Что-то общее нашел бы заглянувший в ее глаза с глазами Дьявола, в которых Свет и Тьма были едины.

«Безусловное у них преимущество, — подумала она, вглядываясь в просторы бескрайнего государства. Но думалось спокойно, как перед битвой. — Но сломалась ли я?» — и крикнула во весь голос:

— Ваши клятвы знаю и признаю их ложными! Клянусь землей, которая слышит!

— Правильно, Манька, — услышала она за спиной заинтересованный голос, вздрогнув от неожиданности. — И перестань удивлять покойника! Вампир не дышит, как ты. Ему не слышна ни одна твоя здоровая мысль, а только свои же собственные сочинения, которые поел в день своей смерти. Извини, что снова спровоцировал, но разве мало было любви в твоих мыслях? А теперь представь, что все это вампир услышал и принял, как мудрейшие рассуждения его жены, которая и в радости и в горе ищет ему оправдание... Лучше протяни разум к звезде, почувствуй орбиту и послушай, как страстные ее наставления обивают твой порог. Вырви из сердца и сунь ее в зад! — благословил Дьявол. — Впрочем...

Манька с удивлением посмотрела на Дьявола, потом на небо. Поганить такую красоту не хотелось.

— Маня, он не об этой звезде, — услыхала она голос Борзеевича, который стоял в проходе, раздумывая, поморозить себя или задвинуть славное покорение Вершины Мира и не искать глубокую философию там, где ее могло не быть. — Он о звездульке, которая из ума не выходит. Есть у меня тут одна... рукопись... Вот...

Борзеевич порылся в кармане и вытащил на свет мятый оборванный со всех сторон свиток, испещренный знаками. Посередине был нарисован круг, в круге еще круг, разделенные на четыре части. Получилось восемь частей. И каждая часть имела свое название.

— Здесь написано: «Прокати ее по небу да подыщи ласковое слово, которое замкнет уста бесовской твари, открывая врата в царство безликого бога, который ва-алит с ног и кричит: «бегём-а-тон-не-дагон-нишь! Лави-а-фан-тастическую меня!» И поверит земля безликому богу, и проверит, и заплачет, взывая к вам: «Бегем-от-нее ам-на-биссовестная! Не-гкас-са до пояса, а чисто сатан-нюга!» Но не радостью числит вопли безутешные безликий бог, выпьет слова и снова станет сильным, и по-ваал-ит, и по-ваал-ит чистую музыку сфер... — Борзеевич сунул исписанный старый листок ей в руку. — У меня памяти нету на то, что люди уже не помнят, но ты, если посмотришь, разберешься. Безликий Бог светит, но не греет. Если бы у него была только боль, он бы отвалился давно... — Борзеевич ткнул пальцем в чертежик, как в карту. — Где-то здесь благодатный огонь.

— Любовью занимаются два голубка, — мило улыбнулся Дьявол. — Направленный на тебя ты достаешь помаленьку, и тот, что в твоей земле, развернуть бы пора... Дерево твое. Тебе решать, кого в силки ловить, чтобы порадовать себя бульоном. Да-а, в Аду туговато будет, не переступить...

— Мне кажется, это обычное чувство, — не слишком уверенно сказала Манька, глядя на знаки. — Как я без боли могу думать, что не нужна своему… э-э-э... своей душе? Это же так естественно!

Воцарилось недолгое молчание.

— Но я справляюсь, — торопливо заверила она. — Конечно, он не станет переживать, как я… Но ведь я... — Манька нахмурилась. — Ну да, да... Странно, почему так тяжело убрать то, что лежит в своей земле? Ведь было всего лишь раз, два... Если свое убрать, их заклятия по сути останутся голые...

— Охо-хо-хо… — вздохнул Борзеевич. — Думаешь, силы ей хватит? — повернулся он к Дьяволу.

— Сама подумай, почему, когда тебе больно, у него одна радость в уме? — вопросительно взглянул на нее Дьявол. — Наложи грех на грех — и из двух грехов земля выберет наименьшее для себя зло. Примерно так: больно — это когда много «больно», а если без «больно» уже не больно, — Дьявол с сомнением взглянул на нее, всем своим видом показывая, что на этот раз он на ее стороне. — Сама подумай, чем живут вампиры? Тем, что земля кричит о желании видеть их, любить, совершать ради них подвиги. А ты совершенно противоположное изрыгнешь. Как оно без любви-то им будет? Ради этого можно и умереть...

— Это ты о чем? — удивилась Манька.

— Это мы о твоей смерти... — ответил Борзеевич вместо Дьявола. — С проклятием твоим далеко не убежим. Жили мы тихо-мирно, людей не трогали, они нас не трогали... А теперь что? Все с ног на голову. Не будет нам покоя... Духам войну объявили... — Борзеевич махнул расстроено рукой и скрылся в гроте. На пороге он обернулся: — Но умереть надо умно, чтобы не на тебя грех, а на Благодетелей.

— Опять умирать?! И ты тоже? — заметив, что Дьявол одобрительно проводил Борзеевича взглядом, возмутилась Манька. — Ты же говорил, что отказаться от земли смертельный грех! — вскрикнула она, уставившись на Дьявола, как на Дьявола, который соблазном ввергает ее в Ад.

— Смерть смерти рознь. Проткнуть зад трезубцем? Отчего же мне быть против? — пожал плечами Дьявол. — Лишь бы трезубец торчал не из твоего зада! Ты и так в Аду, только еще не полностью. Я же не сказал: умри как все... Я предлагаю совершенно радикальный способ облегчить свое состояние в Аду, лишив вампира бессмертия. И, дождавшись его, выступать истцом на равных. Если бы я был адвокатом и понимал, что наказание неизбежно, я предложил бы именно такой вариант, который сведет наказание к минимуму. Ты не представляешь, как мерзко приготовляют тебя ко встрече с Судьей. Я бы лучше вернул долг, пока возможность такая есть.

— Я бы тоже, где взять? — наотрез отказалась Манька.

— Видишь трезубец? — он ткнул в рисунок. — За этот трезубец я повешу на тебя все грехи, которые вампир совершил под принуждением. Он торчит из твоего зада, направлен на вампира. И воткнется в него, когда тот сомневаться начнет. Разверни его и обесточь. А обесточить можно таким грехом, который все их грехи перекроет.

— ??? — Манька тупо пыталась понять, л чем таком говорит Дьявол. Что значит грех на грех?!

— предположим, земля имеет противозаконный ужас, который исторгается в ум вампира, как призыв к действию. Ты обвиняешь землю в содействии преступлению, и всаживаешь такой заряд добрых помыслов, что из двух мудрых наставлений ей приходится выбирать самое убедительное... Я, правда, Маня, сделал все возможное, чтобы помочь, — мягко оправдался Дьявол. — Мне жаль... Если тебе так легче, то да, я чувствую боль… если бы умел... Я никогда… редко, во всяком случае, обманывал тебя, — он прослезился, но на этот раз не кровавой слезой — капли на землю не упали. Дьявол смахнул слезу рукавом, взял себя в руки. — Но устранившись сейчас, потом ты сможешь отсудить у вампира все дни, которые он украл у тебя, чтобы пройти по земле еще раз и собрать червей.

— Это как? — Манька силилась понять Дьявола, но смысл ускользал от нее.

— Когда-то я сказал: «Припомни мне — станем судиться, говори ты, чтобы оправдаться» Я от своих слов не отказываюсь. У тебя будет такая возможность. Но, если трезубец все время торчал над вампиром, как дамоклов меч, как могу не потыкать им в тебя? и когда будешь обвинять вампира, как Судья обязан сказать: «Маня, не он, а ты ограбила его! Да виноват, а ты помогла!» Ты, Манька, не приносишь мне агнцев во всесожжение, жертвами не чтишь меня, я не заставляю тебя служить мне хлебным приношением, не отягощаю фимиамом, ты не покупаешь мне благовонной трости за серебро, туком жертв не насыщаешь, но грехами твоими затрудняешь, беззакониями отягощаешь. А я оправдываю, помогая. Это как? И долго ли мне терпеть? Вампир проклял тебя, но это не повод, чтобы переложить на него все обязанности. Тем более, криво исполняет...

— У меня агнцев нет, одни образины, сам говоришь, пустыня… — откуда жертвы?! — возмутилась Манька. — И как, интересно, я могу служить хлебным приношением, если фимиам ума не достает... Благовонной трости... Кто станет слушать проклятого? Найди такого дурака, который помолится на тебя! И какой тук, если больные уходят из жизни, не интересуясь, это суицид у него от болезни, или сам по себе... Ведь даже ты смотришь туда же, куда люди смотрят!

— Вот! Так и скажешь, когда будем судиться! — подучил ее Дьявол. — Но истинно, каждый день усугубляешь грех перед душой. Вот ты стояла тут и думала: «Добрая душа моя, интеллигентная, отказалась от меня не во славу себя, а от немощи моей, как жить-то ей было?!» — и оправдала преступление ближнего, — он взглянул на нее строго. — Земля его изнемогает от тяжести наложенного бремени, гудит день и ночь, не отдыхает и не закрывает уст. А ты, вместо того, чтобы понять ее и пожалеть, положила еще один камень. Если вампир виновен, помнить надо каждую минуту, утвердится в мысли, чтобы иные автоматически отметались, как у вампира добрые мысли о тебе.

— А что, нельзя там… на земле... с избами?! Ну, пьют кровь, ну и пусть пьют, нам-то что?!

— Маня, все! Закончилась наша эпопея! — похоронно произнес Дьявол. — В прошлом. Впереди огонь, а позади... Я долго думал... Посмотри, вот полмира, которые принадлежат Благодетельнице, а за ним еще полмира, которые тоже кому-то принадлежат. Избавлюсь ли я когда-нибудь от этой язвы? — Дьявол тяжело вздохнул. — На Крыше Мира истаиваю от своего проклятия...

Он поманил Маньку за собой вверх на вершину, откуда они спустились вниз. А когда поставил кругляшки из своих пальцев к ее глазам, Манька облилась стыдом. Кругляшки из пальцев Дьявола были лучше любого бинокля. Да что там бинокля — она случайно поймала в обозрение звезду, которая стала как солнце, только еще больше, и глазам не больно. А она-то смеялась над ним...

— Смотри! — сказал Дьявол, направляя окуляры из пальцев за первую вершину.

Видела она только край своей земли, мешала гора, но… о, Боже, ужас! Все небо было закрыто тучами.… В огне! Ее земля горела, поднимался черный дым и пламя, сверкало и полыхало, зарево тянулось от края и до края. Маньке стало так холодно, что даже боль не почувствовала бы она — ужас вошел в ее разом оледеневшее сердце.

— Вампиры. Твой Мучитель и Благодетельная Царствующая Особа. Я надеялся, кинутся по нашим следам в горы, и тут, среди тающих снегов мы укроемся где-нибудь. Но нет... — он повысил голос до крика. — А как ты думала, будут терпеть некую Маньку, которая отхватила кусок государства, не заплатив ни копейки? Да еще и Благодетельницу разорить решилась!

— Но ты же... Сам же... — Манька оперлась на скалу, чтобы не упасть.

Лицо стало каменным, мышцы отнялись.

— Что я? Я Дьявол, мне положено беленькое сделать черненьким, а черненькое беленьким... — с издевкой напомнил он. — В общем так, Маня, мы посовещались и решили, или мы все, или ты одна... Если Его Величество перестанет быть человеком, смысла воевать со мной и моими мудрыми исполнителями у вампиров не будет. Так они оставят в покое и землю, и избы, и Борзеевича... Там водяной, там лесной, там все, кем я дорожил, а теперь все они под угрозой исчезновения... Вампир не станет рассуждать, кому и с кем намылить шею — кто не с ним, тот против него. А когда против не будет никого, вроде как и прибить-то некого. Пока у тебя избы есть, они будут их домогаться, а не будет тебя, забудут в тот же миг... Маня, верни им долг раньше, чем оберут нас до нитки!

— Как? И Борзеевич? — она перевела отчаявшийся взгляд в сторону, где остался Борзеевич. — Значит, вы давно?...

Манька проглотила ком и подошла к краю пропасти — глянула вниз. И отпрянула. Дна было не видно. Где-то там, на половине высоты девятой вершины, плыли облака. Перистые. Кучевые остались много ниже. Она взглянула на Дьявола с замиранием сердца. Ну, конечно же, вот сейчас он ей скажет: «Нет, все не так! Ты неправильно поняла…»

— Маня, прыгай! — настойчиво попросил Дьявол, кутаясь нетерпеливо в плащ и уступая ей дорогу. — Но я посоветовал бы более изысканный способ, например: проткнуть сердце Дьявольской стрелой! Мы все же с Борзеевичем рассчитывали, что когда-нибудь, когда все уляжется, достать твой замороженный трупик и предать земле. Чего ему тут сделается? А там… — Дьявол ступил на край пропасти и тоже посмотрел вниз, — от тебя, пожалуй, уже и не останется ничего…

Манька знала, что Дьявол всегда был бессовестным циником. Но не до такой же степени!

Она сверлила его взглядом, искренне пожалев, что ни разу не поранилась стрелой. Стрелы у Дьявола были не простые — могли убить, а могли, как его кинжал, достать врага там, где враг был неуязвим. Смерть или не смерть предлагал он ей? Да?! А какую совесть надо иметь, чтобы заточить человека на сто тысяч лет в каменный саркофаг?! Только за то, что тот потер лампу! Вот дураки-то! Встали и пошли… даже не обиделись, а она бы не простила... Правильно, тяжело с обидою лежать, за год не такое простишь, а тут… — если даже земля была другая! Никак не ожидала она беды от своих товарищей. Значит, убить себя — это и была та самая правильная мысль, из-за которой она пустилась в столь далекое путешествие? Опять?!

— Что значит — опять? — испытующе строго взглянул на нее Дьявол. — Тогда ты… умерла, но не полностью, а сейчас… Оборотни же умирали!

Правильно, Манька прищурилась, никто ей не предлагает поверить в себя... Жалко, что стрелы остались в гроте, а то поранила бы себя прямо сейчас, чтобы проверить... Стоило лезть в горы, истязая себя железом, чтобы убиться на глазах у целого мира!

— Никто, Маня, смерть твою здесь не увидит! — убил ее Дьявол хладнокровным откровением. — Просто посмотри на мир! Видишь, какой он огромный, а тебе места в нем не нашлось.… Везде тебя вампиры достают, даже на Крыше Мира! Как в голову пришло молится на вампира, когда он, — рассерженный Дьявол ткнул пальцем в сторону земли, — уничтожает в это время все, что я дал тебе?! Тьфу на тебя, тьфу! Это, Маня, была последняя капля... И Борзеевич со мной согласился, — Дьявол стал мягче. — А железо сносить надо было, потому что и в Ад оно за тобою попрется. И прилипнет. Ты вот видела, если от Ада не бежать, то через него переступить можно, а с железом как переступишь? Обо что там его сносишь? По Аду можно только голой. Я, можно сказать, раскрыл тебе секрет дороги в Сад-Утопию... Вот три человека — как-то же они туда попали?! А разве они отличались от тебя на земле? И самоубийцы попадали бы в жизнь вечную, если бы знали, как обратить свою смерть против врага. Не я придумал человеку такой ярлык: «проклятый» — вампиры! Просто они знают, что человек никогда не пойдет на самоубийство, если кто-то не отрезал его от себя самого. А раз отрезан, то на другом конце вампир, который купил его, украл, выпил до капли. У человека незащемленного в мыслях такое не поместится. Ладно, — согласился он совершенно спокойно, как будто вопрос уже был решенный, — уговорила, завтра утром умрешь. А пока поищи ключ, а то скоро стемнеет.

— Какой ключ? — сердито буркнула Манька, подозревая, что или над ней опять поиздевались, наказав как паршивую овцу, или и в самом деле места ей не нашлось. Всхлипнула, с болью высматривая вдали землю, которую убивали из-за нее. Издевались над ней или нет, земля горела — она виновата, что погибают, или уже погибли избы. Реветь она не решилась, мужественный от нее ждали поступок, но сопли забили нос. И как Дьявол мог так спокойно ломать комедию в то время, когда мудрый и щедрый ее мирок уходил в небытие.

— Откуда здесь ключи? — не удержавшись, все же хлюпнула она носом.

Дьявол стоял со снисходительной улыбкой, сунув одну руку в карман, второй опираясь на невесть откуда появившуюся в руке трость, которая была при нем, когда они встретились.

Ну нисколько не изменился с тех пор!

— Он имеет некоторую особенность: вроде и нет его, но светиться призрачным светом, а если в руку возьмешь, то поймешь, что стал обычным. Это такая фенька с загибулинами, которая все замки открывает — даже несуществующие, — примирительно объяснил он. — По ряду причин, не могу держать его в не столь отдаленных от человеческой природы местах. Благодетельные вампиры от него не балдеют, им и так любой замок нипочем, но они вежливые — проникают внутрь лишь в присутствии хозяина. И уничтожают такие ключи, как могут, чтобы не дай Бог, кто в их пенаты не влез без приглашения. Приходиться держать его здесь. Ключ этот одноразовый: один раз открыл — и снова лезь в гору. Я подумал, вдруг он тебе сгодится!

— Ладно, — согласилась Манька, заинтересовавшись ключом.

Если завтра Дьявол не передумает насчет умирания — бери табурет и вешайся. Ада она не боялась, но из Ада можно было и не вернуться. В тайне все же надеялась — передумает, а иначе, зачем просит искать нечто, что пригодится ей когда-нибудь? А пугал-то, пугал-то! На всякий случай она пошмыгала соплями еще. Если на самом деле умирать, может, отложит смерть на немного, чтобы неугасимое поленье дерево вокруг дворца посадить. Глядишь, поджарятся... Опять же, чего тыкать себя стрелами, если день другой и все они обернутся в уголек там, внизу, под горой, в огненной реке?

Дьявол хмыкнул и ушел к Борзеевичу, уверенный, что она справиться без него. Манька осталась, прицениваясь к площади, которую надо было обыскать. Не удержалась, сунула руку за пазуху и вынула щепку от стрелы, ткнула в руку. Капелька крови выступила, но боли не было. И едва успела спрятать щепку за спину.

Дьявол обернулся, перед тем как спустится к Борзеевичу:

— Маня, — крикнул Дьявол, — ключ на Вершине Мира! — и пробубнил что-то еще, но Манька уже не услышала.

Она осмотрелась, решив, что Вершина Мира еще выше. Иногда Дьявол говорил буквально, а выглядело, будто шутит, а иногда наоборот. Когда они достигли вершины, Дьявол отнес их чуть ниже. Теперь она стояла тоже чуть ниже, но со стороны, с которой поднимались. Манька вскарабкалась выше. Здесь была еще одна площадка. В центе стояла скала, но такая ровная и гладкая, что можно было подумать, будто ее принесли издалека — даже Дьявол вряд ли смог бы на нее взобраться. Стены ее казались отполированными, и как будто смазаны маслом, жирные на ощупь. Не получалось даже потрогать ее — рука немела. Она отвесно уходила вверх метров на двести. Кости, в основном, были беспорядочно свалены здесь — будто гости Дьявола прилипали к скале, а потом сыпались. Но если сказал «Вершина Мира» — это наверняка она и есть. Но если ключ на самой вершине, разве его достанешь?!

Манька чуть не заплакала от досады — ведь знала, что Дьявол всегда такой!

«Нехорошо как-то, надо бы похоронить», — подумала о костях, наступив на скелет и услышав хруст.

Вряд ли она могла бы расковырять камень, из которого Вершина Мира состояла, это был даже не гранит, но почистить не мешало. Она разом обошла кругом, ногой сгружая кости в кучу и сбрасывая вниз. В одном месте обрыв был прямо у скалы, далеко пинать не пришлось. Сами кости были не совсем обычные, будто стеклянные. Один из черепов она подняла, изучая. И как-то сразу раздвоилась, вдруг обнаружив подпространство, которое вдруг стало видимым. В подпространстве скелет выглядел обычно, словно он был там, а на Вершине Мира материализовалось его отражение, но не полностью, а кристальной чистотой. Попасть в подпространство не получилось, даже рассмотреть как следует.

«Мудрые, наверное, были люди, — подумала Манька, отряхивая руки, — если сумели взобраться на такую высоту! Пожалуй, я бы не смогла!»

Она отошла метров на тридцать, обойдя скалу кругом.

Была ли это скала, она уже сомневалась, слишком напоминала рукотворную стелу. Серые пейзажи и холод напомнили ей об Аде, но там было тепло, и воспоминания об Аде были почти теплыми. Манька наказала себе подсказать Дьяволу, взглянуть на Вершину Мира с другой стороны. Разнообразие Аду никак бы не помешало. Собралась позвать на помощь Борзеевича, и тут же одернула себя — он, наверное, спал после тяжелого дня, будить его не хотелось, особенно после того, как на пару с Дьяволом за ее спиной сговаривался убить ее. «Может, это у них ролевая игра: плохой хороший сатана?! — с горечью подумала она, обойдя скалу по кругу. — Вот так, как будто предложили на юг съездить, к теплому морю! — возмущение поднималось с новой силой. — Ничем не лучше Дьявола!» Манька вдруг сообразила: Борзеевич очень редко припоминал людей, с которыми сталкивала его судьба — и никогда ни о ком не расстраивался. Он и ее-то после каждой потери памяти вспоминал с трудом...

Она тяжело вздохнула, потрогав ранку: дьявольской стрелой зайца в поле не убьешь — но себя, наверное, можно. А иначе, почему не предложили пырнуть себя кинжалом? Она забыла, что еще так можно вынуть вампира. А вдруг Дьявол напомнил? Много ли у него вещей, которыми можно убить человека?

Манька как-то сразу успокоилась, придумывая, чем пошутит в ответ. Конечно, однажды наступит день, и ей придется отойти в мир иной, но теперь она была уверена — не завтра.

Интересно, что же там с землей происходит? Почему горит? Может, серебро плавит? Или дерево расцвело? Она вдруг вспомнила, как Дьявол что-то говорил о красоте.

Сто сорок пять дней прошло, а она каждый день помнит. Там, за горами, закончилась весна и началось лето. А здесь, в горах, только снег и камень и холод. Впрочем, там, куда они собирались, сразу за огненной рекой тоже было лето, на санках ехать не придется. С другой стороны Вершина Мира была еще круче, чем с той, откуда они поднялись, спуск будет трудным — не видишь, куда ступаешь и на что опираешься. А у Борзеевича ни обуви нет, ни одежды не осталось, и у нее один рушник. Последний свитер остался метрах в сорока под вершиной. Выбивая ступени, Борзеевич сорвался, и она перебросила ему его, чтобы подтянуть, а когда схватила за руку, свитер полетел вниз и застрял на острой скале. Спускаться за ним, конечно же, никто не стал. Дьявол поклялся, что это последняя их зима в этом году — и, если они бросят свитер, через три дня наступит время, когда о свитере уже не вспомнят. Но будут помнить до последней минуты своей жизни, если полезут за ним, ибо с этой стороны Вершины Мира вниз не ходят.

Можно подумать, с другой стороны ходят!

Козлиный полушубок Борзеевича передавали по кругу. Он ей был мал, но закрыть себя с одной стороны — и то хорошо. Главное теперь не разбиться, а по теплой земле можно и босиком...

Она обошла скалу еще раз, изучая каждый сантиметр.

И вдруг заметила чуть выше оплавленную часть дуги. Такой оплавленный гранит оставался в том месте, где Дьявол чиркал ногтем, прибавляя к ее записям на скалах: «и Дьявол». Она отошла еще дальше и усмехнулась: пижон! Не иначе, те, кто забрался сюда раньше и полег — или рассматривал в качестве Бога себя, или залез и понял: Бога нет. А кому-то, может быть, повезло достать ключ, который открывал все двери...

Это и в самом деле была стела, с выгравированным на нем знаком: круг, а в круге буква «А» с размашистой перекладиной, явно попахивая буквой «Д», и не была перевернутой. Этот знак она видела много раз — он болтался на шее с того времени, как она достала его в избе-баньке. Манька сняла с шеи медальон, перевернула золотом от себя, сверяя изображение. Знак был один в один. Даже сделана стела из того же материала. Она с сомнением покачала головой, припоминая, как он обливался слезами, роняя чудовищные слезы, сулившие миру гадости, когда нашла крест крестов.

И она ему поверила! Дьявола пожалела!

«Никогда в жизни!» — закляла она себя.

Только что ей было делать со скалой? Медальон никак не мог ей помочь взобраться на стелу. Манька надела медальон на себя, прощупывая стену стелы. Может вернуться и сказать, что она не нашла ключ? И вранье сразу же вылезет наружу. Каким Дьяволом он думал, когда поставил здесь украшение?! Выше этой стелы уже ничего не было. Вершина Мира — увековеченная стелой Вседержителя Мира…

Манька радостно вскрикнула и кинулась к убежищу, в котором спали Дьявол и Борзеевич. Конечно, одноразовый — кто же стелу утащит?! И замки все открывал! И был и не был…

— Я нашла! Нашла! — заорала она радостно, прямо над ухом спящих друзей.

И Дьявол и Борзеевич смотрели на нее спросонья шальными глазами, удивляясь, чего это она разоралась. Дьявол, наверное, как всегда прикидывался.

— Я ключ нашла! — радостно воскликнула Манька чуть тише.

— Да ну! — больше всех удивился Дьявол.

— Кто как не ты? — она ткнула в него пальцем. — Можешь открыть любой замок и любую мечту!

— Ну-у-у! — неопределенно промычал Дьявол, почесывая затылок, совсем как Борзеевич.

— Светлая голова! — произнес Борзеевич, снова зарываясь в полушубок и камни, среди которых была положена стрела.

— А разве нет? — расстроилась Манька, все еще не понимая, то ли она угадала, то ли нет.

— Манька, я ни за что не хочу быть ключом! — сказал Дьявол. — Но ты угадала. Поэтому — одно желание за тобой. Да, ты залезла на Вершину Мира и опять нашла меня. Чудовище, которое использует все средства, чтобы открыть тебе глаза: Манька, я Бог — Бог Нечисти! Вот как высоко я могу поднять вампира! И еще выше, но там даже им не выжить без соответствующих приспособлений.

— А почему ты сказал, что он светиться в темноте?

— Хороший вопрос, — кивнул Дьявол, — задай его себе.

— Потому что все-все знаешь? — спросила Манька, поставив на неугасимую ветку котелок, вода в котором успела замерзнуть и превратиться в лед.

— Примерно ответ правильный. Я не сказал бы о себе лучше! Загадывай желание: поесть, попить, согреться?

— Э, не-е-ет! — хитро прищурилась Манька, покачав у него перед носом пальцем. — Утро вечера мудренее, я до утра подумаю! А сам бы ты чего пожелал?

— Чего я могу пожелать? — искренне удивился Дьявол. — У меня все есть, мне даже помечтать не о чем… И нет никого, кто смог бы исполнять мои желания.

— А я, может, завтра умирать не захочу! — она лукаво покосилась на Дьявола. Но Дьявол не подал виду, что обратил на слова внимание. — Подумаю еще…

Манька залезла поближе к Борзеевичу, который занял у костра лучшее место. Подложила камень под голову и уснула, думая чего бы ей хотелось. Дьявол укрыл ее плащом, и она не заметила, как подоткнула его под себя, уплывая в невесомость. Плащ был теплым и мягким, как пуховая перина в четвертом городе. Ее сознание уже летело к избам, которые ждали ее теплом и вкусными пирогами. И больно сжалось сердце: если напали вампиры, устоят ли? Надежда всегда умирает последней.

Она и не знала, что самое сокровенное желание улыбалось ей в этот миг.

Глава 11. Заповедники Дьявола

На следующее утро Манька совсем забыла о своем желании. Не столько забыла, сколько не смогла придумать. Все ее желания были вполне исполнимы. Единственную возможность получить невозможное не хотелось тратить на пустяки.

— А можно, чтобы с избами ничего плохого не случилось? — спросила она робко.

— Это не желание — это золушкина мечта вернуть золу в первоначальное состояние... — разочарованно скривился Дьявол. — Загадывать надо что-то исполнимое… Я же не волшебник! Вот откуда мне знать, как избы к этому отнесутся?

Манька вдруг сразу сообразила, что Дьявол или врет, или говорит правду, но правда не на стороне вампиров. Ясно же, что избы не могли сгореть. Там рядом река, а бревна у избы с противопожарной защитой. Стало бы там все громыхать и сверкать, если бы избы уже сдались! В крайнем случае, пробегутся вдоль реки. Не такая маленькая благодатная земля, чтобы не найти место где укрыться. И везде есть корни дерева, которые при необходимости вырастут еще раз до дерева с такой же кроной, как то, которое поднялось из земли. Наверное, вампирам придется несладко, если рискнут напасть. Она сразу повеселела. Хотела бы она посмотреть на мудрствующую Благодетельницу, которая пытается убедить своих оборотней, что дружественные избы захвачены в плен неким врагом. Если вампиры не искали ее в горах, значит, не знали о ней ничего.

Первым делом Дьявол объяснил, как протыкать себя его стрелой, выискивая в сердце откровенное богохульство в отношении себя самого и Борзеевича.

Под заклятиями человеку было тяжело помнить о своих близких и о своем. Вернее, помнил, но с ума бы сошел, если бы рассматривал свои нужды и людей, которые его окружали, как вампира, при мысленном взгляде на которого испытывал невероятную теплоту. А если все же мог устоять, родные с ума сходили, потому как плохой стороной заклятие оборачивалось на человека. И как пример привел несколько случаев из ее собственной жизни. Были в деревне такие муж и жена, которые своего сына забили насмерть — дня три не дожил до дня рождения. Тихий был, не жаловался, и ведь никто синяками не заинтересовался, не поговорил ни разу, будто парнишки не существовало еще раньше, до смерти. А в соседней деревне привязали к кровати, чтобы до холодильника не достал. А собаку кормили, и сами на глазах у него ели. Парнишка умер с голоду. И ни один сосед не обратил на него внимания, когда в гости заходили. Или когда мать с дочерью разговаривает, а та ненавидит мать, не слышит — обозлилась, и заклятие повернулось, и уже дочка с душой, а мать ненавистью одержима.

К счастью, Дьявол и Борзеевич людьми не были, заклятия на них не действовали. Но она не раз ловила себя на мысли, что чувствует между собой и ими некоторую отчужденность, тогда как в вампирах видела людей, приписывая им внутреннее благородство и добрые помыслы. Как-то помимо воли...

Протыкать себя стрелой оказалось не смертельно, но остались лишь три стрелы. От кинжала стрелы отличались тем, что кинжал не оставлял следов, по которым бы вампир мог открыть, что его уличили, а Дьявольская стрела самым подлым образом являлась вампиру от души, как «здравствуй, милый!» Дьявол, экономя боевые патроны, расщепил древки и преломил их на такую длину, чтобы хватило до сердца, затачивая концы и смазывая наконечники своей слюной. Слюна Дьявола обладала ядовитостью, но ядовитостью избирательной, исцеляя душевные раны не хуже живой воды, исцеляющей тело. Антисанитария оказалась самым действенным способом справиться с любыми переживаниями или сомнениями. После лечебной процедуры глупые рассуждения в голову не лезли. И как-то сразу, пусть и ненадолго, она внезапно понимала, что вампир не умеет самостоятельно выбирать людей. Странно, раньше ей как-то в голову не приходило задуматься, по любви там живут вампиры, или так себе, без особой... Своими мыслями получалось по-больному. Но хитрая наука выживать у вампиров формировалась в такие далекие времена, что отучить их думать по-вампирски было бы равносильно отучить каннибала любить человечинку. Каким бы ни был народ, рано или поздно он становился объектом домогательств. И новая идеология объявляла его Благодетелем, обращая человека в пыль.

Жалко, что стрелы быстро закончились. Пораньше бы Дьявол предложил ей свое нетрадиционное средство!

Перед дорогой Дьявол осмотрел их одежку и обутки, которым недолго осталось. Дырявые обмотки на ногах Борзеевича, или то, что он собирал и разбирал поутру, Дьявол выбросил вон. Даже портянки Борзеевича походили на дырявые во всех местах носки, у которых не было ни подошвы, ни верхней части, каким бы местом он не старался их наложить на ноги. Чего, спрашивается, носил, — но Борзеевич во всем любил порядок. Осознание, что они на него надеты, давали ему еще одно осознание, что он соблюл приличия.

— Что же мне босиком по таким камням? - возмутился он, расстроившись.

— Не каждому, понимаешь ли, дается быть обутым! — ответил Дьявол. — И босыми люди ходят! Зато, какое чувственное и проникновенное будет твое знание о босоногости!

В принципе, и Манькиным обуткам и посоху пора бы уже быть примятыми к караваю. Манька надеялась, что и на этот раз Дьявол столчет железо в порошок. Но Дьявол почему-то засомневался, предложив обутки и посох Борзеевичу, который сначала от предложения опешил, отказавшись наотрез. Но когда Дьявол оторвал от края своего плаща две замечательные портянки, которыми можно было всего Борзеевича обмотать, если растянуть материю во все стороны, нехотя согласился, поглядывая на портянки с тяжелыми вздохами тайной радости. Железо прилагалось к портянкам, как непременное условие.

— Железо ничем не хуже! — отрезал Дьявол, решительно выбрасывая с горы ивовые прутки, которые Борзеевич вплетал между портянками. — И ногу не проколешь! А вниз спустимся, я сам надеру тебе бересты и липы, разомну и наплету лаптей! — заверил он, протягивая Борзеевичу железные старые обутки и новые портянки.

Ступни у Борзеевича были почти Манькиного размера, чуть меньше, и портянки оказались очень кстати, заполнив пространство у носка. Новые портянки сразу же стали в горошек, как и все, что у него было, кроме полушубка. Полушубок был то черный, то белый, то неопределенного среднего цвета, в зависимости от того, в каком настроении был Борзеевич, и как его настраивал, чтобы показать свое отношение. Поэтому на цвет внимания можно было не обращать. Старый посох пришелся ему в самый раз — меньше, чем хотелось бы, но это не тесак, на который не обопрешься и по насту не постучишь, но и тот уязвил его в руку. К железу на ногах, привыкший к натуральной и легкой обуви, Борзеевич питал не самые лучшие чувства, а кроме того, как только он ощутил на себе влияние железа, глубокомысленные мысли обрушились на него: как он докатился до такой жизни, как память потерял, как нашли на него вампир и оборотень, сколько голодных в мире, сколько убогих, сирот и вдов, как справиться со всеми болезнями, выжить в таких чудовищных условиях... Борзеевич аж взмок, обнаружив у себя столько проблем, сколько их было в мире.

Дьявол остался неумолим.

На этот раз Манька присоединилась к Дьяволу, тайно позлорадствовав и пожалев, что не додумалась раньше дать Борзеевичу примерить железо на себя, чтобы между ними наступило полное взаимопонимание. Она бы и открыто усмехнулась, если бы не знала, каково это быть обутым в железо. Она тоже переоделась во все новое. Котомка ее стала совсем легкая, как у Борзеевича. Только початый каравай еще оставался там. Рушник разрезали еще на две части, одна побольше, вторая поменьше. В ту, которая была поменьше, обернули каравай, чтобы оставался чуть мягче и не нарастал, как в избе, когда она оставила его на три недели, сначала путешествуя по Аду, а потом наслаждаясь сытой жизнью в целях полного выздоровления по настоянию избы, закармливающей ее пирогами и шаньгами. Рушник замечательно удерживал железо в прежних размерах. Из второй части скроили штанины и пришили к старым, поверх изношенных брючин, в которых живых «местов» уже не осталось.

Гора была такой высокой, что лета достали лишь на пятый день.

Склоны оказались крутым и каменистым, выступы торчали на дороге — и раз или два чуть не разбились, когда Дьявольский плащ, на котором спускались вниз, как на парашюте, занесло ветром. Чуть полегче стало где-то на половине пути, когда покатились по снегу. Напоследок, чуть не пролетели мимо выступа, когда их занесло в сторону огненной реки. Стало понятно, почему люди, забираясь на Вершину Мира, оставались на ней навечно — без Дьявола никто не смог бы ее покинуть. И ей бы не удалось, как это не обидно было осознавать. Спали на открытом воздухе, наконец-то наслаждаясь летним теплом и ночной прохладой. Они настолько привыкли обходиться без воздуха, что теперь, когда кислород появился, снова кружилась голова. Хуже переносили сернистые испарения, которые поднимались с теплыми потоками. После семидесятиградусных морозов тридцатиградусная жара казалась невыносимой, дышать было нечем. Не без содрогания рассматривали огненную реку. Из-под огня то и дело вырывались огненные столпы, поднимаясь высотой до сотни метров. Не иначе в этом месте был какой-то разлом и магма выходила на поверхность, утекая обратно под горы, не успевая застыть и образовать кору.

Борзеевич так и не смог поверить, что в Аду в огненную лаву можно было войти и не сгореть заживо, а Манька крошила в руке камень и показывала, как огонь выходит отовсюду, и как горы, еще круче и выше Вершины Мира, в мгновение проваливались под землю.

— Ничего удивительного, — подтверждал Дьявол ее рассказ, — и люди из Помпезного города не миновали Суда. Если я обрушил на людей огонь и серу, это же не значит, что они от меня сбежали!

На пятый день остановились, обнаружив широкую террасу, на которой решено было задержаться, чтобы вырастить новые стрелы. Все пять дней, пока стрелы размножались на небольшом клочке земли, обогреваемом солнцем, Дьявол выжимал из обоих до двенадцати потов, исследуя способность удерживать себя на самой тонкой веревке, которая могла получиться из веревки, сплетенной им самим. Это была уже не веревка, а нить. И каждый день не успокаивался, пока не доставал из них сверхспособность скользить по этой нити.

Манька и Борзеевич не переставали удивляться, обнаружив сверхспособность в себе.

Дьявол феномен объяснил так:

— Это не вы, это я вас удерживаю, но если вы не обнаружите, что я могу, мне вас не удержать. Вы сорветесь лишь по той причине, что вам ума не хватит сверхспособность вытерпеть до конца.

Естественно, с Дьяволом согласились.

Хуже, то что терраса оказалась сухая. Живую воду не тратили, собирая росу по утрам. Пить хотелось больше, чем жить. Вода была — тонны кубометров в секунду, но немногим ближе, чем другой берег огненной реки в самом широком ее месте. Водопад с шумом прокатывался по склону, будто издеваясь над ними. И каждый день над водопадом сияла радуга. Уже к вечеру дня, когда разбили лагерь, Манька и Борзеевич подозревали, что оказались так далеко от водопада неспроста.

И не ошиблись.

На третий день, когда поняли, что справляются висеть на веревке, сверхспособность Дьявола решили опробовать сначала на менее опасном участке. На всякий случай веревку сложили вдвое, привязали к стреле и подождали на этот раз полчаса, чтобы стрела не только укоренилась, но и пустила ветви. До воды добрались сравнительно легко, все-таки на ровнехонькую стену можно было опереться, и не столько висели на веревке, сколько поддерживали себя ею, когда переступали с одного выступа на другой. Главное, веревка выдержала обоих. Напились и помылись, наполнив обе бутыли. Еще день шныряли туда обратно, повторив маневр раз двадцать. На шестой день с утра до водопада просто скатились — и на такой толщине, на какой веревка предполагалась быть протянутой над огненной рекой.

А на седьмой решили рискнуть.

На всякий случай использовали не простую стрелу, а Дьявольскую, последнюю, отправив ее далеко за пределы противоположного берега. Натягивал веревку сам Дьявол, закрепив ее на выступе высокого утеса с одинокой сосной, неведомо как выжившей в суровых условиях. На этот раз конец веревки отрезали и разделили надвое, соорудив две страховочные петли.

И пропустили все самое интересное, ибо скатывались вниз с закрытыми глазами...

Открыли их только когда Дьявол поймал сначала Борзеевича, а потом и Маньку. Естественно, никто о не увиденном не жалел, вряд ли там было что-то интересное. Могучие фонтаны вздымались ввысь, и брызги летели во все стороны на сотни метров. Одно хорошо, веревка не горела в огне.

А дальше начались пропасти и разломы. Сложность перехода была такова, что Манька начла подозревать, что Дьявол преднамеренно приготовлял к смерти достигшего Вершины Мира. Но для них она осталась позади, и так высоко, что ни Борзеевич, ни Манька теперь не могли ее разглядеть. С низу ее не было видно, она исчезала в вышине — и когда они на нее смотрели, им не верилось, что покорили девятую гору.

А потом снова снег и лед. На вершину десятой горы подняться оказалось проще простого, а слезли кое-как. Если бы Дьявол не указывал им на тайные тропы и спуски, пожалуй, спуск был бы не менее опасен, чем спуск с девятой вершины. Но на этот раз плащом Дьявола не пользовались, предпочитая веревку и свои конечности.

— Это еще что! — обрадовал их Дьявол, похвалившись. — С этой стороны на Вершину Мира ни за что не подняться! С последней горы можно только слететь. Она как волна набегает, зависая над землею огромным валом. Даже драконы, и те не смогли бы.

В настоящее лето, без серы, без лавы, с травой и деревьями, попали как-то неожиданно, сразу. Раз — и лето! И все цветет, и все пахнет. Между десятой и одиннадцатой горой расположились благодатные богатые угодья, которые показались им Раем. Цветущие долины, изрезанные холмами и сопками с горячими источниками, раскинулись на два дня пути. Со множеством ручьев, которые сливались в горные бурные потоки, с чистыми озерами и минеральными источниками — птицы орут, несметным количеством обживая и изгаживая скалы и склевывая в снегу красноватых червей, пасутся животные огромными мирными стадами, никуда не торопясь. И то и дело приходится пересекать мшистые лесные массивы с вековыми деревьями, а то вдруг поле — и будто специально кто-то насадил цветники. Цветы, как на подбор — редчайшие и вряд ли открытые миру, или сад...

Наконец-то наелись до отвала душистым медом, земляникой и самими первыми, еще не полностью вызревшими плодами и орехами, напились липового чаю. Радость Борзеевича омрачало только железо, которым он тяготился, испытывая непреодолимое желание от него избавиться и обрести, наконец, твердость ума и духа, которые при таком бремени то и дело норовили покинуть его. И как только набрели на липу, Манька остановилась, тяжело вздыхая. Железо было предназначено ей, а не Борзеевичу, не часто ей доводилось перекладывать его на чьи-то плечи. Борзеевич наоборот, липе обрадовался и просиял. Но когда и Дьявол остановился, как всегда, уязвив старика, теперь уже в недержании данного слова и собираясь выполнить обещание — запротестовал.

— Прахом я стану, если железом напугают. Я не человек, чтобы смотреть на приятное, а не на явное. — Борзеевич покраснел до кончиков волос, покосившись на золотую монету в оправе креста крестов. Тяжело вздохнул, и лицо его сделалось печальным, он как-то сразу ссутулился, подбирая брошенный рюкзак. — Я не рукотворный, человек меня ищет, а не я человека. Маня, избавляйся от таких друзей, предаст и мучителей приведет...

Манька и расстроилась, и обрадовалась, и защемило в груди. Хоть и учил ее Борзеевич не от чистого сердца, никогда у нее не было такого друга. Она видела, как он болезненно скривился, сердито покосившись на Дьявола. Горбушку из его кармана и посох она забрала, чтобы хоть один из них мог порадоваться голубому небу и летнему теплу в полную силу.

— Тогда надо избавляться ото всех! — усмехнулась она. — Потом расскажешь мне, что чувствуют без железа, — попросила она, поднимая в руках оба посоха. — На пол дня, — успокоила она его.

Дьявол с одобрением обнял Борзеевича за плечо, пристроившись рядом.

— Вишь, как с железа-то поумнел! — произнес он удивительно проникновенно. — Ты лучше, чем о себе думаешь, ты — луч света в темном царстве.

Но вместо того, чтобы обрадоваться, Борзеевич вдруг хмыкнул, хлюпнул носом, и глаза его стали грустными и влажными. Внезапные перемены настроения были ей знакомы, Манька перевела взгляд на железные башмаки, которые остались на Борзеевиче. «Уйди, совесть! — обругала она себя, подавив мгновенный порыв снять с Борзеевича и железные обутки, пристраиваясь рядом. Борзеевича было жаль, но вместе они железо быстрее снашивали. Она улыбнулась ему во весь рот, чтобы хоть чуть-чуть поднять настроение.

На пятнадцатый день остановились у подножия следующей, одиннадцатой горы, которая тоже упиралась вершиной в небо. И склон у нее был крутой, хотя с Вершины Мира она такой не казалась.

— Я так думаю, что ты на ней хотел себя увековечить, но потом понял, что она не отражает твою самость! — пошутила Манька, засмотревшись на представшую перед ними гору.

— Это правильная гора. Здесь тайна великая скрыта, — серьезно ответил Дьявол, снимая рюкзак с Борзеевича. — Мы пришли.

— В смысле? — удивилась Манька.

— Во всех смыслах, — ответил Дьявол, снимая рюкзак и с нее тоже. — Железо лучше всего снашивать в горах.

Никто с Дьяволом спорить не собирался. Тем более, что место он выбрал как всегда самое удачное и живописное. Обрадовались. Столько времени провели среди камней и белого снега, что теперь, когда снова было на что смотреть, глаза разбегались и никак не могли насытиться яркими живыми красками. Красоту пили, как живую воду, и лечились от нее, обращая внимание на такие мелочи, какие ни за что бы не заметили раньше. Они остановились на открытом месте на берегу огромного озера, в ширину километров двенадцать, а в длину другой его конец тянулся до самого горизонта. Неподалеку начинался густой лес, который закрывал склоны горы, прямо — сочные луга, со стадами животных, которые по большей части считались вымершими и совсем не боялись человека, с любопытством рассматривая Борзеевича, который обзывал их то одним словом, то другим, успевая пощупать за шерстку и заглянуть в рот, а позади скалы, обжитые миллионами птиц, от крика которых почти оглохли.

— Вот тебе и разгадка, — сказала Манька Борзеевичу, который крутил головой в разные стороны, — почему неизвестный художник обозначил на рисунке мамонта и себя с дубинкой. Бывал просто в этих местах... Мы тоже будем бегать с дубинками за мясом!

— Но-но-но! — предостерег их Дьявол. — Тут заповедник! Мой заповедник! Лето тут немного раньше наступает и стоит дольше, чем на равнине. Теплый воздух сюда приходит от огненной реки. Через десятую гору он легко достигает заповедника, а дальше его одиннадцатая гора не пускает. Вот для чего она такая высокая... И вас тут не было бы, если бы я не привел. Никто ни за кем бегать не будет! Я размножу их, когда человек вымрет, уничтожив всех животных, которые еще умудряются противостоять человеку и человечеству в целом. Но рыбой и подножными кормами питаться разрешаю.

Лагерь решили устроить в небольшой пещере, чуть выше того места, где озеро могло бы достать их, если вдруг весь снег сойдет с гор, собираясь в нем, как в закрытом резервуаре. Огромные потоки вод стекали в него, обрушивая тонны льда и снега, которые за зиму накопились на склонах и на вершине. Само озеро было необыкновенно теплым и даже горячим. И не удивительно, следующая гора, покрытая паром, которая одним концом упиралась в озеро, по всему подножию была устрашающе изрыта гейзерами, которые внезапно мощными фонтанами вырывались из-под земли. Наверное, и в самом озере горячих источников было немало. Манька нарубила хвойных веток и насобирала с сенного дерева сено, устраивая постели для себя, для Борзеевича, и на всякий случай для Дьявола, пожалев, что сенные деревья не растут за горами. С одного такого дерева сена получалась целая копна, и в любое время еды хватило бы всем животным. Или хотя бы на зиму листья с деревьев не опадали... Вот было бы здорово!

Дьявол и Борзеевич отправились собирать с запасом хворост и промышлять припасами к столу. Собирали что поближе, больше осматривая место и примечая, как и куда пойти назавтра. День до вечера решили отдохнуть. Дьявол разрешил обустроить пещеру и устроится с комфортом, осваивая новую землю. На вечер для ужина замочили в рассоле утку, предполагая запоздалое празднование по случаю покорения Вершины Мира. Таких уток в миру было еще много. На обед насобирали грибы и запекли на деревянных шампурах, изготовленных по случаю. Грибы себе каждый собирал сам — Манька нашла только сыроежки, Борзеевичу повезло больше, он набрел на два белых гриба, а Дьявол собирал все подряд. В достатке обнаружили луковичные и пряные травы на приправу, коренья и земляные орехи, заварили чай из мяты.

Дьявол зачем-то на этот раз собрал только самые ядовитые грибы, смакуя и нахваливая их вкусовые достоинства. Манька из любопытства обменяла одну сыроежку на ложный опенок, попробовала на вкус и тут же выплюнула, вернув его Дьяволу и забрав назад свою сыроежку — еда ему не требовалась, таким образом он поддерживал компанию, вникая во все их тяготы, и переварить мог все, что угодно. Другое дело Борзеевич, который побаловать едой себя любил. Без еды он становился раздражительный, нес всякую околесицу о вкусной и здоровой пище, посвящая и Маньку и Дьявола в тонкости заморской кухни. От его рассказов урчало в животе и, не переставая, текли слюнки, не успевали глотать.

После сытного обеда Манька и Борзеевич расслабились, наслаждаясь девственной природой и жмурясь от солнечного света. Манька жалела только об одном, что так и не увидела весны. А без весны, без подснежников лето было неполным, даже такое красивое. Думать о будущем не хотелось, но мысли приходили сами собой. Оставалось не так уж много времени, когда они достигнут цивилизованной части государства. С Вершины Мира она видела, что гор оставалось всего три, одну они прошли. Две не десять, когда каждая гора выше другой в два, а то и в три раза. И она лениво размышляла, чем проткнуть Благодетельницу и вампира: осиновым колом, стрелой, или пытать их живой водой и крестом крестов... За приятными мыслями, о Горынычах Пекельных она вспомнила не сразу, но вспомнила — и настроение упало ровно наполовину, она сразу же вернулась в свое бытие, в котором Борзеевич, подперев голову руками, лежал на животе и тупо, облизываясь, пялился на гнезда орущих птиц, облепивших все скалы неподалеку.

Из-за гнезд и норок шла драчливая разборка. Манька с любопытством проследила за его взглядом — наверное, Борзеевич думал о яйцах, которые должны были быть в гнездах. По скалам стайками лазили пушистые зверьки, выгибаясь и ловко прыгая, пытаясь забраться в гнездо, или промышляли под скалами выпавшими птенцами. Мелкие песцовые и лисьи охотились и за теми, которые замешкались и проглядели врага. Расстраивало то, что птицы проносились над головой тучами, не упуская возможность угодить фекалиями прямо на голову, наказывая тем самым пришлых.

— Многие водоплавающие не улетают никуда, озеро не замерзает и рыбы много, — сказал Дьявол, заметив, как Борзеевич рассматривает толстого ленивого гуся, имеющего красный гребень и грудь. — Это, Борзеевич, человеку уже не увидеть, таких в мире нет. Посмотрел и забудь, не разевай роток на чужую собственность! Манька, ты так и не загадала желание! — напомнил он, углубляясь в изучение структуры ложного опенка, который она ему вернула недоеденным.

Борзеевич оставил гуся, стянул ботинки, развернул портянки и проверил состояние своих ног.

— Ни единой потертости! — удивился он, разглядывая портянки, поднеся их к носу. — И не пахнут, чистые!

— Сносу им не будет! — заверил Дьявол, откладывая опенок и принимаясь за разрез в своем плаще. Место выреза срослось, но срослось неровно. Дьявол сделал надрез и обрезал лишнее, сметав место разреза ниткой.

— Что-то в голову ничего не приходит, — пожаловалась Манька, подсаживаясь ближе. — Давай помогу!

— Нет, Маня, этот плащ мне зашивать. Не суметь тебе! Это такой плащ, который волочиться за мной повсюду. И если скажу ему: стоять, будет вечно стоять, пока не заберу.

— И взять никто не сможет? — удивилась Манька, вспоминая, как уютно ей под ним спалось. — Да ну! — не поверила она.

— А ты попробуй, — предложил Дьявол, усмехнувшись и защипнув краешек плаща в руке. — О, ты еще не представляешь, что такое укусить не в землю, а в сознание...

Манька поднесла руку, но не успела она дотронуться, как плащ набросился на нее, мгновенно объедая плоть на глазах.

Манька взвыла, отскочила, с ужасом уставившись на пораженный участок кожи и объеденные пальцы, которые болтались костяшками на неизвестно чем. Слезы текли по ее лицу — боль была такой сильной, и пораженная кожа чернела так быстро, захватывая новые участки, что она не сомневалась, что кроме обеда материя плаща впрыснула в нее яду. Вся боль, о которой она знала, не стала бы и сотой долей того, которая волнами врывалась в ее сознание.

— Я сам! — сказал Дьявол, зажимая запястье, чтобы остановить распространение заражения. Манька вдруг поняла, что не чувствует ничего, кроме боли, как будто у нее не было тела.

Борзеевич, заметив необычное свойство плаща, вскочил с круглыми от ужаса глазами, далеко отбрасывая портянки, которые повисли на ветке дерева и, поддавшись общей панике, перегрызли ее, упали и поползли к Борзеевичу.

Борзеевич, петляя, бросился наутек за спину Дьявола и умирающей Маньки. Дьявол паники не ожидал…

— Борзеевич, не борзей, подбери, а то обидишь! — строго сказал он. — Так и мир миру недолго скормить... Я же сказал, подбери, черт ты этакий, они чувствуют твой страх!

Дьявол поднял Борзеевича за шиворот из-за себя и бросил в сторону портянок, которые уже подползали, пробуя на зуб все, что им попадалось. И как только Борзеевич оказался рядом, они набросились на него, обмотавшись вокруг ноги, и тут же успокоились, согревая его светлыми чувствами, отчего по лицу его потекли слезы, так приятно их было носить, и так страшно он был ими напуган, в основном Манькиным криком.

— Успокойся! — устало приказал Дьявол, махнув рукой Борзеевичу. — Тебя же защищали! Знамение тебе, что только ты поладил бы с ними!

— А что мне делать-то, чтобы не кусались? — прохрипел Борзеевич осипшим голосом.

— Погладь их, они это любят! — сказал Дьявол сердито. — Тут такая больная Манька, а ты о себе только думаешь! Будь добр, принеси живой воды! Всего делов-то было пальцы отреставрировать, а теперь всю руку придется лепить из пустого места!

Борзеевич встал на цыпочки — осторожно ступая по земле, побежал к бутыли, которая стояла у костра.

— Быстрее!!! — заорал на него Дьявол, сверкнув глазом.

Борзеевич, заметив свет в глазах у Дьявола, припустил бегом, неся бутыль на вытянутых руках.

— И ты не кричи! — устав от воплей и крика, устало сказал Дьявол, положив вторую руку на ее лоб, отчего боль утихла, или ей только показалось, потому как увидела она себя со стороны.

Как в Аду, когда вдруг потеряла связь с матерью.

И видела она, как повалилась наземь, придерживаемая Дьяволом, как Борзеевич поит ее живой водой, как Дьявол что-то сказал своему плащу и тот поехал в сторону Маньки, снова присасываясь и выплевывая мясцо, которым обрастали ее пальцы, вытягивая обратно боль и гадость, которую сам же и впрыснул. Рука ее поначалу заболела, потом стала розоветь, потом исчезли все симптомы...

И тут Манька оказалась сама в себе.

— Ну вот! Как новые! — сказал Дьявол, проверяя состояние ее руки. — Пальцы болят?

— Нет, вроде бы, — ответила Манька, пошевелив рукой. — Что это было-то?

— Это плащ у меня такой. Он тоже между Раем и Адом проткнутый и проверенный. Коричневая чума на все, что мне не хочется видеть. Образчик параллельности и воспитан до ужаса, — гордо произнес он, накрываясь плащом с необыкновенной к нему любовью. — Мы с ним Край земли и Начало. Вреден, знаю, но вредностью от меня заразился. Пока на мне, мне мог бы грозить только полный идиот.

— Ну, вообще-то, и без него не особо отваживались бы! — порадовалась Манька за Дьявола, покосившись на мирно лежавший рядом плащ. Значит, для устрашения у него был не только Ад...

— Так ты, Маня, желание еще не загадала, помнишь ли? — напомнил ей Дьявол в который раз, закончив с плащом, на котором даже шва не осталось, и принимаясь обратно за отложенного опенка.

Борзеевич, убедившись, что материя плаща способна не только искалечить, но и вернуть в первоначальный вид, успокоился совсем, радуясь, что и у него есть такие проткнутые параллельные кусочки материи.

— Манька, — подсказал Борзеевич, — проси себе такой же! Смотри, какие у меня портянки! Гадом буду, если мне насолить! — он с уважением и трепетом посмотрел на свои ноги. — Бог сказал — Бог сделал! Лови его на слове!

— А можно? — искренне обрадовалась Манька, представляя, как закусывает такой плащ вампирами.

— Ну, это ты загадала! — с озабоченностью задумался Дьявол. — Нет, Маня, пока вампир судиться с тобой, нельзя. Съест он тебя, если вампир переизбран будет. Но желание твое принял. Есть такой. Будет, когда сможешь носить его.

— Значит, никогда? — расстроено спросила Манька, понимая, что желание пропало.

Лезть снова в горы ради одного желания ой как не хотелось. С этой стороны гора была круче. Пропасть на пропасти, крутизна, а с той стороны уже готовые ступеньки. Одно дело спуститься вниз на том же Дьявольском плаще, как на парашюте, второе подняться вверх. Надежно укрыта была Вершина Мира и к ней лучше с той стороны, через восемь гор. Борзеевич виновато смотрел на Маньку, краснел и пыхтел — он тоже сообразил, что совет был не самый удачный.

— Не торопи, да неторопыгой будешь! — отрезал Дьявол. — Поспешить, говорят, людей насмешить.

Борзеевич опустил сочувствующий взгляд, вздохнул, развел руками. Молча, пока Дьявол смотрел в другую сторону.

— А можно, я себе лоскуток возьму? — попросила Манька, заметив оставленный Дьяволом обрезок плаща.

Дьявол, похоже, про него забыл. Или думал, что лоскут куда-нибудь исчез сам собой. Но тот лежал и исчез бы, если бы хозяин плаща подумал о нем.

— Этот?.. Занимаюсь вами, — в сердцах вскрикнул Дьявол, — Ладно, — милостиво разрешил он. — Он твой — но временно. Тебя он не будет в лицо бить ногами, но и врагу морду тоже не набьет, но если что, предупредит об опасности — черное станет красным, а красное черным. Он всему моему Закону обучен, хоть и лоскуток. Береги его, вдруг рядом не окажусь, как в избе. Борзеевич Борзеевичем, но противоправное он существо, пусть и на мой ляд. И если лоскуток предупреждает, беги изо всех сил, как только сможешь, даже если Борзеевич станет убиваться и расписывать истинную благодать, и сама ты будешь зрить ее — не доверяй ни глазам, ни Борзеевичу! — Дьявол протянул ей лоскут, как медаль за храбрость, разрешая ему сползти с руки и намотаться на Манькину кисть в виде браслета из тряпицы.

— Борзеевич хороший, я ему верю! — просто сказала Манька, обидевшись за Борзеевича.

— Ага, хороший! Сам же вампиров сделал! А потом укусил вампира — и сытый стал! Маня, он их по головке гладит и посмеивается — знает, каким местом повернулась к ним его горошина. Не ха-ха у него в голове, а идейное просвещение за место мозговых извилин, — Дьявол искренне огорчился, что она поднимает Борзеевича до уровня Бога. Сам он иной раз не заслуживал доверия. — Борзеевич тоже… своего рода черт. Образный перевертыш... — предупредил он, посматривая в сторону Борзеевича, который пыхтел, но не оправдывался. — Как его горошины! Так что его портянки не покраснеют и черными не станут, оставаясь в горошек. И не все его горошины правильно понимают — есть такие, которые горошину читают наоборот. То есть, как не надо тебе и Борзеевичу. Не желая того, он может помочь вампиру или оборотню проникнуть в твой удел, так он устроен.

— А почему мы остановились тут? — спросила Манька, вспомнив об избах, и дыме над землей. — Надолго? Хотелось бы и там лето застать... Жалко, что весну пропустили.

— Поверь, — успокоил ее Дьявол, — успеешь на цветочки налюбоваться! Мы же от весны к лету идем. Поднимитесь завтра с утра пораньше, добежите до снега — и снова весна, а там любимые подснежники... В горах все по-другому, потом по весне всегда будет в горы тянуть. А за перевал перевалимся, как раз в самое пекло угодим! Там не топать, только бегом придется бежать. Стар и млад и по ту, и по эту сторону гор ищут вам беду. Вспомни, как ловко люди из Проклятого города рубили головы врага. А если бы на тебя смотрел оборотень, за тобой охотился — смогла бы так? Или вампир? А дракон?

Манька засомневалась. Одно дело, когда из-за крепкой стены, другое — врукопашную...

— Есть у нас и тут дело. Пришло время ускоренным курсом пройти курс молодого бойца, — посвятил ее Дьявол в свои планы. — Война началась самая настоящая! Против нас все государство выступило единым фронтом, а фронт у нас ты да Борзеевич, которому в военное время доверять никак нельзя...

— Съел чего-нибудь? — наконец, не выдержал и обиделся Борзеевич. — Ты опенок-то выплюни! Верни, Маня, ему синявку! Я же бил оборотня?! И как бил! Положил в рядок, а вы раскидали по всему полю. Второй раз уже обидеть норовишь.

— Это пока ты моей головой думаешь! А ну как в плен угодишь? — Дьявол не засмеялся, не стал как всегда насмешливым, откровенно давая понять, что такой вариант не исключался. — Станут тебя пытать, да вызнавать секреты? А в бою преимущество на стороне секретной стратегии и тактики!

Борзеевич сначала посерел с вытянутым лицом, потом оглянулся, убеждаясь, что еще не в плену. Манька заинтересовалась последними словами Дьявола, тоже насторожившись. Пришла ее очередь испугаться — могла бы раньше догадаться, что их раскрыли, когда на Вершине Мира Дьявол землю показал...

Она мысленно помолилась за избы, за дерево, за землю, за всех, кто там остался.

— Ну, не съем же я свой горох! — буркнул Борзеевич, сделав последнюю попытку обелить себя.

— А ну, как устоит кто против твоей горошины? Я ведь не сказал, что предашь, я только сказал, что твоей голове награда втрое против Манькиной обещана! И тебе предстало стать молодым бойцом. Железо вам недолго носить осталось, вдвоем вы его быстро обрекли на смерть. А Маня железом пропиталась — всем железякам железяка. Меча ей недостает.

— Меч?! — Борзеевича насторожился. Он как-то сразу ушел в себя, нахмурив лоб, потом страшно потрясенно с удивлением взглянул на Маньку и весь изменился в лице, глубоко задумавшись, как будто что-то искал у себя в памяти и не находил. Плечи у него опустились, выглядел он растерянным.

— Где?! — обреченно развела руками Манька, соображая, о чем это только что сообщил Дьявол? Воевать против государства она никак не собиралась. Вообще ни с кем не собиралась воевать, даже с вампирами... Посмотреть разве что, склонить к сотрудничеству... найти компромисс или компромат…

— Достанем! — весело обнадежил Дьявол. — Зря железо ела и плавила у живого огня, зря живой водой закаливала? Зря протыкала себя стрелами, обчищая колодец бездонный? Как встарь достанем!

Через что пройти пришлось, что бы кто-то объяснил ей такую муть! Как из человека можно меч достать?! Опять у Маньки округлились глаза. Похоже, Дьявол не шутил. Волосы у нее встали дыбом, и холод прошел по телу, как на Вершине Мира, когда примерилась, сколько придется вниз лететь. И вспомнила, как ловко девятиголовому дракону рубил головы человек из второго города, не сгорая под его огнем, пока двое других вытаскивали из-под нее ключ дракона и.…

Меч ей необходим. И махать им тоже надо бы уметь. Манька вспоминала Змея Горыныча и засомневалась, мысленно ужаснувшись — против такой птицы хоть кто не устоит! Пару раз она видела драконов в своем сне — он смотрел на человека, и выходила из человека жизнь. Поговаривали, драконов у Благодетельницы было три, летали они высокими горами, широкими долами, речки и прочее меж ног пропуская.

— Ну! — грозно спросила она. — Кто мне объяснит, как меч будет достан? И чем мне это грозит?

— Не Горыныч пропускает, а мы, — заартачился Дьявол, уводя разговор в сторону. — Он между крыльев...

— Опять мысли мои читал? — возмущенно насупилась Манька. — Мне каждый раз перед «подумать» разрешение спрашивать?

— Да мне ваши мысли, что разговор в слух! — тоже возмущенно отозвался Дьявол, не желая отвечать на прямой вопрос. — Но иные от разговора переходят к делу! Думаешь, кто придумал приставку к герою: «Ты, герой, дело пытаешь, али от дела отлыниваешь?»? Я! — Дьявол гордо указал на себя, вставая в позу. — Кроме меня никто не смог бы! Каждый человек ищет мысли или как дело провернуть, или как дело без дела оставить! — и невозмутимо продолжил, повышая голос: — Твоя сердечная чакра — колодезь без дна, без покрышки. Он выходит на ту сторону света… — Дьявол начертил на земле железным посохом два треугольника, из которых получилась звезда: — Ваша матричная память расположена вот таким образом. Ты один треугольник, ближний второй. Вершина — ты, а основание — и имидж, и боготерапия, и одежонка, и, если хочешь, больничка в душу. И высмеивание твое вот оно, на виду у всех — основание его треугольника. Вы не одно и то же… Сердце его, сам он со всем своим дерьмом позади тебя — и забора нет. Столько проклятий, сколько обращены на тебя, пожалуй, ни у одного вампира нет. С такими проклятиями, Маня, долго не живут...

И сколько угодно могут разоблачать тебя — и ты могла бы...

Ты позади него... С Благодетелями, которые молятся всяк и каждому за душу твою... Из твоего треугольника. Сложность состоит в том, что в обоих треугольниках одинаковые люди, которые отключили механизм защиты памяти.

— И что? При чем тут меч? — она пожала плечами.

Манька склонилась над схемой, примеривая ее на себя. Пока связи между тем, что Дьявол нарисовал, и тем, как она достанет меч, она не видела. Борзеевич тоже склонился над звездой, пару раз глубокомысленно вскрикнув, почесав пятерней затылок. Дьявол как будто не заметил ни вопроса, ни Борзеевича, продолжая поучительным тоном, теперь уже обращаясь и к сатанинской премудрости человеческой, каковым числил старика.

— Да-да, Борзеевич, приведу пример: давно известен способ клоунов Вуду использовать людей, как зомби, приспосабливая к своим нуждам. Клоуны Вуду, обладая могучими знаниями, как вызвать паралич нейронов, забивая матричную память таким ужасом, когда земля не сомневается, что сознания у нее отлетело, обращают человека в зомби, имея под рукой лишь одного!

Возьмем крепостническое право. Тысячу лет один и тот же человек, без стремления к свободе, к знаниям, не владеющий ни одной мыслью, которая могла бы называться изобретением или философским измышлением. Он поднимался до рассвета, ложился заполночь, живя в избе сколоченной криво-косо, одевался в лохмотья, плел лапти, — Дьявол многозначительно взглянул на ноги Борзеевича, одетые в железо, — имея перед глазами шкуру и овец, и коров, и свиней. Близким желал лишь одного — быть добрым рабом господину. Не бежал от него, когда тот хлестал его плетьми, поджаривал в масле, снимал шкуру, клеймил, как животное, насиловал жену и дочь... Тысячу лет! И вдруг вампир потерял право приближаться к человеку... Сорок лет — всего лишь одно поколение! — и поля удобрены вампиром. Сто лет — три поколения! — и человек вышел в космос.

Что произошло? Человек вырвался из-под эпитамии.

Знаниями Вуду вампир травит человека — и, пожалуйста, получите зомби. Лишившись души, человек перестал мыслить абстрактно. Одна земля отвалилась, утрачена способность анализировать объективную реальность, пространство человека разорвано на четыре стороны света. Не успел родится, а Благодетель хватает за ноги, окунает в чан с водой, обозвав рабом. Сможет ли земля когда-нибудь освободится от страха, имея над собой железную волю? Но это лишь одна сторона медали, — Дьявол ткнул в треугольник. — Один треугольник мужской, второй женский. Много ли понадобилось мудрости вампиру, чтобы пить кровь у всего народа?

Люди убивают людей. Они смеются — человек сошел с ума, если вдруг кто-то увидит бегающих по нему жуков. А жуки бегают! Виртуальные, которые для человека такие же реальные, как он сам. Бытие земли — она сама, ее состояние. И только сознание связывает ее с бытием, которое за пределами — так знает, что она земля в земле. Как ужас попал в матричную память? Любым способом: предположим, душа напилась и свалилась на муравейник, или в доме с тараканами, которые прошлись по нему табунами, или убили ее, но не до конца, бросили в лесу, а вскоре душа умерла — и жуки последнее, что она помнит... Или тот же клоун Вуду получил зомби — для чего-то же ложит он человека под землю! А люди, вместо того, чтобы поднять сознание и объяснить, как и когда он мог обзавестись такой гадостью, колют его транквилизаторами, усугубляя положение. Трезубец — это боль, которая повернута в сторону земли ближнего. Страх, ужас, голоса.

— Ага, Манька, как сено вилами! — вставил Борзеевич, с потрясенным убитым видом разглядывая рисунок. — Как это я раньше... А ведь знал! — он почесал макушку, будто проснувшись, присаживаясь возле рисунка на корточки. — Надо же, какая память дырявая...

— Борзеевич, у тебя планета две тысячи лет на слонах стояла! — напомнил Дьявол, умиротворенно. — Где уж тебе о треугольниках помнить! — он вернулся к рисунку на земле. — Но страх, ужас, голоса не обязательно должны пугать человека. Вампиры делают нечто противоположное: они поворачивают в свою сторону обе земли, обращая одного в Бога, второго в проклятого. С одной стороны, со своей, их заклятия мало чем отличаются от ритуалов Вуду. Вампир, в общем целом, зомби и есть. На твоих похоронах не проклинали душу, как делают клоуны Вуду, а обращались с призывами и обращениями. Болезнь вроде бы та же, да не та! Один треугольник забит под завязку и мертв, но человеколюбив. Второй мертв, но помнит только то, что жив, и мудр, и явил себя во свете. Тут вампиры — мудрые мысли о братьях и сестрах — и все твои сердечные порывы... — Дьявол ткнул сначала в одну вершину треугольника, которая изображала женскую половину звезды, потом во вторую. — А здесь ругают и скрежещут зубами... И мы немного разоблачили их. А это значит, Маня, объявили им войну...

— Забыл!.. Забыл!.. — Борзеевич выглядел потерянным, ссутулился и бормотал, протирая глаза. — Главное-то забыл...

— Да не переживай ты так! С кем не бывает… — успокоила его Манька, списав переживания на железо, в которое Борзеевич был обут. — Я вот, только что узнала. А сама память у меня не лучше твоего ботинка — вставил ногу, а она голая...

— Манька! — в отчаянии вскрикнул Борзеевич. — Я как только увидел людей во сне, там, на горе… Я помню… Был я уже там! Им нельзя было… Болезнь… Огонь… Сны... Свои сны вспоминаю, как оттепель начиналась. Проснулся, а нет никого… А мне сниться еще… Люди, города… Я искал… А нет никого! Голая земля и эти… обезьяны в шкурах, с дубинками...

— Ну да, — согласилась Манька. — Были страшные времена. Но я бы лучше там с дубинкой, чем здесь с вампирами... — глубокомысленно изрекла она. — Никаких границ, никаких Благодетелей. Исправились люди, наверное, на какое-то время.

— А как, Борзеевич, по-другому-то я должен был очиститься от накоплений цивилизации и мудрых благодетелей? Что мне, на «помыться» разрешение у вампира спрашивать? Слишком буйный вампир тоже не приносит радости, себе дороже, — пожал плечами Дьявол. — Где взять столько планет, на которых мог бы создать такую же уютную, плавательную, летаемую, проползаемую и проходимую среду обитания?! Это, знаешь ли, редкостное сочетание несосчитанных факторов случайных совпадений. Я ж не скрываю, что польза пользой, а земля дороже. Представляешь, сколько им надо иметь сознательности, чтобы получить такую планету, как Земля со всеми ее обитателями? У меня не так много мудрых звезд... Вот расширюсь, будет больше… — помечтал он.

— Мог бы сразу по умному спланировать, — недовольно буркнула Манька. — Семь раз примерь, один раз отрежь... Ты, видно, ни разу не померил...

— Будь я трижды Бог, не получилось бы! — чистосердечно признался Дьявол. — Вселенная возникла из Ничего — вырвалась на волю из одной точки, которая меньше атома. Вернее, с атом она и была. А если одно большое озеро, попробуй-ка разбрызгать на необъятные просторы поровну! — он осуждающе покачал головой. — Уж как получилось! Мне нужна была такая материя, которая бы удерживала Бездну, расширяя пределы Бытия. Черные дыры с запасом топлива на многие миллиарды лет. Фактически, я устроил термо-протоно-образующую реакцию. Вот тут, на этом самом месте была Бездна, — Дьявол постучал по скале ладонью. — Я отодрал ее в задницу, выбил зуб, порвал и выставил вон, наполнив Небытие Бытием. Но исследования привели меня к выводу, что бедный Валес ничем не хуже Перуна, а Баба Яга могла бы фору дать Диве-Додоле. И тут земля, которая видит во мне мудрое начало. Ремеслу учатся долгие годы и опыт приходит со временем. Обстоятельства изменились. Капля рождает капли, теперь новая Подвселенная будет рождаться не из одной точки, а во всех местах необъятной вселенной. И сразу со златом-серебром. Основательно готовлю источники, которые не позволят сформироваться одной большой черной дыре, размножены, расширены, распределены. Горючее поднакопил, выправляя по всему периметру.

— Блин! Офонарел?! — Борзеевич покрутил пальцем у виска. — Ничего же не останется!

— Тьфу, на тебя, Борзеевич, постучи по дереву! — Дьявол ненадолго задумался, что-то просчитывая в уме. — Еще как останется! Представь озеро и сравни его с облаком. То же да не то. Благодатный дождь прольется на землю, оросив пустыню. Тебе-то о чем переживать?! Ты ж после каждой помывки на золоте с моей руки ешь, в золоте ходишь, золото раздаешь, а посмотри, на кого стал похож?! Вылитый Бомж! И не помнишь, наверное, что в Саду-Утопии жил, пока лед да пламя — и прислуживали тебе ангелы, и мяли тебя нежные мои пальчики!

— Ты на самом деле взорваться решил?! — ужаснулась Манька.

— Ну, до этого дожить надо! Твое дело — выжить в экстриме! — рассердился Дьявол. — Так, о чем это мы?.. А, вспомнил!.. Благодать! А какая миллиардища вампиров придет после взрыва в Бытие! — Дьявол блаженно улыбнулся, раз пять перебрал пальцы, довольно подсчитывая в уме. — Так вот, — он вернулся к рисунку на земле. — Это твоя матричная память, в которой вампиры приготовили мертвой водицы, чтобы и тебя напоить и самим напиться, — он указал на конец треугольника, — твоя, так сказать, честь, совесть, мудрые наставления... Здесь они причисляют себя к лику святых. А какое у треугольника основание! Сплошные силлогизмы, коммутативно передающие последовательный ряд готовых умозаключений. Даже интеллект не нужен: пришел, посмотрел, поумнел! Вот какая сила у тебя в земле — по кладу ходишь, а взять... Тьфу на тебя!

— Я бы умная была, — возразила Манька, немного поразмышляв. — А у меня ни ума, ни силы!

— Ум — следствие жизнедеятельности и продукт переработки. Из тебя выкачивается РЕСУРС! Чувствуешь разницу! — порадовал ее Дьявол. — Это как нефть в земле: Царь продает ее налево и направо, а страна отсталая. И, кажется, много ее, а нефть раз — и закончилась. Царь свалил, а страна живет хуже, чем при Царе — ни мощностей у нее, ни ресурса. И полилась из нее кровушка, потому что следующий ресурс — сам человек: почки, печень, костный мозг, рабочая силушка...

— У нас и при нефти человек как ресурс котируется... — согласилась Манька. — Сколько людей в год пропадает!

— А здесь, — Дьявол указал на другой конец звезды, — безусловно, одноименные выражение, типа: Могила! Срам! Сивая кобыла! Ну и так далее. Ни холодно, ни горячо — так вампир чувствует, так поступает, опираясь на умозаключения, которые приходят отсюда, — он махнул тростью, как указкой, переместившись в другой конец звезды. — И люди с тобой такими же становятся, ибо основание треугольника открывает и закрывает их здесь, как благие мысли на стороне вампира в твоем треугольнике.

Заклятия они всегда сопровождают соитием. Не спроста. Приятной стороной червяк всегда поворачивается к родителю. Бог, давший ему жизнь, там, следовательно, здесь только хвост червяка. Там слово, здесь плоть. Совокупление проверенным способом разворачивают на вампира приятное, оставляя в твоем полуобразном восприятии содержание действа и насмешку: мы, Маня, имеем тебя во все щели! — хотя в это время имеют не тебя, а вампира. Это не содержание, это вечное напоминание. А душа твоя в это время пьет либидо, ему приятно, что его имели. Имея — имеет!

А у тебя как раз наоборот, молятся, не разгибая спины. Но ты не слышишь, не уразумеешь, они — это ты. В то время, когда оправдываешь вампира, думаешь о нем, как о человеке, пытаешься примерить его на себя и волнуешься, стоит вспомнить о Благодетелях.

Василиск самый умный и законопослушный червяк в мире, соблюдающий все заповеди: возлюби Бога всем своим разумением — а Бог у него отверстый, то есть я, приблагодетельно поворачивающий его то влево, то вправо, не имеет ни ночи, ни дня, не спит, не алкает, не трепещет, не чувствует боли, почитает родителей своих, не скажет свидетельств ложных, а только то, что слышал и видел, не прелюбодействует, живет с червяком в земле твоей, не ворует, не крадет, не забивает крамолой свою голову, у него ее нет, только твою…

В общем, червяк — вершина совершенства. Один недостаток — рукотворный, а я рукотворными могилами не соблазнюсь.

— Ну и? — тупо спросила Манька. Все, что сказал Дьявол, она уже примерно знала.

— А то: червяк — когда он и в том и в другом треугольнике, уже не червяк, а всесильный демон. И зарывается так глубоко, что ни ты, ни вампир не имеете возможности с ним управиться — сердцевина того самого яйца, который мутит две матричные памяти. И прекрасно управляется с вами обоими. Но скажи «я есмь!», и вампир остался без обеда. Ужаль червяка в пяту, он обязательно обернется посмотреть, кто его переехал. Убить вампира — благоразумная цель, но не могучей рукой, как приятно и принято думать, а могучим червяком. Вспомни: стрела вошла в сердце — и колодезь отозвался многочисленным ахом и вздохом. — Дьявол ткнул в вершину треугольника, который основанием выходил на сторону вампира. — Стрела пронзала тьму, голова червяка поворачивалась в твою сторону, а хвост — в другую. А если повернуть червяка раз, повернуть два, он и вышел весь — земля его распознала!

Манька пыталась собрать воедино, все что успела узнать и проверить на себе. Она вспомнила, как разбивались всякие обиды и разные переживания, которые она находила у себя в сердце, на разные слова незнакомых людей, которые жаловались, укоряли, чего-то просили, нахваливали. Но если после этого придется биться с вампирами, меч ей нужен был настоящий, а не мысли вслух. Такой, как был у двух ее спутников с шестой и седьмой горы. Червяки ее интересовали меньше всего — не убьется, привыкла уже. Другое дело, когда нападут, как напали на четвертый город. Там бойцов было много — весь город и три богатыря, а и то не сразу справились, а она здесь одна, вампиров не кучка, а государство — и драконов у Благодетельницы три.

— Но если убивать надо червяком, то на что мне меч?

— Сеять страх. Остается выжить в сообществе вампиров, изгоняя их из земли мечом, способным рубить головушки так же надежно, как муть, которую я только что передал неискушенной в знании демонологии голове. Вампиры на чем свои утверждения основывают? На страхе. На отсутствии взаимности. И ты им покажи, потряхивая мечом, что жить с ними не собиралась. И тут уж вампира берегись! Когда придут удостовериться, что червяк откинулся, помощи от червяка не дождемся, или твоя голова с плеч, или Царя. Не будем пренебрегать червяком. Но и меч нам нужен. В основном, тебе.

— Ну и? А меч при чем? — Манька снова стала она ядовитой. — Откуда возьмем? Из червяка что ли? Так он такой же, как ты — недоказанный!

Дьявол тяжело вздохнул, смерив их обоих взглядом без надежды.

— Семь бед готовят тебе, а ответ один: не стой под стрелой! Все-то вы знаете! — сказал он, поглядывая на Борзеевича, который болезненным видом напугал и Маньку.

Борзеевич не слишком воодушевился, узнав, что Дьявол им готовил. Он шарил взглядом перед собой и мычал что-то невнятно про Атлантиду и пирамиды, пытаясь видимо утраченную память обнаружить впереди своего тела. И все у него выходило бездоказательно и необъяснимо, и все веские улики исчезали с быстротой, когда ни услышать не успевал, ни рассмотреть, как следует. Борзеевич жевал губу, кривился от досады, будто за отсутствием той самой базы он сам становился ущербным. Казалось, был безутешен, копаясь в себе, вдруг понимая, что все это когда-то уже знал, соединяя обрывки своей памяти и прикладывая их друг к другу, и когда не получалось, заложив руки за спину ходил взад-вперед, начиная с самого начала снова и снова. «Зачем же так-то подчистую лишили меня памяти?!» — тихо шептал он, рассеянно помахивая руками, и все еще с тоской пытался вернуться в те далекие времена, когда был он… в далекой-далекой земле, о которой у него совсем не осталось воспоминаний.

— Борзеевич, — вернул его Дьявол к жизни, — а ты что хочешь, чтобы каждую пару столетий я о бане подумывал? А так, прошли полный курс от пещеры до ковра-самолета с тактическим и ядерным оружием на борту. Вот разберемся в строении атома полностью, проникнем за пределы его фактуры, поднимемся на меня, и закроем страницу учебника...

Но Борзеевич, похоже, надолго повредился...

— Извечный вопрос: курица или яйцо? — Дьявол опять обратился к Маньке. — Так вот, когда курица стала курицей, она уже умела яйца класть. Ибо из моря вышла, где и рыба икру мечет. Те же яйца, но на берегу выживало то яйцо, которое скорлупу крепче имело. А кто в воде научился живое родить, так и на земле родит живое. Ваш предок сдох давно, но свойство осталось. Человек — живородящий, а вот, вампир... При чем тут, спросишь, яйцо? — вкрадчиво поинтересовался он у Маньки: — Если твое сердце выходит в сознание вампира, то куда, выходит, упирается вампирское яйцо с червяками? — он постучал посохом по вершине треугольника, противоположного Маньке.

— На мое сознание? — догадалась Манька. — Это та гадость, которая вокруг головы у меня крутится?

— Правильно. А та гадость, что в твоем сердце, рассказывает сказочки там. Ты не слышишь, а он только ею и живет. Послушай-ка себя.

С недавнего времени слушать свою землю Манька умела — Дьявол научил. Только понять не могла, откуда у нее столько разной премудрости в голове. Она добрая была и не такая совсем, как думали о ней мысли, которые приходили и валили с ног. Она их редко слушала. Не то чтобы их не слышала, не обращала внимание. В последнее время мысли до того обнаглели, что кричали в голос. Стоило выдать себя, как все они устремлялись к ней, а если не слушать, или слушать так, как будто в голове себя нет, разговаривали между собой или вообще становились невидимыми.

— Отталкивают. Уйди, говорят, горе тебе... С какой-то насмешкой... Но в основном навязчиво присутствуют.

По червячным правилам стать можно было не каждым червяком. Не зря вампиры соблюдали определенную последовательность при наложении заклятий. Насмехаться над людьми Манька не умела, и хвалить себя так она тоже не умела.

— А теперь собери и положи это в сердце! И поймешь, как человек становиться тем, что он есть. Нет злых людей на земле, все добрые — но нездоровые. Ты бы не услышала их, если бы не держала голодными две недели. Они к тебе за болезнью, а ты им кукиш... Они, конечно, заволновались: или не слышишь, или забила на себя, кричать стали громче. А голодный червяк — неуслышанный вампир! И уже рубишь головы, только еще не поняла чем и как.

Твой ум и его ум — два брата. Один сеет, второй пашет. Если человек вампир, то он не сеет и не пашет, он охотится, проливая кровь, которая вопиет ко мне от земли. Так устроено проклятие, что проклятый только отдает. Так устроен вампир, что он только берет. Теперь ты знаешь, кто руководил им все эти годы. Он знал, или, по крайней мере, считал, что знает, кто радовал тебя здесь. Земля твоя за годы стала податливой и потеряла с тобой всякую связь. Черви приходили в твою землю и уносили все, что им нужно.

И вот ты, встала и пошла, и претерпела боль от железа, и ела его, и бились мы, и мороз и стужа, и огонь, и живая вода проникали в землю, и плавили железо и закаливали, и вместо крови сцеживала вино, которое пьянило вампиров, но оставляло голодным. Земля еще стонала. Она не ведала, что делаешь, не видела тебя, но стражники тоже не доносили на тебя.

И вдруг, ты вышла из тени, и, посмеиваясь, прогнала одного червяка за другим. В целом, за эти две недели ты обирала их до нитки, отвечая на просьбы стрелой. И снова, не услышал тебя вампир, не понял, что прогнало их.

Но земля поняла. Она проверила себя, и удивилась. Вот, там, где она видела яд и пролитую кровь, лежит булатное что-то. Это страшная сила, когда земля осознала в себе железо. Меч и его изготовление прописаны в Законе, он готов, лежит в земле, на дне колодца, закаленный и обточенный, прошедший огонь Ада и воду Сада-Утопии. Ничто не устоит против такого меча. Куешь его не ты, а земля, и протягивает, и бьет, и накаливает и остужает... Он булатнее булата, сделанного человеком во все времена, такой же неугасимый, как огонь, который плавил железо, и живой, как вода, которая закаливала его.

Но если отбиваешь атаку за атакой, разве вампир не примется искать тебя? Конечно, тебя и крест крестов защищает, никто не справился бы без креста крестов с верховными вампирами. Но ты не только крестом о вампирах не думаешь, ты вдруг начала разрушать основы яйца! Я имею в виду и червяка, и вампира, которые все еще не имеют о тебе благонадежные сведения. Вампир глубокомысленно проникает во все пределы многообразия твоих явных и тайных помыслов, расстраивая свою супругу. Вот ты об избах подумала, а он, думаешь, не думает? Мы в горах, а он, разве не помышляет о них? Не твоей головой, конечно, своей. И не желая того, порой выхватывает из твоих рук все, что дорого тебе. Чтобы разрушить, посадить на цепь, усмирить и ввергнуть. И чем радужнее твои надежды, тем активнее вампир преподносит сюрпризы супруге.

Так начинается противостояние.

Может ли земля не дать тебе меч, зная, что вампир придет за нею?

— А как мы его достанем? — поинтересовалась Манька, примерно понимая, о чем ей сказал Дьявол. Не полностью, но, наверное, полностью и Борзеевич не понял бы. Главное, меч все же существует. Но в то, что его можно пощупать, она поверить так и не смогла. С другой стороны, избавилась от железа — тоже хорошо. Налегке, если что, от вампира убежать легче.

— Ну, материализация не такая уж сложная наука, — сказал Дьявол, нисколько не беспокоясь. — Для меня, во всяком случае. Ты такая железяка стала, что меч, конечно, можно бы уже достать. Но сомнения меня берут: ковал его дядька Благодетельницы нашей — Упырь. Гнилое он подложил железо, нарастает на ржавом месте втрое против прежнего. Я сам замерял, пока спали. И вот что думаю, пока Сен-Сей учить вас с Борзеевичем будет, ты доешь его и доносишь уж до конца. Я тут прикинул, есть у нас железо, которое Упырем не задевалось. Санки, например. Своими людьми ковано, проверенными, из горной руды плавлено. Лишнее железо не повредит, разве что гемоглобин повысит, а меч должен быть не длинным, не коротким, как раз по руке, и чтоб железа в тебе осталось в огне не гореть, ну и, в воде не утонуть. Лишнее потом само выйдет.

— Ох! — облегченно вздохнула Манька, рассудительно заметив: — Я тут подумала, а вот как бы не нашли мы Бабу Ягу, да не заставили отдать живую воду и поленья неугасимые, не бывать бы мне железкой...

— Так все герои сначала к Бабе-яге идут! — то ли пошутил, то ли пояснил Дьявол. — Кто о герое узнал бы, если бы он сам о себе не рассказал?! Все героями стали после встречи с Бабой Ягой. А что с остальными случилось, которые не в ту сторону подались, история умалчивает.

— Ну, — мудро заметила Манька, вспомнив о покойниках в подвале. — А как же те, которые до меня приходили и живыми не остались? Значит, не в Бабе Яге дело.

— Не просить надо было, а требовать! А требование подкрепить делом, — не сомневаясь, обвинил Дьявол. — Старушечка была — божий одуванчик. Как бы ей заломить руки здоровому детине? А как-то справлялась! Она руки свои заломит, а тот и ум потерял, не спросив, а на что она ломит-то их перед ним...

— А стрелы куда подевались? Почему они втыкались и пропали?

Дьявол рассмеялся.

— Куда они могли деваться, если в сердце твое вошли? Ясен день, прошли навылет. Мои стрелы не вдоль бьют, а поперек. Так вампира не убьешь, но думаю, приятным сюрпризам порадовался. Мой яд в яичной мути несколько горчит, как ложка дегтя в бочке меда. Полюбовался, наверное, на прыщи возлюбленной своей. У вампира маска, у тебя она тоже есть, у них слащавая и обходительная, у тебя клыками людей пугает, а ты раз — и повернула личико!

— А пусть не лезут на рожу нашу, — засмеялась Манька.

— По крайне мере, теперь знают, что нас тут трое. Нам торопиться некуда, никуда они от нас не убегут. Теперь их очередь побегать за нами. Окопаемся тут, пока железо не съедим и воевать не научимся, нет более надежного укрытия в государстве.

Манька вздохнула. По сути, был уже вечер, и пора было готовить на ужин утку. Она вынула ее из рассола, нанизала куски на приготовленные прутья, сложила над костром, поворачивая из стороны в сторону.

— А как мы железо сносим, если оно все время нарастает? — поинтересовалась она, понимая, сколько долго еще не увидит избы и землю, которых, может, уже и нет на земле. Сделать из нее и Борзеевича бойцов, наверное, и Дьяволу было не под силу.

— Ты бы уже давно сносила,— успокоил Дьявол, — если бы не прорастало прямо на тебе. Но убывает помаленьку.

— А быстрее нельзя?

— Раньше железа почему-то всегда получается или Баба Яга, или кто похуже. А неподготовленной в гости к вампиру идти не след. Очень они злые, и Горынычи им под стать. Голову отнимут, спалят в пепел, или на кол посадят, чтобы приходить и побивать палкой, если не угодил вампир вампиру. На колу человек живехонький и все понимает, и видит, как насмехаются над ним. А я и помочь-то не могу — сам пошел к вампиру, сам мою руку отринул. Даже такой выбор — уважаю.

— Это не выбор, — осудила Манька. — Какая разница тут или там? Все одно — под вампиром.

— Видишь ли, в Аду сознание частично из земли вынуто. Там только то, что будет явлено в день Суда. Если человек не ступал по земле пока жив был, там он тем более не найдет ни землю, ни ближнего. Так до Суда и врачует вампира, подливая масла в огонь. Взять тех, что на могилах... Чего они там караулят? Повеселились бы на последок. Я бы не сказал бы, что мучаю человека... Он не знал меня, пока был жив, так с чего мне приставать к нему? Человека Бог ведет, а тут вдруг я, Бог Нечисти, пришел спасать, убеждать, возвращать любимого… Кто я после этого? А у вампира хочешь не хочешь, а завоешь. Ад у него круче моего... Судья он, Манька... Строгий и справедливый. Спаситель им сказал: «врагов же моих тех, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо мною.» Они и бьют, как умеют. Кто не с ними, тот против них.

— А я? Я же тоже к вампирам иду! — ужаснулась Манька, представив себя на колу.

Представила так ясно, как протыкает кол все ее внутренности, вырывая кишки вдоль позвоночника. Будто видела со стороны. И не удивилась — видела! Земля видела, а иначе, откуда бы пришла эта ясная мысль? Значит, опять вампиры пытали живую плоть.

— Не плакаться, а с гостинцами! — успокоил ее Дьявол. — А все едино смерть, если бы не заметила, что рядом иду. Помочь не могу, я Бог по сути, а не по признанию, караю и милую, но — Законом! Но могу научить.

— Был бы правильный Бог! — хмыкнула Манька, смерив Дьявола с головы до пят. — Все муки на меня собрал! Бог с ними, не со мной.

— Манька, я Бог Нечисти! Сердце мое безраздельно принадлежит вампиру. Любуюсь им и думаю: вот он, а вот я, но как мы похожи! Я перед Бездной боец, он передо мной боец. У меня есть Сад-Утопия, и его окружает Сад-Утопия, у меня есть Ад, и он не отстал. Я творю всякую тварь в земле, и он творит, я Судья, и он судья, я молюсь Небытию, и он молится Небытию, я поставил себя над костью, и он... Стоит ли сердиться на муравья, если оставил тебя без внимания? Впрочем, — Дьявол задумался, лицо его стало грустным, — с человеком такое может статься! И муравей ответ держит, если прополз по человеку. Ну, муравей, ладно, а стадное поголовье бизонов, чем человеку помешало? Не лает, не кусает, телится, доится, травку щиплет.

— Как чем, а пастбища?! — усмехнулась Манька.

— Волшебное слово «надо!» — и человек умер, не успев родиться, — Дьявол вошел в свое обычное состояние, оставив депрессивный тон. — Сорока миллионам бизонов поживиться было чем, еще пара миллионов свиней, коров и лошадок упали бы с голоду? Теперь слоны и киты. И пустыня не радует, скорпионы под ноги бросаются. Человек не создавал, чего ему церемониться? И безжалостно вырывает мои глаза и уши. Пусть распнет меня человек и ограбит, думаю я, когда вижу, с каким цинизмом преподносит вампир «Здравствуй Папа!». От меня не убудет. Я помогу поднять его ношу и донести до границы моих владений. Я остановлю себе всякую мысль, которая бросилась бы вслед и прокричала: «Ты убил меня!» Разве есть человек, который понес бы на своих плечах мертвого слона или тех же бизонов? Человек человека убивает и не совестится. За благополучие в целом всегда приходится чем-то жертвовать — если план сработает, а он сработает! — глаза Дьявола заблестели, в глубине их снова загорелся голубой огонь, — не такие стада народятся!

— А человека тоже поэтому даешь убивать? Удобная позиция: моя хата с краю... Есть те, кто жизнью рискует, чтобы кита спасти, а ты их на землю вымениваешь, объявляя осликом.

— Это загадка, на которую я не могу поднять руку, — строго произнес Дьявол. — Сама подумай, сколько бы вампир не издевался над человеком, человек все равно к нему идет на поклон. Есть в нем нечто, что приятно пахнет. Представь, пал вампир в поле. И пришел бы я и сказал: вот, Маня, освободил тебя от того, кто ездил на твоей спине долгие годы! — подала бы мне руку-то? Не исторгла бы на меня проклятие, если бы я ударил вампира на твоих глазах? Вроде великое сделал дело — но кто как не ты, бежала бы с поля без оглядки? Зато вампир с радостью положит за тебя плату и порадуется, что поле ему досталось дешевле, чем если бы стал выкупать. В том и разница. Человек не дорог мне, как вампир, благодарить не умеет. А нечисть правила знает, мудрость имеет — свою, богоумную мудрость. Я помогаю тебе не ради тебя, а ради земли, которой поклялся, что если обретет сознание, станет больше, чем просто земля. Я — Бог Нечисти. Историю вспомни, как буквоед пресыщался и падал на ровном месте — и бил, и гнал, и поражал. Только Законом может спастись человек от моего гнева.

— Я Закон знаю только с твоих слов, — напомнила Манька.

— Закон на все времена высечен на двух скрижалях, — Дьявол постучал пальцем по ее лбу. — Здесь. Открой и прочти. Если не напали, ну и не лезь, а напали — бей! Вампир в зуб, и ты ему в клык, чтобы каждый видел красоту прикуса. Он в глаз, и ты в глаз, что бы каждый знал, каким глазиком обесточить пытался. Руку отсек, а ты обрубок перед собой выстави: смотрите, какой рукой калечил! Закон — это не бой с тенью, это добрая старая заповедь: и следи за ближним своим, как за самим собой. И тогда я не смогу помогать вампиру против тебя, ты увидишь заговор раньше. А пристыдить ближнего не сложно. Он упадет, изнемогая. Посмотри на треугольник-то! Ты можешь позвать на помощь людей, все в твоей власти. Открой вампира — пусть станет как те, древние. И убей раньше всех, кто придет убить тебя. Это труднее, но железное твое начало отразит удар.

— Значит, буду есть железо, страшно переедая! Не я первая начала!.. Столько всего было, а почему-то нет у меня ничего этого внутри, — призналась Манька. — Содержание мое не стало ни лучше, ни хуже. Иногда чувствую себя такой же беспросветной дурой, но ведь поумнела с тех пор! Или нет?

— Немного осталось. Дай-ка я положу железо твое в огонь, и посмотришь завтра, как очистится от ржавчины! Это не ты не можешь, это тебе не дают.

Дьявол забрал у нее и посох, и обутки, и каравай, и у Борзеевича, окликнув его и раздев. Борзеевич уже пришел в себя и готовил утку — грустный и сердитый. Железо он снял с себя с радостью. От железа, как Манька, Борзеевич начал покрываться язвами, но мужественно терпел.

— Ну ладно, Манька, Бог терпел и ей велел, а мне оно на что?! — тяжело вздохнул Борзеевич, передавая его Дьяволу.

— А вдруг дракон на тебя огнем подует? — добродушно пожурил Дьявол. — Железный устоишь, а пока удивляется, что за беда на него свалилась, успеешь пятки показать... Или вот, выпустит Манька меч из рук, а ты и подать не сможешь...

Манька вдруг заметила, что пока разговор вели, лес подвинулся ближе. И опешила. Стройные березки стояли теперь там, где их не было.

Дьявол махнул рукой — и стали они девицами красавицами… Сучковатыми немного, но вполне могли заменить приличное общество. А когда лесные красавицы открылись, на берег вышли водяные, и показались русалки со смазливыми личиками, подмигнув Борзеевичу. Русалки и лесные красавицы в раз ставили его на ноги. Лицо у Борзеевича вытянулось, он мгновенно преобразился и расцвел, выбросив из головы отсутствие памяти, и тут же помчался на берег удостовериться, что все это ему не сниться, забыв про утку. С духами у старика были особые отношения, без общества он одичал в горах... Манька проводила его с добродушной усмешкой, настроение и у нее поднялось.

Получалось, что у них гости... Или они в гостях...

Обычно лесной и водяной народец не жили большим народом. Так, чтобы присматривать за участком леса или реки, а здесь был именно народ.

Дьявол бросил железо в костер, огонь вспыхнул и достиг высоты самого высокого дерева, и деревянные шампура с нанизанным мясом разлетелись в разные стороны, и то ли послышалось, то ли вправду было, Манька услышала человеческий стон, который ветер тут же унес в сторону. И стал огонь снова таким, каким был, тихо потрескивая сучьями.

Ужин был безнадежно испорчен.

На вопль прибежал Борзеевич. Заметив, что Манька собирает остатки ужина, он сделал вид, что расстроился, но глаза у него светились от счастья, а на Дьявола он смотрел с любовью.

— Маня, брось, нам не в первой без ужина.… — успокоил он Маньку. — Что это было-то?

— Это Упырь помирает, — задумчиво проговорил Дьявол, глядя в огонь. — Столько прожил, а вот, нашел, наконец, смертушку. Отмучилась и душа его. Голая была, ведическое знание имела, а проходила мимо дома Бабы Яги да и заглянула, а обратно не вышла. А ведь могла бы силой стать против силушки вампирской. Не было любви к вампиру, но горсть земли отдала добровольно. Вот как срам ее прикрыть?

— Да ну! — обрадовалась Манька, помянув кузнеца господина Упыреева, проводив улетевший в небо вопль опасливым взглядом. — Не вернулся бы! — выдохнула она с тревогой. Получалось, что еще один долг закрылся как бы сам собой. И осторожно поинтересовалась, кивнув на железо: — А ну как оно булатным станет? Я его тогда от него век не избавлюсь!

Дьявол тяжело вздохнул и сделался усталым.

— Знамо дело, станет! Это тебе не семечки щелкать. А ну, как вампир найдет булатом прошитый? Зубы у тебя от железа уже не крошатся, пора на более твердую пищу переходить.

— Так то не сами по себе, от живой воды! — не согласилась Манька.

— А ты попробуй! — Дьявол протянул ей конец посоха. — Каравай одно, у него свои правила, а вот железо, которое само по себе… Надкуси-ка!

Манька погрызла железный посох и изумилась, мягким ей показался посох — а гранит им ломали. Пожалуй, прав Дьявол, зубы наросли свои.

— И надолго мы тут застрянем? — деловито поинтересовалась она.

— Как Сен-Сей решит, — ответил Дьявол неопределенно

Борзеевич заинтересованно уставился на Дьявола, усаживаясь напротив.

— Что за Сен-Сей?! Меч не игрушка, а страшная сила, — назидательно поднял он палец.

— Пригласил я одного моего доброго знакомого из страны далекой, из старины глубокой, из-за моря океана, с острова Буяна учителя вам строгого, но справедливого. Врагов у него нет, и дела на острове не запущены, но скука смертная, три метлы бы со скуки повесились, если бы ума хватило.

— Этого Сен-Сея не Дьяволом ли в народе кличут? — усмехнулась Манька.

— А тебе о том откуда ведомо, дивная девица? — подковырнул Дьявол.

— Кто еще смог бы лучше него управляться таким мечом, который в Аду плавлен, в Раю закален, и землею обточен?

— Он самый! Но с утра! — Дьявол с нерадостным лицом осмотрел испорченный ужин. — Остались без ужина, — констатировал он. — Больше уток не дам, перебивайтесь подножными кормами. Мда-а, а завтра у вас день тяжелый. Подниму ни свет ни заря.

Борзеевич расстроился, поканючив, что русалки здесь не такие, как дома, диковатые — и посмотреть бы, какие у них тут правила и распорядки. Дьявол ничего не ответил, но усмехнулся про себя. Манька ехидную усмешку оставила при себе: скоро вернулся, и без рыбки — контакт не состоялся. Если Дьявол поднимет ни свет ни заря, остались не только без ужина, но и без завтрака. Травы здесь были сплошь незнакомые, а за грибами, наверное, надо было в лес идти.

— Подружимся, — успокоила она старика, осматривая местность.

— Когда успеем-то?! — возмущенно простонал Борзеевич. — Ведь жизни не будет!

— В смысле? Когда она у нас была?

— Заездют они нас! — хмуро проговорил Борзеевич, отправляясь в пещерку. — Это же духи! Пожалел... Рыбу пожалел!

Манька пожала плечами, русалки ее мало беспокоили, спать она решила лечь пораньше. Хотелось с утра посмотреть, что это за земля. Она утонула в душистой копне сена, закрыла глаза и подумала о Дьяволе: и как он успевал быть во всех местах сразу? Она уже никаким его способностям не удивлялась, знала, что много его — но всегда мало, когда ешь с ним из одной плошки одной ложкой.

Другое дело Борзеевич...

Глава 12. Как тайное стало явно

— Я не думала, мне надо! Ты хоть понимаешь, есть такое слово НА—ДО?! Да, во мне теплиться искра божья, и слетаются ко мне, как мотыли ко свету... Я первое лицо государства!!! Ты карьеру… жизнь человеку сломал! Это нужные мне люди, а ты им на дверь указываешь! — Ее Величество топнула ножкой, прохаживаясь по гостиной. Волосы ее взбились, сама она пылала гневом. — Тебе дела, а мне почет и уважение достойной жены! Сколько раз тебя выручаю... Ты хоть понимаешь, чего мне это стоит?

Твердый взгляд Ее Величества заставлял Его Величество нервничать.

Она хмуро пощелкала пальцами по раме зеркала, поправив прическу. Вот еще, придумал, указал на дверь — и кому?! Самому известному певцу из три-соседнего государства, который с известным цирюльником дружбу водил! Столько времени потратила, столько средств, чтобы заманить во дворец! Можно сказать, в семью влезла... А могла бы не записываться унизительно в очередь. А какой почет, какое уважение, и каждый видел бы — царице все дозволено, а прически, каждый день от самого модного стилиста... Что на драконах-то не слетать? А теперь, пожалуй, придется еще одно состояние израсходовать, чтобы на обычный прием попасть, по записи!

— Я бы не указывал, если бы ты, если уж решила переспать с кем, спала бы так, чтобы каждая собака дворцовая не доносила! Понимаешь ли сама-то, какая ответственность на мне? Я состояния плачу каждой твари, которая тебе при дворе самая что ни на есть нужная, так мне же еще и рогатому ходить? — возмущенно отозвался Его Величество.

Ее Величество повела бровью: донос на нее, на государыню? На Благодетельницу?! Собственному мужу, который и волоса не посмеет тронуть без дозволения! Это какая же сволочь осмелилась? Она прищурилась, вглядываясь в лицо обиженного мужа. Придется на кол сажать, чтобы знали, на кого доносят! Главное, не спустить теперь. Разве ж она первая тет-а-тет аудиенцию нужному человеку назначает? Где, в какие времена, государи шашней не заводили? Взять ту же Катьку Великую, или Ваньку Грозного... Или честные все при дворе? Указывать ей, государыне, с кем, когда и за какие заслуги! Шашнями государство испокон укреплялось — и головы рубили, и на кол сажали, и землями торговали — да кто бы посмел пальцем ткнуть?!

— А ты покажи мне доносителя, и никто больше шептаться не станет! — потребовала она. — Мы с тобой не простые люди, чему удивляться-то? Много в стране изменников мечтают народ развратить да дела государства развалить. Только, если ихние-то жены по мужьям сохнут, чего их комолые на государстве не сидят?! Разве ж мы с тобой не одно дело делаем?!

— Это какое еще дело? — недоверчиво с обидою покосился Его Величество. Ему не нравилось, что снова чувствует себя провинившимся школьником, но решительность давно улетучилась. Черт, квашня квашней, будто каша во рту. Он уже жалел, что сунул голову, куда не следовало. — Я сам не вижу, как льнешь к каждому, кто мне в подметки не годился бы, если бы не отваливала злата-серебра! Много, заметь, злата-серебра, из государственной казны!

— Ой, ой, ой! Злата-серебра пожалел! — прищурилась Ее Величество, едва сдержав гнев. — А кому? Все ж нужные люди! Так и ты при живой жене чего-то стоишь? А без меня кто?! Сядь! — приказала она, указывая на место рядом с собой, усаживаясь сама. — Клевещут на меня, а ты и уши развесил?

— А как мне не обижаться-то, когда заграничные козлы имя государево, честь и достоинство имеют во всякое место?! И было бы чем! Вот времена раньше были, — помечтал он, — закрыл в монастырь — и голова не болит.

Его Величество был разобижен и раскраснелся, чего с ним бывало редко. В последнее время сам себе не рад и все наперекось — на сердце муторно, на душе тошно... Не то чтобы уж слишком, но… кто-то не так посмотрел, кто-то, хочешь бы подмять, ан, нет, неспокойно как-то и отступишься, а то станет вдруг головушке бо-бо, сил нет терпеть. Только Ее Величество могла головушку поправить. Гладит, бывало, рученькою белою, слова ласковые шепчет, как заговор, а голова раз — и успокоилась. И вроде сомневаться начинаешь, а Царь ли, коли у жены под каблуком, но то одного Царя на себя приложишь, то второго — вроде не хуже. И симптомы те же: то внезапные перемены настроения, то вдруг Указ сам собой с языка слетит, а то, наоборот, уста замкнуло, и не можешь слово вымолвить, а то вдруг начнут убиенные в углах мерещиться. И удивляешься: век другой — болезнь не оставляет...

— А ты обиду-то проглоти! — сказала Ее Величество с издевкой, не зная, что и думать. — Если бы почаще захаживал в спаленку, может, и не говорил бы народ обо мне! Все музыку сфер сочиняешь? А что делать мне? Ну, чего вылупился, бери меня! — Ее Величество сорвала платье, оголяясь. — Бери, вот она я! Чего ждешь?!

— Закройся! Противно смотреть! Наимелся уже! — Его Величество швырнул ей обратно платье. — Как я могу, если все ходят, подглядывают, подсматривают, — он тяжело вздохнул.

— А мне противно, что стал таким недееспособным. Знал бы отец, от стыда бы умер, за кого дочь выдал... Раньше тебе это не мешало!

— Я так устал, — Его Величество закрыл лицо руками. — В последнее время сердце все время ноет. Боже, что со мной? Лучше умереть, чем так жить. В отпуск бы, — проговорил он мечтательно. — В горы! Чтобы никто в душу не лез, не искал... Избы из ума не выходят...

Ее Величество улыбнулась, излучая довольство. Наконец-то она услышала, о чем хотела. Проклятая все еще была в избах — любовалась на горы. Неужто, совсем умирать собралась? Такое бывало в последние дни, когда проклятые отваливались — и печалился вампир, скорбела душа смертельно. Вот и Спаситель перед обретением Отца долго болел. И тут же встревожилась, а она-то где? Почему муженек о себе речь ведет? В такое время ни за что бы от нее не отошел....

Нет, не умирать проклятая собиралась...

Ее Величество насторожилась: она места себе не находила, как появилась эта проклятая земля, где укрылись свора предателей с мужниной поганой душонкой. Как раз для проклятой, тепло, светло и мухи не кусают. А как вампирам скажешь, что проворонили добрую часть государства, попустив какой-то своре недоносков? Да еще на государственной земле?! А как старым вампирам объяснить, что война затевается исключительно в личных интересах? И как муженьку объяснить, что клялись над ребром, вставляя персты между его ребрами?

Внемля совету дракона, шумиху решила не поднимать, изучая феномен. Ждала, когда сами прибегут, требуя защиты и содействия. Ан, нет, не бежали. Зима и отсутствие дорог сдерживали толпы любопытствующих. Земля лежала за горами, места нехоженые, благодаря стараниям оборотней и матушки, любившей места уединенные, поселений почти не осталось. Слухи ходили, но принимали их безо всякого энтузиазма, никто значения не придавал. А как пропали оборотни, посланные на поиски Матушки — и сия братия обходила те места стороной.

И свалить-то появление проклятой земли не на кого!

Ей бы сразу самой за это дело взяться, но как сразу-то поспеть за всеми делами?

Для развертывания полномасштабной операции нужны были доказательства, но предатели ничем себя не обнаруживали, не подавая признаков жизни. Но на лето готовилась, укрепляя армию людей и оборотней, и вампиры призывались в элитные подразделения, пока лишь на обучение, но с таким расчетом, чтобы по призыву, в случае чего, прошла полная мобилизация. Самостоятельно. Постоянно приходилось выкручиваться, придумывая одну правду за другой, а иной раз не объясняя ничего. В конце концов, царица она.

С того времени, как она узнала, прошло чуть ли не три месяца. Было это в середине февраля, а теперь уже апрель на исходе. И каждый день молилась, чтобы весна наступила ранняя. Но снег, как назло, не таял, или таял, а потом наваливало снова, как зимой. Земля только-только оголилась местами, но такой паводок начался от таяния снега, что про войну пришлось забыть. Воевать в государстве получалось только летом, в другое время ни своя армия, ни чужая не выдерживали, климат не тот. А так хорошо все продумала — одолеют ее вампиры: «Вызволите, Ваше Величество, землю-матушку!» И она грозно встанет, хмуро взглянет, и скажет громовым голосом: «Да как же вы, ироды, землю проворонили?!» И полетят во все концы вестники, мол, помогите — свалилась беда, по какой причине неведомо!

Но никому дела до той земли не было...

Хочешь, не хочешь, а придется признаться, что знает она, по какой такой причине... Как это мерзко! До чего же не хотелось брать на себя роль недоброго вестника! Но времени уже не осталось, еще неделя, и армию можно будет выводить под ружье. Тайные агенты докладывали, что проклятая земля растет, как на дрожжах.

А Его Величество тем временем становился каким-то уж слишком самостоятельным, скрытным, подозрительным, требуя отчета и ущемляя в интересах, в первую очередь, ее, поостыл к своим, открывая недостатки в проверенных вампирах. И стали у него появляться совсем уж больные мысли о всяком возвышенном: философские труды перечитывал, о вечности задумывался, про Бога Святых Отцов пытал, внезапно проникшись любовью к Спасителю и к Его непонятому гуманизму ... А уж как интерес-то к женушке упал! Пропадал в кабинете с утра до поздней ночи, слава Богу, занимаясь не столько государством, сколько выискивая секреты соседей, которые имея лицо не менее клыкастое, оставались пушистыми и бессовестно ущемленными, когда строили козни, ущемляя государство и в политике, и в экономике, и во всем, чего бы им не пожелалось. Она чувствовала, что там, в его сознании, есть кто-то еще, ясно улавливала вибрации — но прочитать, как ни старалась, не могла. И проклятым не выглядел — проклятые про усталость обычно не говорили, загибались, но работали, в один день спуская жалкие гроши, а этот еще со вчерашнего дня управлять делами не садился, собирая сведения, уличающие ее в измене. Слава Богу, выводы Его Величества от ее собственных выводов, сделанных давным-давно, мало чем отличались: не иначе, государство было проклятым — вроде все как у всех, даже лучше, ан, нет, больное какое-то, и как начнешь разбирать — все болезни не свои.

Значит, Зов... Значит, о царстве мечтают...

Так-то! Не дураки, ставить на проклятую не имело смысла. Много не наживешь, в раз разденешься и разуешься, взять с нее было нечего. Но позвали — маеты достанет. Слушая бредни Его Величества, она уже не сомневалась, что манят для заклятий в избы, которые как раз у гор видела. Поди, и жену новую приготовили, надеются обвести ее вокруг пальца... Неужто, думают, что не сообразит она? Ну, это мы еще посмотрим, свои клятвы крепче железа булатного — ее назвал единственной, кому позволено карать его и миловать.

Она мгновенно успокоилась — ладно, успеет забросать государство бомбами. Если беды не избежать, пусть будет — но после. Мысль Его Величества об отпуске была ко времени — и чем дальше его проведут, тем лучше. Мол, произошло, когда себя дома не было, а министры пускай ответ держат. За то время, глядишь, наконец-то, образумятся — и выйдет, как задумала.

Ее Величество широко улыбнулась,

— Услышал! Слава Богу! Так и я о том же, давно пора... Вот она я, душа твоя родимая, перед тобой сижу, скорблю смертельно. Вспомни, что сам архимандрит нас соединил, а что связано на земле, связано на небе. О чем желаешь поговорить со своею душою? Отдохнуть? Замечательно! Но там, где я скажу — с душою надо считаться.

Ее величество лукаво улыбнулась, Его Величество усмехнулся. М-да... С женой не поспоришь — родимая...

Родимый, которого родил. Кого можно назвать «родимый»? Детей разве что... Еще идея могла быть родимой. А родители, или родина — эти родившие. Что-то в каждом слове заковырки стал искать: услышал слово, и по ушам резануло. «Душа» в последнее время тоже бьет по ушам. Много он думал о душе. И так, и так выходило, что душа его — собственная жена. Но вампиры все время проговаривались, что души у них нет, замолкая сразу же, как только начинал расспрашивать, тема эта была под запретом. Перебирая в памяти лица народных представителей и особ особо приближенных, он не видел таких взаимоотношений, какие были у него с супругой. Немногие ему нравились, еще меньше, как они жили, позволяя искать утешителей на стороне от родимых. У него с женой тоже не все было гладко, но ему повезло, к консенсусу приходили. Друзей у него почти не осталось, а те что были, еще с деревни, в которой половиночку свою нашел.

А так просто вышло все, что самому не верилось.

Жизнь в то время как-то что-то не складывалась. Вроде все было: достаток, мечты разные, дороги открытые — а каждый день душа болела. И сколько не бились батюшка с матушкой, хворый был, будто порчу навели — и все как-то наполовину. А тут раз, и понял, надо на шахту наниматься, богатое было предприятие, перспектива, карьерный рост, будто в ухо шептал кто: пойди, пойди, наймись к богатому владельцу горной шахты! Чувствовал — повезет. И отчего-то знал, что есть у него дочка, загляденье, на выданье, красавица писаная, еще не видал, а уже тогда мечтал.

А как столкнулись, дар речи потерял, руки ноги отнялись — все в точности, как он представлял себе.

Работать он умел — и вскоре заметил его ее отец. Руку и сердце отдал сразу же, благословив на житие-бытие. Но перед свадьбой разрешил ему закурить при нем, поведав страшную семейную тайну, от которой помутилось в глазах.

Род их древний восходил ко временам Потопа, были в нем и ведьмы, колдуны великие и вампиры… Жена его, будущая, относилась к последним — соблюдая все традиции. Ибо так у них повелось, что обрели они в очах Бога благословение и землю унаследовали, за что и наградил их Господь, в лице Спасителя Йеси, фактически бессмертием и всеми щедротами, какие водились в земле. Так порешили на семейном совете, что стать вампиром, крестившись огнем, в очах Всевышнего дело угодное, тем паче, что Сам Спаситель — общенародный Бог, был из их числа.

Огонь оказался огнем благодати…

Но тогда он засомневался. И первый вопрос дядьки Упыря привел в замешательство:

— Огнем Спаситель крестил, а каким огнем?... Жар-птица у тебя в руках! Двух Святой поднимется и пойдет впереди тебя!

Господин Упыреев быстро развеял сомнения, прикрутив, как на гвоздик, многие изречения Общедоступного Сына Человеческого, которые, человеку неведающему, могли бы показаться мудреными. Только вампир разглядел бы их тайный смысл, узрев в сказанном и учение, и пророчество на все времена.

Например: разве возьмешь грех на себя, если грех тот весу не имеет и пощупать его нельзя? Как бы еще-то человек мог переставить грех с места на место? А Спаситель смог — и взять, и поднять, и на себя положить, оставляя человеку свою кровь и плоть. А все почему? Да потому что кровь и плоть в руке у человека — кому хочет, тому и отдает! Слово, умно и к месту сказанное, становится плотью, обращаясь на человека или против него от имени сказавшего.

И пьет человек кровь и ест плоть.

Или еще пример... Что бы попросил человек? Миру мир, здоровье, долгие лета. Добренькими все хотят казаться, а потом жалеют себя. А Спаситель без лукавства: золото, смирну и ладан... И получил. И золото в карман, и смирение паствы, и елей на голову. И избранные имеют. Стада на то и разводят, чтобы стричь, доить и насыщаться. Овец всегда было много, без доброго пастуха дичали, любой мог положить на зуб, а пастухов мало — глупо быть овцой, когда можно пастухом.

Ничто человеческое Спасителю было не чуждо. Прятаться приходилось, и от Ирода, и от Архелая, но пришло время, набрал мытарей и грешников, поселил в них благодетельную духовность, открывая душу и направляя пути ее в Царствие Небесное. И утвердился в Царствии Божьем. Велика была награда и мытарям, и грешникам в Царствии Божьем, где всякий готов был принять их и служить имением, и повсюду ждал их и дом, и стол, и многие женщины. Умел Спаситель посмеяться над человеком неискушенном в знаниях нечеловеческих «Радуйтесь и веселитесь, блаженные, ибо велика награда ваша на Небесах — так гнали и пророков, бывших прежде вас!» Кому придет в голову понимать это буквально, как насмешку, если сказал святой Сын Божий, который уже и не человек как будто, а кто-то другой, который поиздеваться не умеет?

— Вот ты, хочешь ли, что бы там, на Небесах, гнали тебя? — хитро подмигнул отец жены, который присутствовал на разговоре. — А погонят, если Царствие Небесное не достанешь в Царствии Божьем! Дурак всякий, кто ищет правду, ждет милости, кроткие, алчущие и плачущие. Злословят — значит, не так понимаешь Святое Евангелие. Избранного не злословят.

Сказано: «не нарушай межи ближнего твоего, которую положили предки в уделе твоем, доставшемся тебе в земле, которую Господь Бог твой дает тебе во владение. Недостаточно одного свидетеля против кого-либо в какой-нибудь вине и в каком-нибудь преступлении и в каком-нибудь грехе, которым он согрешит: при словах двух свидетелей, или при словах трех свидетелей состоится дело…» А где возьмешь свидетеля, если заранее не позаботишься? И готовим мы их, избранные, заранее, обличая ближнего в лжесвидетельстве, замыкая уста! Так-то вот!

Понял тайный смысл разумного писания не скоро. Вроде и видишь, и понимаешь, а через минуту глянул, и снова ни ума нет, ни разумения, лишь вера, что мудрое слово перед тобой. Но главное уразумел: не грех, не преступление, не вина, если свидетеля нет, а если сразу же оправдался свидетелями, то чист. Или прощение получил.

Спаситель был не первый, кто решился крестить человека огнем — многие пытались. Говорить о крестах с человеком было невозможно, видели в крестах василиска, приколотого к кресту, и каждый крест рассматривали с тщательным изучением, выискивая змея. Люди силу креста понимали, боялись, что крестом крещение выйдет. Но тот же Ванька Креститель, который водою в покаянии вразумлял народ, показывая, где таиться грех, много ли сумел помочь, если сам сидел в пустыне и носил не роскошные одежды, какие носили во дворцах? Праведность, праведность… Правильно извели, не лезь наперед батьки в пекло — народная мудрость. Лишь Святый Дух мог и себя поднять и всех, кто с ним. Зато открывшие василиска проповедями Ваньки Крестителя, когда приходили каяться и мылись от греха, прекрасно осознали явление Спасителя, который мог Духа Святого поставить впереди человека, зная все его входы и выходы. Великолепно приготовил он стези Господу Йесе — тем же мытарям, проституткам и грешникам, которые не имели, а хотели иметь, возможность положить на себя маску Благодетеля пришлась по вкусу.

— Итак, прежде надобно приблизить Царствие Небесное, — тоном, не терпящем возражений, порешил господин Упыреев. — Утвердишься в Божьем, которое вкушает человек, не изведав смерти. И всякий может в нем жить долго и счастливо, если умен и Духа Божьего при себе имеет.

Долгая беседа пошла на пользу. Многое осталось непонятым: не верилось, что он вдруг станет таким же светочем, на который полетят мотыли, как летели на жену и отца ее, или на того же Упыря. Но одно понял с предельной ясностью — себя надо обелить, приготовив царственные одежды. Идея показалась особенно заманчивой, когда отец положил перед ним его родословное древо, в котором он, имея корни царственного происхождения, в престолонаследии занимал не последнее место.

Далековато, но чем черт не шутит...

Тогда еще молодой юнец, он удивился всему, что услышал и открыл для себя, может быть, еще сомневаясь, но получить бессмертие оказалось заманчиво, тем более, что и безо всякого ниспослания свыше, чувствовал, как бьется сердце при виде невесты.

Странность обряда посвящения в вампиры прежде всего заключалась в том, что клятву скрепляли кровью над некими людьми, которых вампиры и прочие умные люди называли проклятыми, поскольку жить им оставалось недолго. Они об этом не знали, но практика показала, что и тут отец был прав — умирали. И очень скоро — сегодня был, а завтра весь вышел. Называть Мир не покорялся тем, кто расстраивался из-за него; проклятым места в мире не было, слишком велики были грехи в предыдущих жизнях, слишком были неприспособленными, слишком другие — и вскоре должны были унести на Небо клятвы последних, чтобы то, что связали на земле, завязалось и на Небе. И как только до Бога доходила клятва, Он проверял, насколько правильно молодые сочетались, а если все было исполнено в точности, тут же изливал на избранных любовь и благодать. Сначала было жалко, но потом привык, пройти испытание было делом чести — а после испытания многие себя не узнавали, внезапно обретая второе дыхание. Значит, правильно учил Спаситель. Поиском проклятых занимались специально обученные люди. Если умирают, почему бы не использовать смерть во благо?

По серьезному обставили дело: сначала клятву давали над парнишкой, которого он видел раньше — жили с ним неподалеку. Никогда бы не подумал, что и он проклятый, вроде не болел, и не сказать, что неудачник, в одно время и сам был бы рад оказаться на его месте, весь мир успел посмотреть. Над парнишкой клялись быстро, и когда на третий день ничего в его чувствах не изменилось, клятвы решили повторить.

Выбор отца упал на некую Маньку. Заманили ее на шахту всякими обещаниями приставить к ответственной работе за хороший заработок.

Символизировала она белый свет, от которого клялся он перед Богом беречь свою душу. И как птица Сирин прокричала жена клятву верности и клятву любви, пожелав стать его душою. Проклятую то приводили в чувство, то снова убивали до бессознательности, объясняя как всему миру, что грязная она и убогая, и клялся он, что не стал бы тела ее искать, даже если бы искали его самого, и денег ему предлагали, а она ползала перед всеми, молилась, унижалась. Конечно, не стал бы! Стыда не оберешься, до сего дня он чувствовал одну только неприязнь, как в тот раз, будто кто ножом у горла водил. До того времени они не встречались, но сразу понял, что самая что ни на есть проклятая — постыдно валялась перед всеми не то пьяная, не то убитая. И все пыталась встать, через силу, внезапно пробуждаясь, скрежеща зубами, порой поднимая четверых, которые в это время держали ее.

На сей раз, клятвы его были искренними. Буквально на третий день он вдруг понял, что не врал отец невесты, теперь уже жены, Бог действительно соединял людей в одну плоть. Словно родился заново, ушли сомнения, ушла боль, ушли в прошлое многие обиды. Принял Спаситель, или Отец Его клятвы и открыл их друг другу, кем они были на самом деле. Он знал о жене столько, сколько она о нем, читали друг друга на расстоянии. День ли, ночь ли, все мысли были о ней, и о том, как стать ей милым. Не было дня, что бы он забыл сделать ей подарок. Жена означала для него и свет, и жизнь, и все, чем он мог стать и стал. Он не верил, что мог жить иначе, прошлое стало чужим. И проклинал всякого, кто не имел представления, как соединялись души. Там, в его жене билось его сердце, его ум, его плоть. С ума сходил, когда думал о ней. Ее тело отныне было для него свято, и сама она была для него святой. Пришли такие чувства, о которых только в книжках читал и представлял иногда. Зажили душа в душу, никогда не вспоминая, что жена его вампир и сам он почти вампир. А кроме того, все произошло в точности, как рассказал ему ее отец — он стал избранным. Не успел подумать, как желания исполнялись, вернулось здоровье, люди стали относиться к нему по-другому.

Но пришлось принять и то, что любила жена кровь, которую он доставал ей правдами и неправдами, выманивая у человека и выменивая у разбойников на дороге. Но чего не сделал бы ради души своей?

Жили богато. Да разве можно жить с душою по-другому? Все, чего бы не пожелала, давалось ему добыть легко. От шахты отца поднимались на царство по ступеням, перешагивая их через две, а то и три. Помогали всем, чем могли родственники. Связей было немало, сказалась древность и его рода, и дядьки Упыря, который жену любил, пожалуй, больше, чем любил бы родной отец. Вампиры видели в нем своего вожака, а кто сомневался, исчезал быстро и незаметно. Так хотела его жена, так решили драконы, которые взяли ее в свою кормилицу, в ответ на какие-то заслуги ее матери. Вампиры от огня их горели не хуже простого человека, который не имел представлений о вампирах, и о том, что на самом деле творилось в государстве. Перед драконами даже самые ретивые становились покорными, склонив головы. А когда на трон взошел, достался ему меч, старинный, переходивший как скипетр — и тут уж он сам выбирал, кого карать, а кого миловать.

Сомнения закралось, когда однажды застал жену с другим. По секрету подсказали... И было бы с кем...

Свидетеля того он отучил свидетельствовать против жены, но жене даже сказать не посмел, что видел ее в объятиях друга. И ревновать стал, когда жена его, душа его, проводила время не с ним. Готов был у ног валяться, землю грызть, лишь бы остановилось время, и не ушла бы она к другому. И чем дальше, тем больше находил различия между собой и ею, не смея поверить в увиденное и услышанное. Попробовал изменять сам — но чувствовал вину, и любил так, что огнем пылало все его тело. А она, если и любила, то совсем не так, как представлялось ему — холодно, сдержанно, капризно...

И понял, не так все просто, как вампиры малюют.

Начал искать ответы, и натолкнулся на сведения, что проклятые — самые настоящие проклятые, которых проклинают, чтобы избавиться...

Сначала испугался, потом вздохнул с облегчением. От той проклятой, которая унесла его клятву — избавится не грех. Расстраивать Ее Величество своими знаниями не стал, но теперь потерять ее боялся пуще прежнего. И сразу же встал вопрос: а как влюбился безоглядно, с первого взгляда?! Если не душа, если не та самая половинка?! Выходило. Не он ее, а она первой приметила, и правда, что на ушко нашептали, как когда сам шептал, когда приглашали посаженым на обряд посвящения... А как она обратила внимание, если не кость от кости, не плоть от плоти?

Неужели все-таки Бог миловал, открыв ему душу, и отвел глаза от него?

А не избавлялась ли, как все вампиры избавляются от своей души, чтобы обрести свободу?

Сомневался он и не мог понять, откуда приходят к нему такие мысли, ибо сознание не сомневалось, что все так же чиста жена его, как в первую их встречу. И те же глаза, которые искал бы по белу свету, если бы не встретил — добрую красавицу, легонькую, как пушинка. И тот же голос, который снился по ночам. И руки, нежные — стоило глаза закрыть, как чувствовал, будто рядом стоит. И так же готов за ней в огонь и в воду, лишь бы боль и тоска отступили. Но действительность порой была далека от желаемого, от чувств, от того, что он знал. Хорошо ему было рядом, но заметил, душа огнем горит, а живыми глазами видит холод, как будто любовь осталась там, в сердце его, и он тоже там, а жена в будущем — и есть, и пьет, и думает о чем-то о своем, и не скажет, так и не догадаешься. Стоило подумать, что разлюбила, боль в сердце становилась такой сильной, что иногда казалось, проще умереть. Разве не дорог ему каждый миг их встречи, которыми и поныне он не может насытиться, целиком отдавая себя? Пусть бы выпила без остатка, но не мучила. Прощал, старался лишний раз не мозолить глаза, чтобы окончательно не надоел бы, а в последнее время бессильным стал, смотрел и умилялся до слез, а до дела дошло, муть какая-то, пустота, да так что страшно вспоминать.

Возможно, запутались в паутине доносов, государственных дел и заботах о благополучии, совершенно не думая о чувствах, давно не говорили по душам, накопили каждый свое и не разобрались... Но как, если стоит начать разговор, как тут же приходится проходит обряд очищения, как будто нет места другим мыслям, как только тем, что радуют жену, способствующие укреплению их брака? А он и не знает, какие клятвы произносит она, когда он соглашается умереть в очередной раз. И уже приходится скрывать сомнения и внезапную тоску. Ни один вампир не истязал себя так. Если на себя насылала, где оно — Проклятие? А если на проклятую, где обещанный покой и уверенность? Ясно же — магия не работала...

Может, поумнеет когда-нибудь?

И снова он чувствовал себя виноватым, внезапно стало нездоровиться, вдруг пропали ощущения, которые испытывал при близости, как в тот день и ночь, которые провели они, исследуя друг друга, когда давали клятву. Проблема свалились, как снег на голову, будто платок из кармана выпал. Не он первый, не он последний... А она ждала, и сам он тянулся всем своим сердцем. Уж не одного целителя вызывал к себе тайно, и все как один вздыхали, проча отдохнуть где-нибудь от государственных дел с женою, в надежде, что чудо произойдет, и все станет как прежде. И вампиров пытал о всяких интимных подробностях, но они становились не рады таким разговорам. Оказывается, и у них было не все было так гладко, как хотелось бы — и удивляли своей наивностью, приставая с расспросами к нему.

Страшно жить... Неужели их брак обречен? Станет ли она терпеть его, не способного выполнить супружеский долг? Нет, он не мог этого допустить — и еще глубже зарывался в государственные дела...

Или все же та проклятая — его душа? Сдохла, поди, как собака под забором. Или не сдохла? При одной мысли о том страшилище, он ненавидел ее еще больше — училась бы, жила бы как-нибудь умнее. Стыдно! Ни одной приятной мысли. И забыть бы, но Ее Величество постоянно напоминает. Не приведи Господи, если вдруг разоблачат его и выяснится, что нет у него никакого права быть подле жены! Может, чувствует, подсознательно знает, и от этого так болит временами сердце?

Разобраться бы — да надо ли?...

Ее Величество протянула Его Величеству буклет с вложенными приглашениями. Приглашение подписал сам Управитель три-десятого государства, с которым у обоих Величеств сложились теплые дружеские отношения.

— Визит вежливости! В половину нам будет это стоить! Ты только посмотри, какой отель предложили! Весь двор поместится... А бассейны, а побережье! И семь чудес света — семь! Не то, что у нас, ни одного!

Его Величеству ехать не хотелось. Особенно со всей челядью. Но он знал, если жене приспичило, придется. Тем более звала она его с собой не столько из-за него самого, сколько положение обязывало. Да и стоило ли мучиться в лесу, когда все условия к услугам — бары, рестораны, игровые залы. Его Величество представил Ее Величество в лесу и усмехнулся снисходительно. Жена могла, когда-то они умели отдыхать по-другому, и к Матушку часто навещала, но не задерживалась. Мученье ее было на лице написано, когда возвращалась, а после курорта ахи, вздохи, впечатлений на год, новые знакомства, идеи. Но все же просится душа на волю.

— Было бы и у нас чудо, если бы уговорила избы жить рядом со дворцом. Тоже раздавали бы свои фотографии, как мумии их. В такую даль, конечно, никто не попрется, чтобы поглазеть на две избы. А так… Они должны были на твое «ципа—ципа» прибежать? Не ручные же, дикие! Поймать надо, усыпить, а когда поймут, как хорошо с нами, привыкнут, ни в какой лес не заманишь...

— Рядом со дворцом, избы? — ужаснулась Ее Величество вне себя от возмущения. — Соображаешь, какой бред несешь? Не чудо, а вечное унижение. Это чудо света нам все виды испортит! Вот если бы мавзолей построил и уговорил древнего вампира в нем полежать, или Спасителя изваял, чтобы видели его в соседних государствах, или дом Божий, какого ни у кого бы не было, чтобы сам Спаситель приехал полюбоваться! — Ее Величество недовольно и сумрачно глянула в окно. — Не государство, а серость и убожество, в люди с таким царством стыдно выйти!

— Серость и убожество, а от ложек отбою нет! Ведь полмира на хребте газицирует! — заметил Его Величество ядовито. Ему государство нравилось — не нравилось, что басурманы и всякая иноземная шваль носы от него воротит.

Переборщил, пора было мирится. Ладно, возьмут яхту с собой, а там необитаемый тропический остров на недельку, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Но за державу обидно. Что же, в своем отечестве и отдохнуть негде?

Ее Величество не могла не признать правоту мужа, но и признать тоже не могла. Всеми силами старалась она поднять страну. Да разве такую поднимешь, где всяк себе на уме. И каждый в уме вампир. Даже проклятая. Столько бед наворотила, что расхлебывать придется всем царством. Да где бы еще-то могло такое произойти?! В тамошних странах законы свято чтили вампира и охраняли от всякой неожиданности. Если что, сразу хватали недостойного — и в тюрьму на пожизненно. Там даже вампиры по струнке ходили, считая каждую каплю кровушки как общенародное достояние. Чужую — сколько угодно пей! И пили...

В государстве кровушка была уж какой-то слишком доступной, сама в ноги бросалась, лишь бы не своим. Поток оттока крови приходилось останавливать всякими способами. Скрывали испитие по всякому. Только слухами и неожиданными фактами вскрывались факты воровства ресурса: кто-то целомудренных дев вывозил, уготовленных вампирам на разные непотребства. Кто-то органы выкупал и вырезал, так что не доживал пригубленный до положенного. А еще хуже, болел потом орган у самого вампира, ибо матершинники резали, понимая, что вампир на другом конце — забивали так, мало никому не казалось: был вампир и вдруг растаивал, как свечка, превращаясь в непотребство — в уме вампир, а на лице хирург-оборотень зубы скалит. И все как один шарахаются от него, и дела не идут, и жаба точит, да так, что казне от этого убытки впятеро больше, чем от газицирования получали. Сироток вот, навострились вывозить: мол, не справляетесь — поможем! А свои только за — нам же крови хватает, почему не слить пару тысяч литров, если платят! Кровушка стоила дорого, дороже, чем та же нефть... Взять ту же почку — семнадцать тыщ литров чистого бензина! Тамошние вампиры только на контрабандной крови и выживали уже. И такая у них тишь и благодать — никаким местом не подкопаешься. Умели показать себя, как будто все государство вампиры.

А что же в государстве не получалось?!

Вроде бы все информационные каналы на имидж работали. И обаятельные, и мудрые, и день деньской в работе и в заботах, бомонд из одних красавиц писаных, какую не раздень, всегда один и тот же размер: девяносто пятьдесят девяносто, нос прямой чуть вздернутый, губки пухленькие бантиком, глазки томные, а молодцы каковы! А как станут народ показывать, смотреть тошном — что ни дом, то у него крыша течет, то краны проржавели, то денег нет, то работу просит, то ворюга, то казнокрад, то пьянь и рвань, а то и того хуже, проклятый вроде, а крови выпил, будто Бога на него нет.

Что ж пример-то не берут?

— Ой, ой, ой! — покачала Ее Величество головой. — Денег куры не клюют, вот и рассовывают по всем местам! Были бы у нас, и мы бы рассовывали. Передачи смотри! Кредит надают, а после — платите кровушкой! Срам-то какой, из без денег — деньги выдумывают!

— Так и нам надо в кредит чтобы жили! На наш, на государственный! Обложим человечка, а он на кредите-то раз, и запылал! И ему не обидно, и мы в чести. Они к нам за кредитами не ездят, у нас только такие берут, которым не дает никто — взять с них нечего. А вот если бы мы кредиты за землю давали, то все Черное Земноморье нашим бы было! Или в соседних государствах… — Его Величество блаженно улыбнулся, помечтав. — Не заплатил за газ — извините, выселяйтесь, наша теперь земля и все подходы к морю синему...

— Да где же столько взять?! — изумилась Ее Величество.

— А мы на черном золотишке поднимем идею, или на голубеньком! Вон у нас его сколько! На три сотни лет всем хватит! Пусть бы и народу что-то перепало! Ведь не бесплатно! Нет, зря мы так расточаем, надо бы поэкономнее… А то берут-берут, а потом раз, и упала цена вчетверо — пересчитали, заплатили, ухмыльнулись...

— Бога благодари, что у нас берут, а не три-двадцать третьем! Да если бы я ихнего шаха постелью не уговорила переводить деньги на смертушку, разве стал бы он цены-то поднимать? Так и получали бы по копейке! Ведь кто-то и по другой цене платил!

— Ну, подняли, а толку-то? С нами воюет, не с ними! Ну, пустил он их на смертушку, скупая бойцов со всего свету, а мы разве не пускаем? Он своих не травмирует! А я, что ни день, солдат и меряю, и меряю! Не дай Бог подрядим на смерть сынка вампира роду древнего. От деревень, почитай, уже не осталось ничего, мужика нет, кого съели, кого убили, а кто в исправительном заведении учится широко мыслить… Все против нас, силой взять не смогли — измором добивают!

— Мужика пожалеем, когда родина в опасности?! — грозно глянула Ее Величество.

— Так ведь и хлеба нет! — Его Величество смотрел на Ее Величество и понимал, что она в государственных делах смыслила так мало, как он в разных ее нарядах. Смешно сказать, раньше он полагался на нее больше, чем на себя. — Газы продали, хлеб купили. Газа нет, а хлебушек они снова народят! На какие такие средства должен я строить вам, Ваше Величество, чудеса света?

— А ты хлеба не покупай! — не уступила Ее Величество. — Кому надо, сам купит у иноземцев. Была бы кровиночка, остальное приложиться. Я ведь не раз и не два говорила об этом!

— Ну, хорошо, а как вдов и сирот удержать? — поинтересовался Его Величество, определенно зная ответ Ее Величества. — Уезжали и уезжают, не допытать куда — и съедены, и выпиты!

— Им там разве медом намазано или хлебом кормят вволю? Показали, и уезжает. Ну, так и ты показывай! Показал вот подъемные на десять лет вперед, полстраны забеременело. И не за первого, лишь за второго показали.

— Это ты умно придумала, — согласился Его Величество, признав, что поторопился с выводами насчет Ее Величества. Иногда ее вроде бы самодовольные и высказанные сгоряча идеи становились истинно мудрым решением. — Надо бы повысить, а то не каждая торопиться вторым обзавестись. Может, и сирот по домам разберут. Тоже головная боль. Осатанели мы совсем, а ведь это задел землицы на будущее, резервы наши. Скоро самим работать придется. Так бы и впряг некоторых! Поставили производство вампиров на поток, а у кого кровь пить станете, если человека не останется?

— А ты уже не с нами? — спросила Ее Величество, приподнимая бровь.

— С вами, да только обошелся бы, — уверенно ответил Его Величество. — Не пойму, почему без крови прожить нельзя? Ведь смотрю на тебя, ну какой ты вампир? И добрая, и умная, и пригожая. Не пила бы, да разве ж вампир? Вот как только человек попал в руки, обязательно надо из него черте что сделать. Пока не искалечат, не успокоятся. Видел я. И смотрю, завистлив стал, доверить ничего нельзя — тут же умыкнет, если сам шелуху с него не снимаю. Я понимаю, привыкли по старинке, работа такая, но почему нельзя оставить его в покое? Плохо разве нам с тобой жить душа в душу? Ну, отыскали бы душу, да и произнесли бы клятвы — но над кем-нибудь, кто вот-вот с жизнью расстанется? В больницах каждый день кто-нибудь умирает. Страшно, как подумаю, что и я мог таким же стать, и каждый день молюсь, что встретил тебя...

— Ага, — процедила Ее Величество сквозь зубы, — думаешь легко душу-то отыскать?

Ее Величество смотрела на мужа с изумлением — как у него получалось, чтобы ходить вокруг да около знания и не поинтересоваться, как оно работает? Умела Матушка рассмеяться в лицо, чтобы человеку не дать увидеть ничего, что ей не казалось надобным. Ведь она так и объяснила: «Будет ему казаться все, что не соответствует наставлению, немного умным или убогим, но не станет он слушать, хоть умрет на месте — и сто раз ему скажут, что не ты его душа, и за букварем будет сидеть, а только клятва снова и снова вышибет из него дурь через минуту!»

Значит, и проклятая пока не имеет о ней представления. Тоже клятву давала: не помнить, не ведать, не испытывать... На всякий случай из ее памяти стерли всякие мысли, которые могли бы натолкнуть на размышления о болезни — чтобы убивалась сама по себе, и никакой мужской пол в уме у нее не задерживался. Мозги промывали основательно. Сильная была, от такой дозы препарата мужики валялись без памяти, а она встать пыталась, валилась, руками махалась, хватаясь за воздух, и плыла вместе со своей болезнью...

Огромное спасибо матери, все что имела добыто с ее помощью — пусть бы подольше жила, но что теперь? Остается только свалить на нее вину за проклятую землю, больше пока не на кого.. Вампирам не так уж много доверия, сами они друг друга подъедали при первом удобном случае. Хорошо, не знают пока, что драконы на голодном пайке. Да и сами драконы — голодные твари, не станут вникать в ее проблемы, если не сумеет добыть для них энергию сознаний, большую часть которой выдавливала из проклятой. В последнее время их, скорее, удерживало разве что их собственное любопытство и недоумение... Бред какой-то, не могли достать человека — звали, манили, шарили окрест, не переставая, сканировали, а все без толку. И послали бы, да как — вот оно, сознание, бери и пей, а раскровить не можете — ваши проблемы! Это могло означать только одно: предатели испепеляют не хуже драконов, словно не они проклятую в плену держали, а она их... Пошутили вампиры, преклонили перед проклятой колени, каждый день, каждую минуту умоляют обесславить имя их, раздавить, как вошь? Как же так искренне-то? Это ж каким вампиром надо быть, чтобы драконов обвести вокруг пальца?! Или с дуба пали вампиры, открылся проклятой, как душа, каждый день спасая ее? Но ведь ни на одном наложении Зова не бывала! Близко не подпускали ее вампиры к себе, Матушка и дядька Упырь день и ночь пуще глаза стерегли!

И что это — месть, захват трона, или случайные обстоятельства свели проклятую и вампиров вместе? И будто в лицо кто плюнул, в последнее время тошно становилось от себя самой.

За своими размышлениями Ее Величество не сразу заметила, как изменилось выражение в миг посеревшего лица Его Величества. Зрачки его расширились, взгляд стал неподвижен.

— Что так смотришь? — вскрикнула Ее Величество, испугавшись.

Тот да не тот вдруг увидел Его Величество лик жены — будто тень накатила, оскверняя лицо любимой своим поганым языком…

— Клыки! — тихо ответил он, не отдавая отчета сказанному.

— Что? — взревела она, нервно передернувшись, невольно бросая взгляд в сторону зеркала, которое не к стати было далеко. — Как смеешь оскорблять меня, меня! Свою душу! Прочь! Пошел прочь!

Но Его Величество уйти не смог. Он сделал шаг, другой, схватился за голову и с тихим стоном повалился на пол.

— Прости! Прости! — прошептал он, хватаясь за сердце, с ужасом глядя в ее лицо, мелко затрясшись от страха. Губы его посинели. Он простонал едва слышно: — Врача! Пожалуйста!

Губы его синели, открываясь лишь для шевеления, так что сказанное она больше прочитала по губам, чем услышала ушами. Вроде бы испустил он ужас в ее сторону, но всеми мыслями летело ее сознание к его боли.

— Врача! Срочно! Врача! — закричала Ее Величество, кинувшись к дверям, перепуганная больше, чем муж.

По дороге она успела краем глаза взглянуть на свое отражение. Маска, хоть и смазанная, была на месте. Но придуриваться он не умел. Значит, увидел ее настоящую. Ко всем бедам только этого ей не хватало!

Дворец заходил ходуном, затопал сотнями ног, наполняясь испуганными криками.

— Врач скоро будет! — сообщила вбежавшая служанка, кидаясь к графину с водой. — Он в спальне вашего дяди господина Упыреева! — проговорила она скороговоркой, испуганно проливая воду на полотенце и обтирая лоб Его Величества. — Ему совсем плохо, говорил с утра, будто летит с большой горы в пропасть. Холодно и голова кружиться, так что подняться не смог. Но даст Бог, отойдет!

— Да что же это такое?! — взорвалась Ее Величество и, взяв нежно мужа за руку, спросила слабым голосом: — Обождешь врача?

— Подожду, — ответил он, боясь пошевелить головой. Боль выходила откуда—то из сердца, передавая по буквам и отпечатываясь в сознании: У—Б—О—Г Ч—Е—Л—О—В—Е—К, Е—С—Л—И П—Ь—Е—Т К—Р—О—В—Ь Б—Р—А—Т—А! У—М—Р—И В—А—М—П—И—Р! З—А—К—О—Н — Я—Д Д—Ъ—Я—В—О—Л—А! Войдя в сознание, послание смазалось и растворилось.

Прибежал напуганный до полусмерти врач, бросился прощупывать пульс, впрыскивая инъекцию в вену. За доктором в комнату вошли еще несколько придворных, ожидая приказаний.

— Ваше Величество, мы поднимем вас и перенесем на софу, — предупредил доктор, приготовляя место для больного. — Осторожно, осторожно! — придерживая Его Величество, покрикивал он на слуг. — Под голову подложи!... Как вы, Ваше Величество?

— Уже лучше, — слабым голосом проговорил Его Величество, зевая.

— Как произошло, как случилось? — нетерпеливо перебил его врач, прослушивая сердце и снимая показания давления.

— Что с ним? — испуганно спросила Ее Величество, которая стояла рядом со скрещенными на груди руками.

— Сердце, дорог…, Ваше Величество, — поправился доктор. — Сердце!

— Какое сердце? О чем это вы? — застыла Ее Величество, бледнея. — Откуда у него сердце?

Испугаться было от чего. У вампиров сердце сбой не давало, ее голова, совершенно честно примазанная к его матричной памяти — и чудовища, и мужа, определяла кому и чем болеть. Если предатели с другой стороны не обвинили ее во лжи, накладывая свои заклятия. Неужели ее догадки стали явью?!

— Доктор, убедите меня, что вы правы!

— Ваше Величество, если бы вы послушали его сердце, вы бы, без сомнения, мне поверили! Пульс нарушен, давление скачет…

— Доктор… — слабым голосом проговорил Его Величество. Глаза его слипались. — Мне нужно… вам рассказать… — он умоляющим взглядом обратился к жене. — Милая, проси уйти… всех…

— Вон! Все вон! — закричала Его Величество, указывая рукой на дверь.

Доктор испуганно вскинулся, но Ее Величество жестом остановила его, провожая остальных взглядом.

— Закрой дверь, дура! — крикнула она замешкавшейся служанке.

Та вздрогнула и вылетела пулей, громко хлопнув дверью.

— Да, милый, расскажи все доктору! Он посвящен в тайны семьи, ты же знаешь! — попросила Ее Величество мягко.

Его Величество смешался, взглянув виновато на жену.

— Сначала я увидел… о, боже! На тебе… Нет, я не могу!

— Вы все должны рассказать! — потребовал доктор настойчиво.

— Это не передать словами… Тень на твоем лице! Страшную тень, а под ней лицо… клыки, ужас! Потом закололо сердце, и… и… слова в сознании…

— Какие слова? Какие? — нетерпеливо и тоскливо потребовала Ее Величество, сжимая его плечо и не давая уснуть.

Его Величество, все больше погружаясь в бессознательность, вдруг подумал, что совсем не знает свою жену, что не помнит ее лица таким, каким видел его сейчас. Боль и страх читал он в ее лице — и тень, его собственная тень пыталась ему улыбнуться с ее лица. Но он вдруг понял, что такую ее, слабую и напуганную, он любил ее еще больше, чем ту, какой она была всегда.

— Я не помню, — произнес он, мучительно вспоминая. — Что-то про брата и кровь…

— Можно чуть подробнее, — попросила она, успокаиваясь. Если он слышал слова, заклятие должно было потерять силу.

— Я не помню! — устало сказал он, закрывая глаза.

Доктор и Ее Величество переглянулись.

— Правильно, душечка! Это провокация! Нам дорого обойдется… Кто-то использует его, настраиваясь на частоту его мозга. Как точно угадали подлецы! Но, ваш Призыв оказался сильнее! — подтвердил он ее догадку. — Нужно обеспечить ему круглосуточную охрану. И непременно, непременно найдите чудовище! Чем быстрее, тем лучше для нас всех! Думаю, они попытаются встретиться с ним наедине...

— Я поняла вас доктор! — ответила Ее Величество твердо.

— Что поняла? Кого найти? — прошептал Его Величество, не открывая глаз.

Ее Величество колебалась в нерешительности, обнаружив, что без его осмотрительности и желания, им вряд ли удастся уберечь его от встречи. Предатель мог оказаться кем угодно — и находиться рядом с ним двадцать четыре часа в сутки ей бы не хватило сил. Только он сам мог рассмотреть внезапные порывы к другим вампирам, которые надеются склонить его на свою сторону. Одно смущало, как могли они уверить его заглянуть под ее маску?! Впрочем, и она не испытывала трудности, когда убивала в человеке всякую привязанность к определенным лицам. Просто протыкала ум несколькими фразами, отдавая приказ и усиливая болевой шок. И человек, или вампир переставал замечать любого человека, который был ей не угоден, если он не участвовал в Призыве или наложении Проклятия. Но она-то рассматривала себя с обеих сторон! И если со стороны чудовища прокричали о ней нелицеприятно, то на его стороне стражи должны были просмотреть указы!

«А они и просмотрели! — вдруг догадалась она, холодея. — Но Призыв был настолько мощным, что отключить его стражи смогли только вместе с сердцем!»

— Но вы же врач, сделайте что-нибудь! — потребовала Ее Величество.

— Пока я дал ему успокоительное, поспит часиков эдак пять. Часа через два придет в норму, и можно будет воспользоваться его состоянием, чтобы нанести ответный удар. Голубушка, мне ли объяснять вам? Если известная вам личность, находится в руках известной вам компании, мы с вами в лучшем случае бессильны, в худшем можем сделать из вашего мужа растение.

— Пусть будет так! — упрямо заявила она, сжимая кулаки. — Но я не отдам им ничего! Ничего! Я отомщу! Мать, дядя, тетка... Сколько еще им нужно моих слез? Знайте же, я лучше соглашусь на мужа-растение, чем на условия, которые они мне выдвинут!

— Пока они нам ничего не предъявили, лишь продемонстрировали, что имеют способ, — остановил ее доктор. — Я бы на вашем месте соглашался на любые условия, чтобы заполучить чудовище в свои руки. Да боже мой! Что стоит вам похоронить в земле все их проникновения, если чудовище окажется в нашей власти? Не надо0 паниковать раньше времени. Вот если бы мы могли быть уверены, что Его Величество на нашей стороне… Поймите же, наконец,, вы сами колебались не долго, почему думаете, что ваш муж сделает другой выбор? Мы пока, хвала Спасителю, можем правильно объяснить ему сложившиеся обстоятельства! Чем дальше, тем будет хуже...

— Я — другое дело, я выросла в такой обстановке, когда выбор был сделан моими родителями. Но он так привязан к своим иллюзиям, так привязан! — Ее Величество закрыла лицо руками и разрыдалась. — Боже, ну сделайте что-нибудь!

— Мы полностью на вашей стороне, дорогая! — доктор взял ее за руку, успокаивая. — Пока, я думаю, нужно провести мощное заклятие, чтобы сломить волю чудовища и преподнести сюрприз, заставив ее разувериться в своих благодетелях! Но вы же видите, их проникновение обошло ваши клятвенные заверения, в которых он участвовал сам. Пусть он знает, как это работает. Нам не обойтись без его самостоятельного желания стать тем, кем он уже является. А мы поддержим и вас, и его. Наш выбор — единственное, что есть у каждого из нас. Наш разум принадлежит нам, слава Спасителю, и наш выбор мы делаем сами!

— Доктор, призовите всех наших! — попросила Ее Величество.

— Вы совершенно правы! Это уже не слова расстроенной женщины, а мудрое решение правителя государства! — поддержал ее доктор. — Вам нельзя быть одной в тяжелый для всех нас час. Мы с вами, мужайтесь!

— Как правильно начать? — Ее Величество закусила губы. — Вы скажете ему? — Она села в изголовье мужа, вглядываясь в его усталое, но спокойное лицо.

— Вы разрываете мне сердце, голубушка! Мечтал бы я быть на месте вашего мужа! Он пока не может называть себя чистокровным вампиром, свободным от всех обязательств, но он лучший из нас, он — наша надежда. Кем бы мы были, если бы отказали вам в поддержке?! Поймите же, наконец, когда умрет его… чудовище, нам все равно придется объяснить ему произошедшую с ним перемену.

— Доктор, да, прошу, объясните! Я умираю? — пробормотал больной, вырываясь из плена помрачнения. — Только правду!

— Нет, голубчик, жить вы будете долго и счастливо с вашей женой... Которая делает вам замечание: почему вы еще не спите?

— Да, доктор, я сплю! — ответил Его Величество, расслабляясь полностью.

Доктор обернулся к Ее Величеству.

— Мне нужно часа два, чтобы собрать всех наших, которые в городе и пригороде. Я имею в виду — доверенных лиц.

— Идите! — прошептала Ее Величество, утирая слезы. — Я буду здесь, я не оставлю мужа… Постойте! — вспомнила она, жестом удержав доктора. — Как там мой дядя?

Доктор, уже собравшись уходить, вернулся — выглядел он растеряно.

— Какое-то невероятное убийство! Силы уходят из него с каждым днем. Ночью он восстанавливается, но не настолько, как нам бы хотелось. Мы перепробовали все способы. И нет ни единой зацепки, чтобы понять, что с ним происходит! Будто порчу на него навели.

— Так разрушить мою жизнь! Так сесть на шею! После стольких лет ожидания! — возмущенно отозвалась Ее Величество, рассеянно теребя в руках носовой платок. Пальцы ее побелели от напряжения, с которым она его мяла.

— Почему вы не убили чудовище сразу? — без обиняков поинтересовался доктор. — Вы же знали! Ваша Матушка, Царствие ей Небесное, собаку на проклятых съела. Вы отпрыск древнего рода, и кому как не вам знать, что чудовище — мощное оружие против вас! Разве нельзя было устроить несчастный случай?

— Пробовали! — ответила Ее Величество сквозь зубы. — Эта тварь смогла оставить с носом нескольких моих посыльных. — Ее Величество нерешительно заглянула в глаза доктора, который был внимателен, как никогда. Она вдруг решила, что сейчас, пожалуй, самый удобный случай подготовить его к разговору с вампирами. Он бы нашел что им сказать — он был и на Зове и на Проклятии почти у каждого. Она могла ему доверять: он поднимался вместе с нею, и его ненавидели во всех домах престолонаследников. «Серый кардинал» — назвала бы она его. И этот серый кардинал знал все ходы и выходы в ее покоях. — Моя мать, — она запнулась, внезапно лицо ее исказил гнев. — Моя мать, будь она проклята, была против, уж не знаю по какой причине! Сколько лет вы знали ее? — заметив, как доктор удивленно воззрился на нее, продолжала яростно: — Много знала я людей, но только ей удавалось убивать нас безнаказанно! О, вы не знаете! Она собрала отличный арсенал орудия убийств наших сестер и братьев! Я не могла никогда понять, как она жила в таком месте, где ее дочь, ее родная кровиночка, не могла находиться и дня! В доме все было пропитано моей смертью, а она даже не замечала этого! Вы бы жили рядом с живой водой? Или поленья… О, вы и не представляете, что бывают такие! — Ее Величество помрачнела. — И все это в руках предателей! — закончила она, уронив слезу.

— Что вы говорите?! — в ужасе воскликнул доктор, хватаясь за сердце. — Ваша мать? Ваша Матушка?! Но ведь… она столько сделала для нас! Для всех нас! Разве мог бы я стать чистокровным вампиром, если бы ваша Матушка не сломила волю воловьей туши, заколая ее? Она умела убить человека! Каждый из нас в ноги бы ей поклонился!

— Да, знаю! — воскликнула Ее Величество. — С помощью каких-то там приспособлений, которые убили бы и вампира, если бы Матушка не произвела над ними некоторые манипуляции! Не знаю, как ей это удавалось... Именно таким проверенным способом она собиралась избавиться от чудовища, и когда мы приказали ему идти к матушке, кто бы мог подумать, что она угодит в лапы шайки бандитов, которые разглядят в ней душу моего мужа и используют против нас всех?! — Ее Величество, убедившись, что страх доктора искренен, решила, что пора разделить с кем-то ношу. — Вы знаете, что некоторые из ее орудий убийства стали неуправляемы, и уничтожили столько земли, что я просто в ужасе и не знаю, как сообщить об этом вампирам? Нам необходимо самообладание и объединение всех, кто на нашей стороне! И людей, и оборотней, и вампиров. Да-да, и вампиров! Нам придется перекопать зараженные земли, завалить, взорвать... Я уж и не знаю, чем можно вывести эту гадость!

Доктор стоял, остолбенев. Он пришел в себя спустя лишь минуту.

— Боже мой, какие ужасные новости вы поведали мне! Значит слухи обоснованны?! — доктор был растерян и подавлен, отказываясь верить. — Ваш муж нужен нам всем, как никогда! — голос доктора стал тверже. — Вы понимаете, что нам придется убить и ЕГО, если он не примет нашу сторону?

— Да, конечно, — ответила Ее Величество обреченно.

— Вы будете обречены оставить трон, если не подышите Ему замену! — вкрадчиво проговорил доктор.

— Простите, вы не должны говорить об этом, пока мой муж жив! — не менее твердо произнесла она, взглянув на доктора и убирая его руку от своей. — Вы можете подумать, но ваше мнение оставьте при себе! ВЫ НЕ БУДЕТЕ ИЗБРАННЫМ, мой муж не менее знатного рода, которого нет у вас! В другое время при других обстоятельствах … не исключено, что мы будем близки... — мило улыбнулась она, подавая ему надежду. — Но в данной ситуации, если у вас мелькнула мысль, что мой муж мог бы не получить соответствующее лечение, вы будете первый, кто ответит за его смерть! Вы меня поняли?

Доктор кивнул.

— Идите! Идите! — жестом приказала она, указывая на дверь.

Глава 13. Как лечить вампира

Два часа протекали в томительном ожидании. Ее Величество не находила себе места, то переставляя вазы с места на место, то замирая, уставившись в окно, из которого не доносилось ни звука, не нарушая покой спящего Величества, то усаживаясь подле мужа. Служанка принесла дров и растопила камин. Был конец весны, но замок еще не прогрелся. Еще одна служанка поставила перед Ее Величеством поднос с некоторым количеством пропущенного фарша, свернутого в рулетики, и большим графином теплой крови.

— Вы обязательно должны подкрепиться, так распорядился врач! — сказала растерянная служанка, которую Ее Величество приняла на службу недавно по рекомендации давнего друга. Люди во дворце исчезали быстро, и ближайшее окружение приходилось набирать из вампирских семей. — Для восстановления железа. Ваша анемия может усугубить стрессовое состояние. Пожалуйста!

Она налила теплую кровь в стакан.

— Да, спасибо, милочка, поставь! Но я хотела бы побыть одна наедине с мужем!

Служанка мгновенно исчезла. Эта, пожалуй, задержится...

Ее Величество залпом выпила кровь, налила себе еще стакан, чувствуя, как силы возвращаются к ней. Она успокоилась и расслабилась. Нет, она не должна была повесить нос, чтобы вампиры видели, как она уязвима без мужа. Все, о чем она мечтала и добилась, могло рухнуть в одночасье. Она почти не заметила, как проглотила мясные рулетики под ореховым соусом, лишь в конце ощутив сладковато-солоноватый привкус нежного мяса. Оно было нежным, как у ребенка. Нет, не все ее предали. Поставщик мяса и крови умело изыскивал возможность обойти досужих любителей обсудить пристрастия господ…

Она придвинулась к мужу, положив руку на его шею, надавливая пальцами на солнечное сплетение:

— Кто дал тебе право вмешиваться в мою жизнь?! — твердо, с усмешкой на губах произнесла она. — Оглянись, нас окружают вещи, недоступные твоим приятелям. Ни у тебя, ни у них нет ничего, что могло бы навредить мне. Моя семья древняя и благородная, а ты оборванка, не знающая своих поганых подзаборных родителей! Проклята ты и твои мысли! — скулы и желваки выдавали неистовое желание причинить мужу невыносимую боль, чтобы, если чудовище попробует сопротивляться ее словам, узнала бы, что полностью в ее власти. И только болезнь мужа удерживала, чтобы не убить Его Величество вместе с той, которой предназначались слова. — Умрешь! Умрете все вы — нас много, и они не спасут тебя от моей руки! Мы слышим свору лающих псов! О да, повеситься для тебя единственное спасение! — ее слова стали насмешливыми, и для чудовища должны были прозвучать обидно. — О, я знаю, нищая, бомжа, никому не нужная, прилипчивая, убогая... Все гонят тебя, все используют, и нет никого, кто не обманул бы тебя! Не печатают денег для проклятых!

В дверь постучали. Она вздрогнула от неожиданности, оглянулась, но руки с шеи не убрала, еще сильнее вдавливая палец, прильнула к уху мужа и, другой рукой заткнув второе ухо, прошептала, обдав его горячим дыханием:

— Вампиром будешь, значит, будешь жить! Если нет, умрешь! Ум твой — мой ум! Твоя жизнь — моя жизнь! Любить меня, служить мне, верить мне — о, это твое наслаждение! Ты и я — связаны с клятвой и кровью! Отринь Врата в Ад! Иди ко мне! Иди ко мне! ... — закончив, она убрала руку, громко крикнув: — Войдите!

Гостиная постепенно наполнялась людьми.

Они старались не шуметь и разговаривали полушепотом, отчего в комнате гудел шелест, словно ветер в верхушках деревьев. Люди собрались и молодые и старые, но все они казалось, были полны сил, и каждый излучал необъяснимые поэтами очарование и многоликость, закрытые поволокой манящих вибраций души, отчего у простого человека то и дело случаются необъяснимые порывы кинуться в объятия самой опасной силы на свете. Самим вампирам это состояние было незнакомо, и вряд ли они обращали внимание на такие мелочи своей внешности. Аура комнаты изливала столько лучистости, что любому другому показалось бы, что он попал в Рай, где его окружали херувимы. Но люди собрались для другого, больше напоминая ситуацию, когда знакомые и близкие хоронят одного из них, с той лишь разницей, что покойник был еще жив. И мужчины и женщины помоложе украдкой бросали в сторону Его и Ее Величеств любопытные взгляды, пожилые и особенно старшие смотрели без всякого стеснения, осуждающе качая головой.

Наконец, один из вампиров не выдержал, подошел, низко поклонившись, произнес негромко:

— Ваше Величество, разрешите дать совет старому вампиру! Не держите в себе, высказывайте, что накипело! Здесь все свои собрались, мышь не проскочит в ваши покои! Мы — ваши подданные, неужели вы могли бы подумать, что мы станем осуждать плачь убитой горем женщины?

— Она наклонилась к его уху и прошептала с дрожью и отчаянием в голосе:

— Благодарю вас! Но я боюсь убить моего мужа! Он так слаб… Вы же знаете, он пока не такой, как мы. Он даже не знает многое из того, что знаем мы! Ах, если бы он был полноценным вампиром, разве заставил бы меня так волноваться? Попросите доктора, пусть он сделает что-нибудь! Я боюсь, что чудовище и предатели оказались сильнее, чем мы о них думали!

— Ну что вы, — успокоил ее вампир, — кто мог бы разрушить заклятие, созданное самим человеком?! Нет, вы преувеличиваете! Не мог бы человек, или даже вампир убрать его, нет таких знаний на земле! Хвала Спасителю, не иначе, сам Дьявол побеспокоился, чтобы их не осталось! — он обернулся к толпе, громко хлопнул в ладоши несколько раз, и произнес во весь голос: — Ну что, ребятушки, покажем нашим дорогим голодающим братьям и сестрам наши клыки?! Я надеюсь, все в курсе, зачем мы здесь собрались?

Гул одобрения и радости пронесся по гостиной и улетел в открытое окно, где на опустевшей площади бил хвостом один из драконов, не принадлежавших Ее Величеству. Она то и дело посматривала на хозяина, который стоял у камина, не привлекая к себе внимания. Его сюда не приглашали, но он был здесь — и отказать ему войти в собрание никто не посмел.

Но кто рассказал ему? Кто привел его с собой?

Ее соперник на трон, заметив ее взгляд, низко поклонился, устраняя подозрения в свой адрес.

— Извините, Ваше Величество, я ждал приема с вопросом необычайной важности и срочности, когда Его Величество потерял сознание... Новости во дворце разносятся быстро … Жизнь Царствующих особ у всех на виду. Я решил, что моя прямая обязанность — поддержать вас!

— Человека надо! — крикнули из толпы.

Снова одобрительные возгласы.

— А лучше двух и собак, — сказал старый вампир у камина, потомок древнего царского рода, владеющие обширными территориями за горами. Очевидно он прилетел с престолонаследником — их всегда видели вдвоем. — Проклятие должно работать. Только так мы могли бы заставить… ваше чудовище — обозначить себя идиоткой, которая ввязалась в крупные неприятности. Я полностью на вашей стороне, Ваше Величество, но мне хотелось бы прояснить, кто посмел угрожать нашему древнему народу!

Он поклонился еще раз.

— Неспокойно стало у нас в государстве! — продолжил он, отрешенно разглядывая языки пламени в камине. — Я видел, как уродливый свет спускается на земли за рекой. Да-да, не все уже могут его увидеть, но я вижу огонь смерти!

Воцарилось молчание, при котором присутствующие потянулись к нему, не решаясь выказать свое любопытство в присутствие Ее Величества. Лица старого поколения вампиров, и без того бледные, побледнели еще больше, молодые недоверчиво улыбались, насмешливо поглядывая на старых вампиров, без кровинки в лице. Но и у них улыбочки сошли с лица, когда Ее Величество произнесла свои слова, повергнув, тем самым, старых вампиров в шок, а молодых заставила насторожиться:

— Свет неугасимых поленьев! — она отвернулась к окну, что бы не видеть направленные на нее взгляды. — Я говорила вам, доктор!

— Значит, это правда! И вы знаете! — сказал старый вампир, все так же глядя в огонь, пылавший в камине.

И вдруг он повернулся к Ее Величеству с совершенно взбешенным лицом и заорал так, будто был Величеством, а она служанкой, не угодившей своему господину:

— Мы же утопили их все! Как они оказались у нас?!

Ее Величество вздрогнула и задохнулась от слез.

— Вы меня спрашиваете? Меня? Моя мать хранила у себя несколько штук по приказу драконов, которым пришло на ум, использовать их как анафему против вампиров, которые ему не помогут выжить! Вы бы видели, во что они превращают нашу землю! Она хранила их две тысячи лет, и вот — предатели убивают ее и выпускают наружу адское пламя! Что делать мне? Кто сказал мне о них? Ах, если бы я знала, если бы я только знала, что они такое! Почему скрывали правду вы? Разве ж я смогла бы молчать столько лет, сколько вы?! Мать не была вампиром, она была ведьмой, могущественной, но человеком! Будь она проклята на земле и на небе! — Ее Величество содрогнулась всем телом.

— Она и так проклята, — осуждающе за повышенный тон поторопился прервать соратника еще один, который прилетел вместе с ним и престолонаследником. — Так значит, вот она как убивала наших… Ваш отец пострадал, почему вы скрыли причину его смерти?

Престолонаследный вампир сурово взглянул на обоих товарищей, сделав жест, который не остался незамеченным. Он слегка наклонил голову, загораживая их обоих собой.

— Он умер не от огня, он умер от своей руки, — ответила Ее Величество грустно. — Он проткнул сердце осиновым колом, бросившись на него.

О прочих добытых трофеях предателей она решила умолчать. Поленья стали для вампиров столь сильным потрясением, что многие не могли вымолвить ни слова, оставаясь в том положении, когда услышали о внезапной угрозе — с вытянутыми лицами и застывшим ужасом в глазах. Молодняк просто слушал, открыв рты. Старые страшные легенды оживали на глазах. Многие из них пока еще не могли понять, отчего так забеспокоились старые вампиры, которым удалось помнить о тех временах, когда велась война между человеком и вампиром, и они пожимали плечами. В их представлении цивилизация шагнула так далеко вперед, что никакое полено не смогло изменить существующий порядок. Многим озвученные названия вообще ни о чем не говорили.

Доктор незаметно наступил на ногу Ее Величества, поднося палец к губам и тут же поправил волосы. Он подумал о том же, предлагая ей не сообщать все подробности сразу.

— Простите моих… друзей, они расстроены и погорячились. Мы как раз спешили к вам с известием... Я хотел бы сообщить вам еще одну неприятную новость, — сказал устало престолонаследник. — Колодец, в котором драконы черпали свою силу, стал непригоден для питья… В нем живая вода! Был колодец — и нет колодца…

— Но вы же были приставлены следить за ним! — воскликнула Ее Величество гневно, будто впервые услышала об этой новости. Наконец-то, она могла взвалить на чьи-то плечи часть ответственности.

— Виноват... Не стало его в одночасье прошлым летом. Господи, он стоял тысячи лет! — взмолился престолонаследник. — Мы втаптывали его в грязь, взрывали, мы перепробовали все — но он пробивается наружу и начинает размножаться... И каждый раз отравы становится больше. Поэтому оставили попытки и решили посоветоваться с вами. И вот мы здесь, напуганы не меньше вашего.... Я помню, ваша Матушка в прошлый раз прошла мимо и плюнула в него, после чего он стал для нас основным источником, которая могла утолить жажду драконов и, насколько мне известно, наших братьев и сестер. Вам что-то известно об этом? Как она смогла сделать его целебным для нас?

— Больше ничего, — всхлипнула Ее Величество. — Вы же знаете ведьм, которым дана власть спускать на землю силы, которые нам не подвластны. Насколько мне известно, — Ее Величество примирительно обратилась к престолонаследнику, который встал рядом со старым вампиром, поддерживая его за руку. Не время выяснять отношения, — ваша женщина вполне могла бы ее заменить!

— Вранье! — торопливо ответил престолонаследник в пренебрежительном тоне.

Не многим нравилось, что вампир имел жену-ведьму с проклятой душой, не имеющую Зова. Недостойная прикасаться даже к обуви свое царственного мужа, она жила в его дворце на правах хозяйки, не подпуская к нему ни одну женщину вампира. Как ей удалось смастерить Призыв без души, которая уж как две сотни лет дожидалась его в Аду, оставалось только гадать, но свои секреты она не выдавала. Каждый понимал, что никакой любви испытывать к престолонаследнику ведьма не могла, но все же продажная тварь въехала в его дом и у всех на глазах устраивала вечерние балы для своих приспешниц, поражая воображение великолепием и пышностью, сравнимые разве что с балами Их Величеств. Престолонаследник потакал ей во всем. Впрочем, сама она была не из бедной семьи, и если не стала вампиром, то не по ее вине.

На престолонаследника посматривали с опаской — драконы служили его семье на протяжении не одной тысячи лет. Теперь понятно, за какие заслуги драконы отвечали взаимностью... Ее Величество вздрогнула от своей догадки, помертвев. Не иначе, противоборствующий клан в своих казематах тоже хранил поленья, и, возможно, их доверили ведьме. Тогда договариваться с его драконами изначально было совершеннейшей глупостью. Вот тварь! Не вампир, а клыки крепче, чем у любого вампира! Достойная соперница — избавляться сначала надо от нее. Матушка была много мудрее, чем она себе представляла. Каждый день утрата становилась ощутимее.

Престолонаследник заюлил, меняясь в лице, будто прочитал ее мысли.

— Нам всем дано спускать силы на землю, — сказал он успокаивая всех. — Но не всем манипулировать этой силой. Моя жена не смогла определить причину, повлиявшую на колодец. Оборотни только учуяли человека в железной обуви. И, скорее всего, он сам не смог бы объяснить, как умудрился запоганить чудный источник. Проклятые везде и всюду приносят несчастье. Ваша Матушка, — напомнил он вампирам и Ее Величеству, — была в чести у вампиров, которые своей чистотой затмили бы и меня! Не мне судить великую женщину, — сказал он мягче, чем следовало. Вампиры прекрасно поняли его ход, но он достиг цели, примирив себя с каждым из них. — Я думаю, именно наши предки передали ей неугасимые поленья по велению драконов. Так было безопасно. И вряд ли вампиры, или ваша Матушка, могли ослушаться драконов. Только человек может взять их в руки. Она взяла, но за свою долгую жизнь ни разу не воспользовалась ими против нас. Ваша Матушка была верна нам до последнего вздоха. Вы — лучшее тому доказательство! Нет, она не была и не будет проклята вампирами! Никто из нас не посмел бы, и не посмеет, — он, сделав ударение на последнем слове, переводя взгляд от одного взгляда к другому, обвел суровым взглядом толпу, которая сразу утихомирилась, понимая, что рано или поздно он поквитается с каждым, кто рискнет выступить против его собственной жены. Он склонился в низком поклоне, — объявить недовольство ее дочери! Тот кто убил ее, дорого заплатит нам... Я буду собирать силы для нашей первоочередной задачи — искоренить зло! Мы будем ждать вашего приказа, Ваше Величество.

— Благодарю вас за поддержку, Ваша Светлость, — изобразив благодарную улыбку, мягким тоном произнесла Ее Величество.

Престолонаследник поклонился и вышел из гостиной. Его двое спутников направились за ним, скрывшись за дверью одновременно с хозяином дракона. Вампиры не двигались с места, наблюдая, как Ее Величество осторожно подошла к окну, провожая взглядом своих врагов до самой площади, чему-то улыбаясь. Не так началось, но закончилось, как планировала. Она вздохнула с облегчением, когда дракон взмыл в высь, отчего в комнате поднялся ветер.

Несколько вампиров поторопились окно закрыть.

— Мне кажется, проще всего исполнить волю Вашего Величества, послать проклятой приятные ощущения и надежду, — сказал немолодой вампир, склонившись в глубоком поклоне.

Со всех сторон послышались возмущенные голоса и возгласы:

— Что? Призыв? Проклятой? Как посмел?

— Я тоже не меньше вашего обеспокоен, — выкрикнул вампир торопливо, словно бы защищаясь от воинственно настроенной толпы. — Но как еще мы можем настроить чудовище против предателей?! Никому из нас не дано отринуть любовь, которая делает нас теми, что мы есть! Если предатели попробуют убедить ее в обратном, она сама возненавидит их и обвинит во лжи! Только так мы расстроим их союз!

— Вы уверены, уважаемый коллега, что чудовище имеет хоть какую-то свободу? — насмешливо прозвучал голос другого вампира.

— Я бы на их месте заковал ее в кандалы, связал веревками и бросил на съедение зверям… Но она жива, а это главное! Они держат ее, чтобы внушить определенные мысли. Но что ей помешает вырваться на свободу, если представится такая возможность? А без нашей помощи она может ее упустить. Любовь, как известно, окрыляет даже проклятых. Вы только представьте, лежит она в куче дерьма, связанная, невменяемая, а тут вдруг веревка ослабла... Мы защищены, лишь грубое насилие, когда кричат проклятия в наш адрес, можем почувствовать. Его Величество почувствовал — следовательно, боль и обвинения в наш адрес были сильны, враги прокричали о себе, взывая к его сознанию. Но ведь и мы можем обратиться к проклятой! И если мы дадим ей немного возможности проявить себя, она осознает, что с ней происходит!

— Невероятно! Невероятно! — вскричал доктор, с изумлением воззрившись на вампира, который замолчал и скрылся за спинами. — Как я раньше… До чего же все просто! — он обернулся к Ее Величеству. — Они обвиняют вас, Ваше Величество, что вы занимаете место рядом с Его Величеством незаконно, а Его Величество, не усомнившись в вас, ибо он лично давал вам клятву верности, стал сопротивляться — и потратил столько сил, что сердце не выдержало! О, вы можете в нем не сомневаться, Ваше Величество! Да! Да! Именно! Он смог противостоять Зову!

— Получается, что Его Величество не слышит их? Вернее, никак не воспринимает их слова? — удивленно спросил вампир, который стоял неподалеку. — Раз боль поднялась? И такое может быть?!

— Да, наша способность любить поражает воображение... — задумчиво проговорила Ее Величество, удивившись, как не догадалась сама.

— Но вы представляете что предложили? Разбавить кровь Его Величества, лишив его возможности стать чистокровным вампиром?! — подал сомневающийся голос кто-то из толпы.

Последнего говорившего поддержали, выискивая того, кто предложил наложить Призыв. Сама мысль вампирам казалась кощунственной. Они всеми силами пытались вырвать проклятого из жизни, лишив его всякой силы, которую мог бы получить от вампира вместе с надеждой. Проклятие обеспечивало проклятому оторванность от живых людей, когда они, в любом проявлении интереса к ним, видели неприязнь к себе. Точно так же оно действовало на людей рядом с проклятым, которые чувствовали Проклятие, оставаясь равнодушными к его судьбе. Проклятые притягивались друг к другу, как притягивались вампиры, но любви или уважения между ними не возникало, поскольку метод подавления одного другим лишь усиливал свойства проклятия обоих. Призыв мог обернуться против вампира. Как проклятые не могли достать Призыв, наложенный на них, так и вампир не имел возможности вырваться из плена. То же самое, что и Проклятие на Призыв — имея его, вампиры чувствовали некоторую ущербность, давление, когда на другом конце противной стороны кто-нибудь обнаруживал внедрение и уловление, в виде наложенной субстанции долгоиграющей мысли. Оба были обречены влачить жалкое существование: поросята примыкали к своим, внезапно обнаружив, что правдами и неправдами сообщество уязвляло их в их интересах, проявляя недопонимание их нужд и потребностей. Выходило это само собой. Просто каждый вампир привык отмечать у себя некоторые флюиды, испускаемые человеком, и если они не содержали любви, такому отказывали, особо не разбираясь, прав он или виноват. Или внезапные перемены могли сбить брата с пути точно так же, как Проклятие людей на стороне проклятого. Это случалось редко, практически никогда. У проклятых, которые догадывались о своем проклятии, не было ни единого шанса заполучить в свои руки вампира, чтобы наложить Призыв, направленный в их сторону. Вампир, который однажды прошел обряд посвящения, ни на минуту не забывал о своем поверженном враге, успокаиваясь лишь в том случае, когда смерть его была подтверждена многими свидетелями.

Получалось, что некто из своих предложил услужить проклятой и тем, кто искал крови Его Величества... Толпа не унималась, гневно и возмущенно гудела. В противовес своей рассудительности и разумности Его Величество мог обнаружить признаки неустойчивой психики, слишком эмоционально воспринимая само существование проклятых. Что станет с государством?

— Мы и так потеряли слишком много времени! Болезнь Его Величества с таким же успехом могла быть вызвана Проклятием! — напомнил вампир, который первым предложил использовать Призыв, выступив на обозрение толпы. — В противном случае, мы можем вызволить его с помощью современных методов проникновения в область ментальной памяти — я слышал о таких разработках. Мы можем только надеяться... что предатели не учинили злую шутку и им нужен именно он! Вы же знаете, у проклятого нет способности противиться Призыву, он нам ноги станет лизать! — и снова скрылся в толпе от разъяренных собратьев, лица которых узрел под масками.

— Зачем им нужна проклятая? — усмехнулся еще один вампир, который склонился над схемами, лежавшими на столе. — Им все царство подавай и нас в придачу... Чего непонятного?

— Кому как не им знать, что шутка им обойдется втридорога, если они именно Его Величество не достанут! — внезапно поддержал скрытого толпой дерзкого вампира еще один.

— На кол я их посажу! — гневно воскликнула Ее Величество, сверкнув глазами, в которых, в отражении огня в камине, как у оборотня, загорелись угольки.

— Я не надеялся, что вы поймете меня! — выкрикнул вампир, сожалея о проявленной инициативе.

— А что, идея неплохая, коллега! — выступил вперед еще один молодой человек, щегольски одетый по последней моде заграницы. Его знали. Один из тех молодых отпрысков разбогатевших семейств, которые тратили на гардероб огромные состояния. Только такие богатые семьи могли позволить себе воспитывать человека до того времени, когда детородная функция будет снабжена соответствующим семенем. И зачастую воспитывали проклятого сами, пристраивая к кормилице и опекунам, лишив его семьи в раннем возрасте.

— Проклятой? Призыв? — вскинулась Ее Величество. — Правильно я вас поняла, господа? Я могла ждать чего угодно, но не духовной смерти моего мужа!

Щеголь выступил вперед с поклоном.

— Я знаю верный способ убрать ее последствия! — уверенно проговорил он. — Мы сами себе ищем сомнамбулу, приманивая ее!

В гостиной воцарилось молчание. Элегантный молодой вампир был известен во многих домах. Чистокровен, как не всякий с тысячелетним древом. И все были наслышаны о некоторых сомнительных экспериментах, в которых и вампиров использовали без угрызений совести, совершенно не обращая внимание на общественное мнение. Им удавалось из отбросов собрать такое общество, которому позавидовал бы старый вампир, не имеющий счет времени. Для многих щеголь был завидным женихом, но заманить и поймать его оказалось ой как непросто. Ее Величество молодому человеку оказывала покровительство и часто принимала его у себя, играя с ним в карты и слушая его воздыхания.

— Говори! — приказала Ее Величество.

— Способ достаточно прост. Вы накладываете Призыв, и получаете, как я уже упоминал, сомнамбулу. Призыв не дает им такие преимущества, как наши Призывы, которые мы накладываем на проклятого. Проклятые не сами Зовущие, для них это не естественное состояние, и таким образом, они не в состоянии его контролировать, а тем более стать Зовущим. Поверьте, вам это ничем не грозит. В любом случае, хозяином положения остаются тот, кто его накладывает. А после объясняете мужу природу его человеческой неуравновешенности. Приглашаете на просмотр фильма и прокручиваете столько раз, пока хоть один образ для него что-то значит. Вы увидите, что Призыв — это лишь один из видов зомбирования, но, безусловно, полезный, раз дает нам такие преимущества и фактическое бессмертие. Мы получаем чашу Грааля, и пьем проклятого, как воду из реки, обращая часть их энергии на братьев и сестер, подпитываясь и подпитывая.

Толпа угрожающе сдвинулась, но Ее Величество устало махнула рукой.

— Я прошу всех успокоиться! А вы, молодой человек, осторожнее в выражениях! Из чаши Грааля пил наш Спаситель на тайных вечерях!

— Так и мы пьем тайно, — усмехнулся молодой вампир, оскаливаясь в усмешке. — Пьем в то время, когда ночь опускается над проклятым, когда у нас только день. Все проклятые лишены внутреннего зрения и слуха. Время Ночи — время нашего пришествия! Ваше Величество, неужели и мы, совершенный народ, должны лгать себе, как проклятый нами человек, которому уже не на что надеяться? Путь к свободе — это знания, которые наделяют нас силой! Такими знаниями обладали наши прародители. Неужели мы должны отринуть их голос, примеривая на себя Проклятие? У нас есть способ проникнуть в ум человека, поднимая себя на такие высоты, о которых те, которые лежали в гробах, могли только мечтать! В свое время, не без нашей помощи, знания ушли с земли, но суть знаний в том и состоит, что они содержат информацию о предмете, и как таковое знание остается, хотим мы этого или нет. Мы уничтожали не знание, мы уничтожали информацию об этом знании…

— Но наш Спаситель уладил отношения с человечеством, которое добровольно — заметьте, добровольно уступило нам первенство! — не согласилась Ее Величество. — Станут ли люди добровольно, я еще раз повторяю, добровольно допускать нас в свой план, будь у них наши знания? Все тайное становится явью. Сколько на свете вампиров, мечтающих поднять до своего уровня проклятого или проклятую? А сколько проклятых, не согласных с нашим приговором? А сколько людей, испытывающих болезненное состояние, когда рядом с ними проклятые уходят из жизни... Мы не можем рисковать. Ваши знания, молодой человек, зараза, от которых я немедленно прикажу избавляться, как только мы решим, наконец, что делать мне. Пусть будет Призыв, но ограничимся необходимой малостью, который будет работать исключительно на сознание чудовища. Все прочее, будет замазано тем же Проклятием. Ваша идея вполне меня устраивает. Итак… кто готов помочь мне?

Вперед выступили несколько вампиров. Его Величество осмотрела добровольцев, остановив свой выбор на пяти мужчинах, одним из которых оказался молодой щеголь, и четырех женщинах.

— Сама я буду влюбленным чудовищем... Вы встанете позади, и будете высмеивать любовь вампиров к чудовищу… — Она указала на две пары. — На всякий случай, чтобы нейтрализовать действие Призыва... Мало ли что им там придет в голову... Ты будешь наживкой, ты и ты другом наживки и боковым зрением, а вы двое устроите замазывание... И принесите Котофея Баюновича! — приказала Ее Величество. — Он будет началом. Выйдите все, на Призыве будем только мы... Не обременяйте собой страдания Его Величества...

Присутствующие немедленно удалились в другую гостиную.

Девять вампиров, одним из которых оказался доктор, расстелил покрывало на полу, Его Величество перенесли и уложили, положив под его лицо зеркало. Один из вампиров вышел и вернулся, прижимая к себе кота, который за два месяца подрос, но слова пока выговаривал плохо и все время шепелявил, захватив по дороге букет цветов.

— Цветы зачем? — удивилась Ее Величество.

— Люди цветы очень любят, для них они как праздник... Не деньги же! — ответил он радостно.

— Ладно, потерплю! — согласилась Ее Величество.

Наложение Призыва заняло полчаса.

Две пары сзади занимаясь любовью, объяснялись с мнимыми собеседниками чудовища, объясняя несуразность и стяжательское отношение чудовища к любви, когда бы любое ее слово, любое действие вызывало у них гнев и отвращение — и приводили в пример себя, свои отношения, лишенные какого либо умысла. Сама Ее Величество разделась донага и уселась на спине Его Величества, проклиная себя за то, что не имеет возможности продать душу Дьяволу, чтобы заполучить в кавалеры вампира. Вампир, тот самый щеголь, предназначенный стать образцово-показательным в глазах чудовища, в это время объяснялся в любви, в насильственно открытые глаза Его Величества, приблизив лицо к лицу. Ему предстояло вечно влюбленной волной лететь в сознание чудовища. Он поспевал и ласкать Ее Величество, занимаясь с ней любовью — в общем, крутился как волчок.

Не сказать, что Ее величеству это не понравилось, К концу наложения Призыва оба так вошли в роль, что несколько удивленный доктор позволил себе напомнить, что Призыв предназначался проклятой, а не вампиру.

Двое других вампиров, как бы создавая замок с теми, кто занимался любовью на спине, уговаривали чудовище со стороны глаз Его Величества, пока избранник и якобы проклятая занимались любовью, проклясть всякого, кто встанет на пути к милому вампиру, который жаждал ее всем сердцем, красочно расписывая само действо, доставляющее море удовольствия. Но когда он подступал к глазам, переходили за спину и высмеивали чудовище, которая без соответствующих одежд явилась незваной на брачный пир, предлагая выбросить ее вон, во тьму внешнюю. Еще двое со стороны бокового зрения, образуя с Ее Величеством (в образе проклятой) и суженым (проклятой) диалоговые связи, расхваливая достоинства вампира-любовника, перечисляя его опознавательные признаки, через которые чудовище должна была узнать среди толпы наживку..

Заниматься любовью Ее Величество позволила только себе и тем, кто высмеивал в это время чудовище позади. Врач периодически прижигал Его Величество током пятки и ставил уколы, недоступные для сознания, но вызывающие сильнейшую боль, если бы проклятая попробовала сопротивляться подсознательному либидо. Для пущего эффекта голову сдавливали железным обручем и придавливали кирпичом, вынутом из камина.

И вампиры удивились бы, если бы им не простилась их шалость — они могли говорить что угодно, обрекая сознание чудовища, оторванное от ментального поля, следовать яви, когда любое сопротивление заданной программе вернуло бы ее в состояние Его Величества, который единственный был не у дел, оставаясь как бы в стороне и забытый.

— Я шамый бошой умишко, — лепетал Котофей Иванович.

Ментальное поле — или земля, не ассоциировало себя с сознанием, всегда обращаясь к сознанию, как подневольное существо. Оно легко находило общий язык с планом животных, исследуя себя на их уровне, как свое состояние. Эту особенность подметили давно, и часто использовали животных для жертвоприношения, чтобы добыть удачу в запланированном деле. Котофей Баюнович не относился к числу животных, но в силу своей природы мог проваливаться в ментальное поле и становиться частью его, лучше, чем любое другое животное. Даже если предателям удастся заметить и прочитать своими сенсорами участвующих в наложении заклятия, ментальное поле не станет искать себя самого, а следовательно, расположит проклятую ко всем остальным. Выбора у нее не было, в наложении Проклятий животных убивали, чтобы ментал чувствовал себя загнанным зверем. Все же, в их руках был ее ментал, как в руках предателей ментал Его Величества.

Котофей Баюнович то и дело прислушивался к углу гостиной, в которой явно прошуршала мышь, а может и целое семейство.

— Я ум—ум—мм, я шамый бльно… бошой, который любит мышку… в шмышле, шишку, которая шлужит у Их Феличестф… Шишка моя любит мышк… в шмышле, Маню — ражманю... рашмажню... Мяу—мяу…

Очевидно, он был еще слишком молод, и не умел сопротивляться своим инстинктам, попытавшись вырваться из рук. Ее Величество прихлопнула его по голове, и он одумался, затянув во все горло:

— Што ж ты Манька мышку, в шмышле, шишку не доведешь до шмехотворного… в шмышле, шехшотронного шоштояния иштинного бежумия… Юбит, Маня — он мне шам шкаживал, шибко юбит... Федь падет перед тобою на коени и будет шлежою поливать, ибо шибко фюблен, и поженить хотят ваш на феки фещные, шкрепляя фаши бешшовештные… в шмышле, бешмертные души … Фапиру душа фо как нужна! — Котофей Баюнович резанул себя лапой по горлу.

— Ой, Маня, я Маня, как жить то мне без милого маего, или повеситься или утопиться?! — завывала Ее Величество тоненьким голосочком, испытывая до неприличия страстное влечение к вампиру, который покрывал ее в это время поцелуями и занимался с нею любовью. — Любо мне, любо, слово о нем, любо очи его видеть, О! О! О! Голос его… Да—да! Да! … — она изумленно взирала на достоинство щеголя, которого вполовину не доставал в последнее время Его Величество.

Доктор покраснел... Да, у Ее Величества и без него были достойные претенденты на трон.

— Ой, Маня, солнышко мое, дорогая, как жить без тебя, душа моя, живу я в высоком тереме, нет у меня хозяюшки… Девицы, которая бы полюбилась мне, усыплю тебя розами и первоцветами и каменьями драгоценными… — вампир пыхтел, пропотев от напряжения. Он завалил Ее Величество цветами, но она сморщилась, чихнула и отбросила их в сторону.

— О, да, возьми меня, возьми, здесь и сейчас, я пойду на край света за тобой! Вот я встаю, иду, и нет силы, способной удержать меня!

— Маня, неужели ты думаешь, что у нас нет сердца? Посмотри, как любит тебя брат наш, неужели язык повернется назвать его вампиром? Все мы люди, все мы любим! Иди к нам, иди, плюнь на предателей, разве не мучают они тебя