Book: Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…



Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Стаффан Скотт

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Светит солнце! Светит солнце!

Гнева гро́зы храбрый люд наш миновали.

К. Оссианнильссон[1]

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…
Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Вступление

Наш миниатюрный королевский дом сегодня

Как такое случилось?

Шведский королевский дом на редкость невелик. Всего семь человек: пять членов семьи короля плюс бездетная пара — принц Бертиль и принцесса Лилиан. Кроме того, согласно Государственному календарю, официально в него входят также датская королева Ингрид и принцесса Биргитта. В целом же род Бернадотов включает в себя еще пятьдесят человек.

Династия Бернадотов восседает на троне дольше всех прочих королевских родов Швеции. Маршал Жан Батист Бернадот стал шведским монархом в ту эпоху, когда начали происходить основополагающие изменения в санитарном состоянии и условиях жизни западноевропейских стран. Прежние династии как в Швеции, так и в других государствах были недолговечны, поскольку сохранялась высокая младенческая смертность, а также опасность умереть от других недугов, не говоря уже о том, что взрослые члены королевской семьи зачастую усердно отправляли друг друга на тот свет с помощью мечей, кинжалов, копий или горохового супа. В результате королевские дома Европы сплошь да рядом вымирали, как вымирали знатные и прочие семейства, которые менее аккуратно вели счет своим представителям. Угасание королевского рода нередко было чревато войнами за престолонаследие и другими бедами, избежать которых можно было, лишь срочно посадив на трон какого-нибудь двоюродного племянника или иную дальнюю родню.

В 1949 году Бернадоты побили прежний рекорд пребывания у власти, принадлежавший роду Васа и равнявшийся 131 году. Остальные династии были не более чем проходными: Фолькунги правили 114 лет, род Пфальцев — 66 лет, а Гольштейн-Готторпы — 67 лет. В году 1996-м от Рождества Христова исполнилось 178 лет с тех пор, как престол заняли Бернадоты, причем конца-краю их правлению не предвидится. Это стало возможно в первую очередь благодаря тому, что врачи и акушерки научились мыть руки.

Так или иначе, все современные Бернадоты ведут свое происхождение от Оскара II (что справедливо и касательно многих лиц, которые не относятся к Бернадотам, однако это уже другая история).

Вот как обстоят дела в этом отношении.

У Карла XIV Юхана был всего один сын, Оскар I, составивший второе поколение Бернадотов.

Третьим поколением стали четыре сына и единственная дочь Оскара I. Однако продолжил династию лишь один из сыновей, а именно Оскар II.

Четвертое поколение составили четверо сыновей Оскара II, из которых трое — Густав V, принц Оскар и принц Карл — завели кучу детей, тогда как принц Евгений, наиболее талантливый после Карла XIV Юхана представитель династии, оставил лишь художественное наследие.

В пятое поколение входили трое сыновей Густава V и дочери принца Карла, тогда как сын принца Карла утратил принадлежность к династии из-за своего брака, а детям принца Оскара и вовсе повезло родиться не престолонаследниками. Сын принца Карла, Карл-младший, вел происхождение не только от Оскара II (он был его внуком), но и от брата Оскара II, Карла XV (он приходился ему правнуком), и для того, кто намерен соблюдать генеалогическую точность, существует множество примеров подобных совпадений.

Ниже мы ограничимся членами королевской фамилии, тогда как других представителей рода (как входящих, так и не входящих в число наследников престола) предпочтительнее оставить для более подробного изучения тем, кто хотел бы заняться ими и их древом.

Итак, вернемся к собственно королевской семье. Из трех вышеупомянутых отпрысков Густава V женились и произвели потомство двое. Во-первых, Густав VI Адольф, у которого родились четыре сына и одна дочь. Во-вторых, его брат Вильгельм, у которого родился единственный сын, Леннарт. Но Леннарт вступил в брак, лишивший его права на престол, — так же, как двое сыновей Густава VI Адольфа. Больше в шестом поколении никого не было.

Короче говоря, в нем осталось лишь два представителя мужского пола, входивших в королевский дом, — наследный принц Густав Адольф и его брат Бертиль.

Прежде чем наследный принц Густав Адольф безвременно скончался в возрасте сорока лет, он успел завести четырех дочерей и одного сына, который является теперешним королем Карлом XVI Густавом; преданный королю Бертиль долго воздерживался от женитьбы, дабы у Швеции был законный кандидат на случай, если понадобится регент, пока Густав VI Адольф занимается раскопками в Италии, или на случай, если король умрет прежде, чем его внук Карл XVI Густав достигнет совершеннолетия.

И Карл XVI Густав успел-таки достичь совершеннолетия, ему даже исполнилось двадцать семь лет, прежде чем он стал королем и возглавил род как представитель седьмого поколения, есть у нас теперь и продолжение династии, поскольку в королевской семье родились трое детей.

Большинство из ныне здравствующих шведских представителей рода Бернадотов восходит к принцу Оскару (р. 1859), сыну Оскара II, хотя едва ли не больше потомков обязаны своим появлением на свет Леннарту Бернадоту, проявившему в этом деле завидную настойчивость.

В общей сложности только пятеро Бернадотов мужского пола, родившихся с правом наследования престола, заключили браки, лишившие их такого права, тем не менее этого оказалось достаточно, чтобы в настоящее время за пределами королевского дома очутилось девять десятых представителей рода. Эту пятерку составили: принц Оскар, сохранивший титул принца (выход из числа престолонаследников произошел в 1888 году), а также принцы, у которых титул принца «отняли»: Леннарт (1932), Сигвард (1934), Карл Юхан (1946) и Карл-младший (1937). Впоследствии Карл-младший получил титул принца за границей, но если мы зададимся вопросом, на что годен такой титул, то ответить не сможем, поскольку неизвестно, для чего Карл-младший его использовал. Со временем Сигвард Бернадот получил титул принца обратно, что можно прокомментировать одним-единственным способом: делая это, он мог бы изобразить на лице больше радости.

Для многих подданных короля все эти сведения не более чем любопытны. И среди тех, кто хотел бы сохранить монархию, и среди меньшинства, выступающего за республику, найдется крайне мало людей, интересующихся подобными деталями. Однако хотя начиная с Карла XV шведские короли постепенно утрачивали власть, нельзя сказать, что эти любопытные подробности о нашем королевском доме совсем уж неинтересны. В частности, они играют существенную роль для решения немаловажного вопроса, стоит ли нашему государству сохранять монархию, как полагает последние полстолетия большинство в три четверти населения, или же пора назначать главу государства по правилам, существующим в других демократических государствах, к коим мы уже почти столетие причисляем и себя (шестая часть населения упрямо хочет именно этого, хотя крайне мало кто из шведских подданных готов отстаивать сей тезис до последнего).

Вдобавок всегда забавно посмотреть, каких разных людей объединяет род, ведь под одной и той же фамилией сосуществуют гении, сумасшедшие, мерзавцы, благородные натуры и т. д. Судя по всему, монаршие роды подчинены такому же математическому распределению, как и все прочие. Однако весьма необычные условия, в которых живет главное семейство страны, приводят к тому, что некоторые качества, подспудно существующие в роду, проявляются более наглядно. Учитывая требования, какие пытаются предъявлять к своим отпрыскам родители, некоторые качества могут создавать огромные проблемы, тогда как в иных обстоятельствах не играли бы мало-мальски важной роли. По-видимому, Карл XV страдал от незначительного умственного дефекта, который у большинства со временем проходит (у этого монарха он тоже прошел), а у нынешнего короля, как и у его отца, была выявлена сильная легастения (неспособность к чтению), от которой знающий педагог может сегодня избавить ребенка. Но если в многодетной семье крестьянина или арендатора эти личностные качества не имели бы значения, то для членов королевской фамилии они создавали, мягко говоря, значительные трудности.

В наш демократический век принято твердить, что королевские особы — самые обычные люди. Разумеется, это верно в физическом смысле, по генам. Однако воспитание и отношение окружающих, несомненно, делали их весьма отличными от других. Одним из серьезнейших оснований для перехода к республике теперь, когда члены королевской семьи практически не мешают прогрессу, не в пример прапрапрадеду и прапрадеду современного монарха, является необходимость обеспечить королевским отпрыскам нормальное детство, пусть даже сегодня в этом отношении произошли значительные перемены по сравнению с прошлым.

Сколько бы придворные, учителя, военные и сами королевские особы ни утверждали обратное, королевскую семью всегда окружали подобострастие, раболепие, угодничество и безудержные похвалы и восторги — зачастую со стороны толп народа. Если вы считаете, что человеческая натура не поддается подобным влияниям, то ошибаетесь. Честолюбивые родители из королевского семейства ставили себе целью, в частности, создание противовеса всему этому, однако полностью искоренить такое влияние было невозможно. Широкое распространение получила фраза, что Бернадоты «поздно взрослеют», но ведь в таком случае тут виновато воспитание. Среди Бернадотов, рожденных вне династии, в семьях, утративших право наследования, такого явления, как «позднее взросление», не наблюдается.

Некая пышущая энергией женщина, которая на протяжении нескольких лет была замужем за одним из Бернадотов-престолонаследников и долго имела возможность наблюдать членов других королевских семей в Европе, называла принятое у них воспитание поверхностным и оглупляющим. Она, несомненно, была права: члены династии мужского пола проскакивали экзамены на аттестат зрелости «малой кровью», в том числе не проходя обязательных письменных испытаний по ряду предметов. Впоследствии многие из них доказывали, что они, как говорится, «не глупее других», и если бы им позволили учиться в школе на общих основаниях, предъявляя те же требования, что и к остальным ученикам, и доверяя не меньше, чем другим, то в большинстве случаев они бы наверняка справились с экзаменами без всяких поблажек. Однако получаемое ими весьма специфическое, «тепличное» воспитание и школьное образование нередко задерживали их развитие. То, что позднее часть Бернадотов приобретала подлинные знания и специальные навыки в определенных областях, ничуть не меняет вышесказанного — так же, как непринужденная, вызывающая симпатию, «демократичная манера поведения», усвоенная большинством королевских особ, не мешает им в глубине души быть уверенными, что возложенное на них бремя подтверждает их превосходство и избранность Судьбой или Богом (ненужное зачеркнуть).

Когда Эрик Густав Гейер[2] в свое время сказал, что «история шведского государства есть история его королей», он имел в виду отнюдь не ту простую мысль, к какой зачастую сводят эту фразу. Он подразумевал, что, если тщательно изучать наших монархов и их род, можно обнаружить много интересного про эпоху, в которой они жили и которая их сформировала.

Вдобавок чем больше занимаешься какой-либо исторической личностью, тем меньше наблюдаешь в себе склонность к осуждению (за исключением великих исторических монстров вроде Сталина или Гитлера, от которых мы в Швеции были избавлены). Республиканцы старшего поколения зачастую категорически отметают королей из рода Бернадотов под избитым предлогом, будто все они были нахалами, скрягами, хапугами и т. п., а всё потому, что такие их представители, как Оскар II и Густав V (в первые десять лет своего правления), возглавляли сопротивление демократии. Теперь, когда демократия и парламентаризм настолько привычны и общепризнанны, что многие не думают о них и не до конца понимают, в чем они заключаются, даже самый закоренелый республиканец может сказать, что Бернадоты были ничуть не хуже монархов других стран, скорее наоборот. Вот почему (среди прочего) у нас и сохраняется монархия.

Что такое род? Это понятие трактуется по-разному в разных обществах и в разные эпохи. До 1978 года порядок престолонаследия в Швеции соблюдал строгие правила перехода трона по мужской линии с учетом первородства. Женщины принадлежат к роду, в котором родились, однако, если они выходят замуж в другой род, их дети будут представлять уже этот новый род. Наш отчет о роде Бернадотов основан на этом принципе — не потому, что он дарован нам природой, а потому, что в данном случае кажется наиболее подходящим.

На самом деле фамилия Бернадот происходит от названия усадьбы, владельца которой звали Бернаром. История о сыне бедного адвоката с самого юга Франции, который, дослужившись до сержанта, не мог рассчитывать в плане карьеры на что-либо большее, а стал в конце концов королем далекой северной страны, весьма примечательна. В джунглях императорских, королевских и княжеских родов Европы Бернадоты долго считались выскочками, в частности, это заметно по тому, что на первых порах молодые представители мужского пола поневоле довольствовались в браке не только некоролевскими или полукоролевскими, но зачастую третьеразрядными партнершами. Только Оскар II решил, что завоевал достаточно высокое место для своего королевского дома, и его сыновья удостоились неплохих невест. Его сыну пришлось утешать себя тем, что после Первой мировой войны осталась всего горсточка королевских родов, которые в свое время свысока смотрели на выходцев из Южной Франции, занявших шведский трон и теперь закрепившихся на нем едва ли не лучше, чем другие династии на своих — за исключением разве что датской и британской. Как ни парадоксально, в значительной степени они обязаны этим социалистической партии, в программе которой стоит установление республики.

Впрочем, история полна парадоксов, когда развитие шло вразрез с людскими ожиданиями. Династия Бернадотов — сплошной забавный парадокс.



Часть I

Короли

Карл XIV Юхан, лучший из шведских королей, который предпочитал немного опаздывать

Лучший из шведских королей во все времена — это Карл XIV Юхан, урожденный Жан Батист Бернадот. Едва ли многие отдают себе в этом отчет, однако, если предъявить соответствующие факты, мало кто станет возражать. Среди многочисленных благодеяний (и кое-каких более спорных шагов) он, в частности, совершил нечто крайне необычное для вождя нации, нечто, о чем мало задумываются и упоминают в лучшем случае мимоходом, но благодаря чему он занял уникальное место среди прочих королей, чья история, согласно старине Гейеру, составляет историю Швеции, даром что все наоборот.

Показательно, что в посвященном Карлу Юхану забавном и поучительном стихотворении Эрика Акселя Карлфельдта[3] нет ни полстрочки об этом величайшем благодеянии для шведского народа. Над тем, что это за благодеяние, предлагаю тебе, любезный читатель, поразмыслить, пока ты читаешь эту главу про основателя династии Бернадотов.

Следует признать, что короли (как и императоры) весьма редко начинают свой жизненный путь рядовыми солдатами, без большой надежды продвинуться по карьерной лестнице выше сержанта.

Судя по Карлу Юхану, служба стала для него неплохой школой. Многое в той незаурядности, что проявилась впоследствии в его карьере и стиле жизни, основывается на пяти годах, проведенных в полку Руаяль-ла-Марин. Он явно обладал способностями к военному делу и был, что называется, хорошим служакой. Рядовые под его началом всегда были образцово вымуштрованы — как в смысле дисциплины, так и в смысле боевой подготовки. Подобно многим дельным военачальникам, тяжким трудом, потом и бранью добивавшимся порядка среди рядовых, он не хотел понапрасну рисковать своим безукоризненным воинством в таких глупых и рискованных мероприятиях, как сражения, и потому предпочитал немного опаздывать к началу битв и других грандиозных событий. Он пропустил сражение под Вюрцбургом, он опоздал к перевороту в революционном месяце фрюктидоре, он не участвовал в захвате власти Наполеоном 18 брюмера, он слишком поздно подошел к Йене, он пропустил битву при Эйлау, он не успел к сражению при Ваграме, он слишком поздно попал в Гросс-Верен, он опоздал к битве при Денневице, а после падения Наполеона даже не успел в Париж, упустив таким образом главный шанс своей жизни.

Но если он попадал-таки на поле брани, где встречал потных, окровавленных воинов, обессилевших после долгих часов битвы в дыму и пыли, его отдохнувшие, дисциплинированные отряды нередко делали погоду, так что на следующий день Бернадот оглашал прокламации и приказы, в которых благодарил свои части, утверждая, что войска обязаны победой им и только им.

Если вы считаете, что таким образом он приобретал популярность у других маршалов, то ошибаетесь.

К сражению же при Аустерлице и отвратительной Битве народов под Лейпцигом, где решалась судьба Европы на многие годы вперед, он поспел вовремя и один раз выступал на стороне Наполеона, а другой — на противной стороне, в обоих случаях сыграв решающую роль в исходе боев.

Карл XIV Юхан родился в городе По 26 января 1763 года под именем Жана Бернадота. После его отъезда в Швецию во Франции оставалось еще две ветви Бернадотов: одна, незнатного происхождения, вела свое начало от старшего брата деда Карла Юхана — Андре (р. 1680), другую, с наследственным баронством, представлял старший брат Карла Юхана — Жан (1754–1813). Одинаковые имена у двух братьев не были во Франции чем-то из ряда вон выходящим: того, кому предстояло стать Карлом Юханом, нарекли вторым именем — Батист (в честь его святого, Иоанна Крестителя), тогда как другой брат стал Жаном Эванжелистом, сиречь Евангелистом. Жана Батиста звали в семье «малыш Титу».

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Город По является столицей провинции Беарн, которая граничит с Испанией и славится прежде всего своим соусом. Однако Карла Юхана чаще называли гасконцем, чем беарнцем, ибо гасконцы — понятие совсем иного сорта, подразумевающее театральное рыцарство, витиеватые манеры и показную храбрость, как у д’Артаньяна из «Трех мушкетеров» или Сирано де Бержерака. Карла Юхана вполне можно отнести к когорте этих литературных героев с их хорошо подвешенным языком, рыцарскими замашками и неизменной заботой о своей репутации. Гасконь — понятие историческое. Если провести четкую границу, то Гасконь полукругом охватывает с севера меньший по размерам Беарн, однако в остальной Франции эти два района почти не различают. Так кем же был Бернадот — гасконцем или беарнцем? Задать такой вопрос — все равно что спросить, кем был Франс Г. Бенгтссон[4] — уроженцем Сконе или Йёинге[5]? Пожалуй, даже справедливее ассоциировать потенциального короля и основателя династии с д’Артаньяном, чем с не самым вкусным соусом.

В городе По родились два будущих короля и основателя династий — помимо Жана Батиста Бернадота это Генрих IV Наваррский. Чтобы водрузить себе на голову корону, оба этих господина вынуждены были сменить религию, по-видимому без сколько-нибудь серьезных угрызений совести («Париж стоит обедни», — заметил по этому поводу Генрих). То, что Жан Батист Бернадот — уроженец Южной Франции, играет важную роль в его жизненном пути. Если посмотреть на его многочисленные портреты, нельзя не обратить внимание на то, что в Южной Франции нередко встречаются черты лица, свидетельствующие о происходивших в этих краях переселениях народов, когда к местному населению прибавлялись значительные массы пришельцев с другой стороны Средиземного моря. По ту сторону Пиренеев долго господствовали мавры. У многих жителей Беарна можно наблюдать те же крупные носы, карие глаза и кудрявые темные волосы, что и у основоположника шведской королевской династии Бернадотов.

Впрочем, от природы ли вились волосы у Жана Батиста, не совсем ясно. Во всяком случае, он накручивал их на папильотки.

Отец Жана Батиста был мелким адвокатом, ходатаем по делам — он умер, когда сыну исполнилось семнадцать лет. Проживи отец дольше, ему бы, возможно, удалось осуществить свое намерение — обучить сына адвокатской профессии. Теперь же осиротевший подросток немедля завербовался в полк Руаяль-ла-Марин и спустя пять лет, в 1785 году, наконец дослужился до сержанта. Продвинуться выше во Французском королевстве ему едва ли светило. Еще рядовым у Жана Батиста Бернадота случались приступы чахотки, которая преследовала его на протяжении всей отнюдь не короткой жизни. Однажды приступ был настолько острым, что служивого сочли умершим.

Молоденьким сержантом он вступил в ряды масонов. Кочевая воинская жизнь заносила его то на самый юг французского Средиземноморья, то на Корсику (где он не встретил Наполеона), то в Гренобль, где он между делом заимел внебрачного ребенка, впрочем, умершего в младенческом возрасте. Бернадот был явно видным мужчиной — высоким, стройным — и заслужил прозвище Sergeant Belle Jambe, то бишь Сержант Красивая Нога (что речь шла об одной ноге — это особенность стиля, характерная не только для французского языка).

Судя по воспоминаниям современников, Бернадот уже в это время проявлял присущие ему качества — был изящным, уверенным в себе гасконцем, склонным к театральным жестам, а в случае необходимости — к ненаигранным, хотя и сдержанным вспышкам гнева. Даже во Франции подобный гасконский склад характера привлекает к себе внимание, в Швеции же его тем более не понимали. Однако за причудливыми манерами и цветистой речью Жана Батиста Бернадота скрывался трезвый, здравомыслящий реалист. Наделенный обаянием, он легко входил в доверие к людям. Сержант с красивыми ногами был сильной личностью и производил впечатление на окружающих. Несмотря на цветистый язык, его вряд ли можно было назвать весельчаком. «Это высокий человек с темными волосами, белыми зубами и полным отсутствием живости ума, — разочарованно заметила светская дама, познакомившаяся с Бернадотом, когда его допустили в высшее общество, однако прибавила: — Но, повстречав такого человека на приеме, невольно обращаешь на него внимание и начинаешь выспрашивать, кто он».

Когда в 1789 году во Франции вспыхнула революция, Жану Батисту Бернадоту было двадцать девять лет. При ее начале он служил в Марселе, затем на западном побережье, в Рошфоре, к северу от Бордо. До этой революции получить офицерский чин могла только молодежь из знатных семейств, теперь же возможность продвигаться по службе появилась и у простых людей вроде Жана Батиста Бернадота. В марте 1792 года его произвели в лейтенанты, и с этого года он по-настоящему вступает на военную стезю: летом он привел свой батальон в Страсбург, а во время революционных боев и наполеновского марш-броска сделал головокружительную карьеру. Как выразился в тот же период его друг Франсуа Марсо: «В 16 лет — рядовой, в 22 года — генерал». Эти слова выбили на надгробном камне двадцатисемилетнего Марсо.

Жан Батист Бернадот продвигался вперед не столь быстрыми темпами, однако и он со временем добивается все больших успехов. В 1793 году, в возрасте тридцати лет, он дослужился до капитана, год спустя стал сначала майором, затем полковником и генералом, а в 1804-м, когда Наполеон провозгласил себя императором, бывший рядовой Руаяль-ла-Марин вошел в горстку высших военных чинов, которым присвоили громкий титул маршала Франции — звание, уходящее корнями к началу Средневековья, однако в наше время настолько скомпрометированное маршалом Петеном[6], что его более не возрождают. Слово «маршал» ведет свое происхождение из немецкого языка и означает примерно «конюший», поскольку слово «Mähre» означает «конь» (или современное «кобыла»), a «Schalk» — «слуга». Насколько гордый гасконец ценил свое звание, явствует из отнюдь не ироничной фразы, которую на закате своих дней произнес Карл XIV Юхан: «Когда-то я был французским маршалом, теперь же я всего лишь король Швеции». Ведь, хотя светские дамы и отказывали Бернадоту в живости ума, иногда он весьма неплохо формулировал свои мысли: без этого качества сделать карьеру во Франции, что светскую, что военную, невозможно.

С 1792 по 1810 год жизнь Жана Батиста Бернадота состояла из войны и походов — за исключением периодов административной деятельности или пережидания опалы. Все знали, что на него можно положиться, его войска были неизменно дисциплинированны и вымуштрованы. Раздражала только дурацкая привычка опаздывать на само сражение. В 1798 году Бернадот женился на Дезире Клари, которая была пятнадцатью годами моложе и относительно недавно чуть не выскочила замуж за блестящего, пусть и не вышедшего ростом молодого офицера Наполеона Бонапарта. Хотя Наполеон переметнулся к вдове Жозефине Богарне, бывшие возлюбленные остались добрыми друзьями, и благодаря этому браку Жан Батист Бернадот породнился с Наполеоном, поскольку Жюли, сестра Дезире, была замужем за Жозефом, братом Наполеона. В былые времена такие связи играли более важную роль, чем теперь, да и в Южной Европе их значение было гораздо выше, нежели в наших северных краях.

Это свойство́ наверняка имело большое значение для генерала Бернадота, так как ранее Наполеон всегда подозрительно относился к своему военачальнику. В 1797 году в Италии у них состоялась примечательная встреча, во время которой генерал Бернадот громогласно сетовал, что Наполеон заставил его унизительно ждать приема. По этому поводу Наполеон сначала извинился, а затем перевел беседу в другую плоскость, устроив подчиненному строгий экзамен по военной истории. Тридцатипятилетний генерал, хотя был на семь лет старше коллеги, растерялся. В отличие от Бернадота Наполеон провел молодые годы не среди солдатских низов и не на плацу; напротив, он учился в высших учебных заведениях, а потому знал историю стратегии и деятельность классических полководцев как свои пять пальцев. Впрочем, Бернадот тоже не остался в долгу: вернувшись домой, засел за книги и со временем приобрел обширную начитанность как в этой, так и в других областях знаний.

В революционном месяце брюмере 1799 года, когда состоялся государственный переворот (9 ноября), Жан Батист Бернадот не находился на активной службе, а сидел дома, в нескольких милях[7] от Парижа, выздоравливая после очередного приступа туберкулезного кровохарканья. Наполеону в ту пору крайне требовалась поддержка генерала Бернадота, который еще два месяца назад числился его военным министром. «Почему вы не в форме?» — укоризненно осведомился он у Бернадота, и когда тот ответил, что в настоящее время находится в отпуске по болезни, Наполеон приказал ему немедля поехать домой и надеть мундир. Бернадот, однако, не послушался начальства: он ведь был, что называется, «осторожный генерал». Он продолжал скрываться в нескольких милях от Парижа в компании очаровательного молодого человека, при ближайшем рассмотрении оказавшегося его переодетой в мужское платье супругой, которая, кстати, несколькими месяцами ранее подарила ему наследника — Оскара.

Кумовские связи способствовали тому, что Наполеон полагался на независимого Бернадота гораздо больше, чем делал бы это при других обстоятельствах, тем не менее в отношениях между двумя военачальниками всегда присутствовало недоверие. «Бернадот — потенциальный оппозиционер», — говорил Наполеон о гасконце, который так берег свое достоинство, что не стал бы пресмыкаться ни перед первым консулом, ни перед императором. Впрочем, со временем, когда Наполеон уже крепко стоял на ногах, военачальник не погнушался письменно заверить его величество в своем почтении и сообщить, что у того не было и нет более преданного слуги, чем он, Жан Батист Бернадот. Ибо Бернадот принадлежал к разряду добросовестных военных, которые не организуют государственных переворотов, хранят верность своему правительству или своему суверену и не торопятся приносить присягу новому суверену, а уж если принесли, держатся ее столь же твердо, как и предыдущей.

Под началом Наполеона Бернадот испытывал в отношении себя смесь благоволения с недоверием, его заваливали подарками пополам с немилостью. Уже во время республики генералу из По давались поручения невоенного характера. Самым удивительным из них стали три месяца, когда он был послом в императорской Вене, где в 1798 году отнюдь не забыли, как Франция отправила на гильотину австрийку Марию Антуанетту. Когда Бернадот взметнул над посольством французский триколор, случились беспорядки, и генералу пришлось защищаться со шпагой в руке. Двести лет спустя трудно определить, был ли глупый поступок вызван приказом спровоцировать австрийцев или же посол совершил его по собственной инициативе, утомившись от скучной миссии.

Вспоминал ли он этот эпизод спустя тридцать два года в Стокгольме, когда стал Королем Швеции, Норвегии, Гётов и Вендов?

В 1799 году генерал был отозван из действующей армии. На два с половиной месяца он стал безумно дотошным военным министром, который за столь короткое время умудрился нагнать страху на сотрудников министерства, требуя, чтобы они работали по шестнадцать часов в день, и сам приходя на службу в четыре утра.

Однажды он совершил нечто такое, о чем мечтали и мечтают многие министры, не решаясь, однако, последовать его примеру. Когда министр финансов отказал генералу в выделении средств, которые тот считал необходимыми, Жан Батист обнажил саблю и пригрозил изрезать казначея на куски. «Ох уж эти гасконцы!» — удовлетворенно говорили сотрудники министерства, не отвечавшие за финансы.

Впрочем, будучи французами, оба министра скоро помирились и вдвоем пошли занимать деньги у итальянских банкиров.

В 1801 году Бернадот должен был ехать послом в Северо-Американские Соединенные Штаты, однако так долго откладывал отъезд, что в конце концов, когда через несколько месяцев после назначения добрался до побережья, выяснилось, что его судно ушло, — как мы уже говорили, он имел привычку прибывать в назначенное место с опозданием. Когда он окончательно собрался в путь, выяснилось, что французскую Луизиану продали Соединенным Штатам и особой потребности держать Бернадота в качестве посла на той стороне Атлантики больше нет. В наказание он одиннадцать месяцев ходил без каких-либо поручений.

Иногда Бернадот был занят на поле боя, иногда же сидел дома, не получая от подозрительного Наполеона новых заданий. Это входило в испытанную наполеоновскую тактику: сталкивать лбами ближайших сподвижников. Так поступали многие самодержцы. С другой стороны, еще будучи первым консулом и готовясь к походу через Альпы, Наполеон перед самым выходом назначил Жана Батиста Бернадота наследником престола (если самому ему суждено погибнуть).

Впрочем, в свое время, в 1797 году, генерал Бернадот — подобно Ганнибалу, Карлу Великому, Александру Суворову и Наполеону — тоже ходил через Альпы. Однако у него не было с собой слонов, он не был будущим императором и, по обыкновению, настолько хорошо организовал свои дисциплинированные войска, что его переход через Альпы почти неизвестен, хотя и он, естественно, изобиловал головокружительными спусками и другими драматическими событиями. Наполеон не раз назначал Бернадота правителем захваченных областей: в 1804 году это был Ганновер, а в 1807-м — Гамбург, Бремен и Любек.



Занимая должность военного губернатора Северной Германии, Бернадот по приказу Наполеона готовил вторжение в южную Швецию. В 1808 году его войска и планы нападения были готовы, а после импровизированного экзамена по военной истории, которому его некогда подверг Наполеон, Бернадот взял себе за правило читать теорию и теперь ознакомился со всеми материалами, какие нашел по Швеции — стране, отчасти знакомой ему по общению с пленными шведскими офицерами в Любеке.

Вторжение не состоялось, а спустя два года после того, как Бернадот должен был прийти к шведам врагом и захватить их страну, она совершенно добровольно избрала его будущим королем. История, сами знаете, таит в себе много парадоксов.

В начале 1809 года маршал Бернадот пережил очередной приступ легочного недуга, однако к битве под Ваграмом в июле месяце снова находился в строю. В этом сражении Бернадот проявил все свои типичные качества: пришел на поле боя в последнюю минуту, решительным вмешательством остановил поддавшихся панике солдат, издал подробное, в гасконском стиле, описание сражения, из которого его войска поняли, что французы вырвали победу исключительно благодаря им. Наполеон был крайне недоволен маршалом и отправил его домой «для поправки здоровья».

Похоже, новоиспеченный самозваный император Наполеон с подозрением относился ко всем и вся, что само по себе неудивительно. Маршал Бернадот тоже неизменно вызывал императорские подозрения — за исключением тех случаев, когда военачальники оказывались вместе, поскольку тогда хорошо развитая интуиция Наполеона подсказывала ему, что подозрительный господин крайне осторожен и не берет на себя лишних рисков, не говоря уже об организации заговоров.

В промежутках между сменявшими друг друга периодами мягкой опалы и весьма ответственных поручений Бернадот холил свое пошатнувшееся здоровье. И вдруг летом 1810 года объявился бесшабашный шведский лейтенант, предложивший маршалу стать королем Швеции. Бернадот не указал ему на дверь, как поступили бы многие в его положении. Он ведь был осторожным генералом.

А может, он сам подсказал шведам эту замечательную мысль? Хотя никаких доказательств на сей счет не существует, кое-кто из знаменитых историков склоняется к такому объяснению как к наиболее правдоподобному.

Между тем в Швеции произошло следующее: весной 1809 года был низложен Густав IV Адольф, всеми возможными способами продемонстрировавший свою некомпетентность и неумение оценивать ситуацию. Новым королем провозгласили дядю смещенного, Карла XIII, про которого даже доброжелатели могли сказать лишь, что он, конечно, не такой аргумент против наследственной королевской власти, как его племянник… однако вряд ли намного лучше. Карл XIII был слабоволен, высокомерен, бестолков и не слишком даровит, а в довершение всего начал впадать в маразм. Законных наследников он не имел.

Преемником, как ни странно, избрали добродушного датчанина, но весной 1810 года с ним случился удар, от чего он упал с коня и умер. Это вызвало беспокойство, и по стране распространился слух, будто датчанина отравили, что повлекло за собой смерть обер-гофмаршала Акселя фон Ферзена, которого растерзала толпа при крайне неприятных обстоятельствах, чего в Швеции прежде почти не бывало.

Главным кандидатом на пост престолонаследника стал теперь другой датский принц, и Карл XIII принялся слать Наполеону подобострастные письма, дабы удостовериться, что тот не воспримет такое развитие событий в штыки (!). Нарочным для доставки одного из писем избрали пехотного лейтенанта Карла Отто Мёрнера, который впоследствии объяснял, что его преследовала мысль взять у России реванш за потерю Финляндии, случившуюся годом раньше, а также за прочие неудачи во время на редкость нелепых шведских войн против России, имевших место в XVIII веке, уже после грандиозной катастрофы Карла XII.

Вот почему Мёрнер считал, что опытный полководец из окружения Наполеона лучше всех подойдет на место шведского короля. Он сам спрашивал французских генералов, кого они полагают предпочтительнее. Бернадот приходил в голову не сразу, но имел определенные преимущества: во-первых, он не числился на службе и был свободен, во-вторых, ему на руку играла молва, распространившаяся среди шведских офицеров, которые были его военнопленными и с которыми он обращался весьма хорошо.

Когда Мёрнер, более или менее на собственный страх и риск, совершил паломничество к Бернадоту, тот, как ни странно, выслушал юного сорвиголову, хотя и усомнился в реальности предложения, поступившего от простого лейтенанта. Однако на следующий день перед ним предстал шведский генерал Вреде, который находился в Париже в качестве посла, и отчасти подтвердил сделанное предложение: послы чисто рефлекторно поддерживают всё, что кажется им улучшающим отношения между своей родиной и страной, где они находятся в данное время. Бернадот постарался выяснить, как отнесется к такому развитию событий Наполеон. Тот отнесся подозрительно и дал понять, что только что одобрил как наследника шведского престола датского принца Фредерика Кристиана. С другой стороны, Наполеон, наподобие мафиозного крестного отца, уже пристроил ближайших родственников на теплые местечки в Европе, посадив их на королевские троны, и его вполне устраивал свойственник в роли короля Швеции.

В Швеции же пока слыхом не слыхали о своей удаче. Вернувшийся на родину Мёрнер угодил под домашний арест, поскольку главнокомандующий остался недоволен странной инициативой подчиненного, предложившего шведскую корону французскому маршалу, который даже не был протестантского вероисповедания. Однако другие высокопоставленные лица, вроде министра иностранных дел фон Энгестрёма и гофканцлера фон Веттерстедта, сочли сию идею небезынтересной. Риксдаг, созванный в Эребру в середине лета, чтобы избрать шведским королем датского принца, через три недели избрал наследником престола бывшего сержанта французской армии.

Ах да, у Бернадота был княжеский титул, поскольку Наполеон даровал ему титул «князя Понтекорво» (по названию небольшого итальянского поместья). Он почти никогда не пользовался этим титулом, но в гербе династии мост с тремя дугообразными арками и двумя башнями (на левом поле) остался в память о Понтекорво (это название означает «горбатый мост»). Строго говоря, королей, правивших в Швеции с 1818 года, следует считать не Бернадотами (людьми недворянского происхождения), а представителями «династии Понтекорво». Однако последнее наименование, по понятным причинам, в Швеции так и не закрепилось.

В прежние времена заседания риксдага нередко проходили в провинциальных городах (например, знаменитые заседания в Арбуге и Евле). На сей раз местом проведения избрали Эребру, поскольку организаторы боялись беспорядков, которые могла учинить стокгольмская чернь, — у всех была еще свежа память об убийстве Ферзена. Занятно, что вокруг Бернадота развернулась агитационная кампания, где в ход пошли его портреты, похвалы и посулы. Разумеется, решающую роль в кампании сыграло то, что Жан Батист Бернадот, несомненно, был человеком сильным и энергичным, тогда как датский принц означенными достоинствами не обладал; помимо всего прочего, риксдаг рассчитывал, что теперь, при поддержке Наполеона, Швеции удастся отвоевать утраченную Финляндию. Сомневающихся уговорили, пообещав им, что маршал с его богатствами поставит на ноги расшатанную шведскую экономику: в ту пору личного состояния высокопоставленного французского военного вполне бы хватило на покрытие государственного долга Швеции. (Сей факт французским военным следовало бы выдвигать в качестве аргумента на переговорах о восстановлении прежнего уровня жалованья.)

Ни одной из надежд не суждено было осуществиться — это касается и поддержки со стороны Наполеона, и отвоевания Финляндии, и вложения средств кронпринца в шведские финансы. Однако и того, что Швеция получила, оказалось достаточно: оздоровлению шведской экономики способствовали, в частности, хозяйственный нюх Жана Батиста и его опыт распутывания армейских счетов.

Жан Батист Бернадот стал престолонаследником и в знак уважения к усыновившему его Карлу XIII прибавил к своему имени французское Шарль. Правящий монарх был очарован речистым военачальником, который пользовался в Швеции таким успехом, что привел в восторг даже несчастную вдову Густава III. Очень скоро Шарль Жан был преобразован на шведский манер в Карла Юхана. Духовенство, с тревогой думавшее о том, как справиться со сложной задачей привития кронпринцу протестантизма, обнаружило, что тот уже неплохо подкован и по этому предмету, а также давно прикипел душой к Аугсбургскому исповеданию.

Восемь лет Карл Юхан считался престолонаследником. Он не только не заручился поддержкой Наполеона в борьбе за отвоевание у России Финляндии, но, свободный от многовекового заблуждения шведов, сказал себе, что сражаться с весьма сильным в тот период Российским государством бессмысленно. Он также отчетливо понимал, какая судьба ожидает честолюбивые планы Наполеона. В конце августа рокового 1812 года, когда наполеоновская Великая Армия уже пересекла российскую границу, Карл Юхан имел встречу с царем Александром I. Свидание состоялось в Або[8] (городе, который находился под юрисдикцией России). Александр I проникся доверием к Карлу Юхану и какое-то время подумывал о том, чтобы назначить его главнокомандующим российской армией, не говоря о других планах, которые он лелеял в отношении своего новообретенного франко-шведского друга. В небольшом абоском доме, в котором они встретились и который сохранился до сих пор, внешнеполитический курс Швеции был повернут на сто восемьдесят градусов и приняты новые внешнеполитические установки, действующие до сих пор, — к несказанной радости шведов и в качестве освобождения России от хотя бы одной из многочисленных проблем, какие сами правители этой страны нередко создавали вдоль ее протяженных границ.

Как наследник шведского престола Бернадот тотчас стал главнокомандующим и автоматически приобрел звание генералиссимуса. С годами это звание делалось все более редким, и в XX веке его носили лишь Чан Кайши, Франсиско Франко и Сталин — не приходится удивляться, что оно снискало дурную славу. Карл Юхан начал играть важную роль в коалиции против Наполеона, причем его гасконская гордость от этого отнюдь не пострадала. Одно время казалось, будто он обижен на товарищей по оружию, но его сотрудничество ценилось ими столь высоко, что, посовещавшись, русский царь, австрийский император и прусский король независимо друг от друга спешно отрядили курьеров с высочайшими военными наградами своих стран, дабы умаслить несговорчивого шведского наследника из По. Ход был грубый, и Карл Юхан, вероятно, украдкой усмехнулся, — однако он сработал.

Наследнику престола в знак благодарности за содействие позволили выступить в поход для завоевания Дании и Норвегии, что и было им сделано в течение нескольких дней.

В разгар этих событий Карл Юхан едва не стал французским королем. Сказать по правде, шведский престолонаследник, участвуя в борьбе против Наполеона с целью захвата для Швеции Норвегии, имел в виду и эту, куда более крупную, добычу. Карл Юхан старался щадить не только шведских солдат — не менее осмотрительно, дабы не скомпрометировать себя, обходился он и с противником, с представителями его собственной нации. Еще на встрече в Або двумя годами ранее Александр I намекнул Карлу Юхану на хорошие перспективы. Однако когда дошло до дела, осторожный генерал проявил излишнюю осмотрительность, так что его добрая старая привычка везде опаздывать сыграла с ним злую шутку.

После встречи в Або царь Александр подумывал посадить Бернадота на французский трон. Эта мысль по-прежнему импонировала ему… но не импонировала Талейрану и Меттерниху. Если бы в 1814 году Карл Юхан явился в Париж чуть раньше, принимал бы царя Александра во французской столице он, а не Талейран, и тогда, возможно, королем Франции стал бы Бернадот, поскольку заправлял Европой в то время Александр I и все делалось по его хотению. В таком случае Швеции пришлось бы в третий раз искать наследника престола. Но Бернадот припоздал, так что Талейран успел сказать: «Не хватит ли с нас военных на этом посту?»

Может, для Карла Юхана так было лучше? После 1789 года французским правителям редко позволяли достаточно долго оставаться у власти.

С тех пор как Жан Батист Бернадот стал шведским королем, он изрядно утратил добрую славу, какой пользовался во Франции. «Чаще всего его считают предателем», — объясняли опытные французы интересующимся шведам.

В свое время Густав II Адольф так и не стал германским императором: он умер, прежде чем этим планам суждено было осуществиться. Карл XIV Юхан так и не стал французским королем: он опоздал в Париж.

Карлу Юхану пришлось удовлетвориться Норвегией, завоевание которой произошло легко и быстро. Норвежцы избрали королем принца, которого Бернадот однажды уже вывел из игры (в 1810 году, в Эребру) и который теперь был вынужден с позором отречься. Между тем 17 мая 1814 года норвежцы успели принять собственную конституцию. Ее Карл Юхан милостиво им оставил, в благодарность за что норвежцы сохранили имя своего победителя и захватчика в названии главной улицы столицы, и даже его конная статуя уцелела. Это напоминает Хельсинки (бывш. Гельсингфорс), где после освобождения 1917 года остались и улица имени русского царя Александра II, и его статуя на Сенатской площади.

Итак, Карлу Юхану пришлось удовольствоваться титулом шведского (и норвежского) короля, что он в минуты грусти по понятным причинам считал менее престижным, чем быть французским маршалом. Даже будучи всего лишь наследником престола при Карле XIII, волевой Карл Юхан, по сути, правил Швецией, хотя всячески старался выказывать свое почтение слабоумному Карлу XIII (это входит в гасконский кодекс чести). В 1818 году престарелый король, проведший на престоле девять лет, отошел в мир иной, и Швеция обрела нового короля — единственного из своих правителей, чье имя запечатлено на Триумфальной арке в Париже.

В соответствии с принятым в 1809 году законом о формах государственного правления власть в Швеции следовало разделить между королем и риксдагом, однако Карла XIV Юхана это не очень-то смущало. Правил он в основном по собственному усмотрению, и его авторитет был настолько высок, что все сходило ему с рук. Но, как утверждают даже современные историки, это все-таки была просвещенная монархия. Константин Понтин, который перевел на шведский язык работу Алексиса Токвиля[9] «О демократии в Америке», получил от самодержца награду за то, что сделал сие демократическое сочинение доступным шведам.

В 1810–1844 годах было осуществлено много важных реформ. Торговая политика развивалась в сторону свободной торговли и либерализации экономики, была приведена в порядок финансовая система. Сидевший на троне великий полководец время от времени ронял фразу: «Возможно, в Швеции найдутся военачальники куда лучше меня, но хозяйственника лучше меня здесь не найти», — это качество экономный француз ценил превыше всего. Карл Юхан строил каналы. Он происходил из страны с древней культурой сооружения каналов (достаточно вспомнить фантастический Южный канал[10], построенный в XVII веке неподалеку от его родных краев) и изо всех сил поддерживал идею Гёта-канала — это грандиозное предприятие, как и многие другие подобные проекты, оказалось куда более дорогостоящим, чем поначалу рассчитывали руководители. Разумеется, главной реформой в правление Карла XIV Юхана стал недостаточно оцененный современниками закон 1842 года о народной школе. Закон был принят не по инициативе короля, но при активной поддержке его прогрессивно настроенного сына Оскара и составлял часть Бернадотовой просвещенной деспотии. Что большинство шведского народа на столь раннем этапе умело читать и писать, подтверждает такой знаток истории техники, как профессор Ян Хульт из Высшего технического училища в Гётеборге: грамотность стала предпосылкой того, что мы легко присоединились к индустриализации, начавшейся сразу после эпохи Карла Юхана. Батрак, сменивший плуг на завод или фабрику, мог прочесть инструкции к станку и следовать им. Да и многие простые новшества в области здравоохранения, приготовления пищи и т. п. внедрялись теперь гораздо быстрее.

В 1810 году, когда Карл Юхан стал кронпринцем и главнокомандующим, он ввел в Швеции всеобщую воинскую повинность, перенеся в Скандинавию опыт, который приобрел в результате революционных войн во Франции. Эта мера вызвала серьезные волнения по всей стране, особенно в провинции Сконе, где в 1811 году около 40 человек были убиты во время бунта в Клогерупе. В общей сложности по всей Швеции приговорили к смертной казни 34 человека, однако подверглись ей трое — здесь мы опять имеем дело с решительными и широкими жестами гасконца, который считал нужным сначала внушить к себе уважение, а затем переходить к более умеренным действиям, чтобы не возбудить слишком злых чувств. Ведь после убийства Ферзена минуло всего два года. Карл Юхан постарался разузнать все возможное об этом ужасном событии, а заодно и об убийстве Густава III, которое произошло в 1792 году. Естественно, его подозрительность только усиливалась оттого, что он не владел шведским языком. Похоже, его «тайное разведывательное управление» сосредоточило внимание на докладах столичных трактирщиков: очевидно, то, что выбалтывали в буйстве и подпитии завсегдатаи стокгольмских кабаков, достаточно верно отражало настроения в стране.

Беспорядки возобновились в 1838 году, когда за пасквили против короля арестовали Магнуса Якоба Крузенстольпе[11] и погибли несколько человек. Одновременно на улицах Стокгольма разразились антиеврейские волнения, к счастью, крайне редкие в Швеции, поскольку к тому времени, когда евреям в конце концов разрешили селиться в Швеции, королевство достигло определенной степени цивилизованности. Волнения возникли потому, что правительство отчасти ослабило запреты на проживание в Швеции последователей Моисеева закона, — в результате отмена запрета отодвинулась еще на некоторый срок.

И все же по сравнению с Европой в Швеции было на редкость тихо и спокойно. Уважая независимость судов, Карл XIV Юхан, с другой стороны, несколько изменил закон о свободе печати и затем попытался использовать его для запрета неугодных ему газет и журналов. Это привело к забавному эпизоду в истории шведской печати, когда запрещенная газета «Афтонбладет» сначала вышла как «Вторая Афтонбладет», а в конечном счете как «Двадцать шестая Афтонбладет», после чего король уступил — вместо того чтобы, как настоящий деспот, прибегнуть к более грубым мерам. Гас конская дистанция между начальной громогласностью и завершающей умеренностью необычайно наглядно проявляется в случае с основателем Драматического театра Андерсом Линдебергом[12]. Его приговорили к смертной казни за оскорбление величества (выпад против короля в бумаге, направленной властям). Король простил Линдеберга и заменил казнь трехлетним заключением в крепости. Линдеберг отказался от помилования, требуя, чтобы ему отрубили голову; тогда власти придумали примечательную амнистию — по случаю двадцать четвертой годовщины вступления Карла Юхана на берег Хельсингборга в качестве только что избранного престолонаследника! О подобной амнистии в Швеции дотоле слыхом не слыхали. Затем строптивого бунтаря, виновного в оскорблении монарха, выманили из камеры на ежедневную прогулку по тюремному двору, одновременно оставив открытыми ворота к свободе. Неизвестно, удалось ли Карлу Юхану достаточно напугать таким способом других журналистов.

Несмотря на спорадические попытки, выучить шведский Карл Юхан так и не сумел, хотя со временем стал разбирать многое из того, что говорилось на нашем жестковатом языке. Зато кронпринц Оскар быстро освоил чужой для себя язык — он ведь приехал в Швецию ребенком — и помогал отцу разучивать наиболее важные речи. А вот королева Дезире (сиречь Дезидерия) долго отсутствовала в новой стране; она лишь на короткое время приезжала в Скандинавию в качестве кронпринцессы, но вскоре покинула эту, по ее выражению, «родину волков», причем покинула в раздражении, как утверждают историки, которые затем удивленно констатируют, что после многих лет жизни в Париже, утомленная от «порханий» с предположительно платоническим возлюбленным, который тоже устал от нее, возвратилась в 1823 году на эту самую родину волков и более-менее успокоилась.

Возможно, в 1823-м на ее расположении духа отразилось то, что она успела стать первой дамой королевства, тогда как десятью годами ранее была третьей по рангу после королевы Гедвиги Шарлотты и вдовы Густава III.

Похоже, отношения между супругами сохранялись хорошие — согласно проверенной французской модели, по которой партнеры не вмешиваются в дела друг друга, пока дела эти, как говорится, ведутся аккуратно. Дезире порхала по Европе за своим благородным платоническим возлюбленным (а возможно, между ними были и более теплые отношения); у Карла Юхана всегда были знакомые дамы — и когда он был французским военачальником, и когда стал шведским королем. Затем он переметнулся (ох уж эти французы!) к фаворитке Карла XIII — красавице по имени Марианна Коскулль, из рода Магнуса Браге[13]. По рассказам, она была не только очаровательна, но к тому же талантлива и образованна — качества очень важные, если не сказать более важные, нежели очаровательность.

Спустя несколько лет Карл Юхан утратил популярность, которую имел как наследник престола и человек, расширивший Швецию за счет Норвегии (между прочим, практически самостоятельной державы). Он правил как ему вздумается, из спальни, нередко вставая с постели уже во второй половине дня. «Фаворит» граф Магнус Браге настолько поднаторел во французском языке, что у него не было проблем даже с гасконским диалектом Карла Юхана; он сидел подле монаршего ложа, получая указания, как управлять страной, это называлось «спальной сессией». На самом деле привычка проводить значительную часть дня в постели осталась у Карла Юхана от военных походов, где он выучился писать, положив бумагу на задранные колени за неимением письменного стола. Однако, если слегка расширить перспективу, можно сказать, что он правил Швецией примерно так же, как в бытность военным наместником правил отдельными частями покоренной Германии, хотя то, что выглядит вполне гуманно и цивилизованно со стороны командующего иностранными оккупационными силами, не всегда представлялось уместным в мирной, избалованной и независимой Швеции, тем не менее все функционировало. Историки не выдвигали обвинений против «фаворита Браге», который, похоже, свои карманы особо не набивал, но работал до потери пульса. Действительно, в Швеции наступили тишина и спокойствие — после неразберихи периода свобод, после театрализованного самодержавия Густава III, который в свое время прервал так или иначе многообещающий демократический процесс, после катастрофической безрассудности и старческого слабоумия Карла XIII, каковое в конечном счете запросто могло привести к большому ущербу для державы.

Карл Юхан ни на минуту не забывал, что он пришелец на этом троне. Его крайне интересовал вопрос, существует ли стремление восстановить на престоле прежний королевский род. И неудивительно, что человек, сделавший карьеру во время революции, террора, при капризном императоре, испытывал тревогу, а что старые королевские роды могут вернуться, любой француз прекрасно знал.

Когда Карлфельдт в своем стихотворении «Карл Юхан» пишет: «Слова, как гром небесный, гремят из этих уст. /Приказ отдать он может на языке любом — /Придворные и слуги исполнят их бегом», — он намекает на знаменитые вспышки гнева Карла Юхана, конечно же, превратно трактовавшиеся в Швеции, где подобное поведение означает совсем другое, чем в Южной Франции. Но старый вояка перебрался в Швецию в возрасте сорока семи лет и стал королем в пятьдесят пять; он был человеком средних лет, уже сложившейся личностью. Одной из наиболее сильных сторон этой личности была способность останавливать бегущих в панике солдат, что он делал бурными вспышками гнева — вполне осознанными и точно дозированными. Так почему бы не прибегнуть к испытанной тактике для управления странным государством, населенным меланхоличным, пахнущим водкой и не слишком понятным народом?

Что чахоточный Карл Юхан предпочитал сидеть в заботливо натопленных покоях большого и холодного Стокгольмского дворца, тоже вполне понятно: таким образом туберкулезник из Южной Франции сумел дожить до восьмидесяти одного года — неплохое начало для легендарного долголетия Бернадотов, да и вообще большой успех для всякого жителя страны.

Он имел привычку брызгать одеколоном на тех, от кого пахло табачным дымом. Сейчас, когда ширится осознание вредности табака, выглядит это, пожалуй, не столь эксцентрично. Впрочем, Карл Юхан вообще привык разбрызгивать вокруг себя одеколон; Ханс Бьёркегрен[14], изучавший его и не принадлежащий к числу его поклонников, считает, что по этой причине он постоянно находился в состоянии алкогольного опьянения. Может, и так. Однако запах одеколона все же приятнее многих других, преобладавших в ту пору. Кстати, крепкие напитки король употреблял умеренно.

Временами история позволяла себе иронически усмехнуться, как в 1830 году, когда в Стокгольм прибыл французский посланник — сын его собрата по оружию и вечного противника Нея. После Июльской революции Франция вернулась к триколору, но, когда Ней младший вывесил сей революционный национальный символ перед французской миссией, Карл Юхан сделал ему реприманд. Сине-бело-красный стяг убрали, ибо в монархической Швеции он был неприемлем. Однако что думал в глубине души король Карл Юхан, который тридцатью двумя годами ранее, как посол Французской республики генерал Бернадот, вызвал в Вене беспорядки, самолично вывесив триколор в родном городе Марии Антуанетты?

А как насчет самой большой иронии, ведь Карл Юхан якобы никогда не позволял никому присутствовать, пока он одевался, из-за татуировки «Смерть королям!»? Как говорят итальянцы, «если это и неправда, то хорошо придумано», и люди сведущие с ними согласны, причем по нескольким причинам. Но не менее громко свидетельствуют сохранившиеся газеты 1797 года, как французские, так и английские, где генерал Бернадот пишет: «Республиканец по принципам и убеждению, я до самой смерти буду сражаться с роялистами». Возможно, легенда о татуировке берет начало отсюда?

Эта длинная глава о прародителе королевского рода Бернадотов, князе Понтекорво, открывалась замечанием, что он лучший шведский король всех времен, а сей факт не только малоизвестен, более того, он даже не упомянут ни в школьных учебниках, ни в иных письменных источниках.

Почему же он в Швеции король номер один по всем статьям?

Потому что после его восхождения на трон в 1818 году у нас в стране всегда царил мир.

На шведской территории не было ни вражеских войск, ни военных действий с тех пор, как в 1810 году он ступил на берег в Хельсингборге, а мир, если быть точным, царит со времен пустякового похода против Норвегии в 1814 году. Даже столь закоренелый республиканец, как автор этой книги, слегка сдерживается, сознавая, что при Бернадотах Швеция всегда жила в мире. Здесь налицо связь меж двумя совершенно разными феноменами, напоминающая ситуацию на Гибралтаре: пока живы единственные европейские обезьяны, гибралтарские макаки, эти скалы, по легенде, останутся британскими. В нашем случае причинная связь (после Карла Юхана) приблизительно столь же сильна. Однако британцы лелеют своих макак.

Все деяния, политика и настрой Карла XIV Юхана соответствуют этому сознательному курсу. Хорошая дисциплинированная армия, максимально возможное — лучше всего полное — невмешательство в чужие дела. Его сын и старший внук подвергали риску эту сознательно мирную политику, но Карл XIV Юхан приучил шведский народ жить в мире — в мире, обеспеченном целенаправленной политикой и наличием достаточно многочисленной собственной армии; обходится она недешево, но лучше свои войска в стране, нежели чужие. «Война — самая большая беда из всех, какие можно помыслить», — внушал он своему сыну; обдумывая военные законы, надо хорошенько помнить об этом.

Став в 1818 году королем, Карл Юхан сделал классическое по формулировке заявление (сегодня эта формулировка, встреться она в каком-либо сочинении, вызвала бы нарекания стилистов из-за отсутствия согласования, хотя в других языках и в других традициях она вполне приемлема), что «в силу расположения обособленная от прочих частей Европы, наша политика должна как особое преимущество постоянно обязывать нас никогда не участвовать в распрях, чуждых скандинавским нациям». Как комментировал это высказывание умница Кристер Вальбек с учетом того, чему мы успели (или должны бы успеть) научиться к концу XX века, данное программное заявление исходило из того, «что европейские распри касались проблем, которые либо не затрагивали Швецию, либо (что подразумевается) для Швеции было слишком рискованно в них встревать. Оба эти постулата ставились под вопрос при целом ряде важнейших решений относительно позиции Швеции после Карла Юхана. Однако же второй подразумеваемый постулат в конечном итоге всегда перевешивал».

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Дать народу прочный мир, положить начало рекордно продолжительному мирному периоду, который вполне достоин упоминания в «Книге рекордов Гиннесса», — подвиг, который трудно превзойти. Обиды Карла Юхана на прессу и прочие недостатки, вокруг коих незачем поднимать шум, если вспомнить, как в ту эпоху вообще управляли странами, — все это блекнет перед его уникальным в истории Швеции подвигом.

Почему же именно об этом в исторических трудах пишут так мало?

Потому что шведы есть шведы: такие же люди, как все, не способные оценить лучшее, что имеют, склонные считать чудесные дары обычным порядком вещей, а зачастую не способные и понять, что этот долгий мирный период в жестоком мире мы имели не только благодаря изрядной порции везения, но и благодаря армии, с международной точки зрения непомерно многочисленной. Такое впечатление, что нет даже серьезной исторической работы о том, как Швеции удалось почти две сотни лет прожить в мире со своим окружением, об этой сложной, запутанной, часто неосознанной, причудливой и благословенной сказке.

Вскоре после того, как в 1844 году Карл XIV Юхан в восемьдесят с лишним лет отправился к праотцам, как все старые короли, любимый народом, был написан один из самых знаменитых приключенческих романов во французской литературе. От своего отца, генерала Тома-Александра Дави де ла Паллетьер Дюма, автор наверняка слышал рассказы о гордом, щедром, отважном, словоохотливом, не отличавшемся живостью ума, а порой напыщенном гасконце Бернадоте, весьма известном среди французских революционных вояк; ведь отец-генерал вместе с Бернадотом сражался в 1797 году при Тальяменто и Изонцо.

Короче говоря, д’Артаньян из «Трех мушкетеров» — портрет молодого Жана Батиста Бернадота.

Тридцать четыре года Швецией правил четвертый мушкетер.

Но подвиг реального Бернадота куда больше подвигов вымышленного д’Артаньяна.

КАРЛ ЮХАН

Далекарлийская картина

Карл Юхан, наш Карл Юхан! — кричат со всех сторон.

И вот король из замка выходит на балкон.

На Стрёммен он взирает, высок, черноволос.

И всех нас восхищает его орлиный нос.

В руке король сжимает державный скипетр свой.

Его он простирает над нами и страной.

Да, важных птиц немало слетало с дальних сел.

Карл Юхан, он — царь-птица, и ворон, и орел.

Он честь на поле брани и славу заслужил,

Гнездо уппландских Васов в Стокгольме заселил.

Стоит король Карл Юхан на Мурском берегу,

Коль он протянет руку — пожать ее могу.

Он мне, простому парню, улыбку подарил

И тонкими устами со мной заговорил.

Пусть он не далькарлиец (и я ведь не француз!),

Слова, как гром небесный, гремят из этих уст.

Приказ отдать он может на языке любом —

Придворные и слуги исполнят их бегом.

А если улыбнется, увидят все вокруг,

Что доброту он прячет от свиты и от слуг.

Но знает наш Карл Юхан, что весь честной народ

Добро его заметит, любовь его поймет.

Он рад бы в авантюры со всех пуститься ног,

Но, долг свой исполняя, себя он превозмог.

Карл Юхан! О Карл Юхан! Тебя забрал Господь.

Твоя душа на небе, земле досталась плоть.

Картину погребенья хранит старинный холст:

Несут под марш «Карл Юхан» героя на погост.

Несут далекарлийцы гроб тяжкий на плечах.

Печаль навек застыла в заплаканных очах.

Тебя мы не забудем, наш сказочный король.

В старинной шведской саге твоя прекрасна роль.

Ты словно птица Феникс из пепла восстаешь,

Сквозь войны и пожары спасенье нам несешь.[15]

Эрик Аксель Карлфельдт

Оскар I, у которого нет конного памятника

Оскар I — самый неприметный, самый блеклый из Бернадотов. Конные памятники его отцу и его старшему сыну красуются на центральной площади Стокгольма. Но где же памятник Оскару I?

Одни ученые мужи считают его человеком слабым и достойным сожаления, другие же, не менее ученые мужи, наоборот, причисляют его к «нашим великим и значительным королям», выдвигая мотивацию, с которой не поспоришь, — все его реформы. Тем не менее среди королей династии Бернадотов Оскар I остается самым неприметным. Он сменил на троне одного из ярчайших и наиболее значительных королей, каких имела страна, а наследовал ему один из самых малозначительных, зато самый любимый народом. Судьба не благоволила благородному и даровитому Оскару I. И конного памятника он, как сказано выше, не имеет.

Правил он пятнадцать лет, меньше всех Бернадотов, чуть дольше сына, Карла XV, который, кстати, в течение двух последних лет жизни Оскара I был регентом. Ныне об Оскаре I, вероятно, знают, что он благосклонно относился к прогрессу и имел детей с актрисой и что Стриндберг[16] полагал, будто он заразил ее сифилисом и сам умер от этой болезни. То и другое не соответствует действительности, на самом деле король скончался от опухоли мозга.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Заслуги его вправду значительны. Многие важные реформы и в последние годы правления его отца, и в собственное его правление стали возможны именно благодаря ему. Ради монархии он успешно предпринял важные усилия: обеспечил дальнейшее продолжение династии, оставив четверых сыновей, и подобно отцу продолжал править под либеральным флагом, но вдали от парламентаризма.

Имя Оскар стало в Швеции обозначением целой эпохи, как имя Виктория в Англии. Марки обуви, крепости, названия населенных пунктов, средней руки анекдоты — повсюду обнаруживается Оскар. Виной тому не всегда Оскар I, столь же часто это Оскар II, его сын, но как раз с Оскаром I (1799–1859) это имя вошло в шведскую историю. Родился он на улице Сизальпин в Париже. «Это я придумал назвать его Оскаром!» — говорил на старости лет Наполеон, поскольку в то время, когда его бывшая пассия родила будущего шведского короля, будущий император Франции с огромным восторгом читал французский перевод шотландской подделки — «Поэм Оссиана». В ту пору эти стихи совершали триумфальное шествие по Европе. Их считали подлинными героическими сказаниями древности, тогда как на самом деле их сочинил Макферсон[17].

По мнению историков, претензии Наполеона были столь же необоснованны, сколь и утверждения Макферсона, будто «Поэмы Оссиана» — подлинная древность. Но если некто напишет, что Оскар — «имя скандинавское», то фактически не погрешит против истины. Прежде чем в Шотландии появился Оскар, в Исландии имелось вполне скандинавское имя Асгейр, по-шведски Асгар, а по-англосаксонски Осгар, не говоря уже о том, что существовала и латинизированная форма Ансгарий.

Маленький Оскар Бернадот был идеальным кронпринцем. Да, сначала, разумеется, кронпринцем был его папенька Карл Юхан, Оскар же стал наследным принцем только в девятнадцать лет. Высокий, элегантный, красивый, одаренный, он получил основательное образование и имел, пожалуй, лишь один изъян: как и отцу, ему недоставало живости ума. Отец очень его любил: сохранилась нежная переписка, не по годам серьезная со стороны сына, как часто бывает в высокопоставленных семьях. Юным кронпринцем он порой изрядно хворал. Однажды, когда он слег в «лихорадке», даже опасались за его жизнь. Потрясенный Карл Юхан заперся в своих покоях, плакал от отчаяния и молился.

Отношения между отцом и сыном отличались не только доверительностью и нежностью. Перед нами один из тех любопытных случаев в истории, когда сильный и деспотичный отец сознательно воспитывал у многообещающего и даровитого сына куда более либеральные взгляды, чем позволял иметь себе самому.

Хотя Карл Юхан не был этаким восточным деспотом, шведский народ все ж таки роптал под его решительной, пусть и просвещенной деспотией. Признанно либеральный кронпринц Оскар стал надеждой нации. Во многих тогдашних свидетельствах о том, как его любили, сквозит искренность, это не просто обычные реверансы перед королем. Кронпринц подавал надежды, что удастся избежать тревоги и нестабильности, какие последовали за низложением Густава IV Адольфа и продолжились, когда искали преемника Карлу XIII. То, что во многих уголках мира преобладает наследственная монархия, объясняется простым обстоятельством: при наследственной передаче власти есть риск получить плохого короля, но куда хуже хаос, который может возникнуть при передаче трона иным способом.

В молодости кронпринц Оскар пел, танцевал и скакал верхом — при всеобщем одобрении. Публиковал прогрессивные статьи и трактаты за вполне прозрачной подписью, а его книгу о желательных аспектах тюремных реформ перевели на многие языки. Когда оппозиционная пресса рассуждала о «Будущем», порой это был псевдоним для кронпринца. Некоторое время даже поговаривали о том, не заставить ли Карла Юхана отречься от престола, дабы поскорее посадить на трон Оскара. Но Оскар был идеальным кронпринцем: он и внушал либеральные надежды — что одновременно их успокаивало, ведь «Будущее» рано или поздно непременно наступит, — и оставался лояльным и преданным сыном, который нежно любил отца. И скорбел, когда отец, старый и наконец-то вновь любимый народом, приказал долго жить.

Есть в Швеции песня под названием «Королевский гимн». Раньше, давным-давно, ее знали все, но даже моему поколению не довелось учить ее в школе (я пошел в приготовительный класс в 1950 году). Она производит особенное впечатление, ее с воодушевлением поют честолюбивые монархисты, когда король выступает официально, а большинству населения она прежде служила главным образом для проверки полноты карточной колоды, потому что «Из шведского сердца глубин» и т. д. содержит ровно пятьдесят два слога. Попробуйте сами на новой колоде, без джокеров, и убедитесь.

Но если учесть, что сей гимн написан в тот год, когда Оскар I взошел на шведский трон, все-таки становится интересно. «Будь верен ему и роду его» — н-да, род тогда состоял из четверых маленьких мальчиков и одной девочки. «Не делай бременем ему корону /И веру всю свою отдай ты трону» — речь идет о тяге народа к стабильной династии, чтобы молодой либеральный любимец народа оправдал надежды, какие все на него возлагают.

Финал «…народ обвеянного славой племени» — напоминание, что этот молодой, рожденный во Франции отпрыск рода, который шведская знать в своем кругу по-прежнему именовала выскочками, прибыл в страну, гордую своими предками-разбойниками (викингами) и тем, что она одна из старейших в Европе (ну-ну).

Это не делает «Королевский гимн» высокой поэзией. Однако стихи К. В. А. Страндберга[18] некогда были чуть ли не боевой песней прогрессивных либералов, а не просто консервативным прославлением монархии.

Династия, преемственность трона зависели от Оскара, ведь он был единственным сыном. Когда пришла пора молодому принцу самому продолжить династию, в его жизни начинается один из тех жениховских периодов, что отражены в записях лояльных хронистов. Конечно, он разъезжал по Европе, смотрел молодых благорасположенных принцесс (точнее, принцесс с благорасположенными родителями) и вдруг — нашел самую лучшую, самую красивую, самую умную и влюбился, а она, разумеется, тоже не могла не влюбиться в чудесного молодого принца. Такую историю рассказывают не обо всех королевских помолвках, в иных случаях обстоятельства вопиюще жестоки, чтобы приукрашивать их подобным образом.

В современных сказках продолжение решающей влюбленности слишком часто звучит так: и жили они счастливо, пока адвокаты не развели их. Для давних королевских особ финал зачастую гласил: и жили они счастливо, она — с все новыми детьми, он — с все новыми любовницами.

Род Бернадотов был выскочкой среди королевских особ Европы, и как нельзя более удачно, что столь же красивая, сколь и одаренная юная дама, в каковую влюбился Оскар, оказалась дочерью Евгения де Богарне[19], который хотя и был отпрыском французского аристократа, но в остальном сделал карьеру, похожую на карьеру Карла Юхана. Евгений достиг при Наполеоне высоких военных чинов. И его карьера не сказать чтобы пострадала от того, что Наполеон женился на его матери Жозефине; папеньку Богарне гильотинировали в 1794 году за военные неудачи.

Родился Евгений «всего-навсего» виконтом и некоторое время был вице-королем Италии; однако женился он на дочери баварского короля, что помогло ему неплохо преуспеть и после падения Наполеона. Тесть-король сделал его «герцогом Лейхтенбергским», и позднее это имя всплывет в российском императорском доме, куда после удачного брака приняли одну из ветвей Лейхтенбергов: они числились в придворном календаре, в перечне членов царской фамилии, однако не имели права наследовать престол, и потому обладатели оного права называли их «The Half Sovereigns», то бишь «полусуверенами». Вот что касается Богарне и Лейхтенбергов.

О Жозефине, пожалуй, шведский народ — не в пример ее сыновьям — ничего особенно дурного сказать не мог. Ее свекровь Дезире, мягко говоря, популярностью не пользовалась, выставляла себя на посмешище своими затеями и причудами. Жозефина явно получила куда лучшее воспитание. В первую очередь она озаботилась продолжением династии.

Через три года после свадьбы она родила первенца, будущего Карла XV. В наше время три года без детей не срок, но в ту пору господствовала иная точка зрения. Поговаривали даже, что столь долгая задержка обусловлена одним или несколькими выкидышами. Однако после рождения Карла 3 мая 1826 года дети рождались один за другим: 18 июня 1827 года — Густав, 21 января 1829-го — Оскар, 24 апреля 1830-го — Евгения и 24 августа 1831-го — Август. Желающий может подсчитать на пальцах. Оскар был не из тех, кто после очередных родов надолго оставлял жену в покое; впрочем, ее жизненная задача в том и состояла, чтобы рожать детей.

Поддерживать жизнь династии — дело не самое простое, сколько бы ни родилось мальчиков, особенно в былые времена. Все четверо сыновей выросли и достигли брачного возраста, но мужскую линию рода продолжил лишь один — Оскар.

У старшего сына, Карла XV, был ребенок мужского пола, однако же умерший в младенчестве, а что единственная его дочь играет немаловажную роль в дальнейшей генеалогии монаршей Европы, для продолжения рода Бернадотов значения не имело.

Принц Густав умер молодым, не успев оставить детей, — в противном случае перечень шведских королей выглядел бы совсем иначе!

Младший, Август, дожил до сорока двух лет, но он и его маленькая чудачка-жена, которая пережила его на четыре десятилетия, вообще не имели наследников.

Стало быть, все зависело от третьего сына, Оскара, и он чин чином произвел на свет четверых мальчиков; трое из них имели многочисленное потомство, составляющее ныне довольно многочисленный род Бернадотов. Иными словами, все шведские Бернадоты ведут свое происхождение от Оскара II (и детей принца Карла, ну и, как упомянуто выше, от Карла XV).

Вернемся теперь к Оскару I.

Поскольку родился не шведом, он в частной жизни был таким же французом, как и его отец. Среди множества его юношеских пассий самой пламенной оказалась скорее француженка, чем шведка, — юная Жаккетта Лёвенъельм, которую описывают так: «Добросердечная и легкомысленная, красивая, элегантная, знающая языки, струящая вокруг себя атмосферу густавианской ветрености, она не страшилась опасностей вроде обмана и клеветы. Еще в юности ее отличала жажда жизни, превозмогавшая все препоны». Звучит как описание идеальной возлюбленной для молодого кронпринца французских кровей; с обидой эту связь воспринял единственный человек — ее муж. Он был старше ее, офицер, дипломат, граф и как будто бы питал привязанность к Оскару, но очень терзался из-за сложившейся ситуации.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Жаккетта родила от кронпринца дочь, которую крестили Оскарой. Лёвенъельма отправили послом в Константинополь, а когда нежная страсть Оскара остыла, Жаккетта утешилась с другими. Осуждать ее, может, и не стоит, однако граф Лёвенъельм, простив жене роман с членом королевской фамилии, не простил ей других утешителей и добился развода, который из уважения к королевскому дому обошелся без огласки пикантных подробностей; разведенная супруга вышла за Уно фон Тройля, который опять-таки стал шведским послом в Константинополе. Она последовала за мужем в этот город и там умерла.

Самым знаменитым из любовных романов Оскара была связь с Эмилией Хёгквист, которая уже имела дочь от сына английского посла, когда кронпринц примерно в 1834 году угодил в ее сети. Вскоре она перебралась в квартиру подальше от королевского дворца, точнее, на площадь Густав-Адольфс-торг, в дом, где ныне помещается Средиземноморский музей; теперь у кронпринца Оскара было две семьи, между коими он делил свое время. Пожалуй, на Густав-Адольфс-торг ему жилось веселее, вероятно, светская жизнь там была свободнее и непринужденнее.

Эмилия Хёгквист, успешная актриса, дочь простого официанта, родилась в 1812 году. Она пользовалась большой популярностью, но, как говорят, привлекала поклонников скорее красотой и шармом, чем талантом. От Оскара она родила двух сыновей, так называемых принцев Лапландских: Яльмара (р. 1839) и Макса (р. 1840). Яльмар скончался в Лондоне после бурно прожитой жизни, Макс стал коммерсантом в Китае.

Связь Оскара с Эмилией закончилась через несколько лет после рождения сыновей. Эмилия умерла в 1846-м, и совсем не по той причине, какую выдвигал Стриндберг, а от рака.

Стоило ли жалеть Жозефину, когда Оскар ушел к Эмилии? Трудно сказать. Возможно, она действительно так огорчалась, как говорят; однако многие монаршие супруги вполне трезво принимали условия своего возвышения. Следует отметить, что после пятерых детей, которых она родила одного за другим, в возрасте от девятнадцати до двадцати четырех лет, других детей больше не было. И почти тогда же появляется Эмилия. Возможно, Оскар, решив, что Жозефина выполнила свою задачу касательно престолонаследия, избавил ее от дальнейшего сожительства, сопряженного соответственно с изнурительными родами (что в ту пору было небезопасно), и подумал, что имеет право на зрелые мужские радости в другом месте?

Жизнь Оскара I совпадает с началом новой эпохи. Как сообщалось, импорт каменного угля за три года утроился: новомодный пар открывал широкие перспективы, не то что ветер и энергия воды.

Оскар ступил на свою стезю как долгожданный либерал, но, как бывало с многими королевскими особами, начинавшими так же, со временем прогрессивность его поостыла. Тем не менее в общении он явно был проще, чем его отец, и не отличался такой напыщенностью. Это привело к консервативному культу памяти Карла Юхана. «Мысль о том, что Карл Юхан может осерчать, держала народ в узде, сколько бы король ни донимал его. При появлении монарха наступала тишина; здесь же стоял шум», — сетовал недовольный майор Эрик Флак во время поездки в Норвегию в 1846 году. Когда Оскар однажды отправился в Норрчёпинг морем, что в ту пору было обычным делом (когда эти превосходные линии будут восстановлены?), консервативные круги очень досадовали, что на корабле он сидел «среди приличных людей и всякого сброда», сбежавшегося посмотреть, как скромно ведет себя обожаемый король.

Как гласит английская поговорка, на всех не угодишь.

Кронпринцем Оскар пользовался всеобщей любовью, но, став королем, изведал всеобщее недовольство. Подобно многим либеральным монархам, он был горячим поборником реформ — во всем, кроме собственной державной власти. Если быть точным, он — последний король, который всерьез правил Швецией по собственному усмотрению; преемник пытался, но попросту не сумел.

Реформы и прочие новшества, введенные при Оскаре I, плохими отнюдь не назовешь — железные дороги, экономические перемены с принятием закона об акционерных обществах, упразднение цеховой системы, в итоге облегчившее работу ремесленников, более современная система образования в учебных заведениях, введение десятичной системы мер, что упростило контакты с окружающим миром, где она давным-давно прижилась. Кроме того, и непротестантам стало в Швеции чуть полегче, хотя эта реформа и некоторые другие, подготовленные Оскаром, были проведены уже при его сыне.

В давнем четырехсословном риксдаге две крохотные группы населения (знать и духовенство) имели вдвое более веский голос, чем преобладающее большинство народа (крестьяне), а великое множество людей даже в третье сословие не попадало. Сословный риксдаг давно пора было ликвидировать. Оскар хотел, но не смог осуществить целый ряд разумных преобразований, в том числе упразднение сословного риксдага, которое было для него важнейшей из общественных реформ.

Отношению Оскара к России, где тогда правил Николай I (1825–1855), свойственна большая сложность и запутанность. С одной стороны, исполненные доверия связи с Россией являлись предпосылкой мирного существования Швеции, ибо так разумно все устроил папа Карл Юхан. С другой стороны, Оскар, куда больше швед, чем его папенька Карл Юхан, не мог не испытывать чувства вины и злости по поводу потери Финляндии и был готов при всяком удобном случае вступить в заговор против той же самой России. С одной стороны, стремление ладить с царем не позволило Оскару допустить, чтобы царский подданный Рунеберг[20] стал членом Шведской академии. С другой же — во время Крымской войны симпатии Швеции были не на стороне России (само собой!), а французских и английских военных, появлявшихся на шведской земле, чествовали как героев. Французскую эскадру, которая в 1854 году уничтожила мощную русскую крепость на Аландских островах у Бомарсунда, в Стокгольме встретили овациями. Имелись планы военной кампании. Кронпринц получил приказ передать английским военным чертежи крепости Свеаборг у входа в Гельсингфорс, то бишь в Хельсинки. У Швеции традиционно давние сложности касательно последовательности в выступлениях против великих держав. С другой стороны, может статься, последовательность — лучший способ с ними рассориться?

Намного более солидную поддержку Оскар оказал Дании, когда в 1848 году послал значительные военные силы на остров Фюн — как демонстративную помощь в конфликте с Германией. Но дело кончилось благополучно. Для Швеции.

В те годы процветает и скандинавизм[21]. Раздаются невыполнимые обещания, и потомки не без причин сыпали по этому поводу сарказмами. Но в 1856 году, когда Оскар I перед собранием скандинавских студентов на Дроттнингхольме произнес знаменитую фразу: «Отныне война меж братьями-скандинавами невозможна», — история признала его правоту. Пожалуй, заслуга тут не вполне Оскарова, но честь ему и хвала, что он столь проникновенно это констатировал. Как подумаешь, что происходит меж «братьями» в других уголках земного шара, у самого на глаза набегает слезинка при мысли о скандинавском миролюбии. К невероятным преимуществам шведа относится и то, что живет он в стране, окруженной Финляндией, Норвегией, Данией и Исландией (насколько вообще можно быть окруженным Исландией).

Последние годы Оскара I были сплошным страданием для него самого и испытанием для окружающих. Опухоль мозга не сделала его полным паралитиком, но близко к тому, что, разумеется, и лежит в основе столь твердого мнения Стриндберга и многих других касательно причин смерти. Временами беднягу короля, крепко привязанного ремнями, вывозили в экипаже на «увеселительные прогулки». Ни один рассказ о нем не обходится без непременного описания знаменательного дня накануне летнего солнцестояния 1858 года, когда он откомментировал рождение своего внука, будущего короля Густава V: «Как здорово, что это миновало». При сем присутствовала его маменька, бывшая невеста Наполеона, вдовствующая королева Дезидерия. Этот миг двумя дугами соединяет год 1777-й, когда в Марселе родилась Дезире, и год 1950-й, когда Густав V скончался во дворце Дроттнингхольм.

Если монархия и не имеет иных плюсов, то она тщательно следит по крайней мере за ходом лет и событий в королевском семействе, что куда реже имеет место в других родах.

Карл XV, король, который задал работы акушеркам

Карл XV — король отнюдь не неприметный. Он живет в сознании шведского народа как великий дамский угодник. Разъезжая по державе, он повсюду соблазнял служанок без особого разбору, иной раз прямо-таки возникает впечатление, будто Карл XV в одиночку ответствен за изрядный прирост населения в XIX веке, а в итоге за приток населения в города и эмиграцию в Америку.

В остальном он большей частью предстает как не очень-то дальновидный солдат, раздававший широковещательные обещания, выполнить каковые не мог.

На самом деле Карл был человек весьма сложный, с непростым детством и нехваткой уверенности в себе, вдобавок и умер рано — во многих отношениях самый трагический из Бернадотов на шведском троне. Жил он в эпоху, полную разнообразных драматических перемен и реформ, и хотя сам являлся скорее сугубым консерватором, поддержал и реформу риксдага, и строительство железных дорог, и многое другое. Но его чисто королевская деятельность, с точки зрения монархии, была коротким интермеццо.

По времени он сидел на троне меньше всех Бернадотов, только тринадцать лет, и хотя был, как говорят в народе, «плодовит», династию не продолжил, поскольку в браке имел всего двоих детей и сынок его умер, не дожив до двух лет. Дочь Ловиса вышла за датского короля и в свое время стала матерью первого короля современной самостоятельной Норвегии и одного из королей Дании, но это уже совсем другая история.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Портрет элегантного и статного щеголя-солдата Карла, который до смерти «затанцовывал» дам из общества, занимался любовью с женщинами из низших слоев населения (и не только), в промежутках терзал отупевших штабс-офицеров суровыми маршами, а в свободное время был прост и грубоват, — этот портрет останется неполным, если не знать, что он, как говорится, «компенсировал».

Оскар I на всякий случай обзавелся четырьмя сыновьями. Старшим был Карл, однако Густав и Оскар, по мнению окружающих, намного превосходили его одаренностью. Естественно, не слишком приятно сознавать, что хотя милостью Божией властителем Соединенных королевств избран именно ты, но твой младший брат Оскар в свои девять лет превосходит тебя, двенадцатилетнего, в школе по всем дисциплинам. Лишь младший брат Август, по общему мнению, всю жизнь был определенно глупее Карла.

Как нередко бывает в амбициозных королевских семействах, учили детей высококвалифицированные преподаватели, нередко профессорского ранга, но по крайней мере маленький Карл чувствовал бы себя куда лучше с чутким учителем труднообучаемых детей. «Ему с трудом удавалось добиться ясности мысли или четко сформулировать оную, на это уходило много времени. Умственные способности, что называется, вербальными не были», — так считали его учителя. Ему стоило больших усилий усидеть на месте и сосредоточиться, он легко впадал в болезненное возбуждение и взвинчивался. Зато в физической активности никаких изъянов не наблюдалось, при несчастных случаях и в иных ситуациях, требующих быстрой реакции, он выказывал присутствие духа.

Вероятно, он страдал легкой формой нарушения, которое современная наука называет MBD/DAMP (Minimal Brain Dysfunction/Deficits in Attention, Motor Control and Perception)[22] и вовсе не обязательно связывает с низкими умственными способностями; однако данное нарушение нередко путают с бездарностью и в старину, естественно, приписывали плохим задаткам. В своей беспомощности ребенок, страдающий таким нарушением, частенько начинает выдумывать и изворачиваться. Карл был вруном и бахвалом, говорили учителя, — тому, кто в видел в школе детей с MDB, подобная картина более чем знакома.

Положение мальчика ухудшалось еще и оттого, что королева Жозефина была матерью строгой и взыскательной, хотя и обожаемой. Все дети боялись ее, и лучшим способом утихомирить четверку мальчишек учителя считали угрозу «рассказать маменьке» — в результате слезы и отчаяние.

Особенно высокие требования, разумеется, предъявлялись к Карлу как престолонаследнику. Он был заикой, досадный изъян для человека, от которого в будущем ждут выступлений перед важными собраниями и большими скоплениями народа.

Вероятно, Карл был вовсе не глуп, но ему сильно навредили полученное воспитание и плохие отношения с матерью. От заикания он весьма энергично избавился. После выпускного экзамена просто-напросто купил немецкую работу о заикании и лечении оного. Один из предложенных способов — читать вслух стихи; и тогдашняя поэзия, выстроенная ритмически и регулярно, принесла отличные результаты, всю оставшуюся жизнь Карл мог декламировать длиннющие стихотворения до бесконечности, да в таких масштабах, что поражал окружающих даже в то время, когда читать стихи наизусть было самым обычным делом.

С заиканием Карл совладал, хотя оно и возвращалось, когда он волновался или горячился, поэтому публичные речи он произносил подчеркнуто медленно. Тех, кто писал ему речи, предупреждали, что им следует избегать труднопроизносимых слов вроде «отчизна» — «родина» выговорить легче. При его неугомонности и неприятных ощущениях ввиду публичных выступлений он всю жизнь питал отвращение к официальным речам в отличие от младшего брата Оскара, прирожденного оратора.

Карл XV всю жизнь предпочитал простое окружение и, как раньше говорили, простой народ. Даже после роскошной и торжественной коронации он быстро переоделся в будничное платье и с сигарой во рту, об руку со своим добрым другом, прогуливался среди толп народа, теснившегося вокруг королевского дворца в Стокгольме.

Эти черты, разумеется, — реакция на воспитание и на претенциозность, высокомерие и искусственные манеры кругов, в которых он вырос и к которым принадлежал. Предъявлявшиеся к нему требования, в том числе умение вести себя так, как от него ожидают, обеспечили ему ярлык «глупца». Он повернулся в другую сторону и среди простого народа чувствовал себя увереннее. Физическое самоутверждение посредством бешеных скачек, утомительных гребных походов, маршей по пересеченной местности, лазанья в опасных руинах или многотрудной жизни в войсковых лагерях было, конечно, отличным лекарством от недостатка уверенности в себе, возникшего в детстве. Кронпринц Карл не первый и не последний юноша, которому физически сильное тело помогло восстановиться после нелегкого детства. А он был силен, статен и внешне более всех других Бернадотов походил на Карла Юхана. В военном мундире он выглядел превосходно — что в пешем строю, что на коне.

Здоровое молодое тело способно обеспечить массу возможностей создать уверенность в себе. Когда пятнадцатилетний наследный принц как-то раз сидел, читая катехизис, пришла горничная с сообщением, что его желает видеть маменька. Он последовал за горничной по коридорам дворца, и в одном из темных закоулков она посвятила его в тайны физической любви.

Случившееся в темном коридоре сыграло важную роль в развитии неуверенного юноши и много значило для его чувства собственного достоинства, по крайней мере так утверждал он сам двадцать лет спустя, рассказывая об этом своему другу. Звучит более чем правдоподобно.

Со временем Карл стал увереннее в себе и снискал такую популярность в широких слоях народа, как, пожалуй, ни один другой шведский король, но это отнюдь не означало, что он преодолел последствия своего детства. По натуре он был добросердечен, мягок и сентиментален, однако скрывал это от большинства окружающих, притворяясь «суровым солдатом», как говорили те, кто хорошо его знал. С раннего детства он робел перед людьми, а учителя превратили робость в недоверчивость; официально появляясь на публике, он никогда не выказывал ни ловкости, ни оживления, всю жизнь оставался угловатым и скованным. По отзывам современников, он «игнорировал приветствия, проходил мимо приветственных депутаций, не удостоив их даже взглядом, и не обнаруживал ни малейшего уважения к труду, какой взял на себя народ, украшая дома и сооружая триумфальные арки». Невольно приходят на ум комментарии, звучавшие на заре правления нынешнего короля.

В 1840-х годах дошло даже до того, что венерсборгские офицеры, встречавшиеся с молодым кронпринцем Карлом по какому-то делу, после назвали его «спесивым и ограниченным грубияном».

В неофициальной обстановке Карл XV был предупредителен и любезен. Под воздействием пунша мог сделаться поразительно фамильярным. Даже людей с большим жизненным опытом это порой совершенно обезоруживало. Не кто-нибудь, но Виктор Рюдберг[23] как-то раз имел с Карлом XV долгую беседу, во время которой «сигары и пунш потреблялись в огромных количествах». Король откровенно доверил большому писателю свои «сердечные дела, свои связи с Евиными дочерьми, свои взгляды на женщин, свои промахи и мечты. Причем оказался в высшей степени мечтательным. Не могу отрицать, в течение нашей двухчасовой беседы он раскрыл приятную сторону своего характера, о коей я совершенно не подозревал. Почти ни следа цинизма, зато сколько на редкость поэтичного восприятия».

С годами Карл похорошел и стал увереннее в себе, но способностей у него отнюдь не прибавилось. Стремясь избавиться от заикания, он так долго декламировал рифмованную поэзию, что теперь мог и сам сочинять длиннющие стихи, охотно экспромтом импровизировал. Сам он их не записывал, диктовал адъютантам или другому подручному персоналу, поскольку знал, что не в ладах с правописанием. Увы, стихи очень плохие — не с точки зрения техники стихосложения, но по содержанию. Он мечтал сделаться «по-настоящему великим скальдом», но, когда его более смекалистый младший брат Оскар снискал лавры как поэт, Карл забросил сочинительство и занялся живописью, где младший брат не составлял ему конкуренции. Его любовь к поэзии была несчастливой и безответной, любовь к живописи — тоже безответной, но более счастливой. Искусство он поддерживал во многих отношениях — и отдельным деятелям помогал, и сыграл решающую роль в том, что было построено новое здание Национального музея.

Детские проблемы Карла XV — то, что ему было трудно сосредоточиться, усидеть на месте и одолеть абстракции, его хвастливость и вранье — привели к предвзятому мнению, что будущий правитель Швеции глуп. Однако итоговая характеристика Карла XV такова: на самом деле он был достаточно умен, вполне хорошо разбирался в людях, обладал хорошей интуицией, но отличался излишней импульсивностью и опрометчивостью. Хотя один из его норвежских министров писал, что внутренне Карл XV «унаследовал от своего отца куда больше осторожности, чем предполагало его окружение…». Несмотря на ошибки и легкомыслие, суждениям его свойственны здравость и правильность, подытожил на старости лет норвежец.

При своей бодрости, сентиментальности и «добром сердце» он постоянно сам себя подводил. Ни один шведский король, в том числе даже Густав IV Адольф, не попадал впросак так часто, как он, — и в частной жизни, и в политике. Но в подобных случаях он обычно говорил: «Все уладится!» — собственно, это и есть его подлинный девиз.

Он не стал исключением из правила, каковое гласит, что живость ума не есть отличительная черта Бернадотов. Шведских роялистов, как нарочно, тянуло собирать в письменном виде остроумные высказывания наших монархов; в результате обыкновенно появляются незначительные статейки или даже тома, где соль заключается не столько в остроумности сказанного, сколько в том, что окружающие или объект заливались краской.

Кличек и прозвищ у него множество, например Крон-Калле или Калле Горбоносый. Сам он любил молодецки подписывать частные письма — Калле-в-Квадрате. Почему? Потому что стокгольмский королевский дворец, от которого начинается нумерация всех улиц в городе, находчиво и метко прозван кварталом Квадрат. Вопрос в том, мыслилось ли это изначально как шутка.

Многие педагоги, представители разных культур, отмечали, что маленькие дети стремятся в языке к симметрии, особенно что касается мамы и папы. Раз существуют мамонты, должны быть и папонты, раз существуют папоротники, должны быть и маморотники.

Самая легендарная шутка Карла XV относится именно к этому жанру. В студенческие годы (давно оставив позади означенный возраст от двух до пяти) он объявил: странно, что мы говорим «mor-al» (мораль), почему не называть это «far-al»[24]?

Многие потом так и звали его до самой смерти — «faral».

Фрейдистски настроенные читатели, возможно, обнаружат в этой не слишком остроумной шутке бессознательную злость на мать. В данном случае они правы. Конфликт детских лет усугубился, когда она отлучила от двора придворную даму, в которую Карл был очень влюблен. После этой стычки 1850 года он возненавидел мать. Вообще-то бурные сцены случались и раньше. Полученное им протестантское воспитание, а в результате укоренившаяся ненависть к католицизму обратились против матери, которая на всю жизнь сохранила католическую веру и имела во дворце собственную капеллу и духовников.

Отважного донжуана кронпринца Карла женили на голландке, внучке короля Нидерландов Виллема I. Звали ее Луиза, но имя переделали на шведский лад в Ловису. Рослая дама, не красавица, способности не выше среднего, она была «как большинство людей, только значительно лучше обучена», как гласит превосходная формулировка. В том, что говорили о ней при жизни и после кончины, сквозит главным образом стремление сказать что-нибудь приятное из сочувствия к бедняжке, состоявшей в браке с Карлом XV. Но, судя по всему, Ловиса была лишена обаяния, в обществе скучна, одевалась уныло; единственная мало-мальски примечательная черта — не сказать чтобы редкий изъян: за глаза она любила говорить о людях гадости, в ее случае — как только они выходили из комнаты. Она попросту была чванлива, скажут одни. Другие, возможно, примирительно заметят, что она компенсировала на свой лад.

Брак с голландской принцессой вызвал в Швеции огромный энтузиазм, ликовали оттого, что, по рассказам, ее отец владел огромными капиталами, а они бы пришлись весьма кстати, ибо финансы у Карла XV хронически пребывали в плачевном состоянии. Приданое между тем оказалось гораздо меньше, чем могло бы, поскольку Оскар I был выше таких вещей. (Тою же, кто, напротив, принес в семью большой достаток, стала не кто иная, как ненавистная Карлу XV маменька, Жозефина, получившая солидное наследство из Бразилии, где ее сестра была императрицей.)

Первой у Карла и Ловисы родилась дочка Луиза, впоследствии такая же рослая, как мать. В 1869 году ее выдали за невысокого датского принца, который в 1906 году сделался королем Фредериком VIII, и после этого брака датские монархи отличались высоким ростом и статностью. У Фредерика и Луизы было четыре дочери и четыре сына. Старший сын стал Кристианом X Датским (правил в 1912–1948 гг.), следующий за ним по старшинству — норвежским королем Хоконом (правил в 1905–1957 гг.), а одна из дочерей, Ингеборг, вышла за кузена матери, принца Карла (брата Густава V).

Через год после рождения дочери казалось, будто Карл XV внес свою лепту в династию: Ловиса родила сына, крещенного Карлом Оскаром. Дело было в 1852 году — тогда же, когда другой Карл Оскар, персонаж романа «Эмигранты» республиканца Вильгельма Муберга[25], выросший в совершенно других жизненных обстоятельствах, покинул Смоланд и отправился на заработки в США.

Маленький наследный принц неожиданно умер в марте 1854 года. Карл XV так и не сумел оправиться от горя; несколько лет спустя, заговорив об умершем сыне, он расплакался: «У меня нет ничего больше, ради чего стоит жить». У Ловисы, которой еще не сравнялось и двадцати пяти лет, началась затем женская болезнь, с физической точки зрения тривиальная, но иметь детей она впоследствии уже не могла. А ведь это главнейшая задача женщин в королевских семействах.

Донимали Ловису и нервные недомогания, принимавшие неприятные формы. Она не только время от времени падала в обморок, такое с дамами высшего общества в ту пору, как известно, случалось сплошь да рядом — иной раз потому, что они вправду теряли сознание, зачастую из-за слишком туго затянутых корсетов, а нередко потому, что обмороки были в моде и тебя не считали подлинной аристократкой, если ты временами не падала без чувств. (Женщинам низших сословий предпочтительно было обходиться без обмороков, а поскольку корсеты они носили редко, то обмороками вообще не страдали.) Однако у Ловисы случались еще и внезапные припадки, так называемые конвульсии, когда она судорожно и бесконтрольно размахивала тростью и зазевавшийся человек мог заработать изрядные синяки.

Впрочем, можно понять, что обмороки случались с нею, когда супруг в ее присутствии явно выказывал слабость к придворной даме Жозефине Спарре, по прозванию Шоссан. Речь идет о 1853 годе. Спустя семь лет, на маневрах в Сконе, королева Ловиса, видимо, примирилась с положением этой дамы, так как появилась верхом, в расшитом золотом гусарском мундире супруга — она ведь была высокого роста, — и в сопровождении Шоссан, облаченной в мундирчик его адъютанта.

Перечень любовниц Карла, как уже упомянуто, весьма велик, и по именам мы знаем прежде всего тех, что принадлежали к высшему кругу. Есть в их числе еще одна Спарре, Сигрид, которую, к его большой досаде, отослали подальше от двора; среди многих других можно назвать и «метрессу Гернандт», по имени Эдвардина, которую «маменька долго приберегала для этой цели», и простенькую, но очаровательную Ханну Стюрелль (Шернблад), которую поселили в Венторпе рядом с любимым дворцом Карла, Ульриксдалем. Его заботы о ее благоденствии простирались вплоть до подробного перечня домашней утвари и до фортепиано, взятого для нее напрокат.

На последнем этапе самой примечательной из любовниц была Вильгельмина Шрёдер, серьезная молодая сконка, женщина работающая, собиравшаяся стать телеграфисткой, получившая место в почтовой конторе Хеллестада, что к западу от Норрчёпинга, и лишь время от времени приезжавшая в столицу к своему августейшему любовнику — пока поездки не стали чересчур утомительными и Карл не устроил для нее квартиру в Стокгольме, на Дроттнинггатан, 72. Позднее она вышла за барона Терсмедена и на старости лет написала мемуары.

Вперемежку с этими достаточно длительными романами случались, по единодушным свидетельствам современников, и несчетные дамы на одну ночь — и обычные женщины, и представительницы древнейшей профессии.

Но сколько бы подобное поведение ни осуждалось церковью и другими поборниками морали, репутации короля оно никогда не вредило. То, что Андерссон с Петтерссоном едва ли стерпят у Лундстрёма, королю, по их мнению, вполне к лицу. Пожалуй, здесь опять-таки слышны отголоски давней эпохи, когда свейским конунгам вменялось в обязанность прилюдно заниматься в языческих капищах любовью с богиней плодородия (надо надеяться, с некой заместительницей деревянной скульптуры), дабы взамен она даровала добрый урожай. Королям должно гоняться за женщинами, иначе жди неурожая, считали древние свей.

Издавна королям дозволялось разделять свою любовную жизнь (отвлекаясь от чисто династических обязанностей) и политику. В шведском политическом развитии Карл XV занимает любопытное промежуточное положение. С одной стороны, при нем проводились важные политические реформы, против коих он, судя по всему, не возражал, несмотря на свою консервативную позицию. С другой же стороны, с Карла XV — опять-таки несмотря на его консервативную позицию — всерьез начинается развитие в направлении к конституции 1975 года, которая гласит, что король не имеет вообще никакой власти, даже на бумаге, а выполняет сугубо представительские функции.

Карл Юхан правил как самодержец в силу своей личности, благодаря чему имел больше власти, нежели предписывал основной закон. Оскар I в целом продолжал править как его отец, просто по инерции, однако его либеральные взгляды во многих областях (кроме тех, что касались собственной его власти) и демонстративное отмежевание от отцовской пышности и помпы, естественно, направили развитие к Карлу XV, который очень хотел править так же, как его дед Карл Юхан, но просто-напросто не смог. По ряду причин.

Во-первых, количество государственных дел росло и становилось все менее обозримым.

Во-вторых, короля не интересовали детали, он предпочел бы заниматься делами в общих чертах. И делегировал полномочия скорее от лени, чем по убеждению. Ему больше нравилось проводить два-три дня в неделю у себя в ателье и писать свои симпатичные картины.

В-третьих, когда он действовал самостоятельно, его частенько подводила импульсивность. Как только стал королем, он вознамерился исполнить обещание, которое в бытность наместником дал норвежцам: упразднить это самое наместничество, каковое норвежцы считали унижением. Однако шведское правительство заявило, что по ряду причин это невозможно, и королевское обещание превратилось в пустой звук.

С политическими обещаниями такое случается нередко, кто бы их ни давал — министры, президенты или коронованные особы. Но так не должно быть, если ты желаешь быть королем в самом прямом смысле, каким мыслил себя Карл XV.

Второй случай — обещание Карла XV помочь войсками Дании в конфликте 1863 года с Германией по поводу пограничных территорий. Правительство и тут сказало «нет» — но кое-кто утверждает, что не один король поставил себя в затруднительное положение, на самом деле поначалу Карл XV и правительство были в целом согласны, однако затем Карл зашел слишком далеко и в итоге сел в калошу.

При Оскаре I реформы нередко исходили от самого короля или активно им поддерживались. В правление же Карла XV крупные политические реформы обыкновенно инициировались правительством, в первую очередь Луи де Геером[26] и Юханом Августом Грипенстедтом[27]. Это касается муниципального законодательства, беспошлинной торговли, свободы вероисповедания, а также, разумеется, большой реформы риксдага в 1866 году. Эта последняя к моменту ее проведения более чем назрела и, как многие другие демократические успехи парламентаризма, носила тот же парадоксальный характер. Большой с точки зрения демократии шаг вперед привел к политике, которая представлялась значительным шагом назад в глазах тех, кто работал в пользу реформы. Кто после упразднения сословного риксдага получил в Швеции невероятно возросшую власть? Крестьяне. Разделяли ли они взгляды демократических реформаторов? Конечно, нет, они были консервативны, реакционны и не одобряли все и всяческие государственные расходы, на какие бы прекрасные преобразования оные ни предназначались.

Само собой, Карл с его воспитанием, с его позицией как короля также и Норвегии (где он именовался не Карлом XV, а Карлом IV) и сентиментальной натурой был горячим поклонником скандинавизма. Более того, его скандинавизм всегда включал довольно конкретные планы стать еще и королем Дании; в период конфликта этой страны с Германией из-за Шлезвига и Гольштейна беспорядки приобрели огромный размах, и шведский посланник в Копенгагене в 1863 году доносил, что правительство «в большом своем смятении готово пойти на все, даже на династическую унию, конфедерацию, общую конституцию и союзный парламент». В отношениях с Данией опять-таки присутствуют иронические моменты. Карл никогда не отказывался от своих планов завладеть датской короной, но в конце концов вместо этого выдал дочь за будущего датского короля.

В марте 1871 года от воспаления легких умерла королева Ловиса. Овдовевший король писал элегические стихи, однако же примешивая к скорби планы на будущее. В свои сорок пять лет он был энергичен и полон сил, проблемы с ногами отошли в прошлое, как, по-видимому, отступила и донимавшая его болезнь желудка. Карл начал подсматривать себе новую жену. Пожалуй, подошла бы молодая польская аристократка Мария Красиньская, вдобавок обладательница огромного состояния. Она не королевских кровей? Но ведь итальянский король Виктор Эммануил благоволит означенному браку и готов удочерить ее. Тогда дети от этого союза получат право престолонаследия.

Сия идея, разумеется, не понравилась брату Карла, принцу Оскару. Семнадцать лет он мечтал стать королем. А теперь вот его безалаберный и невоспитанный братец надумал снова жениться, а то и наплодить еще детей, так что Оскару не бывать Королем Швеции, Норвегии, Гётов и Вендов и не привести в порядок все, что натворил Карл в своей безалаберности! Братья надолго рассорились — по поводу планов женитьбы дошло до сущих скандалов.

Однако вскоре Оскар мог успокоиться. Еще летом 1871 года крепыш Карл XV, как прежде, с энтузиазмом участвовал в маневрах в Сконе. Но болезнь желудка неожиданно обострилась. На самом деле это был туберкулез кишечника, и телесный распад прогрессировал быстро, жестоко и грозно. Летом 1872 года Карл поехал в Германию, на ахенские сернистые источники, но тамошнее лечение не помогло, и в сентябре, когда вернулся на родину, он уже буквально дышал на ладан. В Мальмё на глазах у онемевшей толпы народа король нетвердой походкой одолел короткое расстояние от корабля до экипажа, который доставил его в резиденцию губернатора, где он через два дня скончался.

Богатая красавица Мария Красиньская (1847–1912), едва не ставшая шведской королевой, вышла за графа Красицкого фон Сецин, в 1893 году овдовела и снова вышла замуж, за графа Бубну фон Литиц. От первого брака она имела дочь.

Когда Карл XV скончался, покойного по традиции «выставили на обозрение», таково жутковатое официальное название церемонии. В течение восьми дней после смерти открытый гроб был помещен в затянутом от пола до потолка траурным крепом Серафимовом зале Стокгольмского дворца. Можно себе представить, как выглядел в гробу усопший король, если уже в последние дни жизни он являл собою пугающее зрелище. Свечи в высоких канделябрах бросали тусклый свет на лицо монарха. В эти сентябрьские дни стояла жара, и некоторые женщины на пути по залам дворца падали в обморок. Одиннадцатилетний племянник покойного, Карл, присутствовавший там, писал на склоне лет, что зрелище было ужасное и отвратительное. Вот почему ныне в Швеции хоронят в закрытом гробу.

В завещательном письме Карл XV желал скромно упокоиться в своем Ульриксдале, и Оскар II поддерживал его решение. Но министры настояли на своем: он был похоронен среди других королей в Риддархольмской церкви.

Из семи королей династии Бернадотов Карл XV правил по времени меньше всех, умер самым молодым и пользовался самой большой популярностью среди широких народных масс. Можно бы с легкостью сказать, что он мог бы и не существовать; история страны в 1859–1872 годах вряд ли бы выглядела иначе. Однако Национальный музей — отнюдь не плохая память.

Вдобавок после него осталось великое множество внебрачных отпрысков по всей стране и их потомков, не говоря уже о несчетном количестве тех, кто радовался хотя бы потому, что верил, будто происходит от Бернадота.

Оскар II, прирожденный актер на троне

Выражение «старый король» вообще-то подразумевает короля — предшественника правящего. Но Оскар II — Самый Старый из Всех Старых Королей. Достаточно упомянуть, что из всех его предшественников дольше правил один только Густав Васа. Впрочем, в отличие от старого короля Ёсты сам Оскар II никаких эпохальных деяний не совершал, но во всеобщем сознании предстает как фигура видная, поистине величественная, краснобай, этакий патриарх с ораторским даром, незабываемый père noble[28], как в театре и опере зовется такое амплуа. Его именем названа целая эпоха — оскарианская, счастливое время перед мировыми войнами и прочими бедствиями. В памяти потомков это — навеки утраченная идиллическая эпоха с курортной музыкой, пуншем и сигарами, порядком и ясностью, благодушными полицейскими и военными в синих мундирах, служившими красивым декором.

На самом деле годы царствования Оскара (1872–1907) были для шведского народа временем беспримерных преобразований — с народными движениями, политическим брожением, социализмом и революционной пропагандой, эмансипацией женщин, туберкулезом и санаториями, разрушением давних моральных устоев, эмиграцией в Америку, военными реформами, борьбой за избирательное право и роспуском унии. Но это не входит в традиционный образ старого короля Оскара.

Из всех Бернадотов он — самый что ни на есть воплощенный Король, последний в своем роде. Не в силу его свершений, каковы бы они ни были, и не в силу душевных качеств — но потому, что он с его на старости лет роскошной внешностью, как никто другой, вправду изумительно играл роль Короля. Он любил свой народ, как актер любит публику, когда она аплодирует, сказал один умный историк. Подобно иным великим актерам из мира настоящего театра он не обладал способностью быть естественным. «Он явно человек дельный и начитанный, но я сильно сомневаюсь в его искренности», — писал один норвежский политик. Другие говорили о его «полной неспособности быть естественным. В будничной жизни король весьма приятен, вовсе не обременителен, однако он никогда не перестает быть королем, вернее, играть роль короля». Он «мог также браниться и орать, как фельдфебель, когда горячился, а горячился он с легкостью», хотя большей частью был чрезвычайно любезен, констатирует придворный кучер Карл Стенсон, весьма критичный по отношению к королевским особам. И это придает его описанию Оскара особую вескость: «В полном смысле слова царственность сквозила в его манерах и поведении, нечто самоуверенное и решительное, подчеркиваемое его видной наружностью». Таким Оскар представал перед теми, кто видел его, когда он уже привык быть королем. Подобно многим крупным достижениям в театральном мире, создание королевского образа имело у Оскара II и идеологическую подоплеку. Он был непоколебимо убежден в превосходстве и необходимости монархии. Искренне верил, что именно он делал то или это, тогда как позаботилось обо всем правительство.

Но отдадим справедливость старому королю Оскару II, рожденному в 1829-м и скончавшемуся в 1907-м. То, как он исполнял свою роль, было не только более чем на руку монархистам. Он также являл собою идеальный объект ненависти для радикалов. Помпезный, напыщенный, ненамеренно комичный в речах, подлинный представитель фальши и двойной морали — он и в наши дни вызывал яростное осуждение не у кого-нибудь, но у Ингемара Хедениуса[29] (1974) и Свена Дельбланка[30] (1984). Даже кое-кто из сведущих монархистов видит в нем «излюбленный объект ненависти» по причине его лицемерия. Нередко Оскар, сам того не понимая, рисковал поставить себя в смешное положение, как, например, в своем личном девизе. Королевским девизом он избрал «Благо братских народов», а после роспуска унии — «Благо Швеции». Но личный его девиз, изображенный, скажем, на экслибрисе, гласил: «Через бездны к вершинам». Фраза отдает не столько Фридрихом Ницше, сколько «Грёнчёпингс веккублад»[31], газетой, каковая постоянно живет в оскарианской эпохе, что весьма много говорит о нашем восприятии этого периода.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

При жизни Оскар являл собой превосходную мишень для непрерывных нападок со стороны радикальной, стремящейся к прогрессу молодой Швеции. Август Стриндберг без устали атаковал его, нередко низко и неблаговидно, если уж быть точным, в манере, напоминающей о нарочито пародийном высказывании покойного Ред-Топа[32]: «Я ничего не имею против монархии, я имею в виду лично короля». Нападки тогдашней прессы на первых королей династии Бернадотов, включая Оскара II, зачастую были таковы, что нынешний король и королева Сильвия могут считать за счастье покуда выпадавшую на их долю безобидную болтовню и неотесанную республиканскую пропаганду, которая находит мало отклика в народе.

Под импозантной наружностью благородного отца скрывался подлинный Оскар — неуверенный, нерешительный, настолько слабовольный, что в иных кризисных ситуациях, связанных с дерзкими норвежскими подданными, обращался к небезызвестному ныне способу — сказывался больным. В таких случаях он бывал близок к нервному срыву. Неуверенность соединялась с жалостью к себе, которая снова и снова прорывается в его письмах, когда он не бахвалится, подчеркивая свою популярность среди, скажем, студентов и ученого мира Англии; такое самохвальство не подобает никому, тем паче семидесятилетнему почетному доктору. В какой же глубокой неуверенности все это коренится!

Братья Карл XV и Оскар II суть две стороны одной медали — Оскар более интеллектуальный, наделенный даром слова, но явно неуверенный, весьма нерешительный и неизменно стремящийся нравиться народу. Он никогда не упускал случая блеснуть. Когда его сын Густав в результате хитрых и осторожных учительских маневров «малой кровью» одолел выпускные экзамены, Оскар на следующем обеде громогласно рассказывал о своих выпускных экзаменах и как он сам блистал — в самом деле бестактно по отношению к сыну, бесталанному в учебе. Как и в заикании и неуверенности Карла XV, здесь тоже прослеживается воздействие обожаемой, но требовательной матери.

Взгляните, однако, на место Оскара в линии престолонаследия. Вплоть до 1854 года, когда ему сравнялось двадцать пять, он был всего-навсего четвертым номером после папеньки, то есть Оскара I, брата Карла и брата Густава; когда же брат Густав скончался, невестка Ловиса ждала ребенка и вскоре родила сына. Никто, в том числе и ее деверь Оскар, тогда знать не знал, что в скором времени она более не сможет иметь детей. В 1854 году маленький наследный принц Карл Оскар внезапно умер, и Оскар осознал, что именно ему предстоит теперь стать королем после брата Карла. Если, конечно, Карл не женится повторно и не произведет на свет сына.

Ситуация весьма тягостная для столь неуверенного человека, как Оскар, и она наложила на него отпечаток. Вот как он выглядел до того, как стал королем: «Необычайно высокий, худощавый, неуверенный в движениях, со взглядом, постоянно блуждающим вокруг, чтобы высмотреть, здороваются ли с ним и кто именно поздоровался, — таким его видели, когда он пересекал площадь Густав-Адольфс-торг. Часто его сопровождала маленькая герцогиня — рот приоткрыт, на носу пенсне, в большущем кринолине, она шла, держа супруга под руку. Печально наблюдать, как мало замечали герцогскую чету. Все знали об антагонизме между братьями, вернее, об антагонизме короля к более одаренному брату и предположительному преемнику на троне, вдобавок имевшему четырех наследников мужского пола. А общественность всегда держит сторону “сильного на данный момент”».

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Стало быть, общественность держала сторону Карла XV.

Однако Оскару довелось царствовать дольше, чем Карлу XV, и неуверенность и бегающий взгляд сменились у него импозантной и внешне самоуверенной величественностью.

Когда летом 1859 года, после смерти Оскара I, Карл XV взошел на престол, он уже знал, что собственным его преемником, по логике вещей, будет брат Оскар герцог Эстеръётландский либо годовалый сынишка Оскара, герцог Вермландский. Карл злился на Оскара и завидовал ему, ведь именно он с четырьмя своими сыновьями скорее всего и продолжит династию. Оскар в свою очередь всю жизнь будет сетовать, что Карл XV держал его вдали от двора и правительства.

Если Карл XV был прост, грубоват, популярен у подданных и не страдал сколько-нибудь значительной неуверенностью в поступках, напротив, зачастую принимал решения слишком опрометчиво, то брат являл собой полную ему противоположность. Их маменька однажды сказала, что Карл делал все, чтобы потерять популярность, но в результате она только росла, тогда как Оскар, делая все, чтобы приобрести популярность, так никогда ее и не снискал.

Различие между братьями прекрасно иллюстрирует и их поэтическая деятельность. Карл XV имел огромные амбиции, сочинял длинные обстоятельные стихи, никогда не получая на них отзывов — вероятно, потому, что они оных не заслуживали, — и вскоре резко прекратил сочинительство. Оскар изначально обладал несколько большим поэтическим дарованием, к тому же был достаточно разумен, чтобы украдкой консультироваться с признанными стихотворцами, которые давали ему дельные советы и помогали сгладить самые скверные корявости. Оскар отличался значительно большей сметливостью, чем старший его брат. А ведь далеко не все впечатлительные молодые поэты так трезво смотрят на собственные произведения.

Еще раньше, в совсем юном возрасте, он послал поэтический перевод в Шведскую академию, не получив никакой награды. Собственно говоря, как переводчик он был лучше, чем как оригинальный сочинитель. Если отвлечься от его неспособности оценить новое в литературе, то и вкус у него был лучше, нежели собственный литературный талант. В 1857 году Оскар анонимно представил сборник «Из воспоминаний шведского флота», ведь как морской офицер он ходил в дальние плавания, а также изучал шведскую военно-морскую историю. За упомянутый сборник Шведская академия удостоила его второй премии.

Насколько же это было «анонимно»? Один, а то и несколько членов Академии наверняка догадались, кто автор. Но ошибки с наградой не вышло, потому что Оскаровы стихи не хуже и не лучше множества других поэтических произведений той поры, ныне благополучно забытых. Тем не менее ему фактически отказали, когда он предложил свои стихи издательству «Боньер». Давид Феликс Боньер сказал своему брату Альберту: «В нынешние мрачные времена общественности наплевать на него и его стихи».

В блестящей компании «отказов, о которых мы сожалеем», в издательстве «Боньер» особое место занимает неравная пара — «Пеппи Длинныйчулок» и Оскар II. Издательство «Нурштедт», благосклонно отнесшееся к августейшему стихотворцу, выпустило множество прибыльных изданий его опусов.

Странное обстоятельство, что королевская особа пишет не хуже других поэтов, снискало ему славу великого скальда. Стихи Оскара II переводились на многие языки. Впрочем, нет ни малейшего повода порицать за эту шумиху его самого, корить следует тогдашнюю эпоху, читающую публику и критиков, которые осыпали его непомерными похвалами. После смерти Оскара его лирику не переиздавали.

На склоне лет он заявил, что юношеские его стихи все же не так хороши, как он надеялся, — высказывание, обычное для большинства поэтов, достигших солидного возраста. Зато убеленный сединами монарх очень гордился созданными к концу жизни «философскими сочинениями», в которых заметны влияния каббалистики, дзен-буддизма и нумерологической мистики. Для позднейших поколений они довольно неудобоваримы и имеют весьма мало общего с тем, что ныне называют философией.

Оставил Оскар и обширные мемуары, изданные спустя пятьдесят с лишним лет после его кончины и обеспечивающие весьма поучительную возможность заглянуть в его духовный мир. Как выяснилось, он был еще реакционнее, предвзятее и равнодушнее к общественному развитию, чем полагали современники. И все же он предстает и более симпатичным. Читатель чувствует, насколько искренне он убежден в пользе своего стремления вспять. Он верил, что в норвежском вопросе предпринял героические усилия, тогда как на самом деле выглядело это пародией, а ныне большей частью комично или трагикомично.

Современной биографии Оскара не существует в отличие от его брата и деда. Вероятно, из уважения к его потомкам. Во всяком случае, профессор литературы и член Академии Мартин Ламм[33] сослался на то, что сын Оскара II, Густав VI Адольф, еще жив, когда Ингемар Хедениус в свое время подал ему эту идею, которая поначалу привела его в восторг. Зато об Оскаре II имеется множество документальных материалов — и собственные его мемуары, и масса компетентных подробных исследований его политики, не говоря уже о вышедшей в 1979 году замечательной книге Гермунда Миканека «Великий скальд», о его отношении к литературе. За отсутствием квалифицированной современной биографии старого короля Оскара книга Миканека лучше многих хваленых биографий. Редко с веселой улыбкой извлекаешь столько поучительного.

Тем не менее можно составить себе, к примеру, представление об «Оскаре II и женщинах».

В ранней юности он был влюблен в красавицу Камиллу ав Харменс, обыкновенную дворянку, вовсе не знатного рода, а потому в невесты принцу не подходящую. Это единственная в его жизни серьезная, бескорыстная любовь, и спустя много лет после замужества Камиллы он помогал ее родне, в частности назначениями на военные посты, вызывавшими бурные простесты генералитета.

Вместо возлюбленной Камиллы ему досталась в жены немецкая принцесса София Нассауская, моложе его на семь лет. Поженились они в 1857 году, и брак был, понятно, по расчету. Много позже в письме к Снойльскому[34] Оскар II намекал своему другу-поэту, что король и королева не соединены такой любовью, как сам Снойльский и его Эбба. Что правда, то правда. Впрочем, София была хорошей матерью их детям, и это прекрасно. Будучи герцогской парой, они жили на площади Густав-Адольфс-торг, во дворце наследного принца, где ныне размещается Министерство иностранных дел.

У супругов родились четыре сына — сплошь долгожители: Густав (V), Оскар, Карл и Евгений, дожившие соответственно до 92, 93, 90 и 82 лет. София явно отличалась умом и прагматизмом. Родители не нанесли четверым сыновьям психологической травмы, постигшей их отца и дядю. Они посещали обыкновенную школу — понятно, частную, для мальчиков из высшего общества, — но по крайней мере общались со сверстниками и, по всей видимости, чувствовали себя хорошо. Среди школьных товарищей был, в частности, будущий лидер шведского рабочего движения Яльмар Брантинг[35]. Когда мало-помалу выяснилось, что будущий престолонаследник Густав если и не совершенно бесталанен (а именно так и думали), то, во всяком случае, весьма отстает в развитии, королева настояла организовать для четверых мальчиков дворцовую школу, чтобы Густаву не приходилось срамиться.

Вне дома, где королева София со временем становилась все более религиозной на современно-пиетистский, не строго традиционный манер, отец четверых сыновей Оскар II частенько утешался с актрисами, женами оптовиков и прочими доступными дамами. В частности, одна из жен оптовиков, выражаясь напрямик, крутила и с ним, и с его родным братом Карлом. Актриса Мария Фриберг, одно время находившаяся на положении метрессы, родила двух сыновей и выступала на сцене с королевской монограммой в свадебном венце. С оскарианцами обстоит так же, как с викторианцами, — двойная мораль, лицемерие окутывают страсти словно легкая, мало что скрывающая утренняя дымка.

С трогательным постоянством король в молодые годы настаивает, чтобы его любовницы получали главные роли, а в начале XX века — чтобы главные роли получала Аманда Персонн, его дочь от одной из жениных белошвеек и «одна из четырех его внебрачных отпрысков, посвятивших себя театру».

Пикантность частной жизни Оскара II, весьма малооригинальной для короля, состоит, разумеется, в том, что он выступал как верховный блюститель морали, лично осуждал Августа Стриндберга и прочие символы безнравственности, а сам украдкой крутил романы с разными дамами. Мало того, он собирал порнографические сочинения и картины, на королевской яхте «Дротт» сидел перед дамской купальней в Марстранде («Чюлахольм») с биноклем наготове, чтобы насладиться видом зрелых и юных женских прелестей, а вечерами слушал в мужской компании непристойные стихи, которые даже современные литературоведы не рискнули воспроизвести в печати; собственные его опусы такого жанра не настолько ужасны, но достаточно скабрёзны.

Но как, собственно, в точности звучали скабрёзные вирши фон Брауна[36], так его веселившие? В общем-то мы видали вещи и похуже, и не где-нибудь, но в воскресных приложениях к «Свенска дагбладет» на исходе XX века. Так что пусть существуют.

Для прежнего поколения культуррадикалов Оскар II, как уже говорилось, являл собой идеальный объект ненависти. У людей более позднего времени, которым знакомы рассказы о частной жизни ДжонаФ. Кеннеди, советского деятеля Берии или, скажем, великого кормчего Мао Цзэдуна, истории о двойной игре Оскара II вызывают лишь мягкую усмешку. Разумеется, он был лицемер, мы всегда так считали. И очень здорово, что теперь можно узнать, в чем это выражалось.

Когда пишут об эротоманской жизни Жоржа Сименона[37], большей частью испытываешь к нему жалость. Правда, он и лицемерием в этой области не отличался.

В годы правления Оскара II наряду с множеством других событий имели место забастовки в Сундсвалле в таких масштабах и формах — пришлось вызывать войска, — что 1879-й стал памятным годом в истории шведского рабочего движения. Тогда же Стриндберг опубликовал «Красную комнату» и при всем своем оппортунизме, резких метаниях, шалопайских манерах и коварстве все-таки сделался для прогрессивных сил символической фигурой по причине своей художнической гениальности. (Когда же его оценят заново?) Была основана Социал-демократическая партия (1889), в Швеции появился первый автомобиль (1891), распалась уния с Норвегией (1905), а в год кончины Оскара был принят закон об избирательном праве, предоставивший всем взрослым мужчинам право голоса на выборах во Вторую палату.

Оскар был консервативен по воспитанию, положению и кругу общения, как и следует ожидать, и не только враждебен к радикалам и растущему рабочему движению, но почти не способен даже усмотреть маломальскую правомочность либеральных движений. В одном из разговоров о забастовках вообще он сказал: «Н-да, они теперь так много бастуют и шумят! То ли дело в моей молодости: сорок розог — и все довольны».

Он был против всего того, что мы сейчас воспринимаем как начало новой, более равноправной и просвещенной эпохи, и против значительной части искусства и литературы, что прокладывали новый путь: «Я ненавижу эту современную писанину, как и сугубо современную живописную пачкотню, которой многие так восхищаются».

В политике Оскар II старался усилить королевскую власть — после капризов Карла XV и его безразличия к деталям. Король всячески тормозил парламентаризм, его правление — сплошная непрерывная оборона. И оборонял он не только собственные королевские интересы, в консервативных кругах и среди высших чиновников существовала сильная антипарламентаристская группировка; шведский философ-классик Бустрём даже разработал учение о государственном праве, согласно коему королевская власть, правительство и чиновники стоят выше групповых и партийных интересов. Да и в шведской конституции ничто не предписывало парламентаризм.

Тем не менее оный пробивал себе дорогу по зарубежной модели и по необходимости. Когда в 1905 году король, старый и усталый, совершенно отчаялся перед лицом борьбы норвежцев против унии, правительство ушло в отставку, поскольку риксдаг не удовлетворяли его действия по урегулированию проблемы с унией. Это стало важной вехой, скрытой в тени роспуска унии. Через двенадцать лет парламентаризм одержал полную победу, но к тому времени Оскара уже не было в живых.

Его точка зрения на это развитие нам известна. В порыве гнева он, в частности, записал, что нет ничего более деморализующего, чем быть конституционным монархом. Ему ли не знать после многих десятилетий в такой роли. Ведь никогда не можешь поставить на своем! Вечный удел политика в демократиях, вот почему политики довольствуются тем, что стараются реализовать как можно больше собственных замыслов, сиречь все-таки поставить на своем. Однако Оскар ненавидел компромиссы. Способность политика мириться с компромиссами есть решающий шаг к демократической зрелости, а Оскар если и мирился, то через силу, ворча и кривясь.

Во внутренней политике Швеции при Оскаре II главенствовали вопросы избирательного права, военной реформы, пошлин на зерно и налогов. Военная реформа неким безнравственным, но эффективным образом, каковой составит школу в шведской политике, соединялась с изменением налогов и прочих поборов; на первый взгляд, выглядит не слишком умно, однако же шведский компромисс станет одной из основ социального государства и мирного шведского развития к ранее невиданному благосостоянию. Оскар, как все короли, ратовал за армию, но честь компромисса принадлежит его министрам.

Во внешней политике Оскар II играл важную роль в силу своих языковых способностей, знаний и связей. Зарубежные дипломаты, а также кайзер Вильгельм II были о нем не очень высокого мнения, он чересчур заботился о том, чтобы нравиться, но переориентация, начатая им, приобрела большое значение — а могла бы стать и роковой. Говоря современным языком, он считал, что задает направление, тогда как на самом деле просто плыл по течению впереди всех. И Карл XV, и он придерживались профранцузской ориентации и, подобно многим другим, очень и очень недооценивали военную мощь усиливающейся Пруссии. Мы сейчас даже и представить себе не можем, какой неожиданностью явился исход Франко-прусской войны 1870 года. Для шведского общества пруссаки были мерзкими негодяями, отнявшими у братской скандинавской Дании Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург. Кроме того, в крови у Бернадотов бродило французское происхождение. Отец Оскара II родился во Франции, так что гасконские предки были еще совсем близко. Теперь, однако, он быстро сменил курс, учитывая важную роль Пруссии и объединенной Германии. Решающим фактором стало то, что Германия являла собой серьезный противовес России. Царская держава была колоссальной силой в близком окружении Швеции и, как никогда прежде, наращивала и территории (пока что на восток), и экономическую и военную мощь, не говоря уже о численности народонаселения. Оскар неоднократно встречался с Бисмарком и с Вильгельмом II. Вдобавок он хотел заручиться поддержкой Вильгельма в спорах с норвежцами, просил Пруссию оказать моральный нажим — что та и сделала, хотя норвежцам такие вещи как с гуся вода, — и военный, какового, слава Богу, не последовало.

Внешнеполитическая переориентация выразилась и в том, что является частью многовековой схемы: мундиры шведской армии вновь изменились по образцу военной державы, победившей в последней большой войне. Ранее — на французский манер, после 1870-го — на германский, после 1918-го образец стал английским, а после 1945-го — американским.

При Оскаре II уния с Норвегией распалась, не просуществовав и ста лет. Оскар II с детства говорил и по-норвежски, и по-шведски и, разумеется, одинаково верил в свою миссию не только шведского, но и норвежского короля, поэтому для него оказалось страшным ударом, что норвежцы не желали ни его, ни унии со Швецией. Скончался он через два года после распада унии; было бы милосерднее для него, если бы получилось наоборот. На рубеже веков здоровье Оскара было уже совершенно подорвано, он страдал множеством старческих недугов, а распад унии сломил его и психически. Но дело шло о куда более важных вещах, чем старик, который вкупе с консервативными кругами своего королевства отказывался понять принципиальное желание братского народа.

История распада унии и предшествовавших ему десятилетий споров была бы печальна, не окажись ее окончательный результат настолько удачным и не будь роспуск унии необходимостью, иначе отношения между двумя странами не могли бы развиваться нормальным, здоровым образом. Финляндия некогда входила в состав Швеции, Норвегию и Швецию на протяжении девяноста лет связывала уния, точно так же, как ранее — и намного дольше — Норвегию и Данию, Исландию и Данию. С тех пор как на этой территории сложились пять самостоятельных государств, народы сблизились гораздо сильнее и получили друг от друга гораздо больше пользы в чисто человеческом, экономическом и культурном плане, нежели при навязанном союзе. А это дорогого стоит, даже страданий усталого и полного жалости к себе консервативного короля.

Конечно, последние десятилетия унии — история малоприглядная, при непонимании со стороны старшего брата, сиречь Швеции, и при множестве мелких-премелких укусов с норвежской стороны, которые в итоге обернулись для короля глубокими ранами. На норвежской почтовой марке король в шведском адмиральском мундире! А как насчет норвежского герба — может, его забыли или поместили на не слишком почетном месте? Шум, протесты. Король Соединенных королевств вручил новые полковые знамена в шведских, а не в традиционных норвежских цветах? Возмущение, ропот. И так далее, и тому подобное. В Швеции считали, что в спорах по поводу флага удачным компромиссом стал знак унии — безобразный прямоугольник, где шведский и норвежский флаги соединялись в этакую мешанину, способную даже хамелеона довести до безумия и не без причин прозванную «селедочным салатом». Сие «украшение» помещали на соответствующих флагах на самом верху, возле ликтроса, и таким образом, по мнению наивных шведов, якобы достигался компромисс. Только вот не существовало такого компромисса, какой норвежцы при желании не сочли бы оскорбительным. «Не воображай, будто легко править, когда с одной стороны норвежская заносчивость, а с другой — шведское недоброжелательство», — так на редкость удачно выразился однажды Карл XV. Если норвежцы кипели от злости, то шведское правительство и в первую очередь значительная часть консервативных шведских кругов были спесивы и не могли понять стремление норвежцев к самостоятельности.

Показательно, что формальным поводом к роспуску унии послужил глупый вопрос, будет ли Норвегия иметь по всему миру собственные консульства или нет; для морской нации этот вопрос, безусловно, имеет практическое значение, однако ломать копья из-за него едва ли стоит. С точки зрения шведов, которые вполне могли бы уступить. Но как конструкция уния себя изжила, и норвежцы были правы; а с тех пор как уния распалась, значение норвежской заносчивости и шведского недоброжелательства сократилось до нормальных пропорций. Увы, Оскар этого не увидел.

Если кто полагает, что вышесказанное — преувеличения, не мешает напомнить, как шведские священники в 1905 году сетовали, что меч Господень не обратился против Норвегии, или твердили, что шведский Бог требовал «покарать Норвегию и ее Ваалово священство», не говоря уже о том, что в Северной Норвегии учили детей в молитве так обращаться к Богу: «О Великий Господь норвежцев, неведомый шведам».

Как ни странно, избавившись от Оскара II, норвежцы хотели, чтобы норвежским королем стал один из его принцев. На выбор имелись сыновья Оскара — Оскар, Карл, Евгений — и Вильгельм, сын Густава V. Ближе всех под рукой был принц Карл. Однако шведский августейший дом обиженно отказался, что наводит на некоторые размышления.

Сейчас, без малого сто лет спустя, можно сказать, что Оскар с семейством ставили свои личные чувства превыше пользы государства; ведь, если даже они и чувствовали себя обиженными, Швеция только бы выиграла, займи норвежский трон кто-нибудь из шведского королевского дома. С другой стороны, королевское «нет» в ответ на норвежскую просьбу о шведском принце, разумеется, нашло широкую поддержку у шведского народа.

О чувствах Оскара после распада унии многое говорит и тот факт, что он униженно выпрашивал у норвежцев королевский флаг со знаком унии, который при нем реял над дворцом в Осло. Флаг ему прислали, и сейчас он хранится в Арсенале Стокгольмского дворца.

Отношение Оскара к литературе куда запутаннее и противоречивее, чем можно себе представить, особенно что касается норвежской литературы. С великим радикалом-разоблачителем Хенриком Ибсеном он ладил на удивление хорошо; эти два одинаково тщеславных господина нежились в лучах обоюдной славы и величия. А вот Бьёрнстьерне Бьёрнсона[38] король отчаянно ненавидел за все, что тот делал для роспуска унии. Однако когда в 1903 году Бьёрнсон получил Нобелевскую премию, Оскар II с ним помирился, сказал, что надобно забыть старое, и со слезами на глазах обнял давнего антагониста. Кстати, объятия, а в торжественных случаях поцелуи в щеку у Бернадотов черта не шведская, но французская, ведь как-никак отец Оскара II родился во Франции. Подобно многим другим государям на старости лет, Оскар II в конце жизни был очень сентиментален, легко заливался слезами и стремился, по возможности, прийти к согласию со всеми (отчего, как сказано выше, распад унии стал для него только мучительнее). Однажды он даже рукоплескал примирительному монологу, написанному давним объектом его ненависти номер один — Августом Стриндбергом.

Если что и позволяет угадывать, с какой легкостью определенные лица дурачили в общем-то весьма одаренного монарха, так это история о том, как патологический враль и интриган Карл Давид ав Вирсен[39], который так руководил Шведской академией, что даже Стуре Аллен[40] выглядит по сравнению с ним детсадовской воспитательницей, вынудил монарха наложить вето на избрание весьма и весьма талантливого Хенрика Шлюка. Правда, через несколько лет после смерти Оскара Шлюк все же стал членом Академии.

Необычайно красивая глава в рассказе об Оскаре II — дружеская поддержка, какую он оказывал несчастному и подолгу жившему в изгнании Карлу Снойльскому. Они хорошо понимали друг друга, король зачастую получал добрые критические советы касательно улучшений в неопубликованных стихах и распорядился о вызвавшем споры назначении Снойльского шефом Королевской библиотеки, так что Снойльский мог вернуться домой в улаженные финансовые обстоятельства после развода и нового брака, который сделал его неприемлемым в чопорной оскарианской Швеции, где только сам король Оскар мог реабилитировать его. Разница в тоне писем Оскара II и посланий Снойльского и его второй жены Эббы весьма примечательна. Супруги Снойльские пишут верноподданнически, заискивая и лебезя, тогда как сам Оскар пишет по-товарищески, прямо, дружелюбно, просто, а зачастую с большой симпатией. Человек нашего времени удивляется: почему король нерешителен, почему не попросит Снойльского выражаться по-людски, а не изображать китайского придворного, уткнувшегося лбом в пол? Увы, такова была обычная манера обращения к королю, и король к ней привык, наверно, даже не замечал ее. Это много говорит о жизненных обстоятельствах королей.

Старый король Оскар тихо почил утром 8 декабря 1907 года после заботливого лечения разных недугов. Свидетельство о смерти сообщало, что король скончался в возрасте 78 лет 10 месяцев и 17 дней вследствие обызвествления мозговых и коронарных сосудов. В стокгольмских мануфактурных и швейных лавках быстро раскупили подчистую все черные ткани. Такое случилось в Швеции в последний раз — неясно, то ли затем улучшилось дело с поставками в текстильной отрасли, то ли позднее не объявляли общенационального траура.

Кстати, вы видели флаг на увенчанном короной флагштоке Стокгольмского дворца? Там его установил Оскар.

Густав V, Фердинанд под пробковым дубом

Густав V заехал в канаву на Королевском повороте. Он играл в теннис, отличался высоким ростом и прожил долгую жизнь. Во время войны грозил отречься от престола. Вдобавок был гомосексуалистом. Вот что шведский народ ныне знает про своего короля, дольше всех сидевшего на троне. В той мере, в какой вообще что-то знает.

Когда в 1950-е годы после смерти Густава V информация о его гомосексуализме вышла за пределы узкого круга посвященных, она вызвала огромное возмущение. Фактически вплоть до 1944 года гомосексуализм был в Швеции наказуем. По поводу сексуальных наклонностей короля случился лишь юридический скандал, иных последствий не возникло, тем более что король внес свой вклад в продолжение династии, поскольку имел трех сыновей в браке, а также потомство вне оного; если говорить точно, он был бисексуалом. В наши дни сексуальные отклонения почившего в Бозе монарха вызывают куда меньше шума. Скорее уж скажут, что старику повезло и он не дожил до СПИДа и прочих бед.

И как ни странно, по всей видимости, никто не может сказать о Густаве V ничего дурного. Когда-то он успешно ставил палки в колеса демократическому развитию, почти не участвовал в общественной жизни и держался на большом расстоянии от окружающих. Однако был скромен, порядочен и в дальнейшем мухи не обидел. Хотя, понятно, сократил жизнь большому количеству лосей и щук. Проиграв единоборство с демократическим развитием, он как хороший спортсмен примирился с поражением и поочередно дружил с четырьмя премьер-министрами от социал-демократов, чьи партсъезды регулярно принимали партийную программу, где одним из главных пунктов было упразднение монархии.

Время от времени у него случались вспышки гнева. Не привык он, чтобы ему перечили, и не умел улаживать подобные ситуации, поскольку как королевская особа был этому не обучен, а значит, в общении с министрами порой отличался несдержанностью на язык. Но не более. Как правило, выказывал любезную дружелюбность. Весной 1945 года он заявил министру иностранных дел Гюнтеру, что до конца войны не намерен допустить отставки коалиционного правительства. «Тут он в любом случае ничего поделать не может», — прокомментировал Гюнтер; впрочем, все привыкли, что король любит делать странные заявления, но впоследствии на своем не настаивает. В 1946 году, после кончины премьер-министра Пера Альбина Ханссона[41], он составил себе весьма странное мнение касательно своего права влиять на выборы преемника и предложил политика от оппозиции, однако настаивать на своем не стал. Вдобавок он был уже стар, восемьдесят восемь лет как-никак, а старики обычно капризны и плоховато ориентируются. В Финляндском конфликте 1939–1940 года его симпатии, разумеется, целиком принадлежали Финляндии, которая подверглась нападению, и в этом он не отличался от других порядочных людей, однако ж одним своим заявлением, надиктованным для протокола Государственного совета, притормозил шведское общественное мнение, предостерегая от активного вмешательства на стороне Финляндии. Социал-демократические политики восприняли это одобрительно, тем более что высказался король по собственной инициативе. Позиция-то была реалистическая. Финны защищали свою самостоятельность, оказывая невероятно результативное сопротивление, именно оно и произвело впечатление на Сталина, — а в данной ситуации для Финляндии куда больше значили собственная демонстративная решимость плюс моральная и политическая поддержка окружающего мира, нежели возможная военная помощь, которая привела бы только к эскалации военных действий со стороны Сталина.

Конечно, нет ни малейшего повода идеализировать старика Густава V. Не родись старшим сыном Оскара II, он остался бы никому не известен (разве что полиции нравов) как одна из симпатичных и безобидных фигур, каких в истории великое множество и среди обычных простых людей, и в королевских семействах.

Родился Густав V в 1858-м, женился в 1881-м, взошел на престол в 1907-м и скончался в 1950-м. Так что королем он стал в весьма зрелом возрасте. И тем не менее установил два рекорда — ни один король не царствовал в Швеции дольше и не достигал столь почтенного возраста. Ани Старый, или Аун[42], за отсутствием точных метрических документов, из состязания выбывает.

Густав V сидел на троне 42 года и 2 месяца. На втором месте — Густав Васа (37 лет), бронзовый призер — Оскар II (35 лет и 2 месяца) и т. д.

В историю Густав V вошел еще и потому, что при нем парламентаризм стал в Швеции повседневной практикой; курьезнее то, что он последний из королей занимал пост верховного главнокомандующего. В 1939-м положение стало слишком серьезным для символических фигур, и был учрежден современный пост верховного главнокомандующего, который занимает профессиональный военный.

Временами Густав, как и все бодрые монархи мужского пола по всему миру, законопослушно облачался в мундир, заседал в штабах и занимался прочими военными делами, однако в ходе маневров норовил улизнуть, садился где-нибудь на мостки и удил рыбу, вызывая тем симпатию у всех, кроме разве что рыб.

Густав был старшим из четверки братьев. Остальные трое — Оскар, Карл и Евгений — шумели, ссорились, то веселились, то резко мрачнели и вели себя как большинство мальчишек. Густав же всю жизнь походил на персонажа известного стишка телка Фердинанда — предпочитал сидеть поддеревом и нюхать цветочки. Или предаваться иным занятиям такого же рода. К числу немногих его увлечений принадлежала игра в мяч типа лапты — «трижды стукни и беги». Отработанная в ту пору техника удара впоследствии перекочевала в страсть к новомодному теннису — видимо, он прекрасно чувствовал мяч.

Старинное учение о темпераментах делило людей на пикников (плотное телосложение, вспыльчивые), атлетов (медлительные, флегматичные) и лептосомов (долговязые, худые, со слаборазвитой мускулатурой, по характеру ленивые и пассивные). Наука как будто бы забраковала эту классификацию, но Густав V был и остается хрестоматийным образцом лептосоматического типа.

В частной школе для мальчиков, которую он посещал до двенадцати лет, учился и Яльмар Брантинг, позднее описывавший его как мальчика скромного и симпатичного. О детстве Густава ничего особо интересного не расскажешь, разве только что в тринадцать лет, играя в мяч, он упал и повредил бедро, так что был вынужден ходить на костылях и рисковал остаться инвалидом. После долгих дебатов между родителями маменька София настояла отправить юного Густава в Амстердам, где знаменитый врач Метцгер вылечил его.

О матери Густава, королеве Софии, всегда отзывались насмешливо-пренебрежительным тоном — мол, славная женщина при распутнике Оскаре II, — но в первую очередь потому, что с годами она становилась все более религиозной. Ведь она — Боже нас упаси! — чуть ли не принадлежала к независимой церкви, а сие качество у большинства шведских писателей не в чести. Однако она была разумной, доброй, ласковой матерью, к тому же относилась к детям с пониманием.

При всей религиозности королевы для тех, кто эту религиозность разделял, все же существовали границы. Королеву Софию нисколько не занимало, что пять десятков собственных ее слуг ни единого воскресенья в году не могли пойти в церковь, не отпрашиваясь. Вдовствующей королевой она устраивала во дворце Ульриксдаль проповеди и сама слушала их из соседнего покоя, через открытую дверь. Дело в том, что королева сторонилась людей, и эту ее черту унаследовал ГуставУ.

Кроме того, София читала главным образом детективные романы.

Способствовал ли сей досужий интерес сочувственному пониманию аномальных и неожиданных поступков, никому не известно. Но Евгений захотел стать художником — и стал им. Оскар настаивал на мезальянсе — после времени на размышление и годичного испытательного срока жениться ему разрешили. Все сыновья ходили в школу с другими мальчиками, но, когда ленивый и абсолютно неспособный к учению Густав оказался среди самых плохих учеников, для принцев, как упомянуто выше, устроили маленькую дворцовую школу.

Создается впечатление, что маменька София догадывалась об аномальных интересах Густава в гормональном плане. Из одного весьма надежного описания юного престолонаследника можно вычитать мелкие деликатные намеки. Маленькому Густаву ни в коем случае не разрешалось оставаться наедине с кем-нибудь из товарищей, только в компании сразу нескольких. Он был по-девичьи хорош собой — темные кудри, красивые голубые глаза, нежная бело-розовая кожа. Огорчительная семейная черта в нем полностью отсутствовала, то бишь, не в пример другим мальчикам, он не гонялся за юбками, ни подростком, ни позже. И когда он стал старше, София изо всех сил старалась не допускать, чтобы он заводил одного или нескольких чересчур близких друзей среди мальчиков, а когда шумный и грубоватый генерал Свен Лагерберг[43] начал рассуждать о телесных функциях и о необходимости в прекрасном поле, Густав, достигший к тому времени брачного возраста, испытывал лишь неловкость. Словом, вывод таков: «при всех положительных качествах Густава мужественным он не казался и не был».

Так писал Андерс Лундебек, автор ряда книг на королевскую тему, весьма хорошо осведомленный о Стокгольмском дворце и о житье-бытье Густава V и, по некоторым данным, являющий собою внебрачное свидетельство, что Густава привлекали-таки люди обоего пола. Лундебек был удивительно похож на Густава V, а когда любовница принца Вильгельма погибла в автомобильной катастрофе, Лундебек сгоряча написал, что «братишка ее угробил». Разумеется, небезынтересно, что сам Лундебек сотрудничал в Национальном обществе сексуального просвещения и, встретив какого-нибудь молодого коллегу в коридорах издательства «Олен и Окерлунд», иной раз представлялся так: «Я Андерс Лундебек. Вы, наверно, знаете, что я гомосексуалист?»

Часто повторяемая формулировка в стиле той эпохи — «аномальная натура Густава».

Странная история с Куртом Хайбю, который сумел выманить у двора большие деньги, еще и сегодня не вполне ясна, однако говорит о многом. Даже Таге Эрландер[44] до самой своей смерти уверял, что Хайбю все выдумал про свои отношения с Густавом V; возможно, это джентльменская реакция, но Хайбю был мифоманом, а с такими никогда не известно, есть ли в их измышлениях крупица правды или нет. Во всяком случае, эта история свидетельствует, что высокие придворные функционеры и государственные чиновники без звука выплатили огромные суммы мелкому мошеннику с весьма печальным списком судимостей. Чтобы утихомирить этого фрукта (и его жену, которая помогала в вымогательстве), прибегли к ряду противозаконных мер, что вылилось в различные «юридические скандалы». Уместно ли повторить, что гомосексуализм в ту пору все еще был наказуем.

Историям об авансах Густава V к красивым молодым мужчинам несть числа, и трудно сказать, что в них басни, а что правда. В самом ли деле лифтер Концертного зала отказался работать в день вручения Нобелевских премий, оттого что король заигрывал с ним в лифте? (А был ли в Концертном зале лифтер?) В самом ли деле автомобиль заехал в канаву на Королевском повороте, оттого что король приставал к шоферу? (В машине, кстати, находились еще два пассажира, а король вряд ли уж совсем впал в маразм.) Подтверждено, однако, с указанием имени и проч., что в 1940-х годах фоторепортер Арне Ингерс, не подозревавший ничего дурного, был любезно принят Густавом V на лосиной охоте, приглашен на оладьи, шнапс и сигарету особой королевской марки, а под конец, когда в засаде караулили лося, король предложил: «Садись рядом со мной. Стоять незачем».

И, как рассказывал возмущенный репортер, вернувшись в Стокгольм: «Нет, вы только представьте себе. Старый хрыч расстегнул мне ширинку и хотел, чтобы я расстегнул ширинку ему!»

Витальность стариков иной раз поистине обременительна.

Хотя вообще-то Густав позволял себе такие нескромные авансы лишь на старости лет. И отбиться от него не составляло труда. В последние годы жизни он весил всего 57 килограммов при росте 187 сантиметров.

Итак, рос Густав под неусыпным надзором и выпускные экзамены сдал в специально устроенной школе. Провел свой срок в Упсале — такая традиция сложилась для принцев в семействе Бернадот, — но, по-видимому, изрядно там скучал. Позднее папенька Оскар хотел, чтобы Густава назначили университетским канцлером. Этот пост и прежде занимали монаршие сыновья, и подобные прецеденты, безусловно, имели положительный эффект, несколько повышая престиж университета, что отнюдь не вредило оному в милитаризованном мире, где профессор по рангу приравнивался к армейскому капитану. Но университет, понятно, воспротивился, не пожелал назначать канцлером кронпринца, не справившегося даже с письменными выпускными экзаменами в школе.

Вялый, робкий, молчаливый кронпринц оживлялся лишь время от времени, когда выезжал за границу или знакомился с такими особами, как Лулу, сын низложенного Наполеона III, посетивший Швецию и сделавшийся его наперсником, но вскоре умерший, или принц Уэльский, впоследствии король Эдуард VII, явно сыгравший определенную роль в его развитии, — любезный, скромный, светский человек. Но, как и большинство, Густав с трудом выдерживал общество прусского кронпринца Вильгельма, будущего злополучного кайзера Вильгельма II, грубого, вульгарного бахвала, в довершение всего плохо одетого (это отмечают почти все, кто с ним встречался).

В молодые годы Густав женился на принцессе Виктории, дочери великого герцога Фридриха Баденского, статного и миролюбивого подкаблучника, которого за глаза прозвали Wie-du-willst-Luise («Как тебе угодно, Луиза»). Память о нем живет в превосходном немецком армейском марше под названием «Великий герцог Фридрих Баденский», единственном произведении баденского главного военного дирижера Карла Хефеле, которое по сей день исполняется более-менее широко.

В Германии по-прежнему существовало множество мелких княжеских домов, считавшихся «правящими» и потому поставлявших жен, а при необходимости и принцев-консортов не только друг другу, но и зарубежным королевским домам, где молодые отпрыски, чтобы сохранить место в престолонаследии, должны были жениться на детях других монархов. Швеция, Голландия, даже многочисленный российский императорский дом поэтому импортировали жен из Германии, где предлагался самый широкий выбор. Многие становились вполне лояльными супругами. Другие же хранили в сердце Германию и от начала до конца оставались немками. К последним принадлежала и Виктория — вплоть до мелочей. Когда она стала королевой, то, например, красивые золоченые и серебрёные накладки экипажей и конской сбруи сплошь заменили в соответствии с образцами, принятыми при немецких дворах. В 1915 году женщины Швеции, Дании и Норвегии организовали массовую демонстрацию за мир. Королева Виктория позвонила одной из приближенных дам и запретила им участвовать, а г-жа Агда Монтелиус была призвана во дворец и услышала от королевы: «Не забывайте, я немка». Виктория не желала допустить мирную демонстрацию и настаивала, чтобы Густав запретил это масштабное выступление.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Мягко говоря, она одна из самых противоречивых дам в шведской истории. По прошествии многих десятилетий можно лишь очень и очень пожалеть ее. Даже придворный кучер, который в своих воспоминаниях вполне обоснованно рисует малосимпатичный портрет своей государыни, в итоге не смог сдержать сочувствия, каковое она вызывала.

Сохранились письма Густава к родителям, где он сообщает о решении жениться на Виктории, пишет, что влюблен и очень счастлив; похожие слова мы находим и в телеграмме домой от новобрачной Виктории, только что приехавшей в Стокгольм. Подобные монаршие «любовные письма» не стоит трактовать буквально. Они написаны детьми, которым хотелось порадовать родителей. Ведь родители отдавали себе отчет, сколь велика ответственность, когда женишь детей по политическим соображениям, и были не прочь внушить себе, что молодые вправду любят друг друга. Ряд таких вот сохранившихся писем просто написан под диктовку, что доподлинно известно из позднейших признаний участников. Другие отпрыски, достигшие брачного возраста, самостоятельно справлялись с формулировкой желаемых реакций, и порой таким образом возникало чувство влюбленности, не слабее тех чувств, что во все времена приводили под венец самых разных молодых людей отнюдь не знатного происхождения.

Главу о Густаве V не напишешь, не сделав длинного отступления о Виктории. Эта воспитанная в строгости, поначалу круглощекая немецкая принцесса училась вести светскую беседу, расхаживая среди стульев и благовоспитанно с оными разговаривая. Она обожала животных и терпеть не могла охоту. Наверняка требовался немалый кураж, чтобы приводить с собой двух собак на «Дротт», любимую яхту свекра, где ради такого случая насыпали на палубе кучу песку. Хорошая пианистка, она могла сыграть в фортепианном переложении целую вагнеровскую оперу на одном из первоклассных роялей, которые распорядилась расставить всюду, где жила. Суровое воспитание и импозантная внешность помогали ей при желании держаться воистину царственно.

В 1882 году, в возрасте двадцати лет, она родила Густава Адольфа, два года спустя — Вильгельма, а в 1889-м — Эрика. Последняя беременность оказалась тяжелой, и применение сильнодействующих лекарств как до, так и во время родов нанесло ребенку непоправимый вред. Он страдал эпилепсией, нарушениями в развитии и стал одной из фигур умолчания в шведской королевской истории; в конце концов его поселили под присмотром в усадьбе неподалеку от Стокгольма, где ему предположительно жилось лучше, чем иным товарищам по несчастью. Но все равно это трагично. Матери не было у его смертного одра. Впоследствии она драматически живописала придворным дамам, как спешила в Дроттнингхольм, где лежал больной принц Эрик, а когда наконец добралась, мост оказался разведен, и потому она опоздала. В этом рассказе, по всей вероятности, кроется не что иное, как оправдание безнадежности и чувства вины. Жалость вызывает больше она, чем он; ему, наверно, было лучше со специальными надзирателями, нежели с матерью.

Браки между диаметрально противоположными личностями бывают вполне удачными, но комбинация Густав — Виктория оказалась не слишком хорошей: он весьма вялый и пассивный, она энергичная, волевая и нетерпеливая. «При всех ее добрых намерениях договориться с ней было очень трудно», — сказал много лет спустя один из ее внуков. Впрочем, нельзя утверждать, что во время Первой мировой войны она отличалась добрыми намерениями, — по крайней мере нельзя со шведской точки зрения. А ведь она была шведской королевой.

Ездила Виктория на специально изготовленных автомобилях марки «Мерседес» с высокой крышей, чтобы с удобством сидеть на заднем сиденье в большой шляпе (если снять шляпу, то, разумеется, очень непросто снова надеть ее, не попортив прическу). Автомобили были оснащены системой сигнализации, так что она могла «дирижировать» шофером, указывая ему, когда трогать с места, останавливаться, обгонять, прибавлять скорость, поворачивать направо или налево, — поскольку же она сама умела управлять лишь конным экипажем, бедняга шофер, понятно, волей-неволей пренебрегал большинством приказаний. Впереди сидел лакей, подававший особый сигнал о приближении королевы, и горе дежурным офицерам, если почетный караул не выполнял положенных артикулов, когда в Тронгсунде или на Стурчюркубринкен раздавался означенный сигнал. «Нередко она была невероятно сурова и резка, семейство и двор трепетали», — говорит ее внук Леннарт, в то же время отмечая, что она непременно выказывала искреннюю благодарность тем, кто хорошо выполнял ту или иную работу.

Королеву Викторию можно попросту назвать двуликим Янусом; она была крайне капризна, и принц Леннарт, который общался с нею больше всех, снабжал двоюродных братьев и сестер информацией насчет ее настроений. Она могла быть очаровательной, любезной, тщательно следила, чтобы дети выказывали уважение к прислуге, умела обаять политиков, чьи взгляды на самом деле считала предательскими. Но могла и преследовать офицеров, не отдавших ей честь, когда она проезжала в карете по городу, или посадить под арест часовых, которые не сделали «на караул», когда она в двадцатый раз проходила мимо в Дроттнингхольме. Виктория вообще питала пристрастие ко всему военному, типично по-немецки, как было принято в то время, и охотно носила жакет, который на самом деле был офицерским френчем Свейской лейб-гвардии. Во время визита в Штеттин[45] она появилась в мундире полковника местного пехотного полка, сначала верхом, затем спешившись, поскольку немецкая лошадь оказалась столь же норовистой, сколь и шведский народ. На фото все это выглядит чрезвычайно странно, хотя в ту эпоху никого не удивляло — многие другие августейшие дамы имели чин почетных полковников и появлялись верхом или «в пешем строю», одетые в изящные мундиры. В ходе визита в Штеттин шведские офицеры, кстати, обнаружили, что официально исполнявшийся немецкий армейский марш идентичен посланию Бельмана[46] «Гордый город»; и оный марш с триумфом вернулся в Швецию.

Виктория непреклонно воспротивилась намерению своего деверя принца Оскара жениться на любимой девушке, «простой дворянке»; в 1912 году она не рекомендовала позволять старшему сыну Густаву Адольфу руководить заседаниями совета министров, ибо он придерживался «вольнодумных взглядов». «Вольнодумство» заключалось, в частности, в том, что престолонаследник, ее сын, был настроен проанглийски, а не прогермански.

На фотографиях с юными отпрысками Виктория большей частью очень крепко держит ближайшего ребенка, как правило, за руку.

После смерти Виктории всю ее переписку с Густавом сожгли, согласно ее настоятельному письменному волеизъявлению. Причиной послужили, в частности, мемуары бывшей ее невестки Марии Павловны, которые только-только вышли в свет и своей откровенностью вызвали огромное возмущение у родственников и у других монархов Европы. Мария Павловна, выброшенная революцией в реальную жизнь, открыто писала, что обычаи и предписания при европейских дворах были отупляющими и нелепыми, не говоря уже о воспитании, какое получали дети.

Подобные вещи Виктория хотела предотвратить; но все же сохранилось письмо Густава Оскару II от августа 1891 года, свидетельствующее о семейной драме. В ответ на что-то написанное Оскаром Густав сообщает о соглашении, достигнутом между супругами. Во время поездки в Египет Виктория слишком сблизилась со стильным камергером Густавом фон Бликсен-Финекке, чем дала повод для сплетен. Как умелый фотограф, Виктория возила с собой все необходимое оборудование, и в темной комнате ей неизменно помогал означенный господин. Как далеко дело заходило в иных покоях, можно лишь строить домыслы; однако Густав обсуждал с отцом отнюдь не невинный и платонический отпускной флирт. Густав держался мягко, предупредительно, но сказал «всё, всю правду»: что чувства его к ней «уже не те после всего случившегося осенью». Виктория раскаялась, уверяя, что все опять будет хорошо, Густав же заявил, что «сердечные раны, подобные причиненной ею», не могут зарасти за несколько часов или недель, сначала он должен убедиться в серьезности ее раскаяния.

Так пишет престолонаследник, сам практикующий гомосексуалист, своему ходоку-отцу о любовной интрижке жены. Перед глазами невольно возникает наш современник певец Фритьоф Андерссон, который в одних песнях говорит о многих девушках, каких знал весьма близко, а в других гордо повествует, как порвал в Швеции с подружкой (с той, что повелевала ветрами и погодой), когда встретил ее на прогулке «в обществе другого парня».

Ну что ж, нам неизвестно, сколько в содержании этого письма вправду от сына, стремящегося заверить отца, что он поступил с неверной женой должным образом, и сколько Густав на самом деле дерзнул сказать гордой дочери «Tante-Gott-Befohlen»[47], как прозвали маменьку Виктории.

Если отвлечься от приверженности к привлекательным молодым мужчинам, Густав был для челяди хорошим королем. Спокойный, дружелюбный, человечный, он старался быть справедливым и ровным со всеми, «жаль только, домашними делами предоставил заниматься королеве, которая вызывала недовольство у всего персонала, от самого высокого ранга до самого низкого». Дисгармоничность несчастной Виктории распространилась на все придворное хозяйство.

Незадолго до Первой мировой войны Густав перенес операцию по поводу язвы желудка; тогда-то ему и рекомендовали заняться вышиванием для успокоения нервов. Книг он, насколько известно, никогда не читал, только газеты; оперу и театр не любил, предпочитал оперетту. Так утверждают одни. Меж тем как другие уверяют, что он любил оперу, а не оперетту. Объясняется это недоразумение, пожалуй, тем, что в Стокгольмской опере давали целый ряд оперетт — возможно, чтобы монарх появился в королевской ложе.

Подобно многим, он обращал внимание на товарищей по несчастью, страдавших тем же недугом, что и он сам. Когда в 1939 году дипломат Эрик Бухеман[48] был приглашен на обед к обер-егермейстеру Хельге Аксельссону-Юнсону по Берга, король после обеда призвал Бухемана к себе.

«Я видел, ты ел спаржу, а ее длинные волокна вредны для твоего желудка. Вдобавок ты полил мясо соусом, от этого тоже надо отказаться при твоей предрасположенности к язве», — предостерег восьмидесятиоднолетний монарх.

Хотя в юности Густав не подавал больших надежд, с годами у его отца Оскара сложилось о нем более высокое мнение. Известно высказывание о четверых сыновьях, приписываемое то Оскару II, то королеве Софии: «Густав с виду глуп, а на самом деле умен; Карл с виду умен, а на самом деле глуп; Оскар глуп и с виду, и на самом деле; Евгений умен и с виду, и на самом деле».

Так или иначе, историческая наука констатировала, что во время кризиса с Норвегией, когда старый, усталый Оскар проявил нерешительность и неуверенность, Густав сыграл важную роль, действуя весьма решительно и агрессивно. Возможно, кое-кто возразит, что таково обычное распределение ролей, когда одному (Густаву) не нужно брать на себя ответственность, а другой (папенька Оскар) обязан принять решение. Как только кризис позднее набрал остроту, Густав заколебался и отреагировал в манере, каковая потомкам представляется вполне разумной. Уже в марте он предложил распустить унию, меж тем как шведское правительство выступило против. В июне 1905 года, когда сын Густав Адольф заключал брак с первой женой, Стокгольм и Лондон обменялись целым рядом драматических шифрованных телеграмм. В ходе свадебных торжеств и обеда телеграммы так и летали туда-сюда. Густав настаивал на необходимости мирного расторжения унии. В окружении королевских особ всей Европы он еще отчетливее видел, что Швеция не найдет поддержки, обратившись к политике с позиции силы.

Когда Оскар II скончался, Густав короноваться не стал. За пятьдесят лет он устал от помпы и пышности, окружавших его чванливого отца, и демонстративно отказался от старинной церемонии с помазанием груди освященным елеем, с большой короной, горностаевой мантией и прочим, что ныне, в эпоху телевидения, могло бы развлечь весь народ. Возможно, кронпринцесса Виктория пожелает вновь ввести эти церемонии, когда однажды настанет ее черед. (Дамам чуточку помазывают шею, весьма деликатно, так что на самом деле эксгибиционизмом тут не пахнет.) Густав также сократил численность обслуживающего персонала и двора; так поступали все последние короли, и вопрос в том, сколько народу останется, когда нынешняя наследница престола однажды вступит в свои права и заведет новые порядки.

Важнейшим политическим событием в правление Густава V явилась, разумеется, «речь в дворцовом дворе» 1914 года, веха, точнее сказать, первая из целого ряда вех в демократическом развитии Швеции, каковое несколько лет металось взад-вперед, так что насмешка кривила то один, то другой уголок рта Клио, музы истории.

Консервативная Швеция, включая королевскую чету, по обыкновению ратовала за укрепление обороноспособности, и совсем недавно имели место бурные споры по поводу броненосца, когда милитаристски настроенная часть населения собрала средства на корабль, постройку которого правительство решило отложить. Теперь королю хотелось усилить иные аспекты обороны, в том числе продлить сроки военной службы по призыву. Стааф[49] полагал себя связанным обещанием, данным во время последней выборной кампании (давненько такого не бывало!), и потому до следующих выборов не мог действовать вопреки собственному обещанию. Тогда правые силы страны организовали «крестьянский поход» — крестьяне со всех концов Швеции прибыли в столицу и обратились к королю с требованием укрепить оборону.

И вот вам первая насмешка. Десятилетиями крестьяне с угрюмой миной твердили «нет» касательно всех вообще расходов на оборону — и вдруг разом сделались ярыми ее поборниками.

Однако было их 30 000, и пришли они к дворцу, и король говорил с ними во дворе, и по дворцу они прошествовали, хотя ответственные лица опасались, выдержит ли пол. И речь, произнесенная королем, с требованием усиления обороны «сейчас же, безотлагательно и в едином контексте», стала прямым отмежеванием от собственного его правительства, в результате разразился правительственный кризис, король избавился от республиканца-либерала Стаафа, которого и он, и его супруга терпеть не могли, и отец Дага Хаммаршёльда[50] сформировал консервативное правительство, которому выпала печальная доля править в последующие кризисные годы, когда премьер-министра прозвали Хунгершёльдом (от слова «голод»).

Насмешка номер два: несколько дней спустя был организован поход рабочих в поддержку правительства Стаафа, причем организован куда быстрее и насчитывал много больше участников.

Речь, произнесенная королем в дворцовом дворе, была написана прогермански настроенным путешественником и исследователем Свеном Хедином[51] в соавторстве с еще одним представителем правых, офицером Карлом Беннедиком, и кое-кто из правых политиков отнесся к ней отнюдь не одобрительно, однако Густав V произнес ее под собственную ответственность. Во время предшествующего обеда и кронпринц, и братья короля Карл и Евгений настаивали, чтобы король Густав вычеркнул наиболее категоричные формулировки, и тот как будто бы согласился. Но тут Виктория встала и заявила, что в таком случае она удаляется, — понимайте как угодно. То, что она и раньше подстрекала короля, совершенно ясно. И Густав, примерно так же, как его тесть, сказал: «Wie du willst, Victoria» («Как тебе угодно, Виктория»). Затем кронпринц и оба королевских брата лояльно проследовали за ним на балкон.

Собственные советники короля — монархисты и консерваторы — вообще были им недовольны. «Добрый король ведет плачевную жизнь. Изо дня в день складывать головоломки, ловить щук и играть в бридж до часу или до двух ночи — все-таки не жизнь для короля», — писал политик Хуго Хамильтон[52]. Нервный, жалеющий себя и жаждущий престижа Густав не раз закатывал истерики и доводил советников до отчаяния своей леностью, небрежностью и нехваткой знания фактов — так звучала итоговая оценка. Нервозность привела к катару, а затем и язве желудка, ведь впоследствии, в 1914-м, он перенес операцию и, вероятно, вздохнул с облегчением, когда стал по-настоящему конституционным монархом и избежал тем самым унылых хлопот, связанных с правлением.

«Речь в дворцовом дворе» от 6 февраля 1914 года была последней попыткой королевской политики обороны и самого Густава V отстоять королевскую власть вопреки демократии и парламентаризму. Позднее это ему ненадолго удалось. Что до оборонительной политики, то богиня истории улыбалась во весь рот.

Насмешка номер три. Спустя полгода грянула Первая мировая война, и все препирательства насчет пятнадцати дней учений мгновенно утратили актуальность; один из самых ярых монархистов, который в самом деле считал, что монархии грозит серьезная опасность, лидер правых Арвид Линдман[53] после начала войны сказал королю: «Вашему величеству чертовски повезло». Теперь было необходимо вооружать «укрепленную лачугу», как молодые социалисты весьма удачно называли Швецию.

Насмешка номер четыре. В 1917–1918 годах мир за пределами Швеции пережил целый ряд политических потрясений, хоть мы частенько умудряемся сделать вид, будто этот мир не существует. Все и повсюду изменилось. Три империи рухнули. Давние товарищи по играм Виктории и Густава, милые друзья и фамильные недруги отправились в изгнание, а в худшем случае лежали в безымянных могилах; образованный, демократичный и эксцентричный российский великий князь Николай Михайлович, с которым у Виктории некогда был юношеский роман, лежал убитый где-то в Петропавловской крепости, в Петрограде, на том берегу Балтики, если назвать лишь одну из многих невинных жертв.

Николай Михайлович и Виктория познакомились подростками и были очень влюблены, но состояли в двоюродном родстве, и русский царь сказал «нет». Здесь тоже присутствует ирония, поскольку Николай Михайлович так и не женился, а, по утверждению обычно хорошо информированной писательницы Нины Берберовой[54], просто предпочел общество молодых мужчин. Во всяком случае, он был вполне компетентным историком и вошел в Большую советскую энциклопедию, которая вообще-то недолюбливала его родичей.

Шведская королевская фамилия во время непродолжительных беспорядков в Стокгольме держала наготове собранные чемоданы.

Призрак РЕСПУБЛИКИ папу пугает,

О бегстве думать заставляет, —

неуважительно писал в одной из рождественских азбук королевский сын принц Вильгельм.

Однако на поверку шведские беспорядки оказались помягче, нежели в Вене, Берлине и Петрограде. Руководство шведской социал-демократии было больше заинтересовано в сохранении спокойствия, чем в революции, ведь никогда не знаешь, куда она заведет. Лучше предпочесть социальное развитие, которое можно контролировать, пусть и с сохранением монархии, чем республику и неподконтрольное развитие, считали Брантинг и Ко. Если посмотреть, как все пошло в России, Германии и Австрии, то, пожалуй, история подтверждает их правоту.

Густав V обнаружил, что легче общаться со старыми революционерами Брантингом и Пером Альбином, чем с либералом Стаафом. Осенью 1918 года, когда обстановка была по-настоящему тревожной, Густав, потрясенный сообщениями с континента, примчался домой, прервав охотничий отпуск в Сконе. Министр финансов социал-демократ Турссон[55] утешил встревоженного монарха такими словами: «Вашему величеству не о чем беспокоиться, мы все уладим!» Его величество принял это к сведению и позднее прямо говорил, что часто благодарил Бога за то, что ввел в правительство социал-демократов. Чемоданы можно было распаковать. Взамен он любезно обещал, что позволит правительству заниматься управлением. После Первой мировой войны было попросту неуместно отстаивать королевскую власть. С тех пор у нас в стране парламентаризм, и лишь по рассеянности Густав V иной раз слегка восставал против него — например, в вопросе о назначении какого-нибудь посла в Рим, где так часто бывала строгая королева, ведь она не желала видеть на посту представителя Швеции скандальную фигуру вроде какого-нибудь разведенного политика, или когда он каким-то образом вмешивался в вопрос о германском транзите, или когда в речи, прозванной «второй речью в дворцовом дворе» (1943), утверждал, что в годы Второй мировой войны внес значительный вклад в спасение страны. Воспитанный по-королевски в другую эпоху, он не привык терпеть возражения и, когда политикам приходилось перечить ему, легко гневался, но и только. Порой заявлял, к примеру, что «Вигфорса[56] я тут помыслить не могу» или что «не доверяет» тому или иному министру. Социал-демократическое правительство, или правительство социал-демократического большинства, доброжелательно улыбалось, ведь оно-то все и решало, и если монарх немножко ковырял там и сям, никого это не волновало.

Предпосылкой всему было, понятно, то, что Виктория более ни во что не вмешивалась.

После рождения больного сына Эрика брак переживал глубокий кризис, супружеские отношения прекратились, Густав большей частью увлекался представителями собственного пола (но, как сказано выше, завел вне брака сынишку, который родился в первый месяц нового века). Виктория, ссылаясь на плохое здоровье, все чаще жила за границей и возила с собой лейб-медика, некоего д-ра Мунте. Он приобрел над нею большую власть, как и над многими своими пациентами. «Осведомленные источники» даже утверждали, что королева Виктория хотела развестись с Густавом V, но Мунте предотвратил сей шаг, заявив, в частности, что капризы естества не пересилишь. Виктории было тридцать лет, а Мунте — тридцать пять, когда он стал ее врачом, и молва упорно твердила, что он ее любовник; благородные защитники ее репутации указывали, что-де Аксель Мунте долго «оставался холоден» к женскому полу, то ли по причине импотенции, то ли чего другого, а вдобавок ее королевский статус исключал подобную возможность.

Гипотетически рассуждая, запретность, напротив, могла сделать плод еще более желанным и распалить угасшие страсти д-ра Мунте, верно? Вариант вполне вероятный. Куда более веский довод — то, что в жилах Мунте не было ни капли королевской крови, не в пример камергеру в Египте. Вот в этом плане Виктория определенно была щепетильна. До какой степени — остается открытым вопросом.

После смерти Виктории доктор Мунте, бывая в Стокгольме, по-прежнему мог жить во дворце — в знак уважения к памяти королевы. В остальном, пожалуй, мало кто, если вообще хоть кто-то из Бернадотов, мог сказать о нем доброе слово. Сам Густав V заявил в присутствии свиты, что Мунте — скотина и как врач никуда не годится.

Но жить во дворце ему дозволяли, и с королем Густавом V он фотографировался. Возможно, король побаивался его или того, что он мог бы написать. Как бы то ни было, Виктория так хворала, что зимой поневоле жила на Капри (с его-то сырым морским воздухом); скорей же всего, жить там хотел Мунте. Временами она ненадолго возвращалась домой, в свою виллу Сульлиден на Эланде, построенную по итальянскому образцу. Годы мировой войны она тоже провела дома, в разгар войны неоднократно выезжала в Германию и вообще со всею возможной активностью ратовала за вступление Швеции в войну на стороне Германии. Даже замотанные сотрудники германского посольства описывали ее как назойливую и сверхпатриотичную истеричку. Она мечтала о совместном германско-шведском военном походе на Петроград, начисто забыв, что лояльность шведской королевы должна принадлежать Швеции; при Густаве и без него она действовала заодно с германским послом таким манером, какой вполне мог бы привести ее под суд, если бы всем не хватило ума закрыть глаза на эти глупости.

После войны поездки в Италию возобновились.

Насколько больна была Виктория?

Не обязательно страдать мало-мальски серьезными недугами, чтобы выезд на зиму из шведского климата не принес пользы. Вероятно, с нею обстояло так же, как со свекровью Софией и многими другими королевами и их ровней, включая еще одну немецкую принцессу, Алике Гессенскую (царицу Александру Федоровну). Хвори имелись, однако ни на миг при желании не препятствовали официальным обязанностям. Сочувствующие врачи и супруги помогали дамам держаться. Официальные обязанности были скучны (для всех, кто не в пример павлину Оскару II не любил произносить речи и блистать при всем честном народе), и дамам можно только посочувствовать. И Алике Гессенская, и шведская королева Виктория отличались примечательным свойством — становиться совершенно здоровыми, сильными, бодрыми и неутомимыми, когда занимались чем-то веселым или интересным. В других случаях обе охотно сидели в инвалидном кресле, но парадоксальным образом оно оказывало на них оздоровляющее воздействие: обе вдруг могли бегать по лестницам как молоденькие. Многим женщинам, скажем, изнуренным работницам на тогдашних вредных фабриках, не помешало бы инвалидное кресло с мягким сиденьем, чтобы нет-нет, да и передохнуть.

Словом, Виктория ездила на Капри и в Рим, а летом иной раз в Сульлиден и, наконец, в 1930 году умерла. Густав ее был уже немолод, еще в 1923 году он переступил границу нынешнего шведского пенсионного возраста. Он передал государственные дела и представительство своему ответственному сыну Густаву Адольфу, сам же занялся вышиванием, охотой, ловлей щук, бриджем и канастой. Вышивание успокаивало его беспокойный желудок, а к тому же пригождалось при неприятных беседах, например с младшими представителями семейства: вышивая, он все время смотрел на свою работу и мог не встречаться глазами с козлом отпущения.

Ловля щук происходила старинным изысканным способом — на закидушку, ныне это искусство почти вымерло. Дело в том, что здесь требуется умелый гребец. А ныне таковые претендуют на то, чтоб ловить и самим. Однако для Густава V не составляло проблемы найти хорошего и послушного гребца.

В суточный распорядок входила продолжительная карточная игра каждый вечер. Король толком не сознавал, что партнерам это ужасно надоело. Однажды в Тулльгарне[57], когда стояла скверная погода, король после обеда объявил, что прекращает рыбную ловлю — она тоже была неотъемлемой частью его дня — и вместо этого будет карточная игра. На что гофшталмейстер Русенблад сказал: «А вечером играть не будем?»

Густав удивленно спросил, неужели Русенблад не любит играть в карты. «Отчего же, люблю иногда», — ответил гофшталмейстер.

Но его искренность составляла исключение.

Густав окружил себя сверстниками, а что за общество молодых мужчин бывало у него в частных покоях — это совсем другой разговор. Британский пресс-атташе Питер Теннант утверждает, что в сложной агентурной игре военных лет немцы засылали в Стокгольм гомосексуальных теннисистов, чтобы угнездиться при Густаве. Ведь о его гомосексуализме знали и в шведском правительстве, и за рубежом.

Откуда Теннант взял информацию насчет теннисистов? Ну у англичан у самих был «совершенно очаровательный гомофил», который чаровал немцев-теннисистов. Разведывательная служба в самом деле странное занятие.

В годы Второй мировой войны Густав V однажды якобы пригрозил отречься от престола, если коалиционное правительство не согласится на транзит немецкой так называемой дивизии Энгельбрехта в Финляндию и на Восточный фронт. Однако, по-видимому, не только Густав V, но, как ни странно, и проанглийски настроенный кронпринц Густав Адольф хотел, чтобы Швеция сказала «да». Премьер-министр Пер Альбин Ханссон тоже считал, что так лучше, и на самом деле, вероятно, именно Пер Альбин усилил королевскую формулировку, чтобы провести упомянутое решение.

История о немецких перевозках через Швецию в годы Второй мировой войны становится вдвойне поучительной, если ознакомиться с откликами в прессе за минувшие десятилетия.

В ту пору Швеция оказалась в окружении Германии и оккупированных ею территорий, не говоря уже о том, что Советы вплоть до 22 июня 1941 года находились в пакте с Германией. Можно провести параллель со Швейцарией, которая в довершение всего была в кольце на суше и даже моря не имела поблизости. Что же делала Швейцария? Пропускала по своей территории немецкие эшелоны, ведь иначе бы немцы задушили страну.

Во всех своих действиях в ответ на требования Гитлера шведское правительство должно было постоянно помнить, что имеет дело с непредсказуемым психопатом, от которого можно ожидать чего угодно; этот факт потомки, похоже, склонны предавать забвению, однако человек, который 22 июня 1941 года сдуру начинает войну на два фронта со всем миром, действительно способен натворить незнамо что. Уступки — печальная история, но задним числом шуметь о них незачем, и они несравнимы, например, с важной помощью, какую Гитлер вплоть до июня 1941 года получал от сталинского Советского Союза. Разрешенный транзит — дело неприятное, хоть и не особенно значительное. Что касается дивизии Энгельбрехта, это было нарушение нейтралитета. Однако больше немцы так не делали. Почему? Цена слишком уж дорогая. Мосты в Норланде не были рассчитаны на тяжелую немецкую матчасть, поэтому немецким артиллеристам пришлось то и дело останавливаться и, чертыхаясь, разбирать орудия, чтобы по частям переправить их через хлипкие шведские железнодорожные мосты. Кое-кто из военных историков говорит, что, вероятно, дивизию Энгельбрехта пропустили транзитом нарочно, чтобы немцам не захотелось проделать это еще раз (и они, стало быть, повторять не стали).

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Печальную историю о дивизии Энгельбрехта и о транзитных эшелонах за минувшие годы снова и снова вытаскивали на свет Божий. Однако тем, кто писал об этом событии, редко хватало энергии разыскать факты о много более серьезных нарушениях нейтралитета, ставших регулярными после неудачи с дивизией Энгельбрехта, а именно: куда более крупные транспорты немецкой живой силы и техники осуществлялись морем в шведских территориальных водах под конвоем шведских крейсеров! Никакого секрета тут нет, все это аккуратно описано в исторических трудах, но стандартным пунктом стали дивизия Энгельбрехта и транзитные эшелоны. Проще писать только о сотни раз повторенном, чем выяснять что-то самому. Об истории с морскими перевозками сейчас, спустя пятьдесят пять лет, тоже сказать особо нечего. Разве только, что она некрасивая и что война есть война.

К Гитлеру и к нацистской Германии Густав V долгое время относился так же, как вся европейская верхушка: дескать, этого плебея-капрала наверняка можно будет держать под контролем. Густав V даже говорил Гитлеру еще в начале тридцатых годов, что не стоит так плохо относиться к евреям. «Я здорово отчитал Гитлера», — удовлетворенно рассказывал он впоследствии, ничего не подозревая об истинной натуре Гитлера, как и многие европейские политики, которым вообще-то не мешало бы знать об этом лучше других. В войну демократические партии придерживались единого мнения, разделяя его и с королем и кронпринцем: Швеции необходимо держаться вне войны. Это удалось, и стыдиться тут нечего, напротив. Несколько раз правительство обращалось за помощью к королю, чтобы тот посылал депеши Гитлеру, в надежде, что таким образом они возымеют больший эффект.

Порой слышишь от иностранцев, что-де нас, шведов, должна мучить совесть, оттого что мы не участвовали в войне, — обычно так говорят мизантропы-англичане или американцы. Однако за тридцать пять с лишним лет общения с русскими я ни разу не слышал от них ничего подобного. Почему обстоит именно так? Потому что американцы и англичане, во всяком случае, никогда не имели на своей территории оккупационных войск, тогда как огромные регионы России, Украины и Белоруссии были оккупированы и опустошены. Эти народы знают, от чего мы убереглись.

Что ж, король Густав, или Вегурра (V-Gurra[58]), как его прозвали стокгольмцы, все больше старел, все больше его одолевала усталость. И хотя он очень редко выступал публично, главным образом занимался своими достойными стариковскими хобби, вышиванием и поездками на Ривьеру, народ его полюбил — в силу того, что он сидел на троне так долго и давным-давно не совершал ничего, вызывающего политическое озлобление. Он был сдержан, на виду не появлялся, собственно лишь раз в год зачитывал тронную речь — вот за это его народ и полюбил. Довольно-таки странно.

При его жизни трое внуков и один племянник женились на дамах, с точки зрения акта о престолонаследии неприемлемых. Первым был Леннарт. Когда самому Густаву V не удалось предотвратить это и ни кронпринц Густав Адольф, ни другие особы не убедили принца Леннарта выбросить из головы планы женитьбы и помолвка состоялась, произошло кое-что интересное. Король отправился в Оперу и демонстративно взял с собой непокорного внука, показывая, что семья его не отвергла.

Не будь вся эта история от начала и до конца такой провинциальной, она бы получила грандиозный резонанс. Но со стороны старого шутника все равно симпатично.

И Леннарт, и Карл Юхан сообщают, что глава семейства и государства беседовал с ними по этому случаю как с провинившимися гимназистами, которых после реальной разборки (со строгим классным наставником) для проформы вызвали к директору, каковой, собственно, не проявляя особого интереса, выговаривает юнцам, будто первоклашкам. Вторым человеком, которому король сделал выговор таким же манером, был легендарный главный редактор газеты «Гётеборгс хандельс ок шёфартстиднинг», пламенный антифашист Торгни Сегерстедт[59]. Он был излюбленным объектом ненависти Гитлера, и кое-кто в правительстве опасался, как бы великолепные диатрибы Сегерстедта не навредили Швеции. Беседа сурового моралиста Сегерстедта, по образованию историка религии, и прагматичного, но весьма престарелого главы государства проходила сумбурно и оставляла впечатление, что состоялась едва ли по инициативе короля, скорее уж по настоянию правительства. Аудиенцию осенью 1940-го король начал фразой: «Я не желаю войны». Сегерстедт отвечал, что и он тоже отнюдь не желает, чтобы Швеция вступила в войну.

«Однако ж вы толкаете нас к войне, а я войны не хочу, не желаю разделить судьбу Хокона», — сказал король, намекая, что норвежский король был вынужден бежать из страны в драматических обстоятельствах и с опасностью для жизни, в частности, под обстрелом немецкой авиации.

«Ваше величество считает более предпочтительной судьбу Дании?» — осведомился Сегерстедт, который робостью не отличался. Дания была оккупирована и унижена, датчане не распоряжались в собственном доме. Затем король несколько раз повторил вопрос, хочет ли Сегерстедт войны, и в конце концов Сегерстедт заявил: «Да, ваше величество, я хочу войны, коль скоро речь идет о том, быть или не быть Швеции самостоятельным государством».

В изложении весьма однообразной королевской аргументации отчетливо чувствуется, что беседа задумана не им, как и в адресованном Сегерстедту призыве «бросить писать» и в сокрушенном вздохе: «Вообще нам бы не следовало иметь никаких газет». Закончил Густав V аудиенцию такими словами: «Помните, если будет война, то по вашей вине!»

Когда сейчас, спустя более полувека, размышляешь о королевском обхождении с Сегерстедтом, все это очень напоминает спектакль для одного зрителя — Гитлера. Разнообразные правительственные акции против Сегерстедта (и других журналистов, осуждавших преступления Гитлера) никогда не носили вполне серьезного характера; с известными перерывами, связанными с конфискацией и предупреждениями, он — разумеется — продолжал выражать отвращение, свое и большинства народа, к войне, развязанной нацистской Германией. Можно предположить, что большинство в руководстве страны рассматривало эти акции и королевскую аудиенцию в первую очередь как способ удержать недовольство Гитлера в определенных рамках, чтобы он не напал на Швецию (весьма подробные планы нападения разрабатывались в самый разгар войны, однако Восточный фронт оттягивал на себя все доступные войска).

За сорокатрехлетнее царствование Густава V Швеция претерпела как никогда огромные преобразования, и если до 1918-го король мало что решал, то после 1918-го вообще ничего. Были проведены ограниченная реформа избирательного права в 1907–1909 годах и окончательная реформа оного в 1919-м, обеспечившая равное и всеобщее избирательное право на выборах в муниципалитеты и в риксдаг и предоставившая право голоса женщинам. Имели место большая мирная забастовка 1909 года, «крестьянский поход» 1914-го и победа парламентаризма в 1917-м, вполне мирная и практическая; в 1932-м надолго пришли к власти социал-демократы, когда старый революционер Пер Альбин тихо-мирно начал эпоху, закончившуюся лишь сорок четыре года спустя, с приходом правительства Фельдина[60]. Благосостояние общества и уровень жизни выросли как никогда. Если кто полагает, что частое употребление слова «мирный» — дурная привычка, то на самом деле это сделано намеренно.

Король играл в карты, удил рыбу, охотился, ездил на Ривьеру играть в рулетку и в ус не дул. Его обязанности часто и вполне компетентно исполнял кронпринц. Летом король Густав V обычно проводил некоторое время на острове Сере, где порой принимал членов правительства, устраивая летнее совещание. На Серё он играл в теннис, а останавливался у камергера Джеймса Кейлера, носившего фамилию знаменитого семейства оптовиков, на самом же деле приходившегося королю сводным братом.

Кстати, как насчет Королевского поворота? Восточноевропейцы, выучившие наш язык, при виде дорожных указателей с названием «Кунгенс-курва» хохочут до слез, потому что на многих восточноевропейских языках слово «курва» означает «шлюха». Дело было так: 28 сентября 1946 года король вместе с охраной возвращался домой с охоты в Тулльгарне. За рулем сидел молодой Ёста Ледин. Густав по обыкновению торопил шофера, и «кадиллак» заехал в канаву на одном из поворотов старого Сёдертельского тракта, у съезда на шоссе Юханнесдальсвеген в Сегельторпе. Машина нырнула в метровой глубины воду, но господа в охотничьих костюмах почти не намокли, и вскоре король продолжил путь на следующем автомобиле, вместе со своими братьями Евгением и Карлом. Через несколько лет поблизости открылась бензозаправка «Эссо», и ее владелец воспользовался названием «Королевский поворот», которое уже успело прижиться. Там, где пролегал прежний путь, в нескольких сотнях метров от нынешней АЗС, можно и теперь видеть просвет в кустах, свидетельствующий, что здесь была старая, узкая и извилистая дорога.

Впрочем, король не впервые угодил тогда в серьезную автомобильную аварию; в 1920-е годы на Ривьере он попал в куда более серьезную переделку, когда одно из передних колес машины отвалилось, задев при обгоне другой автомобиль, — похоже, королевские шоферы не были виноваты в означенных инцидентах.

Все хорошо знали слабость Густава V: он вечно подстегивал своих шоферов, требовал увеличивать скорость и обгонять все машины, не обращая внимания на правила дорожного движения. По словам его внука Леннарта, он был просто помешан на скорости и не считался ни с чем. Когда во время одной из зарубежных поездок в двадцатые годы швед-шофер указал королю, что в Швейцарии скорость в населенных пунктах зачастую ограничена до восемнадцати километров в час, Густав заметил: «Дома допускается до сорока пяти километров в час, но ведь никто не обращает на это внимания!»

В 1929-м, опять же за рубежом, королю предоставили машину с шофером от фирмы «Бенц». Молодой немец бесцеремонно гнал вовсю и весьма импонировал Густаву не только этим. Утром король призывал шофера к себе, и они вдвоем штудировали карты и намечали маршруты. На первых порах немец чувствовал себя польщенным, однако непрерывные гонки нервировали его, а когда он выяснил, куда ведут эти встречи тет-а-тет, в глазах у него появилось загнанное выражение, и он начал жаловаться шведским коллегам. Парня отозвали на завод и заменили пожилым водителем, который подрегулировал спидометр так, что тот показывал сто км/час, когда машина шла на восьмидесяти; кроме того, он отказался от совместного изучения карт, сославшись на то, что прекрасно ориентируется в здешних местах.

Последнее весеннее путешествие на Ривьеру Густав V предпринял в феврале 1950 года, уже слабым стариком, однако от других привычных предприятий, в том числе от поездки на Сере, ему пришлось отказаться. 27 октября он принял участие в совете, просидев все полчаса в инвалидном кресле, а утром 29 октября скончался. Он так долго сидел на троне — сорок три года, — что стал для народа неотъемлемой частью будней. Люди, никогда его не встречавшие, плакали — ведь не стало хорошо знакомого, привычного элемента шведской жизни. Руководитель республиканской социал-демократической партии произнес по случаю кончины монарха красивую трогательную речь. Можно либо возмущаться недостаточной последовательностью Эрландера, либо радоваться шведской способности посредством компромиссов прийти к мирному решению. Тридцатью пятью годами ранее Густав V сам столкнулся с чрезвычайно серьезной конфронтацией между королевской властью и народовластием в Швеции нового времени, но потом в общем-то плюнул на все это, а политики-республиканцы сняли свое требование республики, и можно было заняться куда более важными делами. Как это называть — реальной или результативной политикой, — дело вкуса.

Густав VI Адольф, образец добродетели на троне

«Даже республиканцы признают высокие личные качества короля Густава VI Адольфа. Если монархия удерживает среди шведского народа достаточно сильные позиции, то связано это, безусловно, с восприятием человека Густава Адольфа».

Этот посмертный отзыв о Густаве VI Адольфе весьма характерен. Тем более что принадлежит он лидеру компартии К.-Х. Херманссону[61].

На протяжении своего двадцатитрехлетнего царствования Густав VI Адольф был безупречным конституционным монархом, столь же лояльным к своему правительству, сколь лояльным он был как сын, когда кронпринцем исполнял многие обязанности своего отца Густава V.

Как конституционный монарх Густав VI Адольф являлся образцом добродетели — верный долгу, доброжелательный и безупречный. Светский старик из другого мира, ставший частью идиллического и защищенного «дома для народа»[62], где он и его похожая на птичку королева поднимались вверх по Слоттсбаккен во время прогулок по Стокгольму, без телохранителей, адъютантов и иной охраны. Эта эпоха тоже канула в прошлое.

Королем он стал в шестьдесят семь лет после того, как сорок три года был кронпринцем — что можно назвать рекордом на этом посту и вообще рекордом практикантской службы до вступления в штатную должность. Он неизменно был полон достоинства и скромен, доброжелательно-любопытен и заинтересован во всех мыслимых и зачастую скучных торжественных открытиях, выставках, посещениях фабрик и прочих неизбежных для короля мероприятиях. Создается впечатление — Боже милостивый! — будто любопытство было не наигранным, а искренним; Ларс Густафссон[63] рассказывал, как однажды в гостях у высокопоставленного частного лица, встретив короля, упомянул, что посетил министерство строительства и по какому делу. Король немедля принялся любезно расспрашивать, почему в старых домах с нефтяным отоплением в дымоходах, размер которых рассчитан неправильно, образуется соляная кислота, разъедающая кирпич. «Но откуда же берется вода?» — упорно допытывался король, пока смущенный адъютант не проводил его к машине, чтобы вернуться во дворец; там он, надо полагать, наутро проинспектировал отопительный котел и выяснил, есть ли в дымоходах металлические трубы.

За свою девяностолетнюю жизнь он пережил множество невероятных перемен. Когда он родился, на троне сидел Оскар II, а автомобиль еще не изобрели; когда он скончался, вокруг Земли летали искусственные спутники, запущенные с помощью мощных ЭВМ и обеспечивавшие цветное телевидение. А от двух десятков монархий, существовавших в Европе, когда он стал кронпринцем, осталось всего семь.

Принц Густав Адольф родился в 1882 году и сразу же стал герцогом Сконским. Рос он, как все принцы, в защищенной обстановке, каковую принц Вильгельм, со своей стороны, описал как строгую и приведшую в результате к комплексу неполноценности, уже в пятнадцать лет осуществил свои первые археологические раскопки под Тулльгарном, учился в Упсале прилежнее большинства других Бернадотов, послушно получил офицерское образование, как полагалось в ту пору, и подвергался в прессе добродушным насмешкам, когда во время маневров проявлял непомерный оптимизм. Однако всю жизнь оставался человеком сугубо гражданским. Типичное для той эпохи и чисто немецкое пристрастие матери к мундирам и военным играм, собственно говоря, внушало ему неприязнь. Всю жизнь он не любил военную форму, хотя в случае необходимости надевал ее. Когда в 1968 году планировали посещение библиотеки, он отказался от привлечения тылового ополчения и военных оркестров, ведь тогда бы ему пришлось надеть мундир, а нанося визит в библиотеку, он хотел быть гражданским. Вместе с тем воспитание научило его никогда не инспектировать войска, будучи одетым в пиджак. И, как все короли, он отлично знал вопрос обороны. Выступал «за».

В молодости Густав VI Адольф был весьма спортивным, есть фотографии, запечатлевшие его прыгающим на лыжах со склона, откуда большинство из нас даже в бесшабашные годы юности нипочем бы прыгнуть не рискнули, — мало того, он получил награду на соревнованиях по прыжкам в высоту. Вдобавок в ту пору он увлекался народными танцами и раз в неделю, облачившись в сконский костюм (герцогство!), ездил на встречи с другими плясунами.

В 1934 году, на классических международных соревнованиях по легкой атлетике между Швецией и Германией, тогдашний кронпринц, радуясь решающей победе в эстафете, подбросил шляпу в воздух и больше ее не видел; а был он тогда зрелым мужчиной пятидесяти с лишним лет.

В 1905-м, в разгар кризиса унии, он женился на своей ровеснице, англичанке Маргарет, дочери герцога Коннахтского и внучке королевы Виктории Английской. Титул герцога Коннахтского ее отец получил по политическим соображениям: Коннахт расположен в Ирландии, отнюдь не самом счастливом и покорном уголке тогдашней Великобритании[64]. Но кронпринцессе Маргарет, которая долго жила в Ирландии, нравился остров, и в свадебное путешествие они поехали туда.

Познакомился Густав Адольф с Маргарет во время поездки в Египет. У них родились четыре сына и дочь. Маргарет скоропостижно скончалась 1 мая 1920 года, когда ждала шестого ребенка. Причиной смерти стали сразу несколько заболеваний; зимой она очень хворала и сильно ослабела. Для Швеции того времени типично, что Яльмар Брантинг в своей первомайской речи на Ердет в Стокгольме выразил от имени рабочего движения соболезнования кронпринцу (как все знали, он был чуть ли не на стороне левых, в смысле — либералов и рабочего движения).

Через несколько лет Густав Адольф предложил немецкой принцессе Елене Виктории Шлезвиг-Гольштейнской выйти за него замуж, не по любви, просто ему требовался кто-нибудь, кто бы мог позаботиться о его детях; означенная дама, крепкая и жизнерадостная, была другом семьи. Учитывая давнюю дружбу, он доверился ей, одной из очень немногих, возможно, вообще единственной. Однако она отклонила предложение, сославшись на то, что уже немолода и не хочет переезжать.

В 1923-м Густав Адольф женился на Луизе Маунтбэттенской, которая была семью годами моложе. В 1925-м она родила мертвую девочку и больше детей не имела. Умерла она в 1955 году как королева Луиза Шведская.

Обе жены Густава Адольфа — дамы примечательные, каждая на свой лад, хотя в отличие от свекрови ни та, ни другая в политику не вмешивалась.

Маргарет Коннахтская — женщина молодая, решительная и современная — завела во дворце массу новшеств. Когда она заново обставила покои по своему вкусу, в журналах были опубликованы фотографии жилища кронпринца и его супруги, и изумленный народ (не говоря уже об изумленном дворе) осознал, что кронпринц и его жена спят в одной спальне. Вот новость так новость! Кроме того, Маргарет сама кормила грудью своих детей и, по отзывам многих, была весьма демократична; впрочем, кое-кто из обслуживающего персонала не разделял этого мнения, считая, что она, выросшая в еще более классовом обществе, в Англии, не приучена замечать шоферов и проч. Английское аристократическое воспитание сочетало в себе черты, какие в Швеции не привыкли видеть в одном и том же человеке.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Но прежде всего кронпринцесса Маргарет была очень одаренной художественно. Она занималась живописью, писала быстро и много, причем неплохо. Принц Евгений заинтересовался ее талантом, и она много общалась с крупным архитектором Фердинандом Бубергом[65]. Он выполнил эскизы мебели для столовой кронпринца, а его незаурядная и хорошо разбирающаяся в искусстве жена стала для августейшей пары частым гостем, другом и советчиком в живописи.

Спортивно воспитанная англичанка Маргарет основала «Хоккейный клуб кронпринцессы Маргарет», хотя игру, в которую там играли, точнее следует назвать хоккеем с мячом. В английских школах для девочек, как известно, играли в травяной хоккей, однако на стокгольмском стадионе игроки женского пола, разумеется, выглядели экзотично. Иногда в игре участвовали и мужчины.

Она была не лишена чувства юмора, и рассказы об англо-немецких конфликтах между нею и свекровью утверждают, что как-то раз перед большим приемом Виктория велела передать невестке, что ей незачем «вешать на себя столько драгоценностей».

Кронпринцесса в ответ передала: «Скажите этой ***, что она была бы рада иметь хоть половину моих драгоценностей».

Говорят, ответ Виктории не передали.

Вообще-то в этом рассказе вполне могла бы фигурировать и другая невестка, Мария Павловна, герцогиня Сёдерманландская, она ведь тоже получала подобные выговоры и как русская великая княжна и кузина царя владела большим количеством драгоценностей, чем свекровь, принцесса из захудалого немецкого двора.

Вторая жена Густава Адольфа, королева Луиза, была дочерью принца Баттенбергского, который в годы Первой мировой войны поменял свою звучащую по-немецки фамилию на Маунтбэттен; тогда же и королевский дом стал из Ганноверского Виндзорским. «Маунтбэттен» — остроумная игра слов, но фактически так называется укрепление на одной из береговых скал Ла-Манша.

Когда она была молода, к ней сватался португальский король, рассказывал много позднее ее брат, эрл Маунтбэттен Бирманский. Но ничего не вышло. Затем за ней ухаживал принц Христофор Греческий, и они даже тайно обручились, однако семья заставила расторгнуть помолвку по ряду причин. Об этом можно прочитать в биографии Луизы, написанной Маргит Фьелльман. Когда позднее книгу готовили к английскому изданию, Маргит Фьелльман спросила у старого короля, не желает ли он что-либо добавить или, наоборот, убрать из английской версии, он якобы проворчал: «Уберите про Христофора». Маргит Фьелльман выполнила просьбу.

В Первую мировую Луиза работала сестрой милосердия. Перед ее бракосочетанием с шведским кронпринцем состоялись дебаты о том, считать ли ее королевской особой или же кронпринц Густав Адольф, женившись на ней, потеряет право наследовать корону. Однако кто-то отыскал среди ее ближайших предков болгарского царя, и вопрос отпал.

Когда она сочеталась браком с вдовствующим кронпринцем Густавом Адольфом и приехала в Швецию, народ кричал «ура» — от радости, что на самом деле она не настолько безобразна, как на газетных фотографиях, ехидно заметил кто-то из прислуги. Еще и спустя восемь лет после ее приезда в Швецию Сельма Лагерлёф[66] с удивлением констатировала, что кронпринцесса в действительности была разговорчива, любезна и выглядела по-настоящему веселой, тогда как «ее уродливые портреты вызывали легкий страх перед нею». В самом деле, лицо у кронпринцессы Луизы было с «характером», и сделать хороший снимок удавалось редко, но на удачных фото ей присущи харизма и шарм, и выглядит она очень даже стильно. Трагедию с мертворожденным младенцем комментировали среди прислуги так: мол, неудивительно при такой-то хрупкости, да вдобавок она еще и курит как паровоз, — замечание вполне справедливое.

Королева Луиза была импульсивна, говорила быстро и столь же быстро, как говорят, бегала по лестницам. Раздражалась и теряла терпение с болванами, что, пожалуй, составляет единственный изъян в добром английском воспитании. Нередко она сердилась на Густава Адольфа и ругала его, но он «в таких случаях включал глухоту» и попросту не слушал ее. Типичной для английской знати чертой у нее было то, что в определенной обстановке она выглядела небрежной и неряшливой, в других же случаях, при необходимости, держалась по-королевски, ничуть не уступая свекрови. Когда ее пасынки Сигвард и Карл Юхан вознамерились жениться вопреки воле короля, а тем самым лишиться права на престол, она поддержала супруга и, добиваясь от них отказа от этого намерения, зашла в своей импульсивности так далеко, что впоследствии, наверное, в этом раскаивалась.

Однажды во время государственного визита во Францию, когда де Голль[67] вел ее к столу, а, как известно, генерал не принадлежал к числу больших поклонников Англии и англичан, она извинилась за изъяны в своем французском, сославшись на работу сестрой милосердия в Первую мировую: «На таком французском в войну говорили в окопах».

Де Голль, сам прошедший окопы, после кончины королевы Луизы в марте 1965-го лично присутствовал на панихиде в парижской шведской церкви. Едва ли он часто находил время участвовать в таких церемониях.

Из пятерых детей, родившихся в браке Густава VI Адольфа и Маргарет Коннахтской, старший, наследный принц Густав Адольф, в 1947 году погиб в авиакатастрофе. Дочь Ингрид в свое время стала королевой Дании. Сыновья Сигвард и Карл Юхан женились на женщинах из буржуазных семей и с тех пор не принадлежали к королевскому дому. Предпоследний по возрасту сын, Бертиль, оставался холостяком до шестидесяти четырех лет, когда он, при живейшем одобрении шведского народа, женился на женщине, с которой до этого прожил три десятка лет; времена успели измениться, и Бертиль не утратил титул принца.

«Лояльность», как уже говорилось, ключевое слово для деятельности Густава VI Адольфа в государственных делах. Хотя он считал, что «речь в дворцовом дворе» 1914 года сформулирована слишком категорично, и предпочел бы смягчить ряд пассажей, он лояльно стоял подле отца, Густава V, когда тот, как истинный подкаблучник, по требованию воинствующей королевы Виктории зачитал речь в ее изначальном виде; кронпринц Густав Адольф опять-таки лояльно вышел на Слоттсбаккен и сам зачитал эту речь участникам крестьянского похода, не уместившимся во дворе.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Он лояльно исполнял и представительские обязанности своего старого отца, робеющего людей, когда тот предпочитал ловить щук, ездить на Ривьеру и вообще уютно жил этаким рантье. Лояльно поддерживал отца, когда после 1918-го тот делал кое-какие из немногих своих внешнеполитических заявлений, как, например, во время зимней финской войны. Лояльно защищал политику социал-демократов, когда люди из его окружения, естественно имевшие взгляды вполне в этой сфере распространенные и традиционно буржуазные, ужасались по поводу школьных реформ. В политике социальных реформ он, похоже, принимал непосредственное участие. Когда Густав V скончался, его шестидесятисемилетний преемник Густав VI Адольф с пылом молодого новоиспеченного чиновника принялся рационализировать работу и сокращать рутину, чтобы основательнее заняться важными проблемами, и Эрландер даже опасался, как бы новый король не вздумал вмешиваться в правление. Но этого он не сделал. Единственное, в чем его обычно упрекают, так это в том, что во время правительственного кризиса 1957 года он попытался было создать коалиционное правительство; в то время король формально все еще решал, кто должен предпринять попытку сформировать правительство; вдобавок он хотел сам распоряжаться «юбилейным фондом Густава VI Адольфа». Впрочем, ни то, ни другое нельзя считать возмутительным прегрешением.

Лояльно же он выступил в последний год своей жизни с тронной речью (написанной правительством, отредактированной Андерсом Фермом[68] под надзором Улофа Пальме[69]), содержавшей критику политики США во Вьетнаме. Тронная речь — акция правительства, и все же она была примечательна. Читатели, засыпавшие «Свенска дагбладет» письмами насчет злоупотреблений ненавистного правительства Пальме по отношению к монарху, умолкли, когда позднее король сам пожертвовал пять тысяч крон при сборе средств в пользу разбомбленной больницы в Северном Вьетнаме.

Вправду ли Божией милостью Король Свеев, Гётов и Вендов Густав VI Адольф был социал-демократом?

Существует анекдот о том, как журналист Юло (Ян Улоф Ульссон[70]), в свое время по праву самый уважаемый в Швеции, в августе или сентябре 1973-го перечитывал написанный загодя некролог Густава VI Адольфа, чтобы немедля отправить в набор, как только кончина станет свершившимся фактом. Текст, говорится в анекдоте, начинался утверждением, что король был социал-демократом. Теперь же, когда смерть стояла на пороге, Юло якобы струхнул и вычеркнул сей пассаж.

Дело тут, похоже, в том, что как раз тогда шла предвыборная кампания и король скончался фактически за день до выборов. Так что снять фразу, в других обстоятельствах совершенно безобидную, было вполне логично и потому говорить о трусости — преувеличение. Автор данной книги был в то лето рядовым репортером «Дагенс нюхетер» и читал гранки, где Юло еще не успел убрать означенный пассаж, поскольку заранее подготовленные материалы обязаны были читать все в редакции. Но откуда взялось это утверждение?

Его автор — принц Бертиль, который во время поездки в США слышал от плохо информированных американцев столько соболезнований по поводу диктаторско-социалистического государства Швеции, что ответил им именно этим любезным заявлением: «Но ведь папа — социал-демократ».

В царствование Густава VI Адольфа все правительства были социал-демократическими, как и в предшествующие десятилетия в бытность его кронпринцем, и, видимо, он привык отождествлять себя с их политикой, которую, кстати, плохой отнюдь не назовешь. В отличие от большинства буржуазно мыслящих шведов он благодаря правительственным совещаниям был достаточно хорошо информирован о том, какую цель преследовали спорные реформы, и тогда они выглядели не такими уж страшными.

В свою очередь социал-демократические правительства последовательно привлекали короля к участию в дискуссиях, и порой он даже мог повлиять на решение; небольшие нарушения (тогда еще неписаных) правил для конституционного монарха, о которых иной раз шла речь, более чем уравновешивались тем, что король проявлял интерес, и его лояльность к проводимой политике получала еще и эмоциональную основу, рассказывает Ханс Хедерберг, знакомый с неопубликованными дневниками Эстена Ундена[71]. Вскоре по восшествии на престол Густав VI Адольф хотел, чтобы правительство выразило одобрение вмешательству США в Корейскую войну, а позднее — чтобы оно заклеймило Китай как агрессора; с точки зрения объективного положения вещей оно, может, и было справедливо, однако не вписывалось в политическую линию правительства. Имелись у короля и свои соображения касательно ряда назначений. Хедерберг насчитывает восемь примеров таких соображений и вмешательств, однако в важнейших случаях король на решения вообще не влиял, лишь в иных мелких вопросах добивался своего. Правда, ни сам Унден, ни Эрландер, видимо, раздражения не испытывали. Разве это большая плата за то, что король на твоей стороне, что имеешь в его лице по большому счету лояльного конституционного монарха? Практически порой королю предлагали высказать соображения по тому или иному конкретному вопросу. Он чувствовал, что обладает определенным влиянием, и эмоционально ощущал связь с проводимой политикой, и это, конечно же, было большим плюсом. Зато ближайших советников короля при дворе удивляло, почему он никогда не спрашивает у них совета и не обсуждает с ними никакие проблемы.

Он так подружился с премьер-министром Эрландером и его женой, что Айна Эрландер однажды объявила ошеломленному Густаву фон Платену[72]: «Должна сказать, я люблю старого короля!» Вряд ли подобных слов ждут от лояльной супруги социал-демократического премьера. Густав VI Адольф определенно был лояльнее к социал-демократическому правительству, чем многие социал-демократы. «Если бы он стал голосовать, я уверен, он отдал бы свой голос социал-демократам», — говорил впоследствии с печальной откровенностью один из адъютантов, сам активно поддерживавший умеренных. А вот Оке Ортмарк[73], автор лучшей на сегодняшний день работы о Густаве VI Адольфе, убежден, что старый король отдал бы свой голос правым.

Интеллигентные люди, приехавшие в Скандинавию из других стран и поселившиеся здесь, слышали, что все здесь социалисты, в том числе и те, кто называет себя правыми. Замечание во многом справедливое. Густав VI Адольф с его постоянными международными контактами, вероятно, думал так же.

Но личные взгляды Густава VI Адольфа, напротив, были скорее правыми или, как говорили в его время, «умеренными». В этом он, стало быть, не отличался от многих социал-демократов старшего возраста. Казалось бы, человеку с его опытом, знаниями и кругозором незачем обращать внимание на предложение трех десятков социал-демократов, которые в 1966 году хотели республики (точнее, изложили свои соображения касательно устройства республики), но, по свидетельствам, старый король воспринял это как большую обиду. Очевидно, полагал, что собственная лояльность избавит его от подобных сюрпризов. Дошло до того, что гофмаршалу было велено пригласить Таге Эрландера в Дроттнингхольм. Учтивый премьер в просьбе не отказал и заявил его величеству, что тревожиться не о чем. Существенные изменения государственного строя, согласно которым король лишился всех политических функций, были одобрены риксдагом с формулировкой, что новая версия вступит в силу лишь после кончины Густава VI Адольфа.

Касательно реформы конституции 1969 года у короля имелись возражения, довольно деловые и с точки зрения монархии скромные. Прямо-таки слышишь благородного провинциального учителя, до конца верного долгу, — там, где, например, его отец возмутился бы, поднял шум, а в итоге плюнул или где дедов брат выругался бы, тяпнул рюмашку (или несколько) и сказал: «Все уладится!» Но Густав VI Адольф не таков. Правда, он деликатно держал свои соображения и предложения при себе, они стали известны лишь в связи с его кончиной в 1972 году.

Старого короля не радовало, что при всей стопроцентной лояльности он стал последним монархом, имеющим хоть какое-то влияние на управление страной, однако как последовательный конституционный король он согласился с решением большинства. Он не имел особых соображений по основополагающим полномочиям и государственно-правовым функциям короля. Но хотел, чтобы в проекте основного закона «представительские функции» были не просто вскользь упомянуты, но перечислены.

Кроме того, он хотел сохранить связь королевского дома и двора с торжественным открытием риксдага, которое лишилось всей давней помпы, что было скучно, но неизбежно. Открытие сессии риксдага должно определяться политиками, а ведь они скучные. Еще старому королю хотелось — раз уж монарх не является более верховным главнокомандующим, — чтобы там записали, что он «первый представитель вооруженных сил». Все это отклонили, как и еще ряд замечаний. Казалось бы, жестоко; а помпу на торжественном открытии риксдага, вероятно, можно бы перенести в какую-либо другую церемонию, где оная не мешает постоянному совершенствованию демократии. Фактически же старый король своей персоной способствовал минимизации риска, что недемократичная и анахроничная монархия будет упразднена и введена республика — как хотело парламентское большинство, но не народ. Это заслуга Густава VI Адольфа, который сменил на троне короля, во многом способствовавшего падению престижа монархии, и собственный преемник которого в ту пору выглядел не очень-то многообещающе; по сути, старый король сделал монархию естественной в обществе, где она выглядела неуместной. Упрекнуть его как короля можно было разве в скучноватости. «Господин Долг» — так его прозвали с обычной язвительностью, намекая на его девиз: «Долг превыше всего».

Когда молодые Бернадоты собрались жениться на девушках некоролевского рода и Густав Адольф, будучи кронпринцем, не только говорил «нет», но и делал все возможное, включая не слишком приятные вещи, чтобы означенные браки не состоялись, это была просто-напросто оборотная сторона той же лояльности и чувства долга. Правила есть правила, и их надо соблюдать. Густав VI Адольф обладал многими хорошими качествами, но фантазия к их числу не принадлежала; а именно фантазия требовалась, чтобы решить сей вопрос более мягким и гибким образом — например, изучив возможности изменить соответствующие параграфы акта о престолонаследии. Ведь английский королевский дом как раз в то время провел такие изменения.

Густав VI Адольф отнюдь не игнорировал статьи и заметки о королевском доме, напротив, он тщательно следил за публикациями и якобы радовался, когда не кто-нибудь, но «Афтонбладет» публиковала позитивное интервью с кронпринцем. «Дагенс нюхетер» в разделе «Имена и новости», всегда соблюдавшем антиклерикальные и антимонархические традиции газеты, в шестидесятые-семидесятые годы неуважительно, а то и насмешливо писала об эскападах кронпринца. Когда легендарный корреспондент в Италии Агне Хамрин однажды на археологических раскопках спросил короля, не может ли он сказать несколько слов для его газеты, король осведомился, для какой газеты работает его старый знакомый — все ведь не упомнишь.

«Для “Дагенс нюхетер”», — честно ответил Агне Хамрин. «Для газеты, преследующей мою семью?» — возмущенно сказал король, и никакого августейшего интервью Хамрин не получил.

Вправду ли Густав VI Адольф был таким святым, каким его обычно изображают? Едва ли. Люди святыми не бывают.

Во всяком случае, слыша со всех сторон столь единодушный хвалебный хор, жаждешь в итоге хоть какого-нибудь маленького диссонанса. Маленького скандала, немножко глупостей, слегка неподобающих поступков. Но нет, по сей день поиски, похоже, успехом не увенчались.

В молодости, говорят, якобы имели место скандальные инциденты с двумя опереточными актрисами, но такие вещи престолонаследнику позволительны, чтобы верноподданные могли посплетничать. Если, конечно, это правда. Известны один или двое внебрачных детей, родившихся примерно в начале его брака с Маргарет; но для короля это никогда не считалось грехом.

И еще вопрос: почему он был трезвенником? Тут вариантов несколько — то ли он спьяну поскандалил и получил нахлобучку от жены (в таком разе от первой), то ли дал обет у ее смертного одра и т. д. Однако же никогда не приводится самый простой вариант: глядя на то, что творилось в Швеции во времена юности Густава VI Адольфа, очень многие наверняка бы обратились к трезвости.

Кстати сказать, преобладающее большинство шведского народа привыкло уважительно считать трезвость ближних некой формой заместительного недуга, в особенности если трезвенники — в данном случае Густав VI Адольф — живо интересуются винами, следят, чтобы гостям, которые в отличие от него употребляют спиртное, подавались исключительно изысканные напитки, выписывают ликеры из Италии как знак внимания к дамам, каковые отдают предпочтение именно этим сортам, а вдобавок собственноручно пекут crêpes suzettes[74], щедро сдабривая оные куантро и каждый раз снимая пробу с веселым комментарием: «Радость храмовника!»[75].

Самое, пожалуй, печальное для него лично, что он, как сказано выше, лояльный и к династии, так упорствовал в своих бесплодных попытках воспрепятствовать нежелательным с точки зрения монархии женитьбам юных принцев, что старания его производили чересчур напористое и далеко не симпатичное впечатление. С племянником, принцем Леннартом, явно произошла настоящая ссора, возможно даже разрыв, что оставило в душе Леннарта Бернадота неизгладимые следы. Отношения между отцом Леннарта, принцем Вильгельмом, и Густавом Адольфом (в ту пору кронпринцем), как говорят, были вообще весьма холодные, если не сказать враждебные. И возможных причин для этого сколько угодно: соперничество перед суровой, но любимой матерью, у которой Вильгельм ходил в фаворитах; конфликт, когда Леннарт при поддержке Вильгельма женился и исключил себя из престолонаследия.

Еще говорили о писательско-художнических кругах, с какими общался Вильгельм, и что он более или менее открыто сожительствовал с немолодой француженкой, не вступая с нею в брак. Вероятно, это тоже сыграло свою роль.

Однако наихудшую проблему, по-видимому, представляли собой отношения с родным сыном Сигвардом, причем всю жизнь. Если король без причины находился в подавленном настроении, впоследствии обычно выяснялось, что он разговаривал по телефону с Сигвардом.

Карл Юхан Бернадот после женитьбы на разведенной, старше его на несколько лет журналистке Черстин Викмарк (интересно, которое из означенных качеств было в глазах двора худшим) несколько лет не виделся с отцом, но позднее все трое стали добрыми друзьями, и король неоднократно доказывал свою щедрость, помогая финансировать и летний дом в шхерах, и фотосъемки. Судя по всему, он вправду был очарован Черстин Бернадот, как и совсем другие люди вроде Густава фон Платена и Ларсa Форсселя[76].

«Отца куда больше заботили вещи, чем люди, — говорил позднее Карл Юхан. — Вдобавок у него было так много интересов, что они легко заслоняли обзор. Когда речь шла о близких».

«Я никогда не видел семьи менее сплоченной, чем наша», — отмечал Сигвард.

Единодушие сыновей Сигварда, Бертиля и Карла Юхана поразительно в этом пункте, который тем более примечателен, что согласия между ними по другим вопросам в последующие десятилетия отнюдь не наблюдалось. В силу полученного сурового воспитания Густав VI Адольф стал весьма сдержан; его детство счастливым не назовешь. Он был очень строг, как утверждает принц Бертиль, — ко всем, «за исключением Ингрид».

Сельма Лагерлёф, которая временами встречалась с королевской семьей, отмечала, что иной раз они держались доверительно и легко шли на контакт, а иной раз словно находились в каком-то другом мире; знаток людей Сельма предполагала, что они встречались слишком со многими, чтобы постоянно проявлять одинаково свежий интерес. Вот что она писала одной даме, которая вращалась в придворных кругах; речь идет частью о принце Евгении, частью о тогдашнем кронпринце и его жене — Густаве Адольфе и Луизе:

«Принц Эжен, возможно, вполне приветлив и дружелюбен, и для тебя, наверно, встреча с королевской семьей — обычное дело, не то что для нас. Они, конечно, люди интересные и одаренные, но, на мой взгляд, встречи с ними всегда сопряжены с риском: один раз мы можем говорить свободно и непринужденно и проводим время чрезвычайно приятно, а в другой раз мы как чужие, и тогда конец — мы вообще не знаем, что сказать друг другу. Наверное, такое неизбежно с людьми, которым приходится встречаться со столь многими, претендующими на их внимание. Я не имею в виду, что они не узнают меня, с этим у них все в полном порядке, я имею в виду лишь странные переходы от близости к отчужденности».

Как у многих стариков, у Густава VI Адольфа имелись любимые словечки и выражения, некоторые из них уже упомянуты выше. Один такой устойчивый комментарий использовался, когда монарх, большой поклонник гастрономии, отведывал что-нибудь особенно вкусное. Подобно многим шведам старшего поколения он прибегал в таких случаях к похвале от противного и говорил: «Вполне годится в пищу человеку!»

Я знавал старика-далекарлийца, который пользовался выражением: «Сущая отрава, но бывает и хуже». Рекомендую еще одно выражение для подобной ситуации: «Вполне съедобно». Несколько странная с точки зрения дам «похвала» связана, разумеется, с харчем, каким в первую очередь сильный пол потчевали в старину на военной службе или — позднее — батраков и поденщиков в общих столовых.

Жаль, если новые поколения шведских граждан не продолжат эту манеру пугать робеющую хозяйку или хозяина, прежде чем она или он смекнут, что это был комплимент; хотите верьте, хотите нет, но есть вполне симпатичные способы показать человеку, что он ничуть не лучше других.

Со своими интересами, чувством долга, вечной лояльностью и сухим юмором Густав Адольф в определенном смысле был вековечным шведским провинциальным учителем, человеком твердых правил. Правда, на самом деле такого рода благородные провинциальные учителя встречались не чаще, чем интеллектуальные английские джентльмены; сам тип больше известен, чем распространен, хотя автор данной книги некогда два года учился у именно такого неподкупного провинциального учителя.

Густав VI Адольф был и изысканным английским джентльменом: увлеченным и весьма сведущим любителем весьма изысканной дисциплины, а именно археологии, страстным рыболовом — опять же изысканным способом ловил в горах на муху форель; далее, он, как и его отец, обожал теннис и играл очень и очень неплохо, но из лояльности (ну вот, снова-здорово) в соревнованиях не участвовал; совершенно по-английски был одержим садоводством — действительно часами ползал на коленях по земле, приводя в порядок клумбу, а бедняга адъютант, избравший военную карьеру не затем, чтобы елозить на карачках по сконской земле в Софиеру[77], поспешно вспоминал про какую-нибудь срочную канцелярскую работу. Монарх при этом милостиво улыбался: такое случалось не первый раз.

Англофильство выражалось не только в упомянутых хобби, в число которых входило и весьма умелое коллекционирование шведской графики и старинного китайского фарфора, в каковом он определенно знал толк; в двадцатые годы он даже побывал в Китае. Восточноазиатский музей — красноречивое тому подтверждение.

Возможно, его проанглийская ориентация — реакция на истерический сверхпатриотизм немки-матери Виктории. По крайней мере мы знаем, что перед Первой мировой войной она жаловалась на «вольнодумство престолонаследника». Обе его жены были родом из Англии, дочери высоких военных чинов. 9 апреля 1940 года, когда нацисты оккупировали Норвегию и Данию, он сказал: «Никогда мы не станем целовать прусские сапоги!» И сожалел, что, будучи кронпринцем, не мог столь же открыто и однозначно занять позицию, как принц Евгений и принц Вильгельм, которые демонстративно вращались в антинацистских кругах.

Смеялся он весело и заразительно. Но тем юмором, какому свойственна способность украдкой усмехаться себе под нос, не обладал, и можно поспорить, типично ли это для королей из дома Бернадотов или для королей вообще. Но когда «Бландарен»[78] по созвучию переиначивала «инкогнито» короля-археолога в зарубежных поездках — граф (greven) Грипсхольмский на копатель (grävling) Грипсхольмский, — он находил это забавным. Король смеялся, а монархисты доходили до белого каления, когда сей каламбур цитировался в «Дагенс нюхетер». Король с удовольствием читал «Грёнчёпингс веккублад»; предположительно ежедневное общение с двором придавало газете особую содержательность. Он умел хорошо излагать свои мысли. Услышав, что Херберту Тингстену[79] не по нраву Бог, короли, священники, военные, дипломаты и большевики, король заметил: «Последнее кажется мне смягчающим обстоятельством».

Кстати, подобно финансовому королю Маркусу Валленбергу, он принадлежал к старому поколению стокгольмцев, которые произносили «drottningen (королева)» как «dronningen».

Он соблюдал дистанцию и, пожалуй, был несколько застенчив, хотя уже в молодые годы у общественности создалось впечатление, что говорит он лучше и свободнее, нежели отец. «Family man[80] его не назовешь», — сказал после его смерти один из сотрудников, долго находившийся с ним рядом и любивший его, и добавил, что «с королем как отцом говорить было не так-то легко, ибо он обладал странной способностью упрямо увиливать, если что-то приходилось ему не по вкусу». Тот из детей, кто сказал, что отца больше заботили неодушевленные вещи, нежели люди, имел в виду, наверно, то же самое.

По складу ума он был трезвый рационалист, и гуманитарные науки забавляли его. Разговоры за обедом частенько дополнялись заданиями из энциклопедий, лежавших под рукой в ящиках буфета вместе с «The Oxford Dictionary»[81] и этимологическим словарем Хелльквиста, справочником, который до́лжно иметь в любом шведском доме, пока более современный труд о происхождении шведских слов не придет ему на смену.

А вот художественная литература его не интересовала. Читал он много, но не стихи, а из романов за всю жизнь одолел только два. Один — «Амбер навсегда», который в ту пору слыл скабрезным (ныне его сочтут вполне невинным), и когда кто-нибудь спрашивал, вправду ли он осилил эту не только легкомысленную, но и весьма толстую книгу, он с жаром отвечал: «Конечно же, я прочел ее целиком!»

Все отзываются о нем как о славном, солидном, образованном, внимательном, быть может, слегка скучноватом, но «поистине замечательном старике» — так после его кончины сказал Улоф Пальме. Правда, все это относится к старику — каков он был в молодости, нам известно куда меньше. А ведь он был и молодым! Знаком нам, однако, четко функционирующий старый господин с устоявшимися привычками — после еды, например, пили кофе (король — сливки с сахаром и кофе, добродушно посмеивается некий адъютант), а потом часок посвящался чтению газет. Затем король, к всеобщему удивлению, спрашивал, не желает ли кто-нибудь сыграть в канасту. «Желали все. Так повторялось каждый вечер, и каждый вечер все выказывали одинаково приятное удивление». За игрой ронялись устойчивые комментарии, не блещущие остроумием, но очаровательные — так и чувствуешь, как по всему аристократическому жилищу распространяется домашний уют. Король часто собирал карточных дам («их никогда не бывает в избытке»), редко — королей («на них нельзя положиться») и считал, что дамы-фрейлины должны подходить к валетам. Адъютант (Ульф Бьёркман, тогда майор ВВС) вел записи, но король тщательно его контролировал: «На мальчишек тоже нельзя положиться».

Однажды на призовых скачках король вопреки советам знатоков поставил на лошадь по кличке Фюрст Игорь, то бишь Князь Игорь, пояснив: «Мы, князья, должны держаться заодно», что прелестно, а когда затем означенная кляча впрямь пришла последней, монарх весело объявил: «Ага, его ведь так и звали “Фёрст игор” (Первый вчера)», что не свидетельствует о необычайном остроумии (что, собственно, он имел в виду?), но звучит очаровательно.

В старину короли, как известно, переезжали из одного замка в другой, по той простой причине, что, если принять во внимание множество придворных и челяди, провианта на месте пребывания хватало лишь на ограниченное время. Густав VI Адольф был, пожалуй, последним королем, жившим по этой схеме, хотя в основном потому, что, по его мнению, каждое из мест пребывания лучше всего подходило к определенному сезону: Стокгольмский дворец, дворец Дроттнингхольм, дворец Ульриксдаль и Софиеру под Хельсингборгом. Пятый сезон ежегодно проводился в Италии.

Лучшее из написанного о Густаве VI Адольфе — в определенном смысле весьма холодно-объективная глава в «Неизвестных властителях» Оке Ортмарка, книге 1969 года, единственный недостаток которой — нелепое название, но ее стоит дополнить метким описанием из «Королевского адъютанта» Ульфа Бьёркмана, обезоруживающе наивным (симпатичным образом), притом что автор — отставной полковник.

Из книги Бьёркмана можно узнать о больших и малых событиях королевских будней и об оригинальном, однако же забавном бытии королевских адъютантов. В задачу адъютанта, в частности, входило расплачиваться за короля, причем чаевые (официанткам, гардеробщикам и проч.) должны были втрое-впятеро превышать обычные. Это Бьёркман откопал в руководстве, составленном его предшественниками в должности; королевский адъютант находился при монархе круглый год, и в руководство входил также совет, что, коль скоро в июле едешь в Софиеру, не забудь захватить лыжи, ведь никогда не знаешь, что взбредет в голову королевскому семейству. Одна придворная дама по причине явно редкого в придворных кругах веселого нрава имела прозвище «малютка для королевской потехи». (Возраст дамы уже не позволял толковать это прозвище буквально.)

На самом деле при всем своем демократизме старый король, как и его маменька, твердо верил, что королевская власть установлена Божией милостью и что король всегда прав. Он так удачно вписался в современную демократию, что легко забыть, что вообще-то родился он в 1882 году. Собственно говоря, странно, как этот Густав VI Адольф, чистокровный эстет, убежденный монархист и монарх, аристократ, державший других людей на расстоянии, мог вести себя до такой степени демократично. Гениальный король ревю и старый салонный большевик Карл Герхард[82] приобщил выступление в роли Густава VI Адольфа к длинной веренице своих блестящих триумфальных масок с повторяющимся текстом: «Первый ассистент в нашей королевской демократии». Король лично побывал в театре «Фолькан», смеялся и пожимал руку своему сценическому образу (ни в коей мере не лестному). Нынешним пиарщикам такое и не снилось.

Если нам, детям более позднего времени, импонирует, хотя порой и против воли, как он играл свою роль, мы не должны забывать, что старшее поколение, к примеру губернатор города Стокгольма Хагандер[83], полагало, что вот Густав V был настоящим королем, а Густав VI Адольф — чистой воды популист.

В 1967-м монарх по собственной инициативе посетил уппландские тюрьмы, пять исправительных учреждений за один день.

11 ноября 1972 года Густав VI Адольф с большой помпой отпраздновал девяностолетие, и друзья Национальных музеев устроили роскошный фейерверк, который выманил на берега Сальтшён весь Стокгольм. Пришла пора составлять расписание подобных торжеств так, чтобы королевская семья имела возможность посмотреть специальную телепрограмму о короле — видеомагнитофоны тогда еще не вошли в обиход. У шведского народа чуток защипало глаза, когда рослый девяностолетний старик в заключение трезво констатировал: «Для меня солнце клонится к закату».

Когда самого постоянного из секретарей Шведской академии Андерса Эстерлинга[84] совсем по другому поводу спросили, как он себя чувствует в свои девяносто с лишним, он ответил: «Это ощутительный возраст в жизни мужчины».

Густав VI Адольф в свои девяносто мог бы, наверно, сказать то же самое. Но двигался он бодро и упруго. Как и у многих в семье, у него были серьезные проблемы со слухом, сопряженные с легкими нарушениями равновесия, что отражалось на походке. Но еще 15 июля 1973 года король посетил теннисный турнир в Бостаде, спустился на корт и приветствовал тогдашнего теннисного короля Стэна Смита, который только что одержал победу над молодым многообещающим талантом по имени Бьёрн Борг[85]. «У тебя все впереди», — сказал искушенный в теннисе монарх молодому претенденту. Стэн Смит предложил девяностолетнему королю (без малого девяностооднолетнему) прийти на корт и забить пару мячей. Король улыбнулся мудрой улыбкой и посулил обдумать предложение Смита и в следующий раз захватить с собой ракетки.

Всего месяц спустя, 18 августа, король, находившийся в Софиеру, захворал, поначалу решили, что это не опасные желудочные кровотечения, но через два дня ему стало хуже, а 15 сентября он скончался и его место занял внук, моложе его на шестьдесят четыре года.

Со временем многие короли и часть их близких становятся для своего народа этакими заместительными родственниками — они все время мелькают в газетах, постоянно окружены похвалами и почетом, и потому королевская кончина вызывает чувство скорби и утраты даже у людей, которые никогда не встречались с усопшим. И ничего тут не поделаешь, многие плакали и когда умер Джон Леннон. Даже в общем-то несравненно больше — когда умер Сталин; это я говорю, просто чтобы проиллюстрировать механизм.

Но в случае Густава VI Адольфа присутствует еще один аспект: шесть десятков лет — сначала как кронпринц, затем как король — он был лояльным представителем Швеции, которая за эти годы преобразилась до неузнаваемости и стала «домом для народа», сиречь обществом благоденствия, долгое время управлявшимся бывшими революционерами и республиканцами, чей юношеский идеологический пыл далеко не всегда угасал. Он был неотъемлемой частью общества, которое, собственно, не нуждается в короле. И то, как он справился с этой задачей, заслуживает определенного уважения.

Упомяну хотя бы, что лидеру коммунистов К.-Х. Херманссону не пришлось брать назад слова, сказанные по случаю кончины Густава VI Адольфа, а ведь ему снова и снова приходилось просить о снисхождении к тому, что он говорил по случаю смерти Сталина.

16 сентября 1973 года Бу Стрёмстедт[86] опубликовал в «Экспрессен» превосходный некролог, разумные слова о несовременности монархии, увязанные вот с таким финалом:

«Наверно, король не может стать невзыскательным, уже самому его положению присуща взыскательность, которую человек скромный не может не ощущать как мучение. И все же одно из моих представлений о Густаве VI Адольфе: сама невзыскательность, заинтересованно и с готовностью склоненный над тем, чем он обязан заняться. Всегда, и в новое время тоже, хватало королей, которые заимствовали честь и славу у должности. Густав VI Адольф оказывал ей честь».

Карл XVI Густав, случай для Тетушки Свей

Для нынешней молодежи Карл XVI Густав — ниже временами именуемый Е. К. В. К. Г. или Е. В. К. XVI Г. — никоим образом не примечателен; другого короля они не знали, а он появляется по случаю разных важных событий и выглядит достойно и слегка недовольно, точь-в-точь как все прочие на открытии сессии риксдага или на Нобелевских торжествах. Когда надо, он говорит, что положено, иногда улыбается, все как надлежит; говоря о проблемах охраны природы и окружающей среды, он кажется более заинтересованным, и общее впечатление о нем — нормальный шведский мужик, только очень хорошо одет. Если верить телекамерам, в кругу семьи он производит по-настоящему приятное впечатление. В ночь на 1 мая 1996 года, когда ему стукнуло пятьдесят, он выглядел перед камерами как подлинный очаровашка. В остальном он едва ли отличается заметной харизмой, но ведь ею обладают вообще не слишком многие парламентарии, руководители и министры; он хорошо вписывается в истеблишмент, а что до блеска, то шведский народ никогда не ставил его в своем монархе особенно высоко, скорее уж это его отпугивает. Зато шведская молодежь (и не только молодежь) прямо-таки с энтузиазмом относится к юной престолонаследнице Виктории, а короля, как и всех пятидесятилетних, считает, пожалуй, неинтересным. Что сверстники зовут его «Knugen»[87], они слыхали, только вряд ли знают, в чем причина.

А ведь всего двадцать лет назад его считали бездарным равнодушным бездельником, который дал республиканцам повод почуять кровь и всерьез встревожил монархистов; в ту пору его застенчивость и легастения превращали обычную речь в тяжелое испытание и для него самого, и для слушателей; насквозь буржуазных начальников, у которых он бывал с ознакомительным визитом, нередко возмущала и обижала его небрежная, а по сути, неловкая манера поведения. Теперь, спустя без малого четверть века после вступления на престол, можно констатировать, что молодой человек, обладавший способностями в другой области, но получивший целенаправленное королевское воспитание, сделавшее его лишь крайне неподготовленным к задаче, каковую не следовало бы ставить ни перед одним двадцатисемилетним человеком на свете, со временем стал вполне достойно справляться с вообще-то не слишком сложными обязанностями современного короля.

Шведский народ внимательно и не без интереса наблюдал за этим развитием, на первых порах с большим участием, ведь рано оставшийся без отца мальчик вызывал сочувствие. Шведский народ, за исключением самых принципиальных республиканцев, следил за развитием сначала Маленького Принца, а затем «Knugen» как благорасположенная и порой весьма озабоченная Тетушка Свея[88].

В Швеции, где мы все вроде как одна большая семья, принцессы из Хаги[89] стали заместительной семьей в семье, в особенности потому, что «Свенск дамтиднинг» и «Векку-журнален» писали о них так много, что Тетушка Свея вскоре знала в сто раз больше о Маргарете, Биргитте, Дезире и Кристине, чем о ближайших соседях. О соседях Тетушки Свей «Свенск дамтиднинг» и «Векку-журнален» не писали никогда.

К счастью для соседей.

Немка Сибилла, та, что была замужем за наследным принцем Густавом Адольфом (старшим сыном кронпринца Густава Адольфа, впоследствии Густава VI Адольфа), родила одну за другой четырех хорошеньких девочек, но с мальчиком никак не получалось, а ведь родить мальчика было едва ли не единственной ее жизненной задачей. Тетушка Свея, вообще-то не питающая слабости к немцам, относилась к принцессе Сибилле очень тепло, ведь как бы ни обстояло с мужиками, пусть сколь угодно прогрессивными (муж Сибиллы прогрессивностью уж точно не отличался), все ж таки сына родить необходимо, а уж потом можно и завязать с этим делом.

Однако накануне первого мая 1946 года, в 10.20 утра, родился мальчик, и отец упал в обморок, а мать не понимала, что сказал акушер проф. Улов, пока тот не заговорил по-английски, вот тогда она расплакалась от счастья, и с Шепсхольма дали в честь наследного принца настоящий салют восемьюдесятью четырьмя пушечными залпами, а потом наконец-то каждый праздник весны стали соблюдать приятный обычай деньрожденных визитов и вечернего конного развода караулов, последнее, разумеется, лишь двадцать восемь лет спустя, когда он уже был королем.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Но затем случилась трагедия: Маленькому Принцу еще и года не сравнялось, когда отец его и четырех принцесс погиб в авиационной катастрофе, и тогда Тетушка Свея всем сердцем полюбила эту семью, а в особенности мальчугана, и чихать она хотела, что мать у них немка. Кстати, Сибилла была вполне симпатична, особенно если не открывала рот (никто не дерзал поправить ее шведский, так что немецкий акцент — единственное, что шведский народ всерьез ставит Германии в упрек, — был у нее чрезвычайно силен).

Мальчуган был обезоруживающе очаровательный, с золотыми кудрями и неотразимой улыбкой, в раннем детстве на него надевали форму Свейской лейб-гвардии, а улыбался он до того прелестно, что прелестней выглядела разве только бессмертная Анналиса Эриксон[90] в роли Маленького Принца на сцене «Фолькан». Малыш принц вызывал у всех невероятный восторг, и его сестра Кристина позднее даже призналась, что хагские принцессы со временем очень устали от всяческих разговоров про этого чудо-ребенка.

Кстати, тот, кто имел единственную старшую сестру, может себе представить, каково это — иметь четырех.

Несмотря на трагическую гибель отца, жизнь, наверно, была сущим раем для Маленького Принца (по-другому его никогда не называли, особенно Тетушка Свея). Правда, слегка омрачала безмятежное существование одна неприятность — необходимость целовать прадеда, короля Густава V, который вощил усы. Они кололись. Вдобавок от него еще и пахло турецким табаком.

Когда колючие поцелуи прекращались, жизнь наверняка состояла сплошь из солнечного света, однако вскоре Маленькому Принцу, как и всем детям, предстояло идти в школу, что, как известно, означает конец райских времен. Отдали его в частную школу Брума, где он в окружении детей из других высокопоставленных семейств прилежно занимался играми и спортом, но, увы, не выказывал большого прилежания в иных школьных дисциплинах.

Глупой шумихи вокруг мальчугана хватало с избытком: когда он получил железный значок на соревнованиях по плаванию (50 метров), Шведский союз пловцов прислал ему поздравительную телеграмму, а когда его назначили школьным полицейским, все окрестные улицы оказались буквально запружены любопытными эстермальмскими тетушками — ни пройти, ни проехать, пришлось вызвать настоящего взрослого полицейского, который прекратил неразбериху.

Затем Маленький Принц поступил в Гуманитарную гимназию в Сигтуне, где учился вместе с другими мальчиками из высшего общества, отпрысками аристократических или состоятельных фамилий. Позднее, когда он повзрослел, кто-то саркастически заметил, что в свои двадцать три года он общался только с одним Андерссоном (с которым делил комнату в казарме) и с одним Петтерссоном (инструктором по автовождению на Эланде).

Вечерняя и (особенно) еженедельная пресса завели бы в Сигтуне постоянных корреспондентов, не находись сей идиллический город менее чем в часе езды на автомобиле от Стокгольма. Однако отчеты о том, каким количеством горчицы и кетчупа Маленький Принц сдабривал жаренные на гриле сосиски из ларька, потоком захлестывали страну, а равно и о том, возле каких девушек его видели. В ту пору все девушки носили косынки, отчего на нечетких снимках казалось, будто он флиртовал с рыночными торговками. Кстати говоря, он был уже не Маленьким Принцем, а кронпринцем, если точно, то он стал таковым в четыре с половиной года, после смерти прадеда.

Гордостью школы кронпринц не был — по причине легастении. Конечно, среди легастеников встречается не больше глупцов, умников и гениев, чем среди других людей, но когда принц в 1966 году сдал выпускные экзамены, газеты опубликовали его оценки, и кронпринц расстроился, как любой на его месте. При таких-то оценках.

Проходя военную службу в разных родах войск, кронпринц дольше всего пробыл на флоте, в частности совершил кругосветное плавание на славном минном заградителе «Эльвснаббен», в ту пору самом большом корабле Королевского флота. Когда ему предстояло провести десять дней в 5-м полку береговой артиллерии в Хернёсанде, он обратил на себя внимание заявлением: «Жду не дождусь. Впервые увижу Хернёсанд», и Тетушка Свея догадалась, что со своей работой он справится на отлично, ведь обязанность королевских особ — говорить что-нибудь, не говоря ничего, чтобы никого не обидеть.

Представление кронпринца о шведском народе в дальнейшем определяли три типа людей:

1. Руководство, вроде генералов, начальников и министров.

2. Ярые республиканцы из Шведского социал-демократического союза молодежи, регулярно призывавшие его стать рядовым человеком.

3. Девушки.

Последняя категория, похоже, внушила кронпринцу благоприятное впечатление о верноподданном народе.

В бытность кронпринцем Карл Густав давал множество интервью. Уже в 1964-м восемнадцатилетнего Чувака (говорят, так прозвали его школьные товарищи) интервьюировал не кто-нибудь, но сам д-р Стиг Альгрен[91], а фотографировал Андерс Энгман, который впоследствии стал профессором фотографии. Хотя не потому, что снимал Чувака. Кстати, д-р Альгрен знать не знал, что Андерс Энгман фотограф из газеты, и решил, что он из школьных учителей.

Стигу Альгрену по должности надлежало обеспечивать культурное и интеллектуальное алиби аристократическому флагману еженедельной прессы — «Векку-журнален», и он перепугал кронпринца, спросив, пользуется ли тот папильотками. Кронпринц успокоился, когда узнал, что родоначальник Карл XIV Юхан пользовался папильотками, чтобы завить волосы, и объяснил д-ру Альгрену, что кудри у него от природы. Затем д-р Альгрен попробовал напугать кронпринца тем, что популярный в народе писатель-республиканец Вильгельм Муберг пригрозил лишить своих дочерей наследства, если они выйдут замуж за престолонаследника.

«Правда?» — озадаченно сказал кронпринц, не потеряв, однако, присутствия духа. (Впрочем, личная жизнь сложилась удачно для всех, к кому имела касательство эта страшная угроза.)

Отсюда ясно, что молодой престолонаследник уже тогда доказывал наличие здравого смысла. Увидев в недельном расписании пункт «Профессиональная ориентация», он пошел прямиком к учителю и сказал: «Профессиональная ориентация для меня — это же смешно!»

Кроме того, ему хватило ума добавить, что в освободившееся время он займется другой дисциплиной.

Еще в 1967-м Ульф Нильсон пытался взять у кронпринца интервью — в Нассо на Ямайке, где тот находился во время кругосветки. Там была заложена основа антимонархической публицистики репортера-международника Нильсона, который якобы остудил пыл многих республиканцев. Как говорит молодежь, «просто нельзя быть в одном лагере с Пером Гартоном[92] или Ульфом Нильсоном».

До восшествия на престол в сентябре 1973 года интервью было много, и вскоре престолонаследник, как профессиональный дипломат, наловчился давать ничего не говорящие ответы.

Будущие подданные узнали, что Е. К. В. К. Г., как его порой именовали, считает, что место женщины дома. Узнал ошарашенный народ и о том, что кронпринц восхищается Мао Цзэдуном, но в ту пору им восхищались многие, даже не будучи коммунистами. Левая волна шла на подъем, и (Центральное объединение профсоюзов Швеции) и руководство акционерного общества «Фацит» в 1970 году приняли решение сократить запланированные учебные сборы с двух недель до трех дней, поскольку опасались стихийной забастовки. Так говорили. В интервью журналу «Тидскрифт» издательства «Фёрфаттарфёрлаг» Клас Энгстрём[93] утверждал, что, когда кронпринца за стаканом лимонада спросили, что он думает о подготовке конституции, он ответил: «Чушь собачья». Неужто так и сказал? Не может быть! — подумала Тетушка Свея. Увы, так и сказал.

Она мягко улыбнулась и когда не кто иной, как «отец» Пелле Бесхвостого Ёста Кнутссон[94] в 1971 году выругал кронпринца за совершенно беззастенчивое курение на официальных мероприятиях.

«Неужто лучше по примеру Улофа Пальме и принцессы Сибиллы прятать сигареты, как только появляется фотограф?» — подумала Тетушка Свея.

Между прочим, именно тогда появилась информация, что принцесса Сибилла не разделяла лояльности своего свекра-короля и считала Пальме «ужасным». Такого мнения придерживались в ту пору почти все дамы из светских и аристократических кругов, кроме разве что жены самого Улофа Пальме (урожд. баронессы Бек-Фриис), так что вопреки надеждам разоблачителя особой сенсации это не вызвало.

Интересовался кронпринц, понятно, в первую очередь молодыми дамами, и в этом он, конечно же, мало отличался от большинства других молодых людей. Однако происхождение, сверхызвестность, жизненные обстоятельства и шикарные спортивные машины (да и недурная внешность) делали свое дело: покорять девушек ему удавалось с куда большей легкостью, чем многим другим. Если вы считаете, что у многих других молодых мужчин это вызывало зависть, то не ошибаетесь. Так называемые мужские журналы, процветавшие в те годы, публиковали подробные, изрядно сдобренные фантазией статьи о частной жизни кронпринца и меж тем, как в иных аспектах полагали себя ультрасовременными и свободными, в писаниях о юбочнике королевской крови становились весьма чопорными и осуждающими. Порой молодые актрисы и так называемые фотомодели с Парнаса не слишком серьезных муз высказывались о своем общении с молодой королевской особой; тогда статьи иллюстрировались впечатляющими фотографиями, скажем, обнаженной Кристины Линдберг или пышногрудой Леены Скоог, в прошлом порноблондинки, которая пыталась изображать шаловливость и со смешком заявляла, что кронпринц «от головы до ног король», причем каждый должен был смекнуть, что она имеет в виду; знала ли она, что это цитата из Шекспира («Ау, every inch a king», «Король Лир»), выяснить не удалось. Впоследствии Скоог некоторое время участвовала в шоу детей-звезд (не сама, а продвигая дочку), как будто бы сотрудничала в движении независимых церквей и преподавала домоводство.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Позднее один высокий придворный функционер сумел устроить так, чтобы пресса оставила личную жизнь кронпринца в покое, ведь он точно так же, как все прочие шведы, вправе рассчитывать на неприкосновенность оной.

Настал 1973 год, и ныне усопший «Се» (лишь наполовину «мужской журнал») организовал опрос о том, какую из «актуальных» в ту пору дам читатели видят следующей королевой Швеции. Среди кандидаток числились Титти Вахтмейстер, бельгийская принцесса Мария, монакская княжна Каролина, Лив Порьё, Милли де Гране, Шарлотта Клингспор, Барбру Эн, Шарлотта Форнваль, а кроме того, очаровательная немецкая девушка, которая, по слухам, интересовалась легкой атлетикой, парусным спортом и культурой и даже сказала: «Конечно, между мной и Карлом Густавом кое-что есть. Но ведь только моей симпатии мало, и, я знаю, Карлу Густаву как королю предстоит сложное время. Хотя я готова подождать его».

Журнал (в редком порыве деликатности он сделал любительницу парусного спорта и поклонницу культуры пятью годами моложе, чем на самом деле) вынес оценку: «Замечательная девушка, которая вправду может представительствовать и делать хорошую рекламу. Она обаятельна и держится с большим достоинством. Хорошая партия».

Тетушка Свея читала все это с восторгом и говорила, что мальчик правильно делает, оглядываясь по сторонам, пока есть время.

В ее время нечего было и думать, чтобы девушка недворянского происхождения, в том числе и шведка, стала королевой. Если точно, то на протяжении четырех веков такого не случалось.

Между тем кронпринц не хуже Джеймса Бонда наловчился играть в прятки, уходить от соглядатаев, исчезать в гаражах и на задних дворах, но, когда пресса начала писать о его «любовных гнездышках», девушка стала ночевать во дворце. Когда же кое-кто в прессе ужаснулся, редактор Окермарк написал в разделе «Имена и новости» «Дагенс нюхетер», что происшедшее вполне естественно и что в свое время Харальд Синезубый[95] на радость народу всегда имел при себе ночью минимум двух наложниц, стало быть, в скандинавских королевствах дела плохи. Вероятно, во дворце это газете популярности не прибавило. Девушка, которая была хорошей партией и ночевала во дворце, звалась Сильвия Зоммерлат.

Старый король захворал и умер, и когда двадцатисемилетний новый король отошел от дедова смертного одра и появился на больничной лестнице в Хельсингборге, кое-кто из придворных репортеров закричал «Да здравствует король!», поскольку они слыхали, что так полагается; а Тетушка Свея вместе с остальным шведским народом подумала, что самую большую опасность для существования монархии представляют все-таки ретивые монархисты.

Вправду ли Тетушку Свею совершенно ничего не раздражало в давнем Маленьком Принце в бытность его кронпринцем? Конечно, кое-что писали о том, что он чересчур упитанный и длинноволосый, однако первое было грубым преувеличением, и болтовня об упитанности смолкла, когда он принялся усиленно заниматься моционом, а в конце концов принял участие в лыжных гонках «Васалоппет», ну а длинные волосы тогда носили почти все. Кронпринцем он якобы участвовал в какой-то пирушке в усадьбе Стальместарегорден, когда глуповатые великосветские юнцы ночью глазели на пассажирские самолеты, подлетавшие к Арланде, и кричали: «Бомби Ханой!»; правда, так и не удалось выяснить, участвовал ли принц в этих глупостях, да и вообще, думала Тетушка Свея, каких только дурацких затей не устраивали по ночам в Стальместарегордене после всяких там возлияний. Единственный раз она укорила кронпринца, когда в 1972 году, разбив несколько крутых гоночных «Вольво-Р1800», он пересел на «порше».

«Ездить на “порше” очень вредно для здоровья!» — заявила Тетушка Свея, с жаром и вполне справедливо, однако безрезультатно.

Еще кронпринцем он разъезжал по стране, изучал шведское общество и, став королем, продолжал это занятие. Побывал на радио и в «Фармации», «проходил практику» в «Свенска дагбладет» (само собой) и в «Экспрессен» (рискованный шаг) и во многих других предприятиях и учреждениях. Те из начальников, кого не ослепила монархическая круговерть (или надежды на некие изъявления монаршей милости), сетовали порой, что кронпринц казался безразличным и скучным.

Большая часть народа, в ту пору равнодушная к монархии, твердила себе, что кронпринц — превосходное опровержение давнего аргумента в пользу монархии, что-де королевские особы, специально подготовленные для означенной должности, будут исполнять ее куда лучше всякого иного. Впрочем, с другой стороны, он отнюдь не намного хуже иных высоких начальников и политиков.

Факт есть факт: как кронпринц и новый король молодой Бернадот с его застенчивостью и безразличием оставлял впечатление, которое изрядно приободрило шведских республиканцев. Вероятно, иной раз все дело было просто в недосыпе после затянувшегося далеко за полночь веселья в «Александре» (так тогда назывался закрытый ночной клуб-дискотека).

«Утро для короля отнюдь не самое лучшее время», — отмечают те, кто участвовал в его холостяцких развлечениях. Если с ним пробовали заговорить, из-за утренней газеты доносилось недовольное ворчание. Так или иначе, среди республиканцев и прочих радикалов разнесся обнадеживающий слух, что он вправду глуп, коэффициент интеллекта у него якобы куда ниже среднего, на грани умственной отсталости. Изучи республиканцы род Бернадотов повнимательнее, они могли бы привести для сравнения если не принца Эрика, то по крайней мере принца Августа герцога Далекарлийского.

Между тем обстояло не вполне так. Один из лучших журналистов в многообещающем молодом поколении Оке Ортмарк писал в 1969 году книгу о военных и королевском доме и прессе (а про тогдашних бомжей забыл!). До него дошли означенные слухи, и он принял их на веру. Тогда Стиг Рамель из Шведского экспортного объединения, занимавший также пост гофмаршала, организовал Ортмарку встречу с молодым кронпринцем, за что Ортмарк в итоге был ему очень благодарен. После встречи он позвонил Стигу Рамелю и сказал, что тот спас его, не дал сесть в лужу. Придя домой, Ортмарк почеркал рукопись (компьютеров тогда не было, вон сколько времени прошло) и написал, что молодой кронпринц, конечно, не интеллектуал, но, с другой стороны — замечательная шведская формулировка! — «не глупее других», и что он «запоздал в развитии, долго испытывал скованность от застенчивости и сложностей общения». Тактичная формулировка вызвала недовольство у многих лояльных монархистов, но, пожалуй, оказалась верна, что внушает известное уважение к запоздалому развитию кронпринца.

Сейчас Ортмарк, наверно, высказался бы доброжелательнее, полагает Густав фон Платен, поведавший об этом эпизоде.

Когда Карл XVI Густав как новокоронованный король держал тронную речь, чуть ли не поголовно все подчеркивали, что справился он с нею превосходно. Даже «Экспрессен» это отметил. По правде говоря, речь была произнесена довольно скованно и неловко и с профессиональной точки зрения в любых других обстоятельствах стала бы почти катастрофой, но, с другой стороны, выступление можно считать вполне достойным, учитывая нервное напряжение, нажим все еще сильной в Швеции левой волны и личные качества новоиспеченного монарха. Вместе с сестрой Кристиной он тщательно отрепетировал речь, и куда важнее непринужденности и изящества было то, что Тетушка Свея увидела: мальчик отнесся к своей задаче серьезно, хоть ему и пришлось туго. Впоследствии он действительно сделался непринужденным и приятным оратором — когда надо. Некоторое время занимался с преподавателем риторики из Военно-морского училища, который во многом вытравил стокгольмский диалект и научил его говорить четко и внятно.

И вот настал великий день, которого так долго ждали Тетушка Свея и ее приятельницы. Маленький Принц стал королем и отныне сам решал свою судьбу. В марте 1976-го красивая девушка с Мюнхенской олимпиады обручилась с молодым монархом, который заявил собравшимся представителям шведской и мировой прессы, что любовь есть любовь. 19 июня сыграли пышную свадьбу, со всей помпой и ликованием, какие только могли устроить королевский дом, армия и Шведский союз музыкантов. Добрые республиканцы вздыхали и со всею возможной храбростью говорили: «Но будущее за нами». Тетушка Свея была очень довольна — и веселой помпой, и тем, что мальчуган наконец-то обзавелся настоящей девчонкой. «Если он что и изучил, так это женский пол», — чуть более сдержанно говорили мужчины Тетушки Свей.

Потом пошли дети, один за другим: Виктория (1977), Карл Филип (1979) и Мадлен (1982), сложилась хорошая, красивая семья, и Тетушка Свея решила, что можно не беспокоиться. Появился в королевской семье и добродушный лабрадор по кличке Али, но его пришлось позднее переименовать, чтобы не обижать мусульман, ведь у них это имя носит очень высокочтимый святой. Такие времена — от подобных упреков просто так не отмахнешься, меняй собаке кличку, и дело с концом. Отзывалась ли на новую кличку сама собака, неизвестно.

Насколько семья за счастливым фасадом счастлива в частной жизни, тоже неизвестно и касается только ее самой. Фасад во всех отношениях очень счастливый, а это главное. Вокруг частной жизни Е. В. К. XVI Г. до самой его кончины будут пышным цветом цвести слухи, на то он и король, а правдивы слухи или нет, значения не имеет.

Тетушка Свея не замедлила принять в свои объятия красивую немочку, интересующуюся парусным спортом и культурой. Строго говоря, очень уж высокой культурой и интеллектуальностью она, пожалуй, не отличается, однако в изяществе и остроумии ей не откажешь. Когда амбициозные молодые журналисты во время интервью по случаю помолвки весьма дерзко подчеркнули, что со времен Юхана III и Катарины Ягелло это первая шведская августейшая пара, где королева старше, тогдашняя барышня Сильвия Зоммерлат быстро ответила: «Да, но ведь и брак был очень счастливый», словно Юхан и Катарина Ягелло — лучшие друзья ее бразильского детства. (Она права, брак Юхана и Катарины был настолько счастливый, что русский царь Иоанн Грозный спустя много лет после их женитьбы хотел увести у Юхана жену.)

Когда одно из самых блестящих перьев шведской ежедневной прессы (так раньше говорили, и это почетный титул, если учесть, кто были эти перья) опубликовало в «Экспрессен» отличную вкладку, посвященную королеве Сильвии, оно дерзнуло упомянуть, что под успешной сдержанностью королевы кроется, так сказать, крутой нрав и что персонал дворца Дроттнингхольм, где поселилась семья, порой прямо-таки дрожит от страха.

Королева Сильвия очень обиделась, и означенному перу дали понять: впредь оно может не рассчитывать на хорошие контакты с двором. (Имя пера — Сесилия Хаген.) А Тетушка Свея, по обыкновению, мягко усмехнулась. Шведский народ знает, что немецкие дамы, которые после сорока пяти не выказывают крутого нрава, большая редкость, а коль скоро они встречаются, то имеют какой-то изъян.

«Хотя, — замечает Тетушка Свея, — по телевизору видать, что годы не прошли для Сильвии бесследно» (еще при помолвке шведский народ похерил ее титулы).

Независимое веселое самообладание образца 1976-го уже не столь непринужденно. Выглядит она слегка беспокойно, не как раньше.

Что ж, какая мать троих детей после двадцати лет брака не испытывает порой легкого напряжения и беспокойства? С восемнадцатилетним чадом в доме.

Примерно на рубеже 1994–1995 года вся шведская дамская пресса твердила, что королева Сильвия сделала подтяжку, то есть прибегла к услугам пластической хирургии. Поскольку же двор никогда и ничего не опровергает (в противном случае порой он только этим бы и занимался двадцать пять часов в сутки), лишь через некоторое время просочилось, что шрамик под носом у королевы, на каковом вечерняя пресса выстроила свою версию (усердно используя лупы и увеличенные фото), действительно возник в результате операции, только оперировали упрямый прыщик возле носа.

Что опять-таки вполне возможно.

Прыщики и крутой нрав не исключают друг друга.

Самым большим огорчением для более или менее молодой и модной родни Тетушки Свей стало вот что: ну можно ли надевать к пиджаку такие красные брюки, в каких король в июле 1995-го появился в Сульлидене[96]? Что ж, по крайней мере это свидетельствует, что монархия в Швеции по-прежнему благополучно процветает.

Со временем король стал и выглядеть, и действовать взрослее. «Мальчуган научился себя вести, да и с виду настоящий мужчина!» — в радостном удивлении говорит Тетушка Свея. Она не заводит речь о гадком утенке, превратившемся в лебедя, до этого не дошло, но X. К. Андерсен, во всяком случае, мог бы раскрыть и эту тему. Теперешняя молодежь, которая не испытала тревоги предшествующих поколений по поводу того, что получится из Маленького Принца, такого равнодушного в бытность кронпринцем и молодым королем, а видит ныне по телевизору взрослого Карла XVI Густава или читает интервью с ним, — теперешняя молодежь вряд ли считает его человеком, заслуживающим шумихи.

После сорока кудри поредели, появились залысины, как бывает у многих мужчин, и в лице проступил характер. Временами он позволял себе высказывания, каких ему, собственно, делать не следовало, по щекотливым общественным проблемам, однако каждый раз речь шла о вещах, в которых шведский народ действительно всем сердцем его поддерживал; например, когда он негативно отозвался о том, что норвежцы устраивают бойню тюленьих детенышей. Ни одно правительство не дерзнет критиковать подобные заявления, сколько бы король ни нарушал конституцию, делая их, и многие сочли, что со временем король успел набраться хитрости, хоть и умудряется выглядеть невинно. В январском интервью 1995 года он признался Бенгту Линдстрёму из «Дагенс нюхетер», что уже не в силах терпеть бесконечные попытки Эстерсунда[97] принять у себя Олимпийские игры, и шведский народ, который, конечно, не стал бы возражать, если б емтландцы получили шанс, но, с другой стороны, тоже устал от бесплодных попыток, — шведский народ счел, что он прав.

«Я столько раз обжигался на Эстерсунде, что мне уже невмоготу», — сказал монарх, и шведский народ согласно кивнул. Позднее он еще сказал, что неплохо бы построить подземный гараж под Стрёмменом и упрятать туда все туристические автобусы, отравляющие воздух на Слоттсбаккен (и, добавим, портящие красивый вид). В интервью нет и следа от застенчивого, запоздалого в развитии и равнодушного юноши двадцатилетней давности. Его величество говорит как любой заинтересованный и превосходно информированный гражданин. «Тогда, пожалуй, незачем сохранять королевскую должность как теплое местечко для семейства Бернадот!» — бормочет племянник Тетушки Свей, радикал и республиканец, который никогда не сдается.

Да, а как же обстоит с республиканизмом? В этом плане Е. В. К. XVI Г. справился отлично, и республиканцам, похоже, придется пока хорошенько набраться терпения. По данному вопросу проведено множество опросов общественного мнения. В 1944 году даже среди социал-демократов и коммунистов (избирателей, не членов партии) не менее 79 процентов отдавали предпочтение монархии, а в последние полвека три четверти населения неизменно хотели сохранить монархию. Доля республиканцев постоянна и насчитывает 15–19 процентов от совокупного населения. Критика Карла XVI Густава как кронпринца и молодого короля никак на этих цифрах не отражалась. Тетушка Свея — женщина весьма благожелательная.

В привычных спорах Карл XVI Густав не был удачным аргументом в пользу монархии, но ведь и многие другие короли этим похвастаться не могли. Монархия сходна с религией, ее невозможно ни мотивировать фактическими причинами, ни доказывать научно, ее облик меняется от эпохи к эпохе, причем бывают и эпохи, когда она вовсе не нужна.

В тот день, когда возникнет республика, королевское семейство по миру не пойдет. По традиции, крупные финансовые эксперты помогали ему заботиться о капиталах. В 1995-м состояние Е. В. К. XVI Г. оценивалось приблизительно в 135–150 миллионов крон, большей частью в активах и прочих ценных бумагах. Королевские дети имеют каждый по 5 миллионов в акциях. Налоги король платит теперь наравне со всеми.

Так или иначе, не приходится удивляться, что у него нашлись средства, чтобы упразднить колоритную гваделупскую ренту, забавный анахронизм, который в других странах оставили бы в неприкосновенности как исторический курьез. С 1815 года королевский дом получал эту ежегодную ренту, каковая на момент ее упразднения достигала суммы 300 000 крон, в качестве возмещения за вест-индскую колонию, с которой Карл Юхан имел какие-то сложные трансакции. Для шведских республиканцев весьма характерно, что долгие годы они упорно вели глупые разговоры об этой умопомрачительной статье достаточно убогого государственного бюджета, будто более веских аргументов в пользу республики вовсе не существует. Практически гваделупская рента очень быстро стала частью королевского содержания, и само собой было ясно, что если ее упразднить, то взамен придется увеличить ассигнования на королевский дом. Независимо от того, обманывали Карла XIV Юхана по мелочам (а ведь наверняка обманывали) или нет, так оно и вышло: упразднив гваделупскую ренту в 300 000 крон, король получил надбавку в один миллион.

Если королева Сильвия будет и впредь хорошо заботиться о своем милом Карле Густаве, то у него есть все шансы поставить европейский и даже — почему бы нет?! — мировой рекорд пребывания на троне.

По давнему и до отвращения навязшему в зубах мнению, Бернадоты взрослеют поздно. Поскольку гены в роду сильно менялись, логично предположить, что речь идет все ж таки скорее о жизненных обстоятельствах, чем о наследственных качествах. Пожалуй, это результат неумного воспитания, необходимости быть тем, к чему, по сути, нет надлежащих предпосылок, тепличное детство, раболепие и льстивость у большой части окружающих. Не родись Е. В. К. XVI Г. престолонаследником, он наверняка «созрел» бы куда раньше, а может, с развитием обстояло бы так же, только никто бы не интересовался вопросом, глупее он других или нет. Любопытно, что его способность произносить без шпаргалки непринужденные застольные спичи и проч. намного лучше, чем у среднестатистического шведа, — сами видите, чего можно достичь прилежным упражнением. Однако, несмотря на подобные комплименты, можно также констатировать, что, не родись он престолонаследником, жизнь его была бы здоровее и спокойнее, хотя, возможно, в застольных спичах он бы не так наторел и, наверно, в шальной юности меньше бы хороводился с девушками (в этом плане Тетушка Свея отказывается ставить слухи под вопрос — хоть чуточку радости надо все ж таки поиметь от того, что в стране монархия).

Не будь он рожден престолонаследником, он бы определенно не был ни адмиралом, ни генералом. При всем желании.

Осенью 2010 года о Карле XVI Густаве вышла скандальная книга под названием «Строптивый монарх»[98], ее три автора долго трудились, вытаскивая на свет Божий факты о нем, которых шведская пресса не публиковала. Еще до публикации в прессе подняли изрядный шум, вечерние газеты воспроизвели заранее большую часть информации. Помимо обычной биографии в книге подробно рассказывается о королевских пирушках с ближайшими друзьями, иной раз в клубе, принадлежавшем человеку, так сказать, сомнительной репутации, и о том, как позднее к гулякам присоединялись девицы легкого поведения, и делаются намеки на то, что затем происходило в соседних комнатах. Вдобавок король якобы посещал стрип-клуб (читай: бордель) в Атланте (США) и аналогичное заведение в Словакии. Особое внимание привлекло то, что «певица и актриса Камилла Хенемарк» целый год была «подружкой» короля, который якобы испытывал к этой женщине из низов не просто физическую тягу, но теплые чувства. Камилла Хенемарк (р. 1964) — дочь африканца и шведки — обладает экзотической внешностью, весьма корпулентна и занимает специфическое место в шведской развлекательной сфере. На одной пресс-конференции, состоявшейся по совсем иному поводу, король, отвечая на вопросы, которые не имели отношения к книге, заявил: «Мы поступаем в точности как вы, журналисты, — переворачиваем страницу», что тотчас же стало крылатой фразой. К тому моменту со времени упомянутых событий прошло два десятка лет. За несколько дней книга произвела невероятную сенсацию, и все решили: вот чем на досуге занимаются короли.

Анализы общественного мнения показали, что в связи с этой публикацией королевский дом не утратил популярности; в народе ходили куда более сочные байки про короля, да и по традиции ни одному королю не обойтись без таких баек. Уникальная популярность кронпринцессы Виктории, безусловно, способствовала благоприятному исходу.

Часть II

Три несостоявшихся короля

В душе мы все бессознательные фаталисты. Не задумываясь, исходим из того, что в известной нам истории все было предопределено и она не могла не стать именно такой, какова она есть. Но когда начинаем понимать, как мелкие детали способны изменить ход истории, у нас в конце концов голова слегка идет кругом, примерно так же, как когда смотришь в небо с крыши высотного дома или размышляешь о невероятных размерах Вселенной.

Строя домыслы, как бы могло быть (вместо «wie es eigentlich gewesen ist»[99]), надо остерегаться любых детальных спекуляций. Зато без зазрения совести можно размышлять о том, каковы были предпосылки для иного развития. Если бы да кабы коровы были летуны, как гласит шведская поговорка. Нам в точности неизвестно, каким манером они бы летали — на крыльях, с пропеллером или на реактивной тяге либо на раздутом, словно воздушный шар, желудке, но мы знаем, что «если бы» — они бы полетели.

Что касается трех Бернадотов, которые должны были стать, но не стали королями, то диапазон домыслов в немалой степени ограничивается тем фактом, что шведские короли в ту пору решали все меньше. Будь на троне другие особы, во всяком случае, в демократической Швеции не возникло бы вопроса о столь больших различиях, как между монархами при самодержавии. Но тем не менее.

Карл Оскар, ангелочек Господень

Наследный принц Швеции Карл Оскар, герцог Сёдерманландский, родился 14 декабря 1852 года, а умер спустя год и три месяца 13 марта 1854 года — по легенде, оттого что его искупали в ледяной воде. Сестра его, годом старше, прожила долго — до семидесяти четырех лет — и родила восьмерых детей. Если бы маленького Карла Оскара купали в теплой воде, а затем заботились о нем так, как положено заботиться о малышах, и он бы вырос и стал крепким мужчиной, как его папенька Карл XV, то в шесть лет он бы стал кронпринцем, когда дед Оскар I скончался и Карл XV сменил его на троне, а в 1872-м, в девятнадцать лет, он бы сделался королем, унаследовав отцу. Возможно, его бы сразу объявили совершеннолетним, а возможно, его дядюшка Оскар несколько лет выполнял бы функции опекуна. Но если бы он вырос и обзавелся собственными детьми, дядюшке Оскару, герцогу Эстеръётландскому, пришлось бы культивировать свою витальность в тени трона, решительная супруга никогда бы не науськала кузена Густава произносить «речь в дворцовом дворе», а сын кузена Густав Адольф, возможно, целиком бы посвятил себя археологии — как знать? Оказал ли бы малыш Карл Оскар более сильное и эффективное сопротивление парламентаризму, чем Оскар, или, наоборот, веселый и жизнерадостный, как отец, полностью предоставил бы политикам заниматься занудными внутренними делами? И тоже сказал бы «все уладится!»? Кто бы знал. Так что вполне можно предаваться легкомысленным спекуляциям спустя сто пятьдесят лет после события, ставшего огромной трагедией для несчастных родителей.

Принц Густав Сказка с ранним финалом в миноре

Принц Густав, герцог Уппландский, родился 18 июня 1827 года и скоропостижно скончался от «нервной горячки» 24 сентября 1852 года во дворце в Христиании (ныне Осло). Будь он покрепче физически или вообще не подхвати эту «нервную горячку», а достигни зрелого возраста, жизненный путь его был бы скорее всего таким. Со смертью Оскара I в 1859-м он, как второй сын, стал бы наследником престола после брата Карла, который сделался королем, но единственный сын которого, как сказано выше, трагически скончался в младенчестве еще в 1854 году. После смерти Карла XV в 1872 году сорокапятилетний Густав стал бы Королем Свеев, Гётов и Вендов, и тогда бы именно он носил имя ГуставУ.

Принц Густав учился в Упсале, и ему так там нравилось, что он провел в университете два срока: один — со старшим братом Карлом, а второй — с младшим, Оскаром. Многие, судя по всему, единодушно считали его самым одаренным из четырех сыновей Оскара I — Карла, Густава, Оскара и Августа. Как герцог Уппландский он, разумеется, прошел военную подготовку во 2-м Кавалерийском полку Уппландских драгун, дислоцированном тогда в Стокгольме, там, где сейчас Этнографический музей, и великий батрацкий писатель Ян Фридегорд[100] был, таким образом, его однополчанином, только значительно позже и в куда более низких чинах.

Молодые поручики отмечали, что у принца Густава были странноватые идеи: «…поскольку принц состоит в Обществе трезвости, крепких напитков на стол не подавали. Вино было хорошее, однако ж не в избытке». Одно время принца Густава прочили в короли Греции на полном серьезе, но в итоге ему пришлось удовольствоваться замком Шернсунд у северной оконечности озера Веттерн, километрах в пяти от Аскерсунда. В соседнем поместье проживала молодая дама по имени Юсефина Хамильтон, и между молодыми людьми как будто бы возникла симпатия. Далеко ли зашло дело, мы никогда не узнаем. Летом 1852 года принца отправили в путешествие по Европе — традиционный способ познакомить молодых принцев с подходящими юными принцессами, вроде того, как молодь цихлид запускают в аквариум, чтобы посмотреть, кто из них сможет составить пару, когда вырастет; в данном же случае, вероятно, чтобы принц забыл благородную барышню Хамильтон. Но в конце путешествия он захворал, и уже в Любеке, где взошел на корабль, дабы плыть в Норвегию, болезнь приняла серьезный оборот. Погода испортилась, поневоле пришлось искать порт-убежище в Ютландии. Когда наконец добрались до Христиании, принц совсем ослабел. Окружающие думали, что во многом виновата морская болезнь, однако состояние молодого человека быстро ухудшалось, и вскоре он умер. Вместо элегической «нервной горячки» порой указывают как причину смерти более прозаичный тиф.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Имя принца Густава живет в ряде музыкальных композиций, в том числе в песнях на слова разных поэтов-скальдов, вроде неувядаемой весенней интродукции «Веселый как пташка» и нередко исполнявшейся ранее «В благоуханье роз». Он оставил более пятидесяти сочинений, это и мужские квартеты, и меланхоличные и веселые песни, не забытые по сей день, сочинял он также духовные песни, есть и «Polka mélancolique» («Меланхолическая полька»), и несколько маршей, из них два похоронных — последний «посвящен мне самому», за два года до смерти.

Легко отмахнуться от композиторской славы принца Густава, сославшись на обычное подобострастие перед королевскими особами, но это несправедливо. Многие сведущие ценители видят в принце Густаве подлинный и прошедший хорошую школу композиторский талант, не успевший достичь расцвета.

В те времена королевские особы нередко сочиняли музыку, даже наоборот. Подборка сочинений Бернадотов, выпущенная на пластинке в 1976 году, включала не только произведения Густава, но и его сестры Евгении, его папеньки Оскара I, маменьки Жозефины и невестки Терезы. Тогда еще молодой и, по всегдашнему обыкновению, малопочтительный музыкальный критик Маркус Больдеман в рецензии на эту пластинку, в частности, писал: «Романтичность XIX века вибрирует здесь в каждой ноте — легкие для восприятия мечтательные идиллии, но без собственного стержня. Опусы королевских особ представляют собой не особенно оригинальные подражания в духе тогдашней эпохи. И все же одному из них — принцу Густаву — посчастливилось. Он вырвался на волю, сумел отринуть рутинный жаргон и создать поистине талантливые композиции».

Хотя, когда по случаю пятидесятилетия Е. В. К. XVI Г. военный оркестр исполнил несколько сочинений отца Густава — Оскара I, которых никто не слышал полтора столетия, оказалось, что и отец был отнюдь не лишен настоящей композиторской жилки.

Жанр военного марша не имеет в музыкальной жизни высокого статуса, но тот, кто интересуется этой замечательной музыкальной формой, знает, что написать хороший марш намного, намного труднее, чем кажется. В 1971 году тогдашняя упсальская «Региональная музыка» выпустила пластинку под названием «Вечерняя зоря» (ведь в тот год упразднили старинные шведские военные оркестры), и впервые можно было услышать в современной записи, современной аранжировке и хорошем исполнении «Марш, посвященный Уппландским драгунам» принца Густава — превосходное произведение. Правда, во всех отношениях интереснее запись другого марша с таким же названием, в оригинальной аранжировке и на соответствующих эпохе инструментах, выпущенная в конце 1980-х на пластинке «Драгунская музыка», — можно бы сказать, гиппологическая музыка для духовых инструментов, ведь в кавалерии имелись небольшие оркестры. «Марш Уппландских драгун (или Лейб-драгунского полка)» (1843) записан в аранжировке, сделанной, по всей вероятности, Францем Проймайром, главным дирижером 2-го Кавалерийского полка и фаготистом Оперы. Статья Оке Эденстранда, помещенная в сопроводительной брошюре, содержит множество любопытных фактов — например, что в нотных тетрадях 2-го Кавалерийского полка, относящихся к 1840-м годам, часто встречается надпись «Дар принца Густава». До невозможности ученая фраза Эденстранда о составе оркестра звучит едва ли не поэтически: «Со времен Брауна состав оркестра успел несколько измениться; оркестр переживает период перехода к пистонным инструментам 1850-х. Серия сборников маршей, выпущенная в 1844–1847 годах, предусматривает 1 кентский рожок in С, 2 флюгельгорна in С, 1 корнет-а-пистон или трубу, 2 трубы, 4 валторны, 1 альтовый тромбон, 1 теноровый тромбон, 1 basso chromatico и 1 офиклейд. Корнет, рожок и трубы варьируются в настройке от пьесы к пьесе». Вторая композиция принца Густава — небольшое бодрое произведение под названием «Песнь драгун», согласно указаниям принца в нотах, исполняется «молодцевато и непринужденно».

Если представить себе, что не только принц Густав, но и его маленький племянник Карл Оскар остались живы, то, возможно, принц Густав стал бы в музыке тем, чем принц Евгений в живописи. Кто знает. Во всяком случае, Густав всерьез учился музыке, в частности у Адольфа Фредрика Лундблада.

Но все закончилось «рядом крепких мужских квартетов», маршей, песен и танцев — а в первую очередь произведением на весьма заурядный текст, который, истолкованный превратно, выкрикивался поколениями тинейджеров и юных балбесов, — «Счастливый день — конец настал ученью», где речь вовсе не о том, что после двенадцати-тринадцати тоскливых лет на школе поставлен крест и наконец-то можно пить и кутить ночь напролет, а о прекрасном дне, когда молодые студиозусы приходят на берега реки Фюрисо и мечтают о благородных миссиях.

Бедная песня, напрочь изуродованная горлопанами, — вообще-то ее бы полагалось исполнить чисто и благозвучно; вполне подошли бы ансамбль «Орфеи дренгар» или «Квинтет Ульссон», вот тогда бы стала понятна вся прелесть этого небольшого музыкального опуса.

Если первая строфа у Германа Сетерберга[101] не ровня музыке, а скорее довольно-таки неуклюжа, то текст второй строфы совершенно ужасен. Слышать его, увы, доводится редко, поэтому приведу его здесь, дабы грядущие поколения заучили наизусть устрашающие строки:

Эй, поднимайся, шведский народ!

Матушка Свея в бой нас зовет.

Верит в победу, помощи ждет.

Что мы посеем, то и пожнет.

Жги, огонь, пылай в преданных сердцах!

Швед, не отступай, бейся до конца!

В дни златые мира и на полях сражений

кровь прольем за родину мы без сожалений.

Кровь прольем за родину без страха и сомнений.

Ура![102]

Помнится, когда это пели в 1960–1961-м, «ура» во второй строфе частенько заменяли на «Больше крови!».

Такое впечатление, что нынешние мужские хоры почему-то не желают разучивать вторую строфу этой студенческой песни.

Принц Густав Адольф Трагедия и проблемы

Шведский наследный принц Густав Адольф, герцог Вестерботтенский, родился 22 апреля 1906 года и погиб 26 января 1947 года в страшной авиакатастрофе на копенгагенском аэродроме Каструп. Если б датские механики не забыли убрать колодки, запиравшие закрылки самолета, а принц Густав (и все остальные на борту) спокойно жил себе дальше и умер своей смертью, то 15 сентября 1973 года в шестьдесят семь лет он стал бы королем (кстати, в том же возрасте, в каком стал королем его собственный отец). Когда пишутся эти строки, все его братья и сестра (Сигвард, королева Ингрид, принц Бертиль и Карл Юхан) живы-здоровы, причем самый старший, Сигвард, весьма и весьма энергичен, поэтому Густав Адольф имел все шансы последовать примеру отца и пробыть на троне лет до девяноста с лишним. Вдобавок тогда бы у его сына, Карла Густава, жизнь сложилась поспокойнее, и назойливая вечерняя и еженедельная пресса донимала бы его поменьше.

В учебе принц Густав Адольф способностями не блистал, зато был выдающимся спортсменом, прежде всего наездником (скачки с препятствиями) и саблистом. Кроме того, подобно отцу, он председательствовал в Центральном спортивном союзе. Совершенно сознательно он сделал ставку на карьеру кадрового офицера, и в прессе с некоторым удивлением отмечали, что очередные звания ему присваивали не быстрее, чем другим; ранее, когда принцев повышали по службе, все это представляло собой маскарад, и в нарядные адмиральские и генеральские мундиры они частенько облачались, не достигнув и тридцати лет. Густав Адольф в этом возрасте стал капитаном.

Дипломат Свен Графстрём в своем чрезвычайно любопытном дневнике писал, что принц, который «слишком долго общался исключительно с солдатами, прежде всего производит впечатление дельного фюрира[103]. В нем нет шарма». Однако Густав Адольф интересовался национальной обороной и по собственной инициативе подготовил первое издание книги «Если начнется война», свидетельствующее отнюдь не о фюрирском уровне, а требующее во многом несолдатского подхода.

Его деятельность в спортивном движении отличалась активностью, и после его гибели эти функции взял на себя брат, принц Бертиль, который до тех пор считался в первую голову «принцем-автомобилистом». Кроме того, Густав Адольф руководил скаутами и порой появлялся в скаутской форме — старомодной шляпе, гольфах и шортах с заглаженными стрелками, — вместе с немкой-женой, одетой в форму девочек-скаутов; для детей позднейших времен зрелище более чем странное, но в ту пору вполне комильфо.

Репутацию ему портили не униформы такого рода.

Женатый на немецкой принцессе, он часто ездил в Германию, и существуют фотографии, запечатлевшие его в весьма неприятном обществе: когда он бросает деньги в кружки для пожертвований, которые держат крепкие парни со свастикой на рукавах, вместе с Герингом, вместе с Гитлером. Мало того, тесть и шурин Густава Адольфа были активными нацистами; тесть — герцог Карл Эдуард Саксен-Кобург-Готский — в довершение всего председательствовал в немецком Красном Кресте, превратив его в насквозь нацистскую организацию, и после Второй мировой войны сидел в тюрьме как военный преступник.

Когда в нацистской Германии дела (слава Богу) пошли скверно, шведы очень стремились выказать отвращение к нацизму, будто испытывая чувство вины из-за того, как вела себя Швеция; хотя вообще-то Швеция не имела ни малейших оснований чувствовать себя виноватой. И наследный принц Густав Адольф оказался самым что ни на есть подходящим козлом отпущения: женат на дочери отъявленного нациста и военного преступника, фотографировался с разными нацистами в мундирах, в том числе с наихудшим, с самим Адольфом, а к тому же отнюдь не пользовался популярностью во многих кругах, сам по себе, безотносительно к униформированным высокопоставленным германским экстремистам. С братьями, сестрой, кузенами и кузинами он рассорился. Его брат Сигвард пишет: «Он был замкнутый, капризный, упрямый, и в школе ему приходилось трудно. Когда мы ссорились, я дразнил его и отвечал, наверно, довольно дерзко, а у него был лишь один аргумент — кулак. Он был сильнее меня, и мне здорово доставалось». Из-за множества разногласий братья не могли жить в одной комнате в Лундбергской школе-интернате, где оба учились, и принц Густав Адольф (в семье его звали Эдмундом) делил комнату с другим мальчиком. Густав Адольф и Сигвард не понимали друг друга и долго были недругами — примирение состоялось, когда искалеченное тело старшего брата привезли на родину в гробу и штатский Сигвард вместе с королевскими особами в адмиральских мундирах провожал его в последний путь.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Кузен Леннарт Бернадот еще подробнее и с сочувствием пишет в своих воспоминаниях о кузене Эдмунде, сиречь о наследном принце Густаве Адольфе:

«Единственный, кого я не терпел, это мой старший кузен Густав Адольф, прозванный Эдмундом. Лишь по прошествии многих лет я разглядел и научился понимать человека за ворохом комплексов неполноценности и перестраховок, таившихся под сдержанной и подтянутой манерой поведения и созданных равнодушными и суровыми воспитателями. Эдмунд просто-напросто страдал сильнейшей легастенией, небольшим физическим изъяном, осложняющим жизнь многим членам семейства Бернадот. Теперь путем упражнений можно более или менее успешно избавиться от этого неприятного дефекта. Однако в те времена знали о легастении немного, а трудности с приготовлением уроков и правописанием относили за счет лени, строптивости, небрежности и ограниченности, и мне ли не знать, как сильно мучили беднягу Эдмунда. Это заставило его обратить главный интерес в область физической культуры, спорта и охоты, чтобы там добиться таких успехов и уверенности в себе, каких он лишен в других сферах… А вот с Сигвардом можно было здорово повеселиться».

Итак, по причине своей манеры поведения принц Густав Адольф был непопулярен во многих кругах, фотографировался с ведущими нацистами и их приспешниками со свастикой на рукаве, имел в Германии родственников-нацистов. А сам он был нацистом?

Вероятно, нет. Вполне достаточно констатировать, что в этой стране люди считаются невиновными, пока их вина не доказана — как в юридическом, так и в моральном плане. В нацистских организациях принц не состоял, публичных высказываний пронацистского характера, пожалуй, не делал. На самом деле организованные нацисты составляли в Швеции очень малочисленную и незначительную группу, которую большинство шведского народа считало смехотворной, пока не открылась правда о злодеяниях германского нацизма и на шведских сторонников Гитлера тоже стали смотреть с отвращением. На выборах 1936 года шведские нацисты добились своих лучших результатов — получили в общей сложности 20 000 голосов, любопытствующие могут подсчитать, сколько промилле населения (оно насчитывало ок. 6 млн) это составило. В риксдаг они, само собой, не прошли. Коммунисты с их куда более многочисленной партией, фракцией в риксдаге и еще большей лояльностью по отношению к сталинской диктатуре, уничтожившей еще больше невинных людей, чем гитлеризм, представляли собой значительно большую опасность для мира и демократии в нашей стране.

Словом, нацисты в Швеции преимущественно были маловажными (и отвратительными) белыми воронами, хотя отдельные нацистские симпатизанты занимали высокие посты. Традиционная симпатия к немцам у части офицерского корпуса усиливалась восхищением перед германскими военными операциями, которые, кстати говоря, тем более примечательны, что, собственно, в основном осуществлялись подготовленными на скорую руку военными дилетантами; к тому же они тогда больше поддерживали Германию в борьбе против Советского Союза, чем в борьбе против западных держав. Разыскивая отзывы о взглядах наследного принца, можно обратиться к на редкость откровенному интервью — ни много ни мало с его женой, но мы еще займемся этим ниже. В высокопоставленных кругах касательно гитлеровской Германии бытовали иллюзии, во многом сходные с иллюзиями левых касательно сталинского СССР.

Позднейшие сильные преувеличения насчет значимости шведских нацистов зачастую преследуют, между прочим, осознанную или неосознанную цель отвлечь внимание от приверженности компартии и ее симпатизантов к отвратительному массовому убийце Сталину. Вплоть до горбачевской перестройки очень большая часть шведского народа с трудом принимала ныне общепризнанную правду, что Сталин столь же омерзителен, сколь и Гитлер, и уничтожил еще больше людей.

С учетом этого нужно рассматривать и сведения о «пронацистских симпатиях» Густава Адольфа.

В большой статье «Принц Густав Адольф и нацизм», которая в январе 1994 года заняла целый разворот в культурном разделе «Афтонбладет», Аннетта Кулленберг[104] — а это не кто-нибудь, но председатель Клуба публицистов, — писала, что в телепрограмме, приуроченной к выставке памяти Густава Адольфа, король Карл XVI Густав нарисовал однобокий портрет своего отца. Вообще-то вполне логично, что у сына остается однобокое представление об отце, умершем, когда ребенку не исполнилось и года. Из статьи совершенно ясно, что в Швеции избегали темы Густава Адольфа, в свое время стоило большого труда даже составить книгу воспоминаний, которая в конце концов все-таки появилась.

Два фото, иллюстрирующие статью, неприятны, однако на самом деле их не так уж легко использовать в качестве доказательств, как представляется на первый взгляд. На одном изображены Густав Адольф, Герман Геринг (оба в мундирах) и Густав V (в штатском). Последний направлялся из Швеции в Ниццу, и в Берлине его встречало германское руководство, ведь во всех странах — будь то в Германии, Швеции или Англии — принято так встречать глав государств, следующих проездом. Печально, что Густав V вручил Герингу шведский Орден меча, но такова была часть королевской игры, где Густав V воображал, будто может воздействовать на нацистов своим монаршим рангом.

Тремя годами ранее принц Густав Адольф, кстати, в своей неуклюжей манере повздорил с Герингом, когда тот пригласил его в свое поместье Каринхалле поохотиться и он уложил матерого красавца-оленя, но лишь высокомерно объявил, что у тестя рассчитывает на охоту получше. Высокомерное упрямство не покидало его даже у властителей Германии. «Отношения его и Германа отнюдь не назовешь хорошими… — писал в своем дневнике Томас фон Кантцов. — Прежде всего Герман уже не пригласит его к себе в Каринхалле».

В тот раз, в 1939-м, принц Густав Адольф находился в Германии как спортсмен, и на втором фото на три столбца он и еще несколько офицеров приветствуют Гитлера. Сейчас, пятьдесят пять лет спустя, это зрелище оставляет неприятный осадок. Сопровождающий фотографию текст интересен, поскольку раскрывает степень осведомленности (кто бы его ни составил — автор статьи или сотрудник культурного раздела): «Улыбающийся и довольный Гитлер встречает наследного принца Густава Адольфа. На дворе 1 февраля 1939 года. Шведская национальная команда по конному спорту состязается в Берлине. Наследный принц возглавляет команду. Полгода спустя Гитлер вторгается в Польшу. Начинается Вторая мировая война». Две последние фразы создают некоторым образом ощущение, что полгода спустя трое шведских офицеров в изящных мундирах старого образца станут участниками гитлеровского вторжения в Польшу или же одобрят его. Все это рушится, если посмотреть на трех офицеров слева от шведского наследного принца.

Это польские офицеры в характерных головных уборах — конфедератках, с кривыми польскими саблями на боку. Ближайший к Густаву Адольфу уже отдает Гитлеру честь, типично по-польски бросив два пальца к виску. Так что же, рассматривать польских офицеров как соучастников или поборников грядущего вторжения Германии в Польшу? Нет, польские офицеры и шведский наследный принц просто ведут себя так, как полагается на официальных встречах при международных спортивных соревнованиях. Возможно, осенью эти поляки с саблями наголо шли в кавалерийскую атаку против немецких танков. То, что Гитлер восхищен присутствием зарубежной королевской особы и, так сказать, довольно облизывается, дело другое и прискорбное, но как доказательство пронацистских симпатий у присутствующих не-немцев все это никак не годится.

Однако же факт остается фактом: сразу после смерти Густава Адольфа многие подняли вопрос о его вероятных нацистских симпатиях. Журналистка Эльса Клеен[105], антифашистка, жена министра социальных дел социал-демократа Густава Мёллера, писала в январе 1947 года, что считать погибшего нацистом — ошибка. А антинацистский «Экспрессен» 27 января 1947 года посвятил тому же вопросу передовую статью, где писал: «Ходили слухи о его “пронацистских” взглядах. Но они однозначно опровергнуты людьми, чьи свидетельства не подлежат сомнению, настоящими борцами-демократами». Кстати говоря, после смерти наследного принца еврейская община Стокгольма отслужила по нем поминальную службу, приурочив оную к постоянному субботнему богослужению.

Подведем итог: обвинения в «пронацизме» можно отбросить — не «за недостатком улик», а за нехваткой конкретных обвинений. Упорные слухи объясняются постоянной жаждой сенсаций о королевских особах, ведь принц отличался грубоватостью манер, нередко выказывал бестактность, через женитьбу имел родственников-нацистов и бывал в Германии с официальными и частными визитами.

Хорошо осведомленный и весьма бесцеремонный в своем дневнике Свен Графстрём, который как первый заместитель, а затем и начальник политического отдела МИД имел дело с Густавом Адольфом, стало быть, в 1946 году, после достаточно долгого знакомства, считал, что наследный принц прежде всего производил впечатление дельного фюрира. А двумя годами раньше, после первой встречи с человеком, который, как тогда можно было полагать, будет шведским королем, подвел вот такой итог: «Принц Густав Адольф оставляет впечатление человека целиком и полностью военного, и в жизни его интересы сосредоточены почти исключительно на солдатах и лошадях. В общении он доброжелателен, хотя слегка чопорен и замкнут. Меня удивило, как мало у него волос на голове, несмотря на молодость. Такое обычно передается по наследству, но кронпринц, помнится, сохранял свой чуб». Графстрём, еще задолго до войны страстный противник Гитлера (его тесть был немецким антифашистом), ничего не пишет в своих заметках ни о вероятных пронацистских симпатиях, ни о высказываниях наследного принца. При том что Графстрём был достаточно хорошо информирован и откровенен в дневнике (который писал для потомков), чтобы в 1945-м отметить «весьма известное обстоятельство, что Е. В. страдает некоторыми анормальными склонностями» (Е. В., сиречь его величество, то есть Густав V).

Когда Биргитта, дочь Густава Адольфа, в 1961 году вышла за представителя немецкой кайзерской фамилии Гогенцоллерн, газета шведской компартии «Ню даг», между прочим, напечатала читательское письмо с целым рядом интересных сведений и обычный брызжущий слюной комментарий главного редактора Густава Юханссона с резкими нападками на Гогенцоллернов и родню принцессы Сибиллы — но ни слова о том, что принц Густав Адольф себя скомпрометировал. Речь шла только о его немецких свойственниках и о повторении слухов, что в 1947 году принц Евгений, кронпринцесса и мачеха Луиза (англичанка) воздержались от участия в похоронах принца Густава Адольфа и что голландский принц Бернхард даже поспешно улетел на родину, обнаружив, что на похоронах присутствовал шурин покойного, офицер СС.

Однако на самом деле в прессе тогда указывали, что шведские королевские особы болели тем же гриппом, который, как совершенно точно известно, не позволил кронпринцу Густаву Адольфу выехать в Данию, чтобы сопроводить в Швецию гроб сына, а принц Бернхард улетел домой потому, что его супруга Юлиана, ожидавшая ребенка, похоже, собиралась вот-вот родить. Уехал он 5 февраля, а 18-го того же месяца действительно родилась голландская принцесса Кристина (кстати, в 1975-м она вышла замуж за американца, социального работника Хорхе Гильермо, а впоследствии работала в Нью-Йорке учительницей музыки и французского языка). Что до принца Бернхарда, то совершенно все равно, прав читатель в своем письме или нет, невозможно сказать, был ли то просто предлог для отъезда или действительно ложная тревога (как известно, не редкость даже не при первых родах).

Аннетта Кулленберг права: неплохо бы какому-нибудь исследователю всерьез разобраться с разговорами о нацизме Густава Адольфа. Но, похоже, придется подождать. Отчасти потому, что серьезных историков не особенно интересуют отнимающие массу времени исследования действий королевских особ после Первой мировой войны, поскольку речь в основном пойдет о курьезах, а отчасти потому, что те, кто занимался этим вопросом, видимо, не рассчитывают найти что-то еще, кроме изложенного здесь.

По причинам, достаточно подробно изложенным выше, память о принце Густаве Адольфе живет в не слишком многих институтах и т. п. Исключение составляет марш «Герцог Вестерботтенский» Пера Берга (1897–1957). В Швеции нет такой традиции, как, например, в Дании, где целому ряду королевских особ посвящены «Почетные марши», настолько хорошие, что они вошли в постоянный репертуар. Изначально этот марш назывался «Кавалерийским маршем», выстроен он вокруг опознавательного сигнала бывшей конной лейб-гвардии и записан на пластинку не кем-нибудь, но оркестром Береговой охраны США.

Поскольку принц Густав Адольф скончался в 1947 году, когда на троне сидел его дед, то его жена Сибилла не стала ни кронпринцессой, ни королевой. Зато в течение семи лет она была первой дамой королевства — с 1965-го, когда скончалась королева Луиза, и до своей собственной кончины от рака желудка в ноябре 1972-го. Когда погиб муж, ей было тридцать девять, и двадцать пять лет она вдовела. К числу ближайших ее знакомых принадлежали Гунвор и Челль Хегглёф. Банкир Челль Хегглёф приходился братом более широко известным дипломатам Гуннару и Ингемару. После смерти Гунвор Хегглёф в 1964 году Челль Хегглёф и Сибилла продолжали вместе путешествовать и часто общаться; он «был близок к ней», и временами ходили слухи, что они поженятся, но этого не случилось, как говорят, потому, что ей предстояло стать матерью короля, — но ею она стать не успела. Челль Хегглёф умер в 1990-м.

Сибилла приехала в Швецию в 1932 году как очаровательная, но слегка застенчивая принцесса, она вообще не желала иметь дела с журналистами, со временем стала непопулярна у общественности, и порой пресса выставляла ее дурочкой. Неприязнь к Сибилле была весьма распространена и коренилась прежде всего в ее немецкой национальности; после войны долгое время было общепринято дурно говорить обо всем немецком, и сколь ни отвратительны преступления против человечности, совершенные нацистской Германией, непомерная ненависть к немцам зачастую обращалась и против немцев, которые сами бежали от нацизма. А уж каково досталось Сибилле, чьи родственники были нацистами?

Много позже она сама сказала о 30-х годах: «Конечно, я встречалась с Гитлером. В неофициальной обстановке он вел себя не без приятности, но выглядел весьма простоватым, прямо-таки услужливым. Все мы тогда думали, что он сумеет помочь Германии подняться на ноги… всех вводили в заблуждение его энергичные манеры, и всем импонировало, что он наводил в хаосе порядок. Все оказались словно зачарованы, загипнотизированы, не понимали, что творится под поверхностью. Лишь на расстоянии можно было ясно видеть и думать, тогда ты понимал, тогда приходило отрезвление. В 1936-м мы с мужем присутствовали в Берлине на Олимпиаде. Знаменитые шведы подходили к нам и гордо рассказывали, что Гитлер пожал им руку. Многие прозрели далеко не сразу».

Люди, общавшиеся с Сибиллой, утверждали, что она была человеком веселым, импульсивным и теплым. Что здесь солидарность и лояльность королевских кругов, а что искренность, докопаться трудно; однако лишенная иллюзий и закаленная, но вместе с тем сентиментальная Барбру Альвинг (Банг)[106] через одиннадцать лет после смерти Сибиллы повторно напечатала в книге посвященный ей некролог. Там Банг пишет, что «натуре покойной присуще тепло, а ее интерес к людям проникнут горячей доброжелательностью, причем куда большей, чем, вероятно, полагало большинство в стране», и что ее «подвергали прямым преследованиям и окружали злопыхательством».

Разумеется, все относительно. То, что писали о Сибилле в прессе, редко отличалось сенсационным злопыхательством. Любая актриса или писательница приняла бы все это совершенно спокойно и была бы рада, что пресса вообще о ней пишет. Но королевские особы избалованы постоянными похвалами и, что касается газетных писаний, становятся поистине принцессами на горошине, простите за сравнение.

На первых порах после страшной аварии в Каструпе ей очень сочувствовали, и почти никто не ставил ей в упрек, что она в конце концов завела друга, «который был очень близок к ней». Однако роль Сибиллы как козла отпущения иллюстрирует, в частности, инцидент 1960 года, когда какой-то чокнутый тип выхватил автомат у одного из дворцовых охранников, «чтобы застрелить принцессу Сибиллу». Знаменательно, что его помраченное сознание обратило агрессию именно против нее. Глупо, конечно, ведь судьба и без того достаточно ее покарала.

В глазах общественности она была единственная «немка при дворе», а они во всем мире зачастую не пользовались популярностью; успех Сильвии Зоммерлат в роли шведской королевы — примечательное исключение. В разгар войны Сибилла ездила на военную свадьбу брата, второй брат (Хубертус) погиб на Восточном фронте, а после войны она ездила к своему отцу, который сидел в тюрьме как военный преступник. На самом деле он был изнеженный аристократ, получивший английское воспитание, приехавший в Германию пятнадцатилетним подростком и имевший глупость перестраховаться, примкнув к нацистам, для которых стал этакой важной представительной фигурой (это сказано вовсе не в оправдание, а потому, что история любопытная, вполне типичная для странных поворотов в воспитании знатных особ; нет ничего необычного в том, что они меняли национальность и решительно и чрезмерно усердствовали в преданности новой нации). Семья была очень богата; один замок после войны оказался на территории тогдашней ГДР, Восточной Германии, другой — в Западной Германии. Из четырех братьев и сестер Сибиллы один, как упомянуто выше, погиб на войне. Старшего брата Лео (Иоганн Леопольд, 1906–1972) исключили из числа наследников за «неподобающее поведение», в том числе за «неподходящую женитьбу», он и младшая сестра по имени Кальма в середине шестидесятых годов встречались с восторженной шведской вечерней прессой, сиречь с «Экспрессен», который много и долго писал о братьях и сестрах принцессы Сибиллы. Младший брат Фридрих Йосиас тоже был не в чести, поскольку развелся с женой-дворянкой и женился сперва на швейцарской гувернантке Сибиллы, а затем на гувернантке собственных детей, по имени Катя.

Еще выше был читательский рейтинг Кальмы, тоже отринутой семейством. В 1965 году пятидесятидвухлетняя Кальма зарабатывала на жизнь как коммивояжер, продавала пуловеры. Шведские журналисты проследили за ней от бара, где она держала товар, до провинциальной гостиницы, где она проживала со своим женихом, двадцатишестилетним паркетчиком. Кальма, «на несколько лет исчезнувшая из поля зрения родни», оказалась женщиной бодрой и веселой и ничуть не горевала, что ей не досталось семейное состояние: «Деньги меня не интересуют. Я счастлива».

Когда пять лет спустя умирала их мать, Сибилла не пожелала видеть Кальму у ее смертного одра. Однако на похороны та приехала, ее привез жених, который тактично держался поодаль. Позднее шведская пресса воспроизвела упорные слухи об огромном наследстве, но, похоже, большей частью все это был сущий вздор. Шведский народ посмеивался над шумихой вокруг наследства и решил, что у Сибиллы чудные родственники, но сама принцесса Сибилла, по рассказам, не особенно веселилась.

Со временем в шведской прессе пристрастились к теме «Принцесса Сибилла за рулем». Она очень любила сама водить машину, но любовь была безответной. Королевские особы и вождение вообще глава печальная — бельгийская королева Астрид, шведская принцесса, погибла в 1935 году в автомобильной аварии, когда машиной управлял ее супруг, король; принц Вильгельм сидел за рулем, когда в 1952 году погибла его любовница; монакская княгиня Грейс разбилась на машине в 1982 году и т. д. Можно строить домыслы, почему так происходит; возможно, королевские особы просто привыкли, что им дозволено вести себя так, как другим нельзя. В этом плане подвиги принцессы Сибиллы по меньшей мере невинны. В 1949-м она была замешана в аварии, когда управляла «кадиллаком» и столкнулась с «опелем». «Оба автомобиля изрядно помяты» — хуже обычно не бывало. Даже когда она ехала пассажиркой, случались скверные истории, в 1951-м по дороге на Нобелевские торжества она торопила своего шофера, в итоге он наехал на полицейского и угодил под суд (его оправдали). В 1954-м на Эланде она наехала на опущенные железнодорожные шлагбаумы. В 1959-м на Густав-Адольфс-торг в Стокгольме опять столкнулась с другой машиной, и опять все обошлось вмятинами. Наибольшее внимание привлек инцидент с эландскими шлагбаумами — масса заметок, буря читательских «за» и «против» и даже несколько комментариев в передовицах. Для нас, детей позднейшей эпохи, вся эта шумиха выглядит странно, дама, по-видимому, водила машину слегка небрежно, но ведь это сущие пустяки. Шум по поводу эландского инцидента, разумеется, вызван исключительным статусом королевских особ в те времена — «избранники Божии», не такие, как все. Но принцессу Сибиллу приговаривали только к штрафам — в общей сложности к 15 дневным ставкам штрафа[107] по 100 крон; так ведь она далеко не первая в королевском семействе, кому пришлось платить штрафы. Сумма красноречиво свидетельствует о характере нарушений.

Самые забавные в череде автомобильных историй Сибиллы — два происшествия.

Однажды, подъезжая к эландской вилле, она по небрежности не сбросила скорость и врезалась бампером в ворота, произведя оглушительный грохот. А дети в доме радостно закричали: «Ага, это мама сама ведет машину!»

А в 1970-м она участвовала в банкете в «Оперном погребке», отмечавшем тридцатилетний юбилей. И присутствовала там в качестве ни много ни мало почетной председательницы Добровольческого корпуса женщин-автомобилисток.

Любопытно, сколько нарочитой насмешки было в ее назначении на сей почетный пост.

К концу жизни Сибилла преодолела неприязнь к прессе и дала несколько откровенных интервью. В частности, горячо высказалась за женское престолонаследие и спросила: «Почему женщина не может справиться с этой задачей столь же хорошо, как мужчина?» В последние годы жизни ей также довелось немного почувствовать популярность, в какой ей прежде отказывали. Если королевские особы живут достаточно долго, они непременно обретают народную любовь, а Сибилла и на склоне лет была весьма красивой дамой.

Судя по всему, Сибилла немало размышляла о том, что так и не сумела как следует совладать со шведским языком, и объясняла это тем, что никто не смел или не хотел исправлять ее ошибки. Что верно, то верно, в Швеции вообще не принято поправлять иностранцев — будь то королевских особ или нет, когда они говорят по-шведски, поэтому тем более примечательно, когда иностранцы хорошо владеют нашим языком (богатым и выразительным, так что он стоит усилий).

Кстати, в Стокгольме долго сохранялась оригинальная памятка о Сибилле. В начале улицы Хамнгатан в ограде Берцелии-Парка был проем, где стоял небольшой киоск. Приятный аромат гриля распространялся аж до Нюбруплан и Норрмальмсторг, а в киоске продавали жаренные на гриле «Coburger Bratwürste»[108], пряные, ранее непривычные для Швеции. Остренькие, подороже обычных сосисок и очень вкусные. Говорили, что киоск установили тут после какого-то празднества во дворце Хага, где жили наследный принц и принцесса. Однако киоск убрали, и теперь никакого проема в ограде нет.

А королевой Сибилла так и не стала.

Часть III

Королевский дом в ходе времен. Остальные

Итак, мы рассказали о королях из рода Бернадотов и о тех троих, кто стали бы королями, если б не безвременная смерть. Ниже речь пойдет об остальных членах королевского дома — за исключением принцев Оскара (р. 1859), Леннарта, Сигварда, Карла Юхана и Карла-младшего (р. 1911), которые «выштрафились» из престолонаследия по причине женитьбы, а в результате лишились права наследовать престол, титулы и прочие важные вещи. К ним мы вернемся в части V.

К поколению Карла XV, третьему по счету, кроме уже описанных Карла XV, Оскара II и их брата Густава, относятся также сестра Евгения и младший брат Август.

В четвертом поколении, помимо Густава V и «выштрафившегося» Оскара, речь идет только о двух сыновьях Оскара II — Карле (р. 1861) и Евгении, а также о дочери Карла XV — Ловисе, вышедшей замуж за короля Дании и именовавшейся в Дании Луизой.

В пятом поколении королевский дом разрастается, но не слишком. Кроме Густава VI Адольфа, который большую часть жизни был кронпринцем и практически готовился к роли короля, здесь имеются два его брата, Вильгельм и Эрик, вкупе с дочерьми Карла — Маргаретой, Мэртой и Астрид.

Следующее поколение, шестое, мы назовем «поколение Бертиля», поскольку он один носит это имя, так легче избежать путаницы. Старший его брат умер прежде, чем стал главой рода. И помимо этого безвременно усопшего наследного принца Густава Адольфа здесь нужно назвать лишь двоих: самого Бертиля и его сестру Ингрид, в браке королеву Дании.

Далее идет седьмое поколение, к которому относятся Карл XVI Густав и его четыре сестры — Маргарета, Биргитта, Дезире и Кристина, а из них, если быть точным, кстати, только Биргитту в замужестве можно считать оставшейся в королевском доме. Отметим, что странным образом еще есть такие, для кого это важно, и что к поколению кронпринцессы Виктории, восьмому в династии Бернадотов, относятся лишь трое — Виктория, Карл Филип и Мадлен. Эти трое — надежда монархии.

Поколение Карла XV. Евгения, которую оставили в покое и которая сделала много хорошего

В самой природе монархии заложено неравноправие, а это предполагает, что мужчины что-то делают и потому остаются в памяти, тогда как женщинам положено рожать детей и в лучшем случае женить их или выдавать замуж. Зато имена женщин продолжают жить в благотворительных учреждениях вроде Приюта моряков Королевы Виктории, приюта Софии и Школы Софийских сестер, детской больницы Кронпринцессы Ловисы или приюта Евгении. Не говоря уже о туннеле Евгении.

Приют Евгении был основан в 1879 году и закрытв 1971-м, когда эту сферу деятельности взяли на себя город Стокгольм и Каролинская больница. В конце своего существования он подвергался уничтожающей критике; устаревший взгляд на отношение к человеку продержался там слишком долго, и условия царили не ахти какие.

Тем не менее в свое время учреждение было достойное, созданное, дабы предоставить жилье, уход, питание, одеть и обуть больных детей и детей-инвалидов. Им давали работу, так что приют сам себя обеспечивал.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Кто же в таком случае была Евгения, или Эжени?

Дама, создавшая этот приют и несколько других солидных учреждений на благо бедных и беззащитных детей, родилась в 1830 году как единственная дочь Оскара I. Планы выдать ее замуж, как полагалось поступать с королевскими дочерьми, не осуществились — частью из-за ее болезни, частью же, вероятно, потому, что она сама не пожелала, а великодушный папенька не стал ее принуждать. Так говорила она сама; когда же при Оскаре II провели закон о том, что женщины могут быть юридически правомочными, она фактически одна из первых ходатайствовала о признании ее таковой.

В четырнадцать лет Евгения перенесла тяжелую простуду и с тех пор страдала «слабогрудостью», так тогда говорили, чтобы избежать более беспощадных выражений вроде «чахотка» или «туберкулез». Уже к тридцати годам болезнь оставила на ее внешности заметный отпечаток, и выглядела она «ужасно желтой и худой». Евгения постоянно находилась под надзором врачей, а лечили ее принятыми в ту пору способами, порой весьма изнурительными — например, жгли в ее комнатах смолу или предписывали пользоваться аппаратом со «сжатым воздухом». Однако благодаря или вопреки всему она дожила до пятидесяти девяти лет, до весьма почтенного по тем временам возраста.

Подобно своей невестке Софии, она горячо симпатизировала тогдашним благочестивым движениям. Юсефина Хамильтон, предмет обожания ее брата Густава, стала ее фрейлиной и связующим звеном; по рассказам, при дворе нажаловались Оскару I, что одна из фрейлин посещает такие места, как Вифлеемская церковь и проч., где проповедовал Карл Улоф Русениус[109], к которому относились весьма неоднозначно. Великодушный Оскар, всегда готовый к благородным поступкам, спокойно ответил: «Что барышня Хамильтон ходит в церковь, где проповедует Русениус, действительно негоже». На лице жалобщика отразилось удовлетворение, а чуткий монарх добавил: «Отныне она будет туда ездить». Засим король издал распоряжение, чтобы впредь барышню Хамильтон доставляли из королевской резиденции на проповеди Русениуса в экипаже.

В круг религиозных интересов Эжени входила и так называемая Лапландская миссия; и хотя можно спорить о ценности христианского учения для наших северных аборигенов, очень важным событием явилось открытие школы для саамских детей в 1883 году, а через пять лет — детского приюта в Ланнаваре.

Вдобавок принцесса была убежденной «противницей вивисекции», то бишь попросту говоря, выступала против мучительных опытов над животными, а кроме того, патронировала тогдашнее Скандинавское общество защиты животных.

В Стокгольмском дворце Эжени занимала четырехкомнатные покои с видом на Лугорден, солнца там было маловато, но всегда очень жарко; в 1861 году для нее возвели первую из построек, составивших впоследствии поместье Фридхем под Висбю, где она и провела большую часть жизни. Она очень активно пеклась об этом поместье. Вероятно, жизнь вдали от стокгольмского двора и независимое существование на положении первой по рангу стали прекрасной заменой семейному бытию, какого она так никогда и не обрела.

Она тщательно проверяла, что именно получат в подарок на Рождество дети из готландского приюта, а Рождество праздновала вечером Дня середины лета, украшая игрушками березку, вручая всем подарки и сочиняя стихи; за отсутствием снежков бросались заранее розданными пучками сена. Маленькие сироты-мальчишки якобы умудрялись по уши засыпать хрупкую принцессу сеном; жаль, рядом тогда не было фотографа.

История о благотворительности, какой в старину занимались дамы из высшего общества, — лоскутное одеяло, где роскошные лоскутки чередуются с потертыми, а в итоге просто с прорехами. Августейшие дамы имели преимущество: они могли побудить к действиям высокопоставленных господ, которые затем отчитывались о результатах, сами же дамы делали не очень-то много. Однако принцесса Эжени — одна из тех, кто весьма активно участвовал в руководстве своими проектами. Братья Карл XV и Оскар II относились к ее благотворительности без особого восторга и пытались убедить ее не растрачивать все наследство матери, которая на старости лет разбогатела, а сберечь хоть немного для их мальчиков.

Как многие добросердечные женщины, не имеющие собственных детей, она собирала подле себя чужих отпрысков. Во дворце устроила игровую площадку с горкой — для племянников, их товарищей и приглашенных детей из семей попроще. И во Фридхеме тоже приглашала детей служащих и из ближней округи, которые не без удивления отмечали, что учтивая принцесса даже в летний зной одета в теплое пальто.

Принцесса Эжени занималась живописью и сочиняла музыку, и тут следует сказать, что одаренность ее ярче всего проявилась в благотворительности. Музыкальные произведения вызывали должный роялистский энтузиазм у религиозной части современников, но в репертуаре не удержались — однако ж картина, запечатлевшая некую фрейлину Беннет и брата Густава, играющих в четыре руки на фортепиано, совершенно неотразима. Работы, написанные Эжени в юности, в большинстве наивны и неловки, с по-детски непропорционально маленькими головами персонажей. Как свидетельства эпохи они порой неоценимы, а порой совершенно очаровательны, хотя изобразительным искусством их не назовешь. Позднее принцесса получила специальное художественное образование, с пропорциями и прочим дело наладилось, однако шедеврами ее произведения от этого не стали. Она научилась справляться с деталями, но, с другой стороны, картины утратили бесспорный и вряд ли непреднамеренный юмор. Трогательное обстоятельство — ей вообще не довелось писать обнаженную натуру, хотя обычно это считается необходимым условием надлежащей подготовки художника. Строгая королева Жозефина решительно ей в этом отказывала. В итоге все же был достигнут компромисс, и принцессе позволили рисовать обнаженную натуру — маленьких детей.

Со временем она стала заниматься преимущественно скульптурой и очень любила работать с глиной. Одетая в артистическую блузу, она ни много ни мало заявила: «…я уже несколько лет моделирую мелкие фигурки, исполненные, конечно же, очень посредственно, но эта работа для меня — приятное занятие. Дни мои слишком коротки при том увлечении работой, что одушевляет меня…»

Целый ряд фигурок, изготовленных из так называемого фарфора-бисквита, продавался у Рёрстранда и у Густавсберга[110], причем часть выручки шла на благотворительные цели. Статуэтки миленькие или поучительные, нередко на религиозные темы, в стиле эпохи. Долгое время говорили, будто самое известное из популярных в ту пору произведений — «Ты не умеешь говорить?», прелестный малыш и собачка недоуменно смотрят друг на друга — принадлежало ей. Но эта фигурка (продававшаяся и в виде фотооткрытки) выполнена англичанином Роулендом Джеймсом Моррисом, и Эжени просто порекомендовала Густавсбергу тиражировать ее, как обнаружила в конце 1970-х искусствовед Мэрта Холькерс, которая много и успешно изучала и прелестные курьезы такого рода.

В последние годы жизни сил у принцессы было не слишком много, но тем не менее она ездила на Готланд; у себя во Фридхеме она была человеком и центром внимания, а не больной старой девой, запрятанной в стокгольмском дворце, где брат бдел о наследстве. В столицу она возвращалась морем, но писала: «Меня бесконечно утомляла поездка от гавани до дворца, приходилось восемь дней лежать пластом, только тогда телесные боли утихали».

Когда Эжени умерла, выяснилось, что в завещании она распорядилась своим полуторамиллионным состоянием так: две трети отошли племянникам, остальное же — многим ее благотворительным учреждениям. Любопытная деталь в картине ее времени. Племянники определенно обошлись бы и без денег тетушки. Но, согласно общепринятым тогда взглядам, «charity begins at home»[111], и это лишний раз подтверждает, что Эжени вовсе не была сумасбродной мечтательницей.

Фридхем перешел сначала к Оскару, сыну Оскара II, который разделял религиозные интересы тетушки, а вдобавок носил титул герцога Готландского вплоть до своей женитьбы, когда потерял и право на престол, и герцогский титул (каков бы ни был от него прок в хозяйстве). Мало-помалу принц Оскар отдал предпочтение имению поближе к Стокгольму, Фридхем же со временем был подарен ХСММ (Христианскому союзу молодых мужчин); в определенное время поместье открыто для посещений, и там устраиваются разные празднества.

Дамы-благотворительницы былых времен частенько служат мишенью для саркастических насмешек. Уже само название «Общество женщин-благотворительниц» (так оно называлось) вызывает у нас улыбку, и не без причин; а ведь они по крайней мере пытались что-то делать, причем многие совершенно искренне. И сколь благороден дух времени, когда Эжени радуется, что майор Густав фон Седервальд, управитель приюта Евгении, отпечатал уставы приюта, «стало быть, скоро мы, каждый из нас, получим возможность проштудировать их и выучить наизусть».

Несмотря на духовную патоку, которой залиты многие страницы, написанные о принцессе Эжени, она тем не менее предстает перед нами отнюдь не забавной фигурой — может быть, слегка чудаковатой, но по-своему симпатичной, ведь она упорно отстаивает свою самостоятельность и инициативность в эпоху, когда отнюдь не предполагалось, чтобы дамы королевского ранга проявляли означенные качества, тем паче с такой настойчивостью. Когда приют Евгении закрыли, жизнь давным-давно опередила это учреждение, однако большую часть своего существования оно, бесспорно, было радостью для обделенных судьбою детей, которым без этого приюта пришлось бы куда хуже.

Принц Август, заступник ничтожных

Итак, маленькая, больная и слабая Эжени, инвалид в стокгольмском дворце, кое-что после себя оставила, о ней написано несколько книг, и в жизни страны долго сохранялось множество свидетельств ее существования. Брат ее Август был настоящий мужик, выпивоха и сквернослов — что же осталось после него? Да ничего, кроме кое-каких довольно банальных побасенок и вдовы, которая в сорок один год выглядела особым курьезом, легендарная вдовствующая герцогиня Далекарлийская, о которой никто толком не знал — ни откуда она приезжала, ни почему появлялась при дворе после долгих отлучек. «Толстые курьеры герцогини Далекарлийской» — регулярные таинственные фигуры в незабвенной галерее персонажей гениального фельетониста Ред-Топа.

Герцог Далекарлийский, принц Август, младший сын Оскара I, занимал у Ред-Топа более чем заслуженное место. В остальном Август благополучно забыт всеми, за исключением нескольких специалистов по истории монархии. Даже парохода «Принц Август» в компании «Силья» уже нет; спущенный на воду в 1839 году и порой именовавшийся «Корыто-Август» или «Тихоход», он потихоньку шел навстречу печальной судьбе, сперва стал грузовым паромом «Сильи», а в конце концов был перевезен на красивое озеро Весман, где его ожидала «тоскливая старость».

Паровозу «Принц Август» на старости лет посчастливилось больше.

Даже в Далекарлии, сиречь в Даларне, память о герцоге Далекарлийском почти не сохранилась, может, разве только у офицеров Далекарлийского полка в Фалуне, которые в офицерской столовой регулярно любовались забавным полотном Бертиля Булла Хедлунда[112] «Пустошь Ромме, 1860 г. Дефиле перед принцем Августом, герцогом Далекарлийским». Ромме — учебный полигон под Стура-Туна, где в 1796–1908 годах проводились учения Далекарлийского полка; здесь и сейчас можно полюбоваться красивой старинной деревянной архитектурой, типичной для подобных учебных полигонов. Ранее это место называли Тунской пустошью, при Густаве Васе там собирались крестьянские сходы.

В Швеции — огромная честь быть герцогом Далекарлийским (ведь жители означенного края по праву считают себя единственно подлинной Швецией, тогда как всем прочим областям требуется для этого особое разрешение).

Первому герцогу Далекарлийскому, собственно, следовало называться Николаусом, в честь русского царя Николая I, с которым дед Карл XIV Юхан поддерживал добрые отношения, но позднее, как всегда, возникли международные неприятности, и в ход пошло его другое имя — Август. Из всех Бернадотов он самый незначительный и самый забытый. Бедолагам, которым в XIX веке досталось писать о нем воспоминания, пришлось изрядно попотеть. Родился он в 1831 году, и его армейский послужной список занимает несколько строк: «Внесен в списки личного состава армии в 1847 г.; подпоручик конной лейб-гвардии и Далекарлийского полка — 9 октября 1849 г.; поручик — 19 апреля 1853 г.; ротмистр конной лейб-гвардии и капитан Далекарлийского полка — 2 декабря 1854 г.; майор — 9 апреля 1856 г.; подполковник — 4 января 1858 г.; полковник — 4 января 1859 г.; генерал-майор от инфантерии — 7 июня того же года; первый адъютант Карла XV — 1859 г.; экзерцис-инспектор шхерной артиллерии и генерал-майор означенных войск — 16 августа 1866 г.; генерал-лейтенант — 28 декабря 1872 г.». 4 марта 1873 года он скончался от «грудной болезни».

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Можно упомянуть также, что он был «студентом Упсальского университета» (осенний семестр 1949 — о. с. 1851 года; весенний семестр 1852-го и в. с. 1853 года), надо полагать, к большой радости далекарлийского землячества, и что с осени 1856-го до весны 1857 года находился в Швейцарии, а позднее изучал созданную Анри Дюнаном[113] организацию «Красный Крест» как первый в длинной череде Бернадотов, занимавшихся данными проблемами; последняя в этом ряду — принцесса Кристина. От брата Густава Августу досталось имение Шернсунд в Нерке, а иногда он жил на стокгольмском Кунгсхольме во дворце Кристинеберг, которым располагал в 1861–1864 годах. Август много путешествовал в Средиземноморье, в Греции, в Египте, где провел три месяца и добрался до Асуана; на фрегате «Ванадис» он участвовал в Средиземноморском походе. Говорят, особые его симпатии принадлежали шхерной артиллерии и пожарной части в Стокгольме.

Словом, делать ему было нечего, и он проводил время в приятных развлечениях. Отличная и в целом, безусловно, правильная характеристика гласит: он не обладал «талантами своих братьев и сестер. Однако благодаря кротости и сердечной доброте, непритязательности, простоте, скромности и благодушию снискал малую толику популярности, которой так щедро дарили Карла XV. Об этой популярности, как и о мало-помалу сложившихся у него чудаковатых замашках, свидетельствуют многочисленные побасенки, какие рассказывают о нем и спустя почти полвека после его смерти», — писал Я. Бергстранд. Классическое «совиное» издание «Скандинавского семейного альманаха» резюмирует более чем лаконично: «Принц Август, не в пример братьям обделенный способностями, был, однако, человеком сердечным, добрым и скромным».

Один из племянников пишет о нем как «о милом и добродушном старом дядюшке, который не в меру любил сквернословить и, пожалуй, не вполне понимал, сколько способен выдержать еды и питья». На самом-то деле «старый дядюшка» скончался в возрасте сорока одного года. Он имел привычку спрашивать у племянников, выучили ли они уроки. Когда они стали постарше, их так и подмывало спросить, всегда ли он знал свои уроки, но все ж таки они молчали.

Самым броским в нем наверняка была роскошная борода, нечто среднее между окладистой бородой и густейшими бакенбардами. Его легко сражали стрелы Амура, правда, на фоне старшего брата, Карла XV, эта черта по большому счету осталась незамеченной. «Благодушие» и «скромность», видимо, заключались в том, что во хмелю он не бушевал и пьянствовал с кем угодно.

Рассказы о нем большей частью сводятся к тому, что во время обеда, когда наступал его черед произнести спич, промилле уже накапливались в таком количестве, что язык и мысли заплетались; тост за «женщин старой Швеции» оборачивался тостом за «старых женщин Швеции», каковой тогдашние декольтированные красавицы воспринимали как оскорбление, а тост за «absent friends»[114] превращался в тост за «absent friends, к каковым я причисляю и себя», что, пожалуй, соответствовало истине больше, чем он сам думал. Напрасный труд — искать более остроумные эпизоды в фольклоре, оставшемся после принца Августа герцога Далекарлийского, и незачем внушать себе, что имелись истории и получше, ставшие жертвой цензуры. Увы.

Художники и писатели посвятили Августу целый ряд произведений. Их подсчитал и каталогизировал Юханнес Альмен, выпустивший в 1893 году верноподданнический труд, посвященный «Роду Бернадотов». Принцу Августу Далекарлийскому посвящены биографии и речи О-а Карлена, К. Э. Фалькранца, Н. фон Гербеля, Й. К. Хелльберга, К. И. Хёрлина, X. О. Хольмстрёма, А. Кроока, X. Г. Линдгрена, К. Г. Ругберга, X. Висельгрена и К. Ф. Вингорда. Свои стихи посвятили принцу Августу A. A. Авзелиус, X. Й. Эллефссон, К. Э. Фалькранц, Ф. Хедберг, С. А. Холландер, К. Г. Ингельман, П. А. Йенсен, Юх. Юханссон, Б. Лильедаль, Г. Х. Меллин, К. А. Пальме и JI. А. Весер. Картины, посвященные герцогу Далекарлийскому, писали Э. Б. Шёльдебранд, К. Т. Стааф и Ф. Вестин, а зарисовки делали О. Кардон, С. Диэс, К. Ю-сон Экенстедт, Р. Хаглунд, Ф. Г. Нурдманн и Й. Х. Стрёмер.

Солидный перечень, верно? Однако его младший брат Густав, проживший куда более короткую жизнь, удостоился вдвое большего числа произведений, а список произведений, посвященных Карлу XV, занимает полторы страницы. В таких вот условиях существовало в ту пору искусство; стихи, посвященные королевской особе, давали хоть какой-то шанс: вдруг объект воспримет их благосклонно, а может, и дарует вознаграждение или какую-нибудь другую милость. Весьма трогательный плач по принцу Августу, состоявший из шести семистрочных строф, сочинил Ф. Хедберг[115]. Что пишут в плаче по человеку, который не сделал в жизни ничего стоящего? Хедберг небесталанно рассуждает про «мирный жребий в спокойных радостях пенат родных», про то, что покойный «предпочитал покой вдали от шумных толп» и роскошно заканчивает:

Вослед ему салюты не звучали,

И смерть его страну не потрясет,

Но благодарность тихая идет

В слезах за гробом, не избыв печали.[116]

О принце Августе говорили как о самом бездарном шведском принце за многие века, а памятуя о том, что даже Карл XIII некогда был принцем, можно сказать, что это убийственная оценка. Хотя кто знает? Принца Августа все ж таки оставили в покое, позволили заниматься тем, что ему нравилось. А одна из немногих его крылатых фраз звучит совершенно обезоруживающе: «Народ считает меня глупцом. Это они моей Терезы не слышали».

Малютку Терезу ее супруг звал Малюткой Попрыгуньей. Детей у них, к сожалению (а может, к счастью), не было, и можно лишь гадать, пытались ли они всерьез завести ребенка. На первый взгляд тривиальные сведения о герцогине Далекарлийской при ближайшем рассмотрении оказываются еще более тривиальными — а потому способны многое поведать о тогдашней эпохе и об актерах на подмостках истории.

Тридцатилетний принц Август женился на Терезии Амалии Каролине Йозефине Антуанетте принцессе Саксен-Альтенбургской в 1864 году. Саксен-Альтенбурги — род весьма знатный; город Альтенбург расположен на юге бывшей ГДР и благодаря тому, что попал в это благополучно почившее нелепое государство, сохранился в поразительно нетронутом виде. Когда едешь там ночью, кажется, будто угодил в фильм немецкой классики времен расцвета экспрессионизма.

Звучит аристократично и притязательно — «принцесса Саксен-Альтенбургская». На самом же деле бедняжка Терезия/Тереза была избыточным товаром, который сплавили шведам и который Бернадоты с благодарностью приняли как невесту для младшего принца, — ведь выскочек из южнофранцузского По еще не приняли в круг спесивых старинных королевских фамилий Европы. Надо было радоваться двадцативосьмилетней принцессе, старой деве без такой влиятельной родни, которая в случае чего могла бы через означенный брак стать союзницей.

С обезоруживающей искренностью Тереза писала о себе: «Родилась я в замке Фрисдорф в баварском Ансбахе, в пять лет потеряла мать, в шестнадцать — отца, замуж вышла в двадцать восемь. Все решила гогенцоллернская родня, мне только сообщили, что шведский принц прибудет с визитом и что речь пойдет о бракосочетании». Вот таким манером гогенцоллернская родня отделалась от обузы.

Была она маленькая, крохотного росточка и детей, как упомянуто выше, не имела. Надолго уезжала за границу по причине «слабонервности». В шведском фольклоре она живет главным образом благодаря побасенке Далекарлийского полка, повествующей, как «озорник» по фамилии Наукхофф изводил офицера, назначенного командовать ротой почетного караула, когда в ту пору уже почтенных лет дама ожидалась с визитом. «Помни, она вдовствующая герцогиня, а не вдовствующая императрица. И не эрцгерцогиня», — изо дня в день твердил озорник, и когда поезд в конце концов подкатил к платформе Фалунского вокзала, рота стояла по стойке «смирно», а корпулентную даму вывели на перрон, офицер коротко отдал ей честь и крикнул: «Эрцдевица!.. Чертов Наукхофф!» Вариантов, ясное дело, хоть отбавляй. Претензии на юмор в нашем любимом отечестве порой весьма незатейливы. Попрыгунья как будто бы ничего не поняла.

На старинных олеографиях, изображающих старого короля Оскара II с семейством, а позднее также короля Густава V, изрядно отретушированных и подкрашенных, где год можно определить по бедному принцу Эрику, одетому либо в морской мундир, либо в смокинг без орденов или с орденами, вдовствующая герцогиня Далекарлийская присутствует как совершенно неведомая корпулентная дама. Однажды она вызвала у короля Оскара II бессердечное замечание, что ему уже более чем достаточно при дворе двух хворых принцесс — Терезы и Эжени. Лишнее свидетельство пресловутой святой натуры принцессы Эжени — она опекала вдову брата, безутешную Попрыгунью; существует портрет их обеих на веранде Фридхема, где Эжени, закутанная в теплое, похожее на мантию пальто, в шляпе, завязанной под подбородком, охранительным жестом держит Терезу за плечо. Невестка по обыкновению выглядит как китайская наложница-перестарок, отпущенная на волю. Такова герцогиня Далекарлийская в ту пору, когда еще не располнела.

На долю малютки Терезы досталось очень мало произведений искусства и стихов, всего-навсего стихи Э. Коллина и П. А. Йенсена, музыкальные пьесы О. фон Кнорринга и А. Шнётцингера, а также рисунки («в том числе») Г. Форсселя, Ф. Майера, Й. Х. Стрёмера и К. Вайденхайна.

Вообще поразительно, что никто из молодых шведских писателей последних поколений не обратился к принцу Августу и его супруге, не сделал их объектом литературного произведения.

Хотя, разумеется, необходима изрядная доза фантазии, чтобы выжать что-нибудь из этой темы.

Поколение Густава V

Случается, что в ином роду рождаются преимущественно девочки или, наоборот, преимущественно мальчики. У потомков Карла XIV Юхана долгое время преобладали мальчики, соотношение сыновья/дочери (во всяком случае, в браке) для первых королей выглядит так:

Оскар I — 4: 1,

Карл XV — 1: 1,

Оскар II — 4: 0,

Густав V — 3: 0,

Густав VI Адольф — 4: 1.

Что касается детей принцев Оскара (р. 1859), Карла (р. 1861) и Густава Адольфа (р. 1906), ситуация изменилась, и в их семьях преобладали дочери.

Луиза Датская, мать двух королей

Впервые выдали замуж принцессу из дома Бернадотов в 1869 году, когда восемнадцатилетняя дочь Карла XV — Ловиса — сочеталась браком с датским кронпринцем Фредериком; ведь Эжени от такой участи избавил отец, Оскар I. Карл XV избаловал Ловису; ее описывают как некрасивую и слегка чванливую по отношению к людям. Свадьба обошлась очень дорого, что бросалось в глаза, поскольку предшествующие два года были для страны тяжелыми, ввиду неурожая и прочих бед. Карл XV мог бы, если б это его заботило, оправдаться тем, что свадьба являла собой важное внешнеполитическое капиталовложение. После проблем в его собственном поколении, связанных с поисками достойных брачных партнеров для новой династии Бернадотов, в женихи дочери наконец нашли не кого-нибудь, а кронпринца.

Правда, в риксдаге разыгрались жаркие дебаты по поводу ассигнования 192 000 риксдалеров, каковую сумму король желал дать Ловисе в приданое. Прижимистые крестьяне в риксдаге считали эту сумму непомерной при тогдашнем неурожае и дороговизне, хотя министр финансов ав Уггла подчеркивал, что королевские дочери исстари получали такое приданое и что, когда Густав III женился на датской принцессе, Дания дала ей в приданое 100 000 серебром, так что Швеции скупиться негоже.

В последнюю минуту семейное счастье принцессы спас обычно весьма прижимистый Карл Андерс Ларссон[117] из Маспелёсы, который на прошлой сессии риксдага требовал на четверть урезать королевское содержание. Теперь же он полагал, что риксдаг должен одобрить размер приданого, и самым веским доводом стало то, что «конституция прямо-таки вынуждает нас к этому, ибо там записано, что шведские принцессы даже не вправе выезжать за рубеж, чтобы показать себя, хотя им запрещено сочетаться браком со шведом, и коль скоро они претендуют на замужество, должно искать в мужья иноземного принца. Тут говорили, что король должен бы сам обеспечить своей дочери означенное приданое, однако, как оказалось, королю с его доходами самому управиться трудно». И не кто иной, как Ларс Юхан Ерта[118], затем встал и поддержал его, сказав, что, надо надеяться, шведская нация не изменит своей традиционной рыцарственности. В итоге кронпринцесса получила приданое — хоть и не без голосования.

В Дании ее звали Луизой, и она родила восьмерых детей — четырех мальчиков и четырех девочек. Старший сын Кристиан стал датским королем Кристианом X, второй по старшинству сын Карл в тридцать три года стал королем Норвегии, приняв тронное имя Хокон VIII. Одна из дочерей, Ингеборг, вышла за кузена матери, шведского принца Карла. Все дети достигли зрелого возраста, что в ту пору было для родителей редким счастьем. Двое детей Карла XV, которые убереглись от горькой участи умереть во младенчестве, обладали большой жизненной силой.

Некоторое время Ловиса была очень религиозна и принадлежала к «Внутренней миссии», известной своей непримиримостью к почти всему на этом свете, но когда оная оказалась непримиримой и к королевскому дому, Луиза мало-помалу отошла от нее, а в 1926 году умерла.

Муж ее, Фредерик, в 1906 году взошел на датский престол под именем Фредерика VIII, а в 1912-м, в возрасте шестидесяти девяти лет, его настигла смерть возле одного из гамбургских борделей, как, явно гордясь этакой витальностью, рассказывает датский народ.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Принц Карл, исконный швед

На больших групповых фотографиях скандинавских королевских особ первой половины XX столетия зачастую можно видеть на заднем плане легко узнаваемого господина. Он стоит там, потому что очень высок ростом и его все равно нельзя не заметить. Будь он актером, ему бы отлично подошла роль Сведенъельма[119]. Лысый долговязый мужчина опять же прямо-таки создан для демонстрации образа «типичного северянина», «исконного шведа» или чего-то подобного в псевдонаучных сочинениях о расовых типах; это тем более забавно, что сей «исконно шведский тип» располагал лишь немецкими и французскими генами, ну а через французов, вероятно, и североафриканскими.

Принц Карл, третий сын Оскара II, родился в 1861 году, а умер в 1951-м. Если бы его старший брат Густав временами решительно не подавлял свои гомосексуальные наклонности и не сумел родить со своей законной супругой троих сыновей, то в 1888 году, когда его старший брат Оскар женился на даме некоролевских кровей, Карл стал бы вторым номером в престолонаследии. Вот насколько он был близок к трону; но эти рассуждения можно здесь и оборвать, тем паче что после смерти старшего брата, Густава V, ему оставался всего лишь год жизни.

Когда род Бернадотов численно увеличился, пресса смекнула, что есть повод по возможности наделить принцев привлекательными эпитетами. Так появились и принц-живописец, и принц-спортсмен, или принц-наездник, и принц-автомобилист, а в конце концов смешное достигло кульминации, когда молодой принц Карл Юхан, служивший в годы Второй мировой войны в новом роде войск, получил по этой причине, Господи помилуй, прозвище принц-броневик. Одним из первых, если не самым первым, эпитета удостоился принц Карл, который был заядлым кавалеристом и оттого по цвету формы гвардейской кавалерии именовался Синим принцем — по крайней мере вполне поэтично.

Его маменька (а может быть, отец), по преданию, говорила, что он тот из сыновей, кто «выглядит умным, а на самом деле глуп». Это не очень справедливо, он был не особенно глуп, во всяком случае — для кавалериста. Возможно, с ним сыграло злую шутку то, что он не ладил с математикой; вся более или менее сложная математика до конца дней оставалась для него китайской грамотой, и на старости лет он вполне правильно утешал себя тем, что и он, и другие, однако ж, неплохо устроились в жизни, невзирая на математику.

О нем часто говорили как о «единственном стокгольмце» среди Бернадотов, что бы под этим ни подразумевалось, сам же он называл себя «уличным мальчишкой», что для королевского сына можно считать находчивой формулировкой. Дело тут, вероятно, в том, что при его высоком росте он был легко узнаваем в столичной сутолоке и благодаря отзывчивой маменьке имел известную возможность побегать на воле, как другие мальчишки.

Вместе с братьями он несколько лет посещал Бесковскую школу и с той поры запомнил Яльмара Брантинга, худущего, жилистого мальчугана с крепкими кулаками, и хотя юный принц был высок, силен и неизнежен, все-таки «я и мой класс порой получали взбучки» от Брантинга и его одноклассников. Яльмар был честный и необидчивый, рассказывал на склоне лет принц Карл, добавляя, что «все мы любили его». Другой его однокашник, Вернер фон Хейденстам[120], в драках не участвовал никогда, а в играх — редко. Его считали «бездеятельным и слабым», говорит принц Карл, и смутно догадываешься, какие слова мальчишки употребляли на самом деле.

С юных лет Карл был честолюбивым военным и еще молодым офицером изыскал возможность послужить в немецком кавалерийском полку и убедился, что шведская кавалерия стреляет лучше, но маневрирует не столь элегантно, как немецкая, где командиру достаточно взмахнуть саблей, без окриков и сигналов. Домой он вернулся с массой идей и внес значительный вклад в работу по модернизации и реформированию шведской кавалерии, выучка, тактика и оснащение которой тогда находились в упадке. Со временем он стал командиром 1-го Кавалерийского полка, носившим в те годы элегантное звание секунд-командира, — номинально-то командиром был король, так же как в Свейской лейб-гвардии. Закончил принц Карл свою карьеру как инспектор кавалерии.

В последние бурные годы унии с Норвегией его прочили в короли новой свободной Норвегии, но ничего из этого не вышло.

Так или иначе, принц Карл был стильный мужчина и всегда умел выглядеть весьма приятно. Свен Графстрём, встретив его в 1940 году на какой-то заштатной пресс-конференции, отметил: «Принц Карл оставляет впечатление (да, наверно, таков и есть) очень старого человека и слегка “ку-ку”, однако держится, пожалуй, лучше всех членов нашего королевского дома и выглядит как нельзя более по-королевски». В старости принц часто смотрится на фото слегка приветливо-озабоченным, как добродушный старый господин, который очень плохо слышит и не хочет, чтобы это воспринимали как недовольство. Он вправду страдал сильной тугоухостью, подобно многим другим старикам Бернадотам.

Однажды, возвращаясь поездом в Стокгольм, веселая компания сидела в вагоне-ресторане и рассказывала анекдоты. Дамы отсутствовали. Обер-егермейстер начал рассказывать весьма смелые анекдоты. Тогда стильный принц Карл встал и ушел к себе в купе. Черт, подумал обер-егермейстер, я сам себе напортил. Старые шефы Красного Креста, как видно, предпочитают юмор определенного уровня.

Но вскоре принц Карл вернулся, сел на прежнее место и пояснил: «Я подумал, что мне не обойтись без слухового аппарата».

Разумеется, обо всех Бернадотах можно прочесть, как они расторопны и симпатичны и как быстро приобретали популярность и прочее в том же духе, но что касается писаний о принце Карле, чувствуется, что он действительно нравился журналистам, а возможно, и не им одним. Вероятно, он был старомодным военным весьма приятного разбора, безусловно, не гением, но человеком дружелюбным, в котором до последнего дня жил бойскаут. В восемьдесят семь лет он ходил в Грёна-Лунд[121], бросал мячи, стрелял из пневматической винтовки, с удовольствием опробовал всякие аттракционы и веселился по-королевски (прошу прощения). Когда в 1942-м на перекрестке Арсенальсгатан и Варендорффсгатан на него наехал беспечный велосипедист, он по примеру другого Карла сказал что-то вроде «Пустяки!» и продолжил путь на работу, в Красный Крест, а был ему тогда восемьдесят один год. В 1928-м он послал ответ на конкурс, где можно было выиграть первый в Швеции новенький «форд», и при розыгрыше, который проводился под контролем юриста-нотариуса, наугад вытянули именно ответ принца. Он был не из тех, кто соблюдал чопорное достоинство. «Скромная мужественность» — так это называлось в его время, и для него это, видимо, справедливо.

Когда инспектор кавалерии и генерал в 1910-х годах прогуливался по Стокгольму, роялистски настроенные соотечественники подобострастно его приветствовали, а он отвечал на приветствия «с небрежностью, каковой присуще нечто персональное», констатировал писавший под псевдонимом Мак (отец Ред-Топа). Насмотревшись на заманчивые витрины, инспектор кавалерии трамваем ехал в Юргорден, где жил в те годы. Он неоднократно менял место жительства и в период первых экономических кризисов 1920-х годов потерял значительную часть своего состояния, когда лопнул один из датских банков. Его биржевые сделки с акциями явно носили сомнительный характер или, как писал принц Вильгельм в рождественском стишке 1918 года:

«Скания-Вабис» нынче банкрот;

Риббинг и Карл закричали: «Ну вот!»

Завершив военную карьеру, он посвятил себя шведскому Красному Кресту и участвовал в его деятельности, причем активно, не просто как почетная фигура. Во время и после Первой мировой войны шведский Красный Крест много сделал для обмена военнопленными, для помощи военнопленным продуктами питания и другими предметами первой необходимости, для обеспечения продовольствием гражданского населения в районах, пораженных голодом, для передачи писем и посылок. Принц Карл занимал пост председателя Красного Креста в 1906–1945 годах, уступив затем место Фольке Бернадоту.

Его взгляды на социальные проблемы, насколько нам известно, были добропорядочны, но не таковы, чтобы строить на них политику. Они отличались противоречивостью и были вперемешку и великодушны, и благородны, и консервативны. Добрая маменька внушила ему интерес к тяжелому положению бедняков, и, подобно другим королевским сыновьям, под Рождество он обходил с подарками бедные дома. И в одном таком доме узнал, как возмутительно мало зарабатывает мать-одиночка, работающая швеей-надомницей в пошивочной фирме, а когда сообразил, что именно эта фирма поставляет ему рубашки, с негодованием сменил поставщика.

Видимо, не проверяя заработки швей у нового поставщика.

Часть благотворительности, на которую его подвигла маменька, снискала ему замечательное прозвище Народно-кухонный Калле. В Национальном союзе против эмиграции он выступил с пламенным докладом, где разделял распространенную тогда иллюзию насчет «колонизации Норланда» как способа удержать на родине тех, кто не мог найти работу и средства к существованию. Вспоминая свои юношеские «гастроли» в Германии в бытность офицером-практикантом, еще в XIX веке, он оказался одним из немногих, кто после Второй мировой войны доброжелательно отзывался о Вильгельме II — я ведь уже говорил, в душе Карл был благородным бойскаутом. А Вильгельм II принимал его как хозяин и вообще устроил так, что он получил возможность близко познакомиться с немецким гусарским полком, и в своей импульсивности даже предложил ему в качестве офицера-ординарца скакать впереди себя, вместе с Максом Баденским, — огромная честь, от которой принцу Карлу как иностранцу пришлось отказаться, что кайзер воспринял с пониманием.

Опять-таки типично для мальчишества и здравомыслия принца Карла, что он, находясь тогда в Германии, непременно хотел увидеть дуэли немецких буршей-корпорантов, ведь эти дуэли якобы делали немецких студентов настоящими мужчинами, хотя у окружающих вызывали бурю непонимания и неудовольствия, примерно как испанская коррида, — принц Карл тоже был настроен против. Он полагал этот обычай глупым и довольно противно — и полагал вполне справедливо. Не говоря уже о тех дуэлях, что заключались в осушении огромных кружек пива и сопровождались блеванием и дурнотой.

«Можно по праву спросить, зачем все это, собственно, нужно. К моей радости, я слыхал, что эти бессмысленные, вульгарные и вредные для здоровья пивные дуэли вскоре совершенно прекратились».

На старости лет вспоминая борения за унию, в которых непосредственно участвовал, выполняя множество ответственных поручений отца, Карл открыто выразил норвежцам свое сочувствие; хотя ему и не нравился способ, каким они добились независимости, правота была на их стороне. Великодушное заявление — сочувствию и пониманию, вероятно, способствовало то, что его дочь была тогда норвежской кронпринцессой. И давний бывший (хотя и не добровольный) кандидат на норвежский престол ясно дал понять, что, по его мнению, вопрос престолонаследия для Норвегии решился как нельзя лучше.

В годы Первой мировой войны, как утверждают сведущие люди, дело обстояло так: «королева была за немцев, кронпринц — за англичан, принц Евгений — за французов, а семья принца Карла — за немцев». Счастлив народ, который может смотреть на страшную бойню других народов как на спортивную таблицу.

Тридцатилетний принц Карл женился в 1837 году на датской принцессе Ингеборг, своей кузине, которая была вдвое моложе его. Пятнадцать лет спустя она откровенно заявила: «Я вышла замуж за совершенно чужого человека». Но все шло хорошо. Всю жизнь она производила на народ такое же впечатление, как ее муж. Неподкупный кучер Карл Стенссон писал, что она была «молодая, веселая, остроумная и обладала особым даром заражать весельем окружающих. Из принцесс, вошедших в семью через замужество, она более всего подошла бы в шведские королевы и на первых порах почти что и была ею. Когда и королева София, и тогдашняя кронпринцесса Виктория по обыкновению инкогнито, как сычихи, сидели где-то за рубежом, она представительствовала при веселом дворе короля Оскара и справлялась с этой ролью отменно». Со временем у супругов родились три дочери и сын. Принцесса Ингеборг, обладавшая живым умом и сильной волей, скончалась через семь лет после смерти мужа, в 1958-м.

В 1933 году принц Карл, который всегда был человеком чести, написал письмо германскому президенту Гинденбургу, изложив старику свои соображения по поводу дошедшей до него информации о гонениях на немецких евреев. Как частное лицо и шеф Красного Креста он выразил мнение, что евреи вправе рассчитывать на такое же отношение, как и все прочие граждане. Гинденбург в ответ прислал ни к чему не обязывающее письмо.

Скончался принц Карл в октябре 1951 года. Плохо работавшее сердце в конце концов отказало. Среди соболезнований обращают на себя внимание два адресанта: Международное общество квакеров и World Jewish Congress[122], приславший пространный и красноречивый некролог.

Принц Евгений, кроткий и лояльный бунтарь

Если говорить о принце Евгении в ином контексте, не как об одном из Бернадотов, то он не принц, не кроткий и не бунтарь, а один из крупных шведских художников.

Богатство и королевский статус обеспечили ему условия для работы, каким может позавидовать любой художник, но не они сделали его художником, и, что бы ни говорили ретивые почитатели, не стали они и препятствиями, какие другим художникам приходится преодолевать в своем развитии.

Такое богатство и в особенности такое общественное положение — явления исключительные, поэтому и препятствия у принца были тоже необычные — что правда, то правда. Однако ж приятнее плакать в «ягуаре», чем в «фольксвагене», как говорят наивные люди, не задумываясь о том, что преобладающее большинство обитателей Земли не имеет даже велосипеда, чтобы поплакать на нем.

Многие из Бернадотов занимались музыкой, изобразительным искусством или литературой. До Евгения самым большим талантом был принц Густав, но он умер очень рано, и мы не знаем, что бы из него получилось. Поскольку же принц Густав безвременно скончался, то уникумом в династии является его племянник Евгений, большой, оригинальный художник, каким могут похвастаться немногие семьи.

Если на минутку взглянуть на него как на принца, а не как на художника, то он по меньшей мере столь же интересен. По взглядам, по мировоззрению он отличается от всех остальных родичей — и тем не менее остается неизменно лоялен. По совсем другому поводу кто-то назвал его «серафической личностью», и это красивое выражение вообще метко его характеризует. Он спокойно-упрям, не отрекается от своих взглядов, но преподносит их так, что соблюдает согласие и со своим лицемерным и реакционным отцом, и с пассивным братом Густавом V, когда тот большей частью находится под каблуком у своей властной жены — германской патриотки. Он лояльный сын, занимающийся практическими делами Оскара II по норвежским вопросам, но незадолго до роспуска унии пишет матери, что, наверно, лучше уступить желанию норвежцев, хотя как лояльный сын полагает, что они действуют не очень-то красиво. (Если б они действовали очень красиво, мы бы до сих пор состояли в унии.) Во время «речи в дворцовом дворе» он — лояльный брат, так как на троне теперь Густав V, и даже в частных письмах лояльно отмежевывается от Стаафа, — но принадлежность его к левому политическому крылу (как уже говорилось, тогда это были либералы и социал-демократы) совершенно очевидна.

В противовес брату Карлу, Синему принцу, его прозвали Красным принцем, что для детей более поздних времен выглядит странно, ведь они воспринимают «красный» как символ крайне левых, социалистов и коммунистов. А Евгений-то был либералом. Прозвище «Красный принц» много говорит и о том, как смотрели даже на невинный радикализм в ограниченных кругах, из которых он вышел.

В первую очередь Евгений, но также его племянники Вильгельм и Густав VI Адольф своей демократичной порядочностью действительно внесли в тридцатые и сороковые годы неоценимый вклад во благо монархии, не говоря уже о вкладе в демократию, что, разумеется, гораздо важнее. В черные для Европы десятилетия, когда фашизм и нацизм занимали во многих странах властные позиции, они не удовольствовались снобистской позицией «мы выше этого», широко распространенной среди верхушки высшего общества, включая королевских особ Европы, но высказывались и действовали, однозначно показывая, на чьей они стороне, — акт доброй воли, важнейший для дальнейшего существования шведской монархии. Вопрос в том, способны ли рьяные поборники монархии оценить такое.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Старший из тройки, Евгений, был вдобавок наиболее передовым и просвещенным — и всячески это демонстрировал. Диву даешься, как много он мог себе позволить. Еще при жизни Оскара II поддержал чрезвычайно радикальное в ту пору требование восьмичасового рабочего дня и присутствовал на первомайской демонстрации 1899 года в Стокгольме; в шествии он вряд ли участвовал, есть определенные границы, но уже одно то, что он находился там, весьма примечательно. Евгений не скрывал своих симпатий в письме к матери, королеве Софии, где описывал великолепный живописный эффект — «заснеженные холмы с серо-желтыми пятнами голой земли и выплеснувшийся из города черный людской поток с мрачными темно-красными флагами, которые порой ярко вспыхивали на фоне свинцово-серых туч. Я видел это чуть не каждый год, и всегда это производит одинаково мощное впечатление своей массовостью и внушает уважение, как только подумаешь, что то же самое происходит повсюду»; принадлежат цитированные строки отнюдь не какому-то там юному мечтателю, а тридцатичетырехлетнему мужчине. В юности он весело писал домой из Парижа, что полагает участие в уличных беспорядках частью воспитания принца; дело было в Париже во времена генерала Буланже[123].

Точно так же четко и ясно, как выразил сочувствие растущему рабочему движению, Евгений продемонстрировал, что в борьбе за избирательное право держит сторону демократии.

Когда он на балконе позировал Рикарду Бергу[124] для картины «Северный летний вечер», которая через девяносто лет стала афишей выставки «Северное сияние», «Оскар Бьёрк[125] на нижнем [балконе] читал вслух о процессе Дрейфуса[126], который невероятно нас интересовал», — совершенно незачем строить домыслы по поводу того, на чьей стороне в этой схватке между реакционными антисемитскими течениями и прогрессивными кругами стоял принц. Когда бойкий датский журналист из «Политикен» спросил пятидесятисемилетнего принца, не «был ли он большевиком», Евгений ответил, что он «старый либерал». В шестьдесят восемь лет, в 1933-м, он в письмах выражал глубочайшее отвращение к жаждущему власти германскому нацизму, писал о «гитлеровском порядке»: «Мне он не по душе. Я попросту испытываю отвращение к менталитету, который в нем выражен, и никогда не соглашусь, что он обусловлен необходимостью. Во всяком случае, одному Геринг меня научил — я больше не объективен и очень за это благодарен. Я не стану более искать оправданий и объяснений актам насилия и несправедливости. Львиную долю того, в чем я обвинял немцев во время последней войны: жестокость, раболепие, полное отсутствие психологического подхода и безобразная привычка угрожать и запугивать, — теперешняя Германия однозначно подтвердила. Хорошо, что я это из себя вытравил».

В 1936 году, когда Карл Осецкий[127], сидевший в концлагере, получил премию мира, Гитлер запретил немцам впредь принимать любые Нобелевские премии. Однобокий германофил Свен Хедин защищал это по всем статьям идиотское решение — и получил от своего давнего знакомца принца Евгения письмо, которое вызывает уважение своей сдержанной страстностью. Принц мягко говорит, что заявление Хедина огорчило его, а затем с обманчивым спокойствием наносит удар: «Меня всегда удивляло, что вы, такой большой шведский патриот, нередко бываете весьма снисходительны и высматриваете смягчающие обстоятельства, когда Германия действует по отношению к нам вызывающе и оскорбительно». Это, извините за выражение, жестокий пинок лаковым ботинком в пах.

Другая сторона этой части личности принца Евгения — участие в демократическом просвещении народа, что при его жизни играло большую роль в преобразовании шведского общества.

Странная королевская особа принц Евгений сочетал в своей кроткой и хорошо организованной личности множество совершенно противоречивых сторон. Даже в преклонном возрасте он был безупречным принцем и герцогом Неркским, который надевал гусарский мундир, чтобы участвовать в королевских приемах обок брата-короля, и бодро играл в кегли с жовиальным премьер-министром, бывшим революционером и в принципе по-прежнему республиканцем Пером Альбином Ханссоном. А в то время, когда гитлеровская Германия истребляла европейских евреев в газовых камерах Центральной Европы, брат шведского короля принц Евгений в марте 1943-го вместе с главным раввином Эренпрейсом демонстративно пришел в Оперу на благотворительный концерт в пользу еврейских детей-беженцев.

Нацистское министерство иностранных дел возбужденно писало, что «шведский королевский двор, по-видимому, находится под сильным еврейским влиянием» (daß der königliche Hof in Schweden unter starkem jüdischem Einfluß zu stehen scheint), и потребовало от своего посольства сделать заявление. Едва ли в то критическое время в отделе германского МИДа, отвечающем за маленькую Швецию, сидели лучшие умы Германии.

Мягкая демонстрация Евгения не вполне уникальна. В старшем поколении, выросшем в обществе, где дешевые еврейские анекдоты были приемлемы даже в кругах, которые считались респектабельными, хватало людей, проявлявших порядочность в порой весьма непростых обстоятельствах. Именно тогда Финляндия слышит от Германии (которая была не союзником, а «соратником в борьбе с общим врагом»), что ей следует выдать своих евреев на уничтожение; речь шла о нескольких тысячах. В ответ маршал Маннергейм[128] пошел в хельсинкскую синагогу на поминальную службу по погибшим солдатам-евреям. Это был куда более яркий способ продемонстрировать самостоятельность, чем невозмутимое курение в присутствии Гитлера, поборника здорового образа жизни.

Комический инцидент произошел в годы Второй мировой войны, когда полиция явилась к известной противнице нацистов Амелии Поссе[129]. Она вызвала по телефону говорящего по-шведски пресс-атташе британского посольства, тот приехал и застал следующую картину: она лежала в постели, двое смущенных полицейских, скрестив руки на груди, сидели на подоконнике, а в изножии хозяйкиной кровати сидел принц Евгений. Графиня Поссе, весело смеясь, представила пресс-атташе как «английского шпиона» и заявила полицейским, что им не стоит поднимать шум из-за радиопередатчика, который по ее просьбе собрали для норвежского Сопротивления. Король будет весьма возмущен, если ей попробуют помешать, полицейские могут спросить у брата короля, вот он сидит на ее кровати. Принц Евгений подтвердил, что король будет крайне недоволен. В конце концов полицейские задом выпятились вон из комнаты, в знак почтения к принцу. Когда дверь за ними закрылась, принц расхохотался. Под кроватью в самом деле стоял новенький радиопередатчик.

Радикальную молодую Швецию некогда символизировал Стриндберг. Как мы видели, для Оскара II он был точно красная тряпка для быка. Однако сын Оскара Евгений подсунул своему юному племяннику Густаву Адольфу «Сына служанки»[130], а другому племяннику, принцу Вильгельму, — «Судьбы и приключения шведов»[131], в 1912-м он первым поставил свою подпись за присуждение Стриндбергу национальной премии, а позднее в тот же год шел в процессии за гробом Стриндберга. Его стриндбергоненавистник отец к тому времени уже скончался, и в письме к матери он описывает похороны умным и дипломатичным слогом: «Так или иначе, Стриндберг был выразителем помыслов всего моего поколения… и теперь, когда его земные труды завершились, лучше понимаешь, что все его крайности суть естественные и необходимые звенья его художнического развития…»

Тот принц Евгений, каким он предстает нам в собственных письмах, в интервью и в воспоминаниях современников, — просто-напросто просвещенная и крупная фигура в шведской культуре и был бы таковою даже без своих блистательных произведений. Вопрос в том, что заслуживает большего уважения — что эта личность могла вырасти в семье лицемерного Оскара II, несмотря на раболепное и оглупляющее окружение, или что он всю жизнь проявлял свою личность в столь уравновешенных и эффективных формах. В точности как старший брат Густав, он вдобавок обладал чрезвычайно пылким темпераментом, но окружающим давал почувствовать его лишь изредка.

Вольнодумство стало намного результативнее оттого, что радикальный старый либерал с симпатией к новизне был вдобавок еще и армейским генералом, герцогом Неркским, братом Короля Свеев, Гётов и Вендов и вовсе не отщепенцем, отринутым королевским семейством (хотя шведская знать, двор и другие королевские особы, разумеется, многократно отпускали по его адресу кислые реплики). Фактически этот человек на свой лад воплощал собою шведский компромисс, при том что был аристократом до мозга костей и всю жизнь держал дистанцию, которую замечал почти каждый.

Поясняя, откуда взялись его взгляды, он в разговорах с друзьями ссылался, как ни странно, на свою старую религиозную немку-мать. «Моя маменька ставила понятие справедливости и право на человеческое достоинство чуть ли не выше своей глубочайшей религиозности… Огромный немецкий изъян — раболепие — она видела прекрасно и часто об этом говорила. Когда какие-нибудь немцы являлись к нам в надежде найти и здесь означенное качество, она радовалась и гордилась шведами, которые неизменно встречали оные надежды упорным, несгибаемым сопротивлением». Факт, что четверка братьев — Густав, Оскар, Карл и Евгений — во многих отношениях самая здоровая в династии Бернадотов; даже отклонения Густава по части инстинктов не портят картины. Густав не хотел выступать и представительствовать, зато ловил щук, играл в канасту, вышивал и держался в сторонке, меж тем как сын Густав Адольф неукоснительно исполнял большую часть королевских обязанностей. Оскар примкнул к независимой церкви и решил посвятить себя религии — и так и сделал. Карл был военным до мозга костей, а оставив военную карьеру, занялся, очевидно не без внутреннего удовлетворения, благословенной деятельностью Красного Креста. Евгений всерьез решил стать художником, поставил перед собой такую жизненную цель — и стал им.

Кроме того, как ни странно, четверо братьев жили в согласии.

Кстати, Евгений в 1892 году писал матери: «Долг перед самим собой в любом случае превыше всего. Очень жаль, что это очень часто порицают как своекорыстие». Будьте добры, поразмыслите, что при этом может иметься в виду. Конечно, можно повернуть это по-разному — и посчитать эгоистическим кредо, и трактовать на значительно более высоком уровне. Эту фразу он повторял многократно. Королевский сын, решившийся пойти собственным путем, для чего ему пришлось одолеть изрядное сопротивление, в первую очередь со стороны отца, сначала должен был уяснить себе, чего он хочет; и Евгению хватило ума и владения словом, чтобы не расставлять все точки над «i».


Младший сын Оскара II родился в 1865 году и был наречен прямо-таки убийственной комбинацией имен — Евгений Наполеон Николаус.

Еще в детстве он полюбил рисовать карандашом и красками и получил поддержку своей тоже рисующей тетушки Эжени; в довершение всего их обоих назвали в честь отца королевы Жозефины — Эжена де Богарне.

По семейной традиции Евгений некоторое время «учился» в Упсале, где опять-таки совершенствовался в рисунке и живописи. Как герцог Неркский военную подготовку он прошел в 3-м Лейб-гусарском полку, который в ту пору проводил учения в Саннахеде, а в 1902-м передислоцировался в казармы Шёвде. Отношение к военной службе у Евгения носило довольно сложный характер. Как и многим другим молодым королевским особам, военная подготовка очень ему нравилась — пребывание на свежем воздухе, простой и живой мир по сравнению с закрытым чопорным двором, отсутствие для знатного юноши риска угодить в неприятности, которые порой настигали на военной службе многих обычных молодых людей. Вдобавок он обожал верховую езду. Но для творческой работы художника требуется покой, возможность сосредоточиться на своей задаче, и когда военное вступило в конфликт с искусством, Евгений выбрал искусство. Почву он явно подготовил сам и в 1898 году, в тридцатитрехлетнем возрасте, убедил «папеньку» согласиться на свою полную отставку с военной службы, «как ради искусства, так и ради военной сферы». Сам он нередко утверждал, что как офицер чувствовал себя обманщиком и испытывал неловкость, когда ему, молокососу, приходилось инструктировать старых опытных солдат. Так, наверно, рассуждали многие молодые субалтерны. Но он все же стал превосходным офицером.

В 1899 году Евгений уехал из дома, но недалеко; вместе с Карлом некоторое время жил во дворце наследного принца, пока государство не реквизировало этот дворец, разместив в нем МИД. Несколько лет он изучал искусство в Париже и весьма честолюбиво, имея широкий международный кругозор, доказывал, что Швеция для художника не менее благодарная страна. Места, сыгравшие важную роль в его развитии, — это Тюресё, в ту пору отдаленный городишко, куда можно было добраться только в карете или пароходом и где он провел не менее шестнадцати летних сезонов, затем Балингста неподалеку от Худдинге, тоже сыгравшая важную роль в его развитии, и мыс Вальдемарсудде на стокгольмском Юргордене, где он одно время снимал старинный дом. Название мыса происходит от давнего названия Юргордена — «Вальдемарсё», сиречь «Вальдемаров остров», хотя на самом деле это искаженное скандинавское «Вальмундсё» — «остров Вальмунда». Позднее принц Евгений купил этот участок, и Фердинанд Буберг спроектировал ему роскошный особняк. После кончины принца этот особняк с картинной галереей и садовой скульптурой был подарен шведскому государству и превращен в музей «Вальдемарсудде принца Евгения».

Впоследствии он выстроил дом также в Эстеръётланде — Эргорден, где порой проводил лето.

Итак, экономические предпосылки для артистической деятельности Евгения были на редкость благоприятны. Он мог позволить себе купить землю и построить дом, если место ему нравилось. Мог путешествовать и путешествовал много. С самой ранней юности примкнул к людям искусства и из Бернадотов лучше всех общался с обычным народом, а демократичное общение и радикальные взгляды (радикальные для королевской особы), очевидно, влияли друг на друга. Всю жизнь он поддерживал коллег-художников, нуждавшихся в помощи, и объективные эксперты, которые занимались его коллекцией, разросшейся со временем до огромных размеров, говорили, что принц порой приобретал те или иные вещи по доброте душевной. К моменту его кончины собрание стало крупнейшей из частных коллекций в стране, и шедевров там определенно немало.

Свои работы он не продавал — принцу не разрешалось занимать оплачиваемые посты, и, разумеется, продавать картины он тоже не мог. Иногда он делал исключения: когда кто-нибудь спрашивал, как приобрести картину принца, ему предлагали пойти и купить картину такого-то художника, тогда картина Евгения пойдет «в придачу». В годы Второй мировой войны он отказался от этих принципов и стал брать плату за свои картины, выручка шла на помощь беженцам.

Самым знаменитым меценатским актом принца Евгения была покупка в 1893 году полотна Эрнста Юсефсона[132] «Водяной», переданного в дар Национальному музею, который этот дар не принял. Картина вызвала огромную шумиху. В день рождения принца Карла во дворце играли в живые картины и под буквой «В» зашифровали Водяного. Центрального персонажа изображал не больше и не меньше как сам король Оскар II, в ночной рубахе и парике из кудели, с бородой, с мисками на босых ногах, он играл на «диковинной скрипке» (sic!) — гласит тогдашний отчет. Двор, разумеется, счел это необычайно забавным и остроумным, и, «как говорят, король веселился неописуемо».

Евгений тоже при сем присутствовал.

Ведь он был хорошо воспитан и умел владеть собой.

Сигвард Бернадот рассказывал о нем: «Дядюшка Евгений единственный в старшем поколении нравился мне по-настоящему. Остальные были просто фигуры более или менее оригинальные, занятые самими собой, их не интересовало, что я делаю, и они никогда не находили времени поговорить со мной. Совсем другое дело — дядюшка Евгений. Кругленький невысокий господин с седой артистической бородкой и волосами, которые всегда стояли торчком и за которые он постоянно себя дергал, особенно когда волновался. Несмотря на корпулентность, он был элегантен и хорошо одет. Обладая взрывным темпераментом, легко вскипал, однако ж не на какое-нибудь лицо, а только когда речь шла о принципах. Он очень интересовался политикой, по взглядам скорее радикал, во всяком случае, по сравнению с остальными в семье. Отец [Густав VI Адольф. — С.С.] весьма им восхищался, и они могли часами беседовать об искусстве и живописи. Они были очень разные, но мне кажется, дядюшка Евгений оказывал смягчающее влияние на отца, человека весьма жесткого, что касается принципов, но до странности неуверенного, когда требовалось принять решение».

В творчестве принца Евгения преобладают пейзажи. Удивительно, сколько настроения можно выразить скромными средствами. Некоторые из самых известных его картин написаны, когда он был совсем молод, — «Старый замок» (ей бы следовало называться «Заброшенный замок», впоследствии говорил он сам) (1883), «Весна» (1891), «Когда лес редеет» (1892). Что до ранних произведений, написанных в XIX веке, то им присуща любопытная черта, о которой, по-моему, никто не писал. Многие из них — «Облако», «Когда лес редеет», «Сосны» и особенно «Весна» — могли бы принадлежать кисти русских художников. Воздействие французов в этот период развития искусства отчетливо выявляет и у русских, и у шведских художников ту общность, что роднит наши две страны. Евгений никоим образом не был русским (хотя читал много русской литературы, в том числе не слишком известных авторов, и еще в 1902 году говорил, что мечтает о революции в России), просто у России и Швеции очень много общего, в силу флоры, фауны и климата, национального характера и обычаев, но осознать это нам мешает в первую очередь языковой барьер. Покажите картину «Весна» образованному русскому, и он или она сразу скажет: «А где же Аленушка?» — поскольку девушка с этим именем изображена на одноименной картине Виктора Васнецова (1848–1926), написанной в 1881 году, а окружающий Аленушку пейзаж таков, будто Васнецов стоял рядом с Евгением в Балингсте и глядел ему через плечо (или наоборот). Забавно, что оба художника писали эти картины в начале своего пути: Евгению было двадцать шесть, Васнецову — тридцать три.

На Вальдемарсудде Евгений писал то, что видел вокруг, — мельницу на противоположном берегу, пароходы в шхерах, освещенные лампами ночью и залитые солнцем днем, панораму города. Создал он и несколько монументальных работ — в гимназиях «Эстра реаль» и «Норра латин», в Королевском драматическом театре, большие фрески в Стокгольмском суде и Кальмарской гимназии, фреску «Мост Шеппсбру» в Студенческом центре тогдашнего института, а позднее университета в Стокгольме, мимо которой проходили поколения столичных студентов с бутылками крепкого пива в руках, направляясь из столовой в клуб; сейчас это здание выполняет иные функции.

В чем заключались сильные стороны Евгения?

«Он прекрасно владел техникой и очень бережно относился к сюжетам, обладал тонким чутьем к цвету. Пейзажи он как бы пропускал через себя, и потому они становились подлинным выражением того, что он чувствовал», — сказал спустя много лет после смерти Евгения его коллега-художник Эрик Грате[133], один из тех молодых новаторов, с кем Евгений сам искал контакта. Всегда интересно услышать, что за слабости один художник находит у другого. И снова Грате: «Принц Евгений никогда не бывает чувствен. У него нет размаха, нет яркости темперамента».

Как часто бывает, высказывания одного художника о другом больше говорят о том, кто их делает. То, что совершенно правильно отмечает Грате, логически вытекает из установки, выбранной принцем Евгением; так что говорить об этом — все равно что констатировать, что в шахматах нет джокеров или игральных костей. Радикальный критик и художник Турстен Бергмарк[134] смотрел на те же картины под совершенно другим углом, когда в 1965-м писал: «Многие его картины смогли стать классикой, символами шведского восприятия природы и национального самоощущения — “Облака”, “Старый замок”, “Освещенный пароход” и т. д.; обусловлено это, должно быть, его способностью вживания и отождествления себя с этими фрагментами природы и одновременно так ярко выраженной у него утонченной чувственностью. В малые и менее значительные работы именно эта чувственность вдыхает жизнь».

Так что же, был принц как художник чувствен или нет? Кто прав — Грате или Бергмарк?

Конечно, правы оба. Ведь чувственность бывает разная.

В монументальных работах Евгений, бесспорно, стал суше, бледнее, как и вообще в позднейших произведениях. В монументальных картинах, в больших декоративных полотнах он, пожалуй, подчинил себя функции за счет самого́ художественного произведения.

Напрасный труд — искать на его картинах людей. Таков осознанный, абстрагирующий прием — ведь даже на картине «Мост Шеппсбру» в бывшем Студенческом центре не видно людей, хотя она изображает место в Стокгольме, где днем кишмя кишит народ и практически никогда не бывает безлюдно. А если пробуешь вообразить на его картинах людей, выясняется, что это неимоверно трудно. Они разрушают настроение, созданное множеством тончайших средств; кстати, картины зачастую далеки от фотографических изображений, и напрашивается мысль, что многие детали намеренно изменены.

И еще о безлюдье: на его картинах из Италии в пейзаже присутствуют люди — и быстро понимаешь, что это этюды, рабочий материал.

В старости, когда принц снова и снова писал виды с мыса Вальдемарсудде, его работам порой, может статься, недоставало вдохновения. Вальдемарсудде с его парком, который создан весьма сведущим в цветущих растениях принцем в сотрудничестве с профессионалами, сам по себе произведение искусства. «Писать там было для Евгения, наверно, все равно что копировать собственные картины», — отмечал впоследствии Бу Линдвалль, старший управляющий вальде-марсудденского имения принца Евгения.

Это место, прежде чем стать популярным в народе музеем, было домашним очагом, который являл собою произведение искусства, и тамошняя жизнь тоже в не меньшей степени была произведением искусства. Принц охотно и часто собирал у себя небольшие избранные компании, устраивая изысканные обеды. Долгие годы он усердно вел переписку с многими друзьями. И все-таки явно был человеком одиноким. Где в его жизни любовь? Женщины? Или было что-то другое? Принц тщательно оберегал эту часть своей жизни, и известно нам очень мало.

В своих картинах и письмах он предстает как человек сдержанный, умеющий обуздывать свои страсти (и в картинах претворять их в полноценное художественное выражение). В шестьдесят лет у него случился долгий «флирт»; как тогда говорили, с настоящей femme fatale[135]. Этюд обнаженной натуры студенческих времен в Париже — «Лежащая натурщица» (1887), которая так ему нравилась, что он повесил ее в Вальдемарсудде, — проникнут откровенной эротикой, удивительно, как он рискнул показывать его своей религиозной матери. Необычайно тесная связь с матерью — важная деталь; Евгений часто писал полные любви письма этой несправедливо презираемой немке («Немке с юга!» — нередко повторял он, подчеркивая, что в ней нет ничего прусского), которая помогла ему добиться разрешения стать художником. В Вальдемарсудде у него был настоящий материнский алтарь с роскошным портретом королевы Софии кисти Цорна[136] и неизменным морем цветов под ним в горшках, вылепленных им собственноручно (их продажа много лет финансировала выставки в Вальдемарсудде), поскольку доступная керамика не сочеталась ни с цветами, ни с роскошным цорновским портретом.

Папенька Оскар висел слегка в тени, в том же помещении.

Самый живучий слух о принце Евгении касался не гомосексуализма, хотя в свое время имелись и такие спекуляции, нет, речь идет о молодой красивой женщине, изображенной слева на картине Рикарда Берга «Северный летний вечер», — о певице Карин Пюк. Сперва на картине была она одна, и, только завершив эту часть, автор написал принца. То есть на самом деле они даже не позировали сообща. Но картина суггестивна, и пошли слухи, что для певицы существовал подземный ход на Вальдемарсудде, — на самом же деле она уехала в Америку еще до того, как Евгений выстроил картинную галерею, где вправду есть подземный ход.

Прочим слухам о принце Евгении, видимо, способствовало то, что несколько раз он приезжал из Франции в сопровождении «богатого французского писателя-гомосексуалиста», однако нежные чувства последний питал к прежнему министру по делам культа и просвещения, артистичному сыну автора «Однокашников» Гуннара Веннерберга[137], тоже Гуннару, о чьих отношениях с французским писателем родители, вероятно, понятия не имели. Такие были времена.

В превосходной биографии Евгения, написанной Эриком Веннерхольмом, есть любопытный пассаж, где мы узнаем от художницы Ингрид Рюдбек-Цур (жены Хуго Цура[138]), что принц «привязался к Хуго Цуру еще и потому, что в юности тот был красив, а принца явно тянуло к молодым, красивым мужчинам, поскольку это отвечало его эстетическому чувству». Цитированная фраза в ту пору вовсе не подразумевала ничего, кроме сказанного. Обычный мужчина вполне может эмоционально питать слабость к красивым мужчинам, но не обязательно спит с ними.

Однако если при жизни принца Евгения слухи большей частью говорили о женщинах, то ныне среди тех, кто им интересуется, похоже, преобладает мнение, что он имел гомосексуальные наклонности. В частности, ссылаются на то, что это заметно во многих приобретениях для Вальдемарсудде. Но чувствуется, что уважение к принцу Евгению, тепло, каким volens nolens[139] преисполняешься, чем больше узнаёшь его личность, удерживало многих людей от домыслов по поводу склонности, которая при его жизни была не только табуирована и постыдна, но даже запрещена законом. Тем не менее об этом открыто написала Ингер Валё, которая в своем вневременно́м и живом романе об Андерсе и Эмме Цорн изображает принца бисексуалом и позволяет ему завести связь с Эммой Цорн. Основывается Ингер Валё на том, что Андерс Цорн очень ревновал и был недоволен как частыми визитами принца, так, видимо, и тем, что писательница позволила Эмме эту радость. Какова бы ни была частная жизнь принца Евгения, он определенно очень ее оберегал.

Забавно и неожиданно в жизни принца Евгения его многолетнее близкое общение с Эббой Бонде, как бы далеко оно ни заходило. Как дочь старшего Маркуса Валленберга, а стало быть, сестра Маркуса (мл.) и Якоба, она принадлежала к безусловной финансовой аристократии Швеции и через замужество породнилась с безусловной же родовой знатью, так как вышла за Карла Бонде по Хёрнингсхольм, который был двадцатью пятью годами старше ее и женат ко времени их знакомства. Она обожала развлечения и до, и после свадьбы, и ее описывают как воплощение «веселых двадцатых». Знакомство с принцем Евгением состоялось в конце двадцатых годов, когда ей было тридцать, а принцу Евгению за шестьдесят, и фактически она не единственная из молодежи, кому нравился очень стильный тогда принц, — но она сумела вовлечь его в развлечения! Он даже посещал танцкласс, чтобы научиться современным танцам, насмешливо объясняя это тем, что не хочет выглядеть неуклюжим в обществе своих племянниц. (Кто разучивает танго, чтобы танцевать с племянницей?)

Они вместе путешествовали, ходили по ресторанам, она играла с ним в гольф, а он учился у нее играть в теннис, что вызвало у старика Густава V братский восторг. «Неужто она и на это его подвигла?» — якобы сказал ветеран лаун-тенниса. Короче, молодая дама расшевелила старого, хорошо сохранившегося принца. Тут ему можно только позавидовать. По крайней мере одна женщина в его жизни уж точно была.

Эбба Бонде — суперзвезда той поры, когда даже понятия такого еще не существовало. Карл Герхард называл ее «скульптурой на ростре роскошной, расцвеченной флагами увеселительной яхты светской жизни», тогда как Банг, пообедав у нее и заметив: «Эверт Таубе[140] пьет там по утрам пиво», сказала, что она «совершенно непринужденная, не скованная условностями, человек как человек».

Позднее, во время войны, Эбба Бонде много делала для детей-беженцев, но у нее возникли проблемы с психикой — от перенапряжения или отчего-то другого. В 1945-м, на восьмидесятилетие принца, из лечебницы ее не отпустили, несмотря на все уговоры и просьбы принца и ее опекуна. Веселые двадцатые часто заканчивались печальным эпилогом.

За свою активную помощь беженцам Эбба Бонде попала в энциклопедический словарь издательства «Бониер», а за свои веселые эскапады в развлечениях десятилетием раньше — в куплеты Карла Герхарда, что многие полагали еще большей честью. Умерла Эбба Бонде в 1960-м.

Сам принц Евгений имел серьезные проблемы со здоровьем в среднем возрасте, в частности перенес операцию по поводу опухоли позвоночника, от которой оправился лишь через год. В старости его донимала прогрессирующая глухота, наследственная у Бернадотов. Тому, кто полагает, что назойливая гласность о королевских особах — явление позднее, не мешает знать, что, когда у старого принца в конце тридцатых годов возникли тривиальные, но не очень-то веселые недомогания, обычные у пожилых мужчин и требующие визитов к врачу, в газетах сороковых годов писали о его катаральном цистите или неприятностях с простатой, закончившихся операцией. Да-да, конечно, отчеты врачей суть способ избежать слухов. Только выглядит это глупо.

В 1947 году, находясь в Фальстербу, где играл в гольф, принц заболел воспалением легких и через шестнадцать дней после своего восьмидесятидвухлетия скончался. Он стал первым Бернадотом, которого согласно модным идеям кремировали. Ведь он завещал похоронить его так, чтобы это явилось логическим завершением жизни демократичного аристократа, отмеченной шведским компромиссом. Поэтому гроб везли по столице с оказанием всех королевских почестей и под надлежащим эскортом кавалеристов из его лейб-гусарского полка, а панихида прошла в присутствии всех возможных королевских и официальных персон, при блеске мундиров и среди дорогого траурного флера, однако не в соборе, как полагалось бы шведской королевской особе. Состоялась панихида на необычайно красивом Лесном кладбище Эншедского прихода, возле Нюнесвеген, где предположительно слегка растерянные королевские особы могли полюбоваться полотнами Свена Эрикссона[141] в Асплундовой[142] часовне Надежды, строгой в своей чистоте и классически прекрасной. Принц знал, где ему место, но не утратил и связи с миром, который даровал ему уникальные возможности для работы.

Затем его похоронили на Вальдемарсудде.

Или, как он писал, — на В-удде.

Поколение Густава VI Адольфа. Внуки Оскара II

Из четверых сыновей Оскара II один, Евгений, детей не имел, а другой, Оскар, лишился права на престолонаследие, поэтому три его дочери и два сына попадают в другую главу.

У Густава V сыновей было трое: Густав VI Адольф, Вильгельм и Эрик. О Густаве VI Адольфе, сиречь о симпатичном г-не Долге, речь шла выше, в части I «Короли».

Все три дочери принца Карла — Маргарета, Мэрта и Астрид — вышли замуж за представителей королевских семейств. А сын Карл (р. 1911), напротив, в первый раз женился вовсе не на особе королевской крови и по этой причине появится в главе о тех, что «выштрафились».

Таким образом, в общей сложности у короля Оскара было от четырех сыновей двенадцать внуков, из которых половина осталась в королевском доме.

Принц Вильгельм, старый лось и индеец

Итак, у Густава V было трое сыновей. Один стал королем, один страдал нарушениями развития и один хотел стать писателем.

Принц Вильгельм, средний сын, задумавший составить себе имя в литературе, к концу жизни написал несколько книг, которые по-прежнему живы, чего дано достичь не всякому писателю. Со временем он состоялся как литератор, а в годы войны сыграл важную роль в демократическом фронте, как и его брат, тогдашний кронпринц Густав Адольф, и дядя по отцу Евгений.

Родился Вильгельм 17 июня 1884 года в замке Тулльгарн в Сёдерманланде и стал герцогом этих мест. Королевским сыновьям полагалось служить в армии, а если мальчиков в семье было несколько, одного определяли на флот. В семье Густава V флотская служба выпала Вильгельму, и он, к счастью, оказался среди обычных людей. Полученное им воспитание можно назвать оранжерейным, но одновременно оно сломило его, внушило комплекс неполноценности. Разумеется, в Карлскруне и на кораблях с ним обращались чуть получше, чем с его товарищами, и хорошо, что так, ведь он наверняка был среди них наименее закаленным и подготовленным. На флоте Вильгельм служил в Первую мировую войну и, в частности, непосредственно участвовал в инциденте, когда германский корабль провоцировал миноносец, которым он командовал. Вильгельм не поддался, и немец с широкой ухмылкой продолжил путь.

В 1908 году принц Вильгельм женился на великой княжне Марии Павловне, внучке русского царя Александра II и кузине последнего царя. Как все это произошло, она прекрасно описала в своих мемуарах, и их стоит трижды прочитать всем, кто, исходя из сохранившихся писем, рассуждает о «настоящей любви» в королевских браках. Свои письма она писала под диктовку. Некоторые августейшие пары, впрочем, с годами проникались друг к другу теплыми чувствами, однако герцог Сёдерманландский и его супруга предавались развлечениям и друг с другом чувствовали себя неуютно. После рождения сына Леннарта они расстались. Мария Павловна считала, что в постели Вильгельм сущий чурбан, так она рассказывала сыну, который в своих мемуарах сообщил об этом всему миру.

Когда в браке возникли проблемы, в том числе пикантная интрижка Марии с французом, охотившимся в Сиаме на крупную дичь, шведский двор решил отправить обременительную русскую даму на Капри. Эксцентричный доктор Мунте, со стороны которого она, по ее словам, подвергалась сексуальным домогательствам, объявил, что она страдает серьезным заболеванием почек и потому должна проводить зимы на юге. Перспектива жить вместе со свекровью, величественной Викторией, ей совершенно не улыбалась, и по дороге великая княжна решительно изменила маршрут, и два смущенных двора, российский и шведский, на удивление быстро провернули развод. В качестве веских причин развода Вильгельм предъявил на процессе две медицинские справки (о том, что они друг с другом не ладили!), а Мария — различные чисто русские конституциональные доводы; позднее об этом не вспоминали. Почечные недуги тоже вмиг исчезли.

Мария Павловна, особа весьма предприимчивая и дельная, даже после революции, когда потеряла все, очень неплохо преуспевала. Ее свекор Густав V, по сути, человек симпатичный, помогал ей в особенно тяжкие для нее времена. На старости лет она и Вильгельм однажды ненароком встретились дома у сына Леннарта, в его замке Майнау[143] в Германии, и после натянутого начала вечер закончился тем, что они стали добрыми друзьями и расцеловали друг друга в щеку спустя сорок лет после своего королевского скандала.

Мария Павловна снова вышла замуж и снова развелась, но жила вовсе не в одиночестве. И Вильгельм жил не один, но по понятным причинам женитьбы избегал. Жениться на русской — испытание, которое не каждому шведу по плечу.

В те годы, когда Вильгельм состоял в свойстве с царской семьей, он участвовал и в празднествах по случаю трехсотлетия дома Романовых в 1913 году (династии оставалось пробыть на троне России всего четыре года). Во время торжественной процессии от вокзала, который ныне называется Белорусским, по Тверской улице (долгие годы при советской власти она называлась улицей Горького) Вильгельму выпала честь вместе с великим князем Борисом следовать верхом прямо за царем Николаем II. То, что Борис ехал непосредственно за царем, означало, по-видимому, что брат царя Михаил и брат Бориса Кирилл отсутствовали; Михаил был в опале из-за своего брака, а Кирилл, который к тому времени получил разрешение жениться, отсутствовал по каким-то другим причинам. Вильгельму честь ехать вблизи царя досталась, вероятно, потому, что он, сын короля, по рангу был выше всех вошедших в семью через брак. Но так или иначе жизнерадостный Борис дружелюбно сказал Вильгельму: «В случае покушения наша задача подскакать к Никки с боков и защитить его жизнь нашими. Так полагается».

Бедного моряка Вильгельма, который попытался увильнуть, сославшись на свой адмиральский мундир, и которого немедля обули в русские кавалерийские сапоги, до сих пор тревожило лишь одно: что будет, если ему достанется горячая казацкая лошадь; он терпеть не мог ездить верхом, питая, как всякий умный человек, недоверие к лошадям, животным красивым, однако безрассудным. С лошадью проблем не возникло, но когда процессия миновала полпути, возле дороги поднялась суматоха, какая-то фигура метнулась сквозь строй городовых, упала навзничь, хотя успела-таки протянуть царю некий предмет. Борис и Вильгельм уже находились по бокам самодержца всея Руси, и бедный двадцатидевятилетний шведский адмирал на своей русской лошади приготовился пасть геройской смертью за властителя России, заклятого врага Швеции.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Между тем виновницей суматохи оказалась помешанная русская старуха, которая слезла с печи, чтобы передать царю прошение, его-то она и держала в руке. «Бумагу забрал один из слуг и, наверно, упрятал в бездонный сундук, где таких уже полным-полно», — заметил Вильгельм, который вдобавок нашел питейные привычки русских гвардейских офицеров просто ужасными.

Некоторое время, кстати сказать, его прочили в короли Албании, но дело кончилось ничем.

В 1914-м на балу морских офицеров тридцатилетний Вильгельм познакомился с Жанной Транкур, которая была девятью годами старше его. Простая французская девушка, она имела неосторожность выйти замуж за шведского скульптора Кристиана Эрикссона[144], родила ему четверых детей, но счастья не знала. Теперь она была в разводе, как и Вильгельм. Прожив некоторое время на родине, во Франции, где на заднем плане мелькает состоятельный поклонник, она вернулась в Швецию и открыла в стокгольмском Эстермальме модный салон. Очевидно, эта француженка принадлежала к тому типу, какой часто описывают, но редко видят воочию, — живая, кокетливая, красивая, неотразимая, капризная дочь природы, то смеющаяся, то плачущая, слегка наигранно-взбалмошная, но под маской простушки весьма расчетливая и рассудочная. Сам принц Вильгельм говорил о ней так: «Неглубокая, но добрая». По словам его сына Леннарта, она отчаянно интриговала, стараясь рассорить отца и сына, и в своих мемуарах Леннарт отплатил ей, описав, какая «интеллектуальная пустота» разверзалась, как только она пыталась поддержать беседу с Вильгельмом и его культурным окружением.

Жанна Транкур и Вильгельм не расставались без малого сорок лет, вплоть до ее кончины. Не в пример Марии Павловне она не считала, что в постели Вильгельм сущий чурбан, напротив, кое-что предприняла, так как принц наконец достиг «гармонии сердечной и телесной», «минут блаженства и воспоминаний милых, полных пылкой страсти» и прочих приятных вещей. Разведенные дамы с детьми не самое худшее. Тем паче для закомплексованного принца. Он настолько привязался к Жанне, что некоторое время даже ощущал это как принуждение; опытный морской волк и будущий писатель потребовал свободы — но вскоре обнаружил, что мужчине нехорошо жить одному, и они воссоединились.

Небезынтересно сравнить артистическую карьеру Вильгельма с карьерой его дяди Евгения. В том возрасте, когда Евгений уже создал многие из своих шедевров, картин, принадлежащих к числу непреходящих ценностей, молодой принц Вильгельм писал стихи, настолько плачевные, что поневоле задумываешься, а выйдет ли из него вообще что-нибудь на писательской стезе. Одни рифмы чего стоят — «чад городской и суета», а рядом «солнце над морем, небес синева», «оковы и тернии», «прелесть и призрачность», не говоря уже обо всем прочем. В ноябре 1910 года его убогие вирши декламировал не кто-нибудь, но Андерс де Валь[145]. Спустя шесть лет принц выпустил первый сборник стихов — «Погасшие маяки», — встреченный критикой с верноподданническим одобрением, исключение составил Бу Бергман[146], который деликатно, однако решительно заявил, что «дилетантизма местами многовато», и заключил сглаживающим, но ничего не говорящим «худшее умение версифицировать я видел во многих поэтических дебютах».

Да, вы догадались правильно. Умный принц завязал контакты с Бу Бергманом, они подружились, и, возможно, принц получил кой-какую помощь от таланта из Почтового ведомства, который знал толк не только в почтовых сборах, но и в стихотворных стопах и стилистике.

Как поэт-лирик Вильгельм был слабоват, несамостоятелен, подражателен, к тому же явно несамокритичен. Правда, со временем его умения улучшились. Позднее он написал путевые очерки — о своих многочисленных и весьма экзотических путешествиях. Ведь в ту эпоху дальние путешествия были редки и для большинства совершенно недоступны; если кто-нибудь отправлялся в США, то плыл туда на корабле, и, к примеру, один из очерков мог рассказывать о пароходе и о том, как выглядит машинное отделение, — читающая газеты общественность проглатывала все; что уж тут говорить об охотничьих репортажах из дебрей Африки. Повествования принца отражают тогдашние взгляды, и сегодня незачем ужасаться, что он охотился на зверей, которым грозит истребление. Когда стало известно, что он стрелял горилл, а возможно, и других приматов, датские газеты критически писали, что «джентльмены на обезьян не охотятся», однако затем взяли свои слова обратно. Кстати, Вильгельм был гостем на свадьбе Карен Бликсен[147], которую праздновали в поезде, идущем в Найроби.

Поистине явлением в шведской культурной жизни стали впоследствии превосходные документальные фильмы Вильгельма, бесценный материал об исчезнувшей Швеции. Причиной их возникновения послужило то, что вся прислуга замка Вильгельма — Стенхаммар — в июле уходила в отпуск и принц поневоле покидал обезлюдевшее местожительство; потому-то в этих фильмах мы неизменно видим Швецию в разгар лета.

Вильгельм, как правило, выдвигал идеи насчет того, что именно надо снимать, затем Густав Буге выполнял операторскую работу, а принц вел дневник, усердно записывал и после начитывал текст как комментарий к отснятому материалу. Сегодня его дикторский текст воспринимается как старомодный и стереотипный, но сами съемки неоценимы.

Ныне почти забыт вклад почтенного Вильгельма в драматургию — его театральные пьесы, которые в свое время привлекали большое внимание. Дебютировал он в 1924 году пьесой под названием «Кинангози». Основанная на африканских путешествиях, с массой аутентичного реквизита, она была поставлена не где-нибудь, а в Королевском драматическом театре — коль скоро именуешься Королевским, кое с чем приходится мириться. На премьере присутствовал двор, в газетах — крупные заголовки, в интервью после премьеры дебютант высказался умно и скромно, а о пьесе с тех пор слыхом не слыхали. Премьера следующей пьесы состоялась в 1926 году — в хельсинкском Шведском театре. Называлась она «На борту» и возникла тоже в результате неутомимых разъездов; в 1927-м ее сыграли в Королевском драматическом, а затем в Штральзунде (Германия) и в Норвегии.

Пьесу № 3 впервые поставили в 1934 году, только в стокгольмском Студенческом театре, а это, пожалуй, позволяет сделать вывод, что Драматический театр полагал себя достаточно оправдавшим звание Королевского. Однако чаша сия не миновала его в 1949 году, когда там играли пьесу «Бросовый товар» с участием, в частности, Биргитты Вальберг, Свена-Эрика Гамбла, Пера Оскарссона и Май-Бритт Нильссон. Даже отъявленно злобные критики высказались на сей раз довольно доброжелательно, возможно, в основном потому, что принц был теперь со всеми в приятельских отношениях и его весьма уважали за добропорядочность в годы войны. Драматургическое творчество принца Вильгельма после 1949 года отнюдь не прекратилось и к концу определенно выглядело вовсе не катастрофическим. Отмечалось, кстати, что среди премьерной публики, весьма и весьма благодарной, находились придворные, представители ПЕН-клуба[148], Карин Кок[149] и не больше и не меньше как ярый республиканец Вильгельм Муберг. Видимо, он сделал исключение для коллеги и тезки.

Самое лучшее за подписью «ПеВе» (так принц подписывал свои материалы в «Свенска дагбладет») — это мемуары: «Где светит солнце», «Бездомный кот», «Свободная страна» и «Эпизоды». С художественной точки зрения они намного удачнее, а как документы эпохи просто великолепны. Портрет матери, нарисованный с сочувствием и пониманием, позволяет угадывать невысказанное — он полон огромной любви. Вильгельм был любимым ребенком, и свои письма к нему мать начинала словами «Meine Blume»[150]. Отец, Густав V, вообще не упомянут, так сказать, вырезан. Рассказ об Оскаре II — хорошее, лишенное излишнего драматизма дополнение к представленному выше портрету лицемерного и напыщенного монарха, который проповедовал мораль, а в следующую минуту напропалую, оптом и в розницу, грешил и с женами крупных коммерсантов, и со служанками. ПеВе вспоминает, как Оскар играл с детьми в одну из разновидностей «Делай как Йон», только говорили по-французски, а «Йон» заменили на «Муфти»: «Mufti fait comme ci, Mufti fait comme ça»[151]; присутствовал он и когда Оскар привычно надевал мантию и корону перед торжественным открытием сессии риксдага. Подобных описаний ни у кого другого не найдешь.

Многие королевские особы по всему миру стали восторженными пионерами нового изобретения — автомобиля. Принц Евгений очень скоро обнаружил, что для художника это неоценимое вспомогательное средство. А Вильгельм просто наслаждался быстрой ездой. В феврале 1911 года он установил национальный рекорд в скоростной езде по льду (дистанция 1 километр), а в 1913 году улучшил его до 150 км/час; мы располагаем отчетами и о более спокойных длительных автопробегах, например, когда он рекордно быстро преодолел на автомобиле расстояние от Стокгольма до Гётеборга — лишь с двумя ночевками в Норчёпинге и в Йёнчёпинге.

К сожалению, он привык ездить быстро. Во время тренировки перед заездом по льду залива Юргордсбруннсвикен, где был установлен вышеупомянутый рекорд, оказалось, что лед за пределами трассы еще более скользкий, принц не смог остановить автомобиль, его закрутило юзом и в конце концов так ударило о купальню, что он полностью вышел из строя. Как ни странно, принц не пострадал.

Будучи в соответствующем настроении, он ездил на своем «Форде-Т», положив ноги на раму окна, и в таком положении рулил; у «Форда-Т» ручной акселератор, объяснял он, — но одну ногу все ж таки следовало бы держать на тормозе…

Временами Вильгельм съезжал с дороги и сталкивался с другими машинами, но урока из этого не извлекал и в итоге 2 января 1952 года угодил в страшную аварию. В метель его «Вольво-444» налетел в Шернсунде на каменный столб, любовница принца Жанна Транкур ударилась головой о ветровое стекло, получила тяжелейшее сотрясение мозга и скончалась по дороге в больницу во Флене. Самого Вильгельма спас руль, да и автомобиль серьезно не пострадал. Как ни странно, полиция впоследствии сообщила, что скорость составляла всего лишь 25 км/час; «вольво» на редкость мало пострадал от дорожного ограждения и столба; если бы не пробитый радиатор, можно бы спокойно продолжить путь. Ремень безопасности наверняка бы спас мадам Транкур. Самобичевания и чувство вины бедняга Вильгельм выразил в сборнике стихов, опубликованном три года спустя; это, конечно, не великая поэзия, но трогательное признание.

Под стать времени и печаль, с какой тактичная пресса еще в 1952 году представляла усопшую — «хозяйка Стенхаммара». Слово «сожительство» для живущих вместе шведы тогда еще не придумали.

Самому принцу оставалось прожить еще тринадцать лет. Ему долго докучали последствия перенесенной малярии и иные недомогания, полученные в путешествиях по тропикам, и потому в холодное время года он предпочитал жить на Ривьере или у сына в немецком Майнау. В последние годы его вдобавок донимали последствия чересчур усердного курения; он страдал эмфиземой легких и не мог самостоятельно передвигаться на мало-мальски большие расстояния. В 1960 году он вызвал легкую шумиху в прессе; его брат-король Густав VI Адольф и племянник Бертиль были в отъезде, и регентом в Швеции остался «ПеВе из “Св. д.”»; он находился в Емтланде, а ему предстояло руководить в Стокгольме заседанием правительства, причем весьма важным: нужно было принять решение об отправке ооновского контингента в Конго. «Мы доставим принца в Стокгольм на истребителе!» — услужливо заявило командование ВВС утром в понедельник, однако принц спокойно ответил, что «в семьдесят лет на реактивных самолетах не летают», и поехал поездом. Появились передовицы и замечания насчет странности ситуации (читай: монархии как таковой), но на мировую историю его опоздание, похоже, не повлияло. На самом деле приготовления к ооновской миссии начались еще до принятия формального решения.

Представление потомков о принце Вильгельме, как и о многих других Бернадотах, окрашено тем, что жил он весьма долго (и был весьма долговяз, 192 см). Что ж, некогда он был юнцом, писал небрежные стихи, которые знаменитый в ту пору поэт Даниэль Фальстрём[152] назвал «чертовски хорошими», хотя они таковыми не являлись, и выпустил их в свет; потом был молодым бонвиваном, разъезжавшим по свету со штуцером для охоты на слонов и в обществе кинооператора. Но шведский народ запомнил его как долговязого, морщинистого и глухого. «Старый индеец, но и тощий лось на краю болота. Чудаковатый, ищущий контакта», — как говорил Улоф Лагеркранц[153].

Лагеркранц — один из многих, чьим обществом Вильгельм дорожил. Он часто приглашал тщательно выбранную группу литераторов и художников к себе в Стенхаммар, куда удобно добраться поездом из Стокгольма; об этом рассказывают множество историй, а гостевая книга стала поистине сокровищницей стихов и иллюстраций. Придворные среди гостей появлялись нечасто. Общество было настроено демократично, интеллигентски демократично, если угодно, и антинацистски. Как раз когда власти запретили песенку Карла Герхарда о квислингах и пятых колоннах «Пресловутый конь троянский», принц Вильгельм, который вечером был в театре, приветствовал короля ревю. «В антракте я прошел к Карлу Герхарду, и он спросил меня, как ему поступить. Я посоветовал спеть, а потом сказать публике, что эти куплеты запрещены. Он так и сделал».

Принц Вильгельм ясно обозначил свою позицию и, в частности, накануне 17 мая[154] 1943 года обратился к оккупированной Норвегии с речью, о которой потом много говорили.

Улоф Лагеркранц не раз писал о принце Вильгельме, это лучшие из публикаций о нем, и очень хотелось бы, чтобы большее число королевских особ удостоилось столь же квалифицированных рассказов. После кончины принца Вильгельма — он умер за двенадцать дней до своего восьмидесятиоднолетия — Улоф Лагеркранц написал:

«Принц поневоле вел жизнь, которая ему не подходила. Он был необычайно милый и уступчивый, однако это не избавило его от страданий. Одиноким он стал и в другом плане. Его окружали люди, для которых королевское происхождение и королевские регалии имели смысл. С первой минуты его встречали улыбками, одобрением, внешней приветливостью. Никаких затруднений. Личность не могла развиваться. Мир был раем приветливых дураков, реальность никогда о себе не заявляла. При демократии, само собой разумеется, ни один пост по наследству передаваться не может и не должен. Но когда речь заходит о наследственной монархии, мне кажется, не меньший вес имеет тот аспект, что монархия означает насилие над невинными членами королевского дома. Пример тому — принц Вильгельм».

Он вырвался и нашел другой мир. Когда возникли трудности, когда Бу Бергман сказал, что его стихи никуда не годятся, он был благодарен, что с ним обращаются как с обычным человеком. Двенадцать лет занимая пост председателя ПЕН-клуба, он демонстрировал демократичный и непретенциозный склад характера (хотя, пожалуй, никогда не терял достоинства). Интересовался новой литературой, и отнюдь не легкодоступный «Остров обреченных» Стига Дагермана[155] произвел на него глубокое впечатление.

Сам Стиг Дагерман сказал о старом моряке так: «Человек в контакте с землей и подземными водами, после его кончины я буду представлять его себе как этакую ростральную фигуру на Гольфстриме».

Эрик Балингсхольмский, несчастный принц

Когда в конце XIX века число королевских отпрысков стало множиться, пришлось подыскивать им новые имена, заимствуя оные у других родов (Бертиль) или воскрешая давние. Имен Густав, Карл и Оскар уже не хватало. Вот так старинный исконно шведский Эрик снова вернулся в королевский дом Швеции после четырехсотлетнего перерыва, когда Виктория, в ту пору кронпринцесса, родила в 1899 году третьего сына.

Возможно, лучше бы воздержаться от этого имени, ведь шведским королевским особам по имени Эрик жилось, как правило, не слишком благополучно. Один король Эрик, правда, угодил на стокгольмский герб, со временем даже стал улицей, ведущей с Кунгсхольма в Старый город, а еще раньше ему поклонялись как святому (Эрик Святой[156]), но официально его не канонизировали; вдобавок ему снесли голову в сече. Эрик Померанский[157] был свергнут в 1439 году и удалился на Готланд (где повелел выстроить крепость Висборг); шведские историки, как правило, писали о нем весьма зло. Про Эрика Шепелявого и Хромого[158] мы вообще говорить не будем, хватит и того, что ему выпало жить в истории с этаким прозвищем, — на самом-то деле он был король умный и разумный, только не очень сильный. Принц Эрик Биргерссон был прозван Эриком Ничтожным, принц Эрик Магнуссон умер в кандалах в Нючёпинге, принц Эрик Альбректссон после сражения при Фальчёпинге (1389) шесть лет провел в плену, а выйдя на волю, через два года скончался; и, наконец, у нас есть Эрик XIV[159], щедро одаренный, прекрасно образованный, наполовину душевнобольной, окруженный дурными советниками, низложенный и отравленный гороховым супом. После него в течение нескольких веков ни одного из королевских сыновей не нарекали именем Эрик, что вполне понятно.

Но Виктория, похоже, лучше разбиралась в немецкой истории, нежели в шведской, а Густаву V, наверно, по обыкновению было все равно. Вдобавок это имя ощущается как исконно шведское и звучит красиво.

Перед рождением принца Эрика беременная королева Виктория принимала сильнодействующие лекарства. Пишут, что у нее в целом обстояло плохо со здоровьем, в особенности с бронхами, но вопрос в том, не шла ли речь скорее о психических проблемах; кроме того, на нее обрушились личные беды по причине смертей в семье в Германии. Так или иначе, мальчик родился с тяжелыми нарушениями и страдал эпилепсией — если этот диагноз не есть попытка деликатно описать родовые травмы. Предположительно, травму мозга. При беглом контакте принц оставлял впечатление нормального, однако сильно отставал в развитии. Новорожденный герцог Вестманландский никогда бы не смог жить нормальной жизнью.

На групповых портретах семейства Бернадот вплоть до первых лет после Первой мировой войны Эрик — приятный, слегка чопорный, никому не известный мальчик, а затем приятный, никому не известный юноша. Мундир он никогда не носил, с годами изображался в смокинге, и о нем почти ничего не было слышно. Но на фото он присутствует — как член семьи.

В возрасте двадцати лет его поселили в поместье Балингсхольм, выделенном из усадьбы Балингста, где его дядя Евгений десятью годами раньше написал ряд самых знаменитых своих пейзажей, в частности «Весну». Дом построили в 1905-м «в шведском сельском стиле» по чертежам архитектора Эрика Лундрота на скале, высоко над озером Трехёрнингшё, где тогда водились раки. В Балингсхольме Эрик прожил всего несколько лет. В ту пору это было место уединенное, добирались туда по извилистой, узкой и грязной дороге, мимо поселков и хуторов; по словам посетителей, располагался Балингсхольм километрах в пяти «от цивилизации, каковую представляла станция Худдинге». Ныне дорога заасфальтирована, а прежде безлюдный лес к северу от Трехёрнингшё густо застроен коттеджами; однако сама усадьба по-прежнему лежит в завидной splendici isolation[160].

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Несчастный герцог Вестманландский жил там с охраной и обслуживающим персоналом — общим числом двенадцать человек. Прессе лишь изредка позволяли подробные домашние репортажи: пусть шведский народ знает, что бедному больному принцу живется хорошо — при адъютанте лейтенанте Таме, гувернере и домоправительнице барышне Ринман, которая растила всех трех принцев и была им вместо матери. Спальня принца располагалась на втором этаже и выходила на солнечную сторону. Он имел в своем распоряжении бильярд и кегли, теннис и птиц, лошадей и собак. Любимую собаку звали Санни. Ему читали художественную литературу и историю искусств, при нем музицировали. Внешне его изъяны явно не проявлялись; он был высок ростом и привлекателен, что подтверждает сведения о том, что страдал он от родовой травмы; характерных признаков синдрома Дауна у него не наблюдалось. Возможно, он был не в меру восприимчив к чувственным впечатлениям. За его короткую жизнь стокгольмцам доводилось лишь мельком видеть его на прогулке или по дороге в Оперу.

Судя по всему, Балингсхольм оказался не слишком удачным местожительством для несчастного принца; наверно, выбор пал на это поместье потому, что при его уединенном расположении принц никому не мешал, но, поскольку находилось оно недалеко, никто не мог сказать, что Эрика упрятали в ссылку. Хотя изоляция, очевидно, все-таки слишком чувствовалась. Поездка в Стокгольм раз в две недели — чересчур мало. Спустя несколько лет решили переселить его во дворец Хага, который уже не первый год пустовал после смерти опять же не вполне психически здорового члена королевской семьи — вдовствующей герцогини Терезы. Балингсту продали оптовику Хиршу. Сейчас там находится деловой центр — современная участь многих богатых сельских усадеб.

В Хагу Эрик переехать не успел — как выяснилось, там требовался ремонт. С июня 1917-го он жил в Дроттнингхольме. В сентябре 1918-го его не миновал бич тех лет — испанка, осложнившаяся острым воспалением легких, которое скоропостижно свело его в могилу. Буквально накануне смерти его навестил брат Вильгельм. В половине четвертого утра состояние Эрика серьезно ухудшилось, и по телефону вызвали его мать, которая, согласно официальной информации, приехала на автомобиле в половине пятого, «за минуту перед тем, как принц тихо и спокойно преставился». На самом деле она опоздала, за что, очевидно, корила себя всю оставшуюся жизнь; неумолимо суровая к другим немка ссылалась на то, что мост между Ноккебю и островом Керсё был разведен. Конечно, ей бы следовало быть подле сына задолго до «4.30 утра», но ни у кого язык не повернется упрекать бедную женщину.

В наши дни Эрика, наверно, сумели бы как следует подлечить, использовали бы всевозможные эффективные формы терапии и, может статься, адаптировали бы к «жизни вне лечебных учреждений».

Принц Евгений, находившийся в своем поместье в Эстеръётланде, писал на другой день своей подруге Анриетте Койе: «Сейчас выезжаю в Стокгольм на похороны принца Эрика. Его кончина, собственно говоря, не столь печальна, сколь его жизнь. Бесконечная меланхолия сквозит в таком бессмысленном существовании. Невозможно истолковать это иначе, как своего рода стихийное мученичество или жертву».

Успешно выданные замуж дочери принца Карла

Молодцеватый и интересный старый военный принц Карл и его жизнерадостная датчанка-жена Ингеборг имели трех дочерей и одного сына-последыша Карла-младшего (р. 1911), о котором, как сказано выше, речь пойдет в части V. Трех девочек звали Маргарета (р. 1899), Мэрта (р. 1901) и Астрид (р. 1905), и благодаря двум младшим бывший командир 1-го Кавалерийского полка в Стокгольме стал дедом трех королей и даже одной великой герцогини Люксембургской. Вот что значит удачно выдать дочерей замуж.

Ведь в бернадотовском роду рождались преимущественно мальчики, что весьма практично с точки зрения династии.

Вплоть до этого поколения девочек было всего две — дочь Карла XV Ловиса да старая дева Эжени. Три дочери Карла стали первыми принцессами за полвека; Оскар, брат Карла, тоже имел трех дочерей, но они, конечно же, носили титулы графинь, а не принцесс.

Маргарета

Когда в апреле 1916 года с большой помпой состоялась конфирмация принцессы Маргареты, пресса взахлеб писала, что теперь предстоят события нового характера, поскольку в стране опять есть принцессы. И спустя несколько времени Маргарету выдали замуж за датского принца Акселя.

Произошло это в 1919 году (молодая пара так пылала любовью, что оставить их в комнатах с мебелью было просто невозможно, говорила маменька Ингеборг). В Европе рушились троны, в Стокгольме королевские особы собрали чемоданы, чтобы в случае чего бежать от революции, а принц Евгений заявил, что готов ко всему, но намерен остаться в Швеции. Королевское звание упало в цене — и в Швеции тоже.

Тем не менее свадьбу принцессы Маргареты отпраздновали пышно — упряжки четвериком с форейторами, кавалерийские части, представители риксдага, министры и гренадеры. Элин Брандель под своим легендарным псевдонимом Клементина выразила дух времени, когда подсмеивалась над всем этим, в особенности над тем, что председатель ЦОПШ Херман Линдквист, революционер (дедушка замечательного современного историка-популяризатора), участвовал в монархической шумихе — пикантная деталь, которую снова и снова будут повторять разного рода экс-революционеры. Королевские особы теперь стараются как можно меньше бросаться в глаза, отмечала Клементина, однако, когда девятнадцатилетняя, молоденькая, прелестная, но в остальном ничуть не примечательная принцесса (Клементина именно так и писала, вполне светским, хотя и слегка провокационным тоном, который затем на несколько десятилетий выйдет из употребления) выходила замуж, свадьбу устроили шумную и роскошную, «в добром старом сказочном стиле, в какой ни один человек сейчас по-настоящему не верит».

Эффектный финал тоже стоит воспроизвести: «Кто знает, сколько королевских свадеб в старинном великодержавном стиле еще доведется отпраздновать на свете? Всегда пикантно — быть главным действующим лицом на одной из самых последних». Так писала Элин Брандель в 1919 году. Как же она обманулась.

Свадьбы трех дочерей Карла дали старт ренессансу монархии после нервозных послевоенных лет. Свадьба принцессы Маргареты явилась лишь осторожным началом того, что будет. Пресса смекнула, что можно продавать спецвыпуски, много-много спецвыпусков, посвященных королевским брачным хлопотам.

У принцессы Маргареты Шведской и ее супруга Акселя Датского (на одиннадцать лет старше ее, внука Кристиана IX) со временем родились два мальчика — Георг и Флемминг, и Флемминг подарил ей четверых внуков, которые обеспечили по сей день восьмерых правнуков. Сама Маргарета скончалась в 1977-м, на тринадцать лет пережив мужа. Отмечалось, что на ее похоронах подруга жизни принца Бертиля — Лилиан, с которой он только что сочетался браком, впервые официально появилась в ранге шведской принцессы — очередная веха в многопеременчивой истории монархии.

Мэрта, так и не ставшая королевой

Средняя дочь Карла Мэрта в 1929 году вышла за норвежского кронпринца Улафа. Свадьбу сыграли в Норвегии, где ничего подобного не случалось уже несколько веков. К числу восхитительных курьезов относится то, что принцесса Мэрта была норвежской принцессой задолго до того, как стала супругой норвежского принца, — в последние четыре года унии. Улаф, двумя годами моложе Мэрты, родился в Англии как датский принц и звался тогда, как следует отметить, Александром; обстоятельства его рождения и тот факт, что он остался единственным ребенком и мало походил на отца, привели к упорным и достаточно громким слухам, что на самом деле его усыновили. Тем не менее он стал настоящим норвежским королем, так уж происходит в тех кругах; и шведская пресса, которая писала о хоккее с мячом не иначе как об «игре с красным лакированным клубком» и всегда именует Копенгаген малоизвестным среди датчан именем «Конгенс бю», сиречь «Королевский город», — эта пресса неизменно писала о норвежском кронпринце, а затем и короле не иначе как об «этом Улафе».

По случаю помолвки композитор Пер Берг сочинил марш «Кронпринц Улаф», превосходное произведение, которое исполнил стокгольмский оркестр Военно-морского флота, однако в репертуаре оно не задержалось, не в пример маршу того же автора «Герцог Вестерботтенский», посвященному отцу Е. В. К. XVI Г.

Принцесса Мэрта была девушка рослая, статная, предпочитавшая фотографироваться анфас, поскольку в профиль ее нос, бесспорно, выглядел слегка забавно. О ее детстве рассказывают, что как-то раз на уроке истории она не могла подробно рассказать об условиях заключенного в Роскилле мира[161] и просто сказала: «Какая разница, кому принадлежит Сконе — дедушке по маме или дедушке по папе!»

(Точнее говоря, ей бы следовало сказать «дедушке по маме или папиному брату», указывают буквоеды; сами прикиньте почему.)

И ведь подданные, так сказать, со временем тоже это уразумели, по крайней мере те, что заседают в Северном совете.

Свадьбу в Осло бойкотировала Норвежская рабочая партия, чью фракцию в стортинге призвали сидеть дома и в церкви не появляться. На лестнице дома августейших молодоженов нашли бутылку с семьюстами граммами динамита и так и не подожженным фитилем. Зато английский премьер-министр Болдуин[162] заявил на банкете в Лондоне, что «с удовлетворением приветствует состоявшееся в Осло бракосочетание кронпринца Улафа и принцессы Мэрты как гарантию мира в Европе». Английское восприятие окружающего мира зачастую отличается некоторой туманностью, но все же невольно задумываешься, вправду ли британский политик спустя двадцать четыре года после мирного роспуска унии полагал риск возникновения войны между Норвегией и Швецией настолько серьезным.

Когда в 1940 году Германия оккупировала Норвегию, норвежская королевская семья бежала из страны. Король Хокон и кронпринц находились в Лондоне, а кронпринцесса Мэрта с тремя детьми — Рагнхильд, Астрид и Харалдом (р. 1930, 1932 и 1937) — морем отправилась в США, где они могли чувствовать себя в большей безопасности. Ранее Улаф и Мэрта неоднократно бывали в США и еще в 1933-м нанесли визит в Белый дом. Президент Рузвельт, который питал слабость к женщинам и не раз флиртовал на глазах у своей терпеливой жены Элеоноры и далеко не столь терпеливой любовницы Мисси, был совершенно очарован норвежской кронпринцессой, каковая довольно долго жила в Белом доме, прежде чем обзавелась собственной резиденцией. Целых два года, помимо непосредственного окружения Белого дома, Рузвельт чаще всего встречался именно с Мэртой Норвежской. Она гостила на президентской яхте, участвовала в пикниках, плавала с президентом в бассейне. Теперь место рядом с президентом в открытой машине, где ноги обоих укрывал один плед, принадлежало Мэрте, и легендарная Мисси, занимавшая это место прежде, не на шутку возмутилась и в конце концов учинила истерику на одном из официальных приемов. Кронпринцесса Мэрта была рядом с Рузвельтом, когда он пил вечерний коктейль, вдвоем они смотрели новый диснеевский фильм — не какой-нибудь, но «Дамбо». Персонал Белого дома называл ее «the President’s girl-friend»[163], но когда «Чикаго трибьюн» напечатала серию насмешливых и полных намеков статей о принцессе, тот же персонал вознегодовал. Рузвельт велел собирать и отдавать ее детям редкие марки с конвертов своей почты, а она нередко оставалась ночевать в Белом доме, да и президент часто наведывался в ее резиденцию. Медсестру Луизу Хопкинс частенько приглашали для прикрытия, и тогда Мэрта говорила ей: «Будь добра, взгляни, как там дети».

Когда кронпринцесса Мэрта не была занята Франклином Д. Рузвельтом, она выступала с речами перед норвежцами в Америке — моряками, солдатами и т. д. Что себе думал Улаф в Лондоне? Н-да, для королевской особы в изгнании не самое худшее иметь такой прямой контакт с самым могущественным человеком среди союзников. Что бы в остальном он ни думал.

Несколько раз Мэрта тяжело хворала и в 1954-м умерла от рака, преждевременно постаревшая, но по-прежнему статная девушка из стокгольмского Эстермальма (куда я в этой главе самовольно отношу и Бласиехольм). Королевой она стать не успела, так как свекор Хокон скончался в 1957-м. Улаф дожил до 1991-го. Трое ее детей благополучно вступили в брак и произвели на свет десятерых детей. После всей глупой шумихи, возникавшей, когда королевские особы в Швеции (и в других странах) женились не по-королевски, тем больше бросилось в глаза, что трое норвежских королевских детей вступили в брак с рядовыми норвежскими гражданами: одна из дочерей вышла за судовладельца (что в Норвегии куда выше иных зарубежных королевских особ), другая — за крупного производителя мужского готового платья, а кронпринц Харалд — после недолгих переговоров с норвежской конституционной комиссией — женился на дочери коммерсанта. Хотел бы я посмотреть на того норвежского политика, который бы осмелился сказать: «Ваше королевское высочество не вправе жениться на обычной норвежской девушке».

Кстати, именно дочка принца Карла Мэрта в весьма раннем возрасте задала вопрос про курицу, о котором ее датчанка-мать рассказывала всем знакомым. Наверно, Мэрта рассказала об этом и президенту Рузвельту, в пандан знаменитой истории о президенте Кулидже и петухе.

Малышка-принцесса увидела в загородной усадьбе Фридхем, как петух гонялся за курицей и что затем произошло. Смутно догадываясь, зачем все это нужно, она спросила у матери: «Как ты думаешь, мама, курица вправду убегала во всю прыть?»

Астрид. Невероятная легенда

Для шведов старшего поколения имя Астрид, точнее, принцессы Астрид, окружал ореол, труднообъяснимый для нас, более молодого поколения. Как писала старая, задубевшая и лишенная иллюзий Банг, на свадьбе она «была до того хороша, что дух захватывало».

Принцесса Астрид родилась в 1905 году и не дожила до тридцати лет. Родилась она в стокгольмском дворце наследного принца, а умерла на обочине дороги в Швейцарии. Когда принц Карл в 1926 году выдавал свою младшую дочь за кронпринца Леопольда Бельгийского, состоялись пышные торжества, явно не забытые стокгольмцами. Газеты печатали огромные репортажи, начиная с помолвки, когда всю первую полосу занимал портрет молодой пары, и до самой свадьбы, происходившей в два этапа. Католическое венчание состоялось в Бельгии, но прежде их сочетал гражданским браком в Стокгольме бургомистр Карл Линдхаген[164], человек, который ранее был оштрафован за то, что публично провозгласил тост за республику. (Снова радикал, участвующий в монарших играх.) В богато разукрашенном орденами окружении присутствовали без орденов — премьер-министр К. Г. Экман[165] и министр иностранных дел Элиэль Лёфгрен[166], равно как и бургомистр Линдхаген, «которому никогда в жизни больше не доведется сидеть среди сплошных принцев да кавалеров Ордена серафимов[167] с золотыми цепями и который, судя по всему, отнюдь этого не желал». Среди огромного роялистского столпотворения отмечались кое-какие следы той радикальности, что всего несколько лет назад была очень сильна. Карл Линдхаген действительно не титуловал пару «королевскими высочествами», так как по согласованию с ведомством обер-гофмаршала титуловал молодую чету «принц Бельгийский, герцог Брабантский» и «принцесса Шведская». «По закону и согласно характеру дела, производящий гражданское бракосочетание должен лишь сочетать браком двух людей, никоим образом не подчеркивая их высокое или низкое положение», — удовлетворенно отмечала пресса, вполне отдавая себе отчет в пикантности ситуации.

Возродили и добрую старую традицию посвящать соответствующим королевским особам более или менее новые музыкальные сочинения. Шведский король маршей Сэм Рюдберг представил марш «Кронпринц Леопольд», который в семидесятые годы был записан на пластинку в исполнении оркестра Бохусленского полка (под артистическим именем Регионального оркестра Уддеваллы).

Учтивый, однако ж четырехполосный диссонанс прозвучал, разумеется, со страниц «Сосьяль-демократен», который прежде на короткое время сподобился ранга правительственного органа, но уже таковым не являлся. В обстоятельной передовой статье, где сквозили отголоски бунтарского духа 1919 года, констатировалось, что теперь монархия ведет «в Европе своего рода призрачное существование, в той мере, в какой ей позволено сохраняться». Критика касалась прежде всего печати, «которая в связи с королевской свадьбой превратила сенсационную журналистику в карикатуру. На первом месте “Дагенс нюхетер”, а за нею по пятам “Свенска дагбладет”. Когда пресса сама делает себя придворным органом и кишмя кишит подробнейшими описаниями каждой чепуховой детали придворного церемониала, притом красной нитью через все это проходит тенденция сентиментальной болтовней закрепить роялистские взгляды, то существует повод решительно отмежеваться. Свободная пресса в демократическом государстве не должна превращаться в свадебных гиен». На всякий случай включили оправдательный пассаж о самом короле и его семье. «Они действительно стоят в стороне от этого во многом безвкусного спектакля, который разыгрывается в последнее время», — писал автор передовицы Артур Энгберг[168]; кстати, через четырнадцать лет он станет губернатором Вестернорланда и важным чиновником его королевского величества.

Но сей диссонанс совершенно утонул в громе монархических оркестров. Забавно, что вечером пара разлучилась, и слышали, как Леопольд иронически заметил, что он, мол, самый несчастный на свете женатый мужчина, который вынужден покинуть невесту перед брачной ночью; однако для пары, каковой предстояло стать монархами в католической Бельгии, до церковного венчания об этом и речи быть не могло.

Сказочный ореол и иконный образ королевы Астрид определенно сохранились и в Бельгии. Свидетельства настолько единодушны, что можно лишь сказать: Швеция стала популярна в этой маленькой стране меж Голландией и Францией, откуда родом наши валлоны[169]. Когда новоиспеченная кронпринцесса Астрид прибыла на корабле в Бельгию, Леопольд взбежал по сходням на борт, юная невеста шагнула навстречу, и они поцеловались на радость фоторепортерам. Доказательство нежности так старательно увековечили, что один из сотрудников «Дагенс нюхетер», выбившись из сил, сочинил едва ли не лучшую подпись к фото за все столетие: «Поцелуй, вид с севера».

Что же снискало Астрид такую безумную популярность? Над этим стоит поразмыслить. Из рассказов давних одноклассников следует, что она была очень милой девочкой без особых способностей, которая чуть что, по всякому поводу, ударялась в слезы; на конфирмации она плакала не переставая. Благовоспитанная домашняя девочка того старосветского образца, какой мы сейчас вряд ли в состоянии себе представить. Славная, до ужаса инфантильная и малообразованная — вот такой портрет возникает перед глазами. В школе она, по-видимому, являла собой бесцветную фигуру, но определенно расцвела, когда стала учиться на курсах по уходу за детьми. Внешне слегка необычная из-за большого рта, она была высокая и изящная — когда не рыдала. Одетая, как надо, Астрид действительно выглядела очень красивой на хорошо сделанных фотографиях. Французский давался ей с большим трудом, а теперь надо было говорить и по-французски, и по-фламандски. То, что она на обоих языках говорила «с пикантным акцентом», как принято отзываться о королевских особах, было, вероятно, преимуществом в бельгийских языковых баталиях.

Все, кто при сем присутствовал, впоследствии в один голос утверждали, что плаксивая девочка-подросток с неважнецкими школьными оценками быстро вошла в роль королевы; вероятно, это кое-что говорит о роли королевы. В быстром темпе она родила дочь Жозефину и двух сыновей — Бодуэна и Альберта. В 1934 году ее пятидесятидевятилетний свекор король Альберт Бельгийский во время рискованного альпинистского восхождения сорвался со скалы и разбился насмерть. Помимо альпинизма, одним из его любимейших хобби были легкомысленные дамы из окрестностей Остенде. Однако, как мы увидим, череда несчастий на нем не закончилась. Леопольд стал королем Леопольдом III, и Астрид полтора года успела побыть королевой.

В Швейцарии, во время автомобильной поездки по берегу Фирвальдштеттского озера, королева, которой еще и тридцати не исполнилось, изучала лежащую на коленях карту, на которую бросил взгляд и ее муж, сидевший за рулем. Этого оказалось достаточно — машина врезалась в бетонный бортик, съехала с дороги, налетела на дерево и скатилась в воду. Леопольда и Астрид из автомобиля выбросило. Она ударилась головой о дерево и через несколько минут умерла.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Ужасное несчастье, разумеется, закрепило легенду о сказочной принцессе с Севера. Пожалуй, она не допустила ни одной оплошности, не устроила ни одного скандала, не наступила никому не любимую мозоль; наоборот, за восемь лет, проведенных в Бельгии, успела создать себе как раз такой имидж, какой положено иметь конституционным монархам. Бытовало мнение, что, став кронпринцессой, она вмиг повзрослела, но во многом осталась все той же высокой и изящной девушкой из стокгольмского Эстермальма. Сестре Мэрте, в ту пору тоже кронпринцессе, она сказала, когда Леопольд стал королем: «Ты понятия не имеешь, как замечательно быть королевой!» Может, она впрямь была так прелестна, как пишут? Откуда нам знать.

Несчастный случай на Фирвальдштеттском озере, неподалеку от деревни с немыслимым названием Кюснахт[170], оставил троих бедных детишек без матери. Младшему Альберту только-только исполнился год. Но сама Астрид была избавлена от тяжелой и мучительной судьбы. Ведь пятью годами позже Леопольду пришлось капитулировать перед танковыми армиями Гитлера, и пусть даже это был неизбежный шаг, Леопольд все же слишком уж унизил себя перед победоносными немцами[171]. Предположительно он уже при жизни Астрид не пользовался особой популярностью; складывается впечатление, что человек он был скучный, с авторитарными наклонностями, а вдобавок из тех, что терроризируют окружающих своими эксцентричными замашками. Когда он увлекался вегетарианством, Астрид не разрешалось есть мясо; однажды она улучила время и приготовила себе и подруге ростбиф с кровью, а Леопольд неожиданно вернулся домой раньше, и им с подругой пришлось поспешить с тарелками вон из дома, чтобы не травмировать его. Вторично Леопольд женился на женщине, которая имела скандальную репутацию и популярности ему не прибавила. После войны большинство в 57 процентов фактически все еще желало его возвращения из швейцарского изгнания, но значительное меньшинство еще более решительно желало этому воспрепятствовать. Помимо языковых споров, всегда разделявших Бельгию надвое, возникла новая трещина, что стране было уже не по силам. В 1950-м Леопольд сдался и «ушел в отставку», а в июле 1951-го официально отрекся от престола, уступив место своему и Астрид сыну Бодуэну, тихому и спокойному человеку, который скончался бездетным в 1993 году, после чего на трон взошел его брат Альберт, отец двух сыновей и дочери, нареченной именем Астрид.

Дочь королевы Астрид Жозефина в свое время сочеталась браком с великим герцогом Люксембургским.

После смерти королевы Астрид минуло шесть десятков лет, и поколение, которое всерьез воспринимало магию вокруг ее имени, уже ушло. Папенька ее, скаут по натуре, настойчиво внушал ей, что она совершенно обыкновенная шведская девушка. Но обыкновенные девушки не привыкли к русской икре, которая вкуснее всего на свете. И парижские парки их именами не называют, а в честь Астрид назвали — он расположен у моста Альма; не считая Густава V, она единственная, кого парижане удостоили такой чести. Ни одна из женщин в династии Бернадотов даже не приблизилась к такому блеску, каким окружено ее имя. И пусть радуются, ведь для этого нужно безвременно умереть.

Поколение принца Бертиля. Правнуки Оскара II

Если бы шведский королевский дом не действовал столь саморазрушительно и упрямо, это поколение династии оказалось бы куда многочисленнее. Два сына Густава VI Адольфа, женившись, были выведены из королевской семьи и престолонаследия, как и их кузен, сын Вильгельма — Леннарт. Старший из пятерых детей Густава VI Адольфа безвременно умер.

В результате ныне к этому поколению относятся всего двое: герцог Халландский и вдовствующая королева Дании, и хотя эта последняя, как говорят, изо всех сил, точно Сизиф, старалась повысить престиж Швеции в прелестной Дании, все-таки в первую очередь она уже шестьдесят лет датская королева.

Прежде чем стать королевой Дании, она была шведской принцессой Ингрид, а ее брат принц Бертиль, герцог Халландский, принадлежит, кстати говоря, к последнему поколению стокгольмцев, которое совершенно естественно произносит по-шведски «dronningen». Прежние поколения Бернадотов вдобавок грассировали, но молодым поколениям это уже не свойственно.


Сколько же Бернадотов, не принадлежащих к династии, в этом поколении?

Из внуков принца Оскара шестеро достигли зрелого возраста. Кроме того, сюда же относится дочь Карла-младшего — Мадлен.

Эти семеро плюс трое «выштрафившихся» в данном поколении (Леннарт, Сигвард и Карл Юхан) суть десятеро Бернадотов за пределами династии в поколении правнуков Оскара II.

Как мы помним, все шведские Бернадоты ведут происхождение от Оскара II.

ПОКОЛЕНИЕ ПРИНЦА БЕРТИЛЯ

В династии

Королева Ингрид

Принц Бертиль

Вне династии

1. Внуки принца Оскара:

Дагмар

Нильс

Оскар (р. 1921)

Клас

Фольке-младший (р. 1931)

Бертиль (р. 1935)

2. Дети принца Карла-младшего:

Мадлен


Трое «выштрафившихся» в этом поколении

Сигвард

Леннарт

Карл Юхан

Ингрид, которая выступала по радио, а затем выучила датский

Почему-то для веселых монархистов намного романтичнее выдать замуж принцессу, чем женить принца. Вся страна превращается в этакую счастливую тетушку. Роялистская часть Швеции, а в особенности пресса, горела желанием выдать замуж трех дочек принца Карла. Затем настал черед Ингрид, единственной дочери кронпринца (будущего Густава VI Адольфа). В 1935 году она сочеталась браком с датским кронпринцем Фредериком; а потом минуло более четверти века, прежде чем Тетушка Свея могла вновь достать кружевные платочки и утирать ими свадебные принцессины слезы.

Свадьба была неповторимым событием, по случаю которого газеты опубликовали не только необычайно длинный маршрут кортежа новобрачных, но и маршрут, каким в открытом авто проследуют от Центрального вокзала к Дворцу бельгийские король и королева. В частности, они проехали мимо старого здания «Дагенс нюхетер» в районе Клара, разукрашенного и увешанного флагами. Фоторепортажи во всех газетах являли собой нечто исключительное. Население других районов Стокгольма сетовало, что новобрачные прокатились только по Эстермальму: Страндвеген — Нарвавеген — Карлавеген и обратно, домой. Полиция серьезно объясняла, что выбор пути кортежа продиктован тщательным изучением транспортных проблем. «Так мы и поверили», — ворчали сердитые роялистки из Сёдермальма и с Кунгсхольма. И во всеобщем праздничном ажиотаже кто-то даже предложил в качестве свадебного подарка передать Дании «тронный балдахин из Кронборга», в свое время захваченный Карлом X Густавом в качестве военного трофея; шведским роялистам, которые до тех пор понятия не имели, что сей балдахин вообще существует и висит себе в Национальном музее, прямо-таки загорелось вернуть старое тряпье в гамлетовский замок; но дело кончилось ничем.

По радио передавали прямые репортажи со свадьбы, датские газеты публиковали смешные шаржи.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Мало того. Немногим раньше молодая красивая принцесса лично выступила по шведскому радио, «ясный, отчетливый и слегка бернадотовский голос звучал, наверно, во всех шведских домах, где есть радиоприемники, в 19.15» 20 мая 1935 года. Событие настолько примечательное, что «Грёнчёпингс веккублад» вскоре напечатала приветственное стихотворение Альфр-да В-стл-нда под названием «Принцесса выступает по радио». Это был парафраз стихотворения Снойльского о короле Эрике, играющем на лютне, ведь в то время можно было намекать на шведскую поэзию — все знали, о чем речь.

Принцесса Ингрид, не в пример братьям, не посещала обычную школу, она получила домашнее образование, как прежде полагалось благородным девицам, которым надлежало уметь играть на фортепиано, говорить по-французски и рожать детей. По мнению многих, девочка эта действительно была самой способной из пятерых детей. Возможно, она стремилась к основательной учебе; приехав в Копенгаген в качестве датской кронпринцессы, Ингрид, по отзывам прессы, изучала датский язык и культуру с потрясающей энергией и дотошностью, и все хвалили высокий уровень ее активного владения датским языком, в том числе произношение. А ведь освоить датский не самая легкая задача, тем более для взрослого человека. В результате, когда король Фредерик умер и королевой стала принцесса Маргрете, фолькетинг постановил, что регентшей в случае отъездов дочери будет вдовствующая королева Ингрид; пожалуй, это уникальный случай в истории конституционных и неконституционных монархий.

Ее муж Фредерик неизменно производил блестящее впечатление на не слишком монархически настроенных граждан в скандинавских странах — держался непринужденно, носил трубку в зубах и финку под пиджаком. Его долговязая фигура, оттопыренные уши и ручищи как лопаты были скорее под стать какому-нибудь портовому грузчику из Нюхавна. Пит Хейн[172] посвятил ему в связи с какой-то знаменательной датой следующие строки: «Во Фреденсборгском дворцовом парке есть небольшой цветник. На газонах стоит обыкновенная табличка — в частном саду королевской четы, открытом для всех. Только надпись на табличке необычная: “По траве ходить разрешается”. Вот что такое королевская особа».

Да, король Фредерик со своей трубкой, и татуировками, и увлеченным дирижированием симфоническими оркестрами (он это умел) умудрился оправдать все завистливые предрассудки, с какими мы, шведы, относимся к Дании.

Произнося спич на свадьбе дочери, он мог сказать «мы с мамой», так что у всей Дании вкупе с ним самим на глаза наворачивались слезы, а на одном флотском юбилее у старого морского офицера у него с горечью вырвалось: «Теперь мне и командовать не дают. Слишком я стал благородным! Как адмирал даже собственного корабля не имею. Ни собственного вымпела у меня нет, ни телеграфа. Но моя любовь к морю не умрет никогда».

Во время праздничных торжеств, когда ему надоедало стоять на балконе Амалиенборга и махать рукой, он кричал в мегафон верноподданному датскому народу: «А сейчас пойдем домой и позавтракаем!»

Позавтракаем на датский манер, не на шведский. Датский завтрак — это другое, им куда легче заманить народные массы в дома.

К тому же Фредерик, как говорят, был настоящим социал-демократом, а не просто благожелательно настроен к реформам, как шведские королевские особы, о которых ходили такие слухи. Во время гитлеровской оккупации он не скрывал своего недовольства ситуацией, да и кронпринцесса Ингрид не делала секрета из своей неприязни к немцам. В 1941 году профессора Свена Тунберга[173], «шефа информационного управления», даже отрядили в Данию, чтобы призвать кронпринцессу к «большей осторожности, ради династии». Разговор этот состоялся, вероятно, по заданию короля Густава и был воспринят весьма неблагосклонно. И пожалуй, это вполне понятно. На самом деле, как заметил один умный человек, для династии — если подумать о будущей свободной Дании — позиция Ингрид была как раз правильной.

Задним числом может показаться, что между супругами царила полнейшая идиллия, но это не так. Фредерик бывал капризным; судя по тому, что он говорил своим друзьям-морякам, можно предположить, что королевская стезя совершенно его не привлекала, вдобавок он питал слабость к алкоголю. В результате Ингрид забрала детей и уехала к отцу в Софиеру, дав Фредерику понять, что надо сделать выбор: либо она, либо бутылка. И все изменилось к лучшему. Так рассказывают люди, полагающие себя посвященными.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Другие же посвященные утверждают, что случилось это еще прежде, чем у них появились дети.

Как бы то ни было, Фредерик время от времени позволял себе кружечку «Туборга». Датчанин без пива не может.

Идею о женском престолонаследии Фредерик отнюдь не одобрял. А ведь у него были три красавицы-дочери, но ни одного сына.

(Да, три красавицы. Когда принцесса Ингрид обручилась с ним, шведские газеты сообщили, что в Дании говорят: «У вас в Швеции такие красивые принцессы, наши-то страшули». А ведь внешность датские принцессы, пожалуй, унаследовали от шведской принцессы Ловисы, дочери Карла XV, которая была королевой Дании.)

Поскольку сына Фредерик не имел, престолонаследником был его брат Кнуд, но датские политики, судя по всему, не считали Кнуда с сыновьями подходящими кандидатурами на королевский пост, и в 1953 году престолонаследницей стала Маргрете, старшая дочь Ингрид и Фредерика, а в 1972 году, после смерти Фредерика, она сделалась королевой Дании, безусловно, самой удачной монархиней в Скандинавии и даже во всей тогдашней Европе. Клаус Рифбьерг[174] и тот с восхищением писал о ее остром уме, добром нраве, изящных длинных датских ногах и умении тяпнуть бутылочку пивка на борту корабля.

Ну-ка, переберите европейских королев и прикиньте, которая из них способна — вдобавок с сигаретой в другой руке — прямо из бутылки хлебнуть пива при всем честном народе, а после этого лишь приобрести еще большую популярность и стать еще больше королевой. Представьте себе Сильвию пьющей прямо из бутылки, если можете. Не выходит? А британскую Елизавету II? Тоже не выходит?

Вот то-то и оно.

История о браке Маргрете II с «принцем» Хенриком, которого свекровь Дания поначалу не слишком жаловала, и истории о том, как ее сестра Бенедикте вышла за немецкого князя, как малышку Анне-Марию выдали за Константина II Греческого и как она со временем стала экс-королевой, когда он стал экс-королем, — все они наверняка весьма любопытны, но в этой книге им места нет. Зато надо отметить, что младший из сыновей Маргрете, принц Йоаким, весной 1995 года женился на прелестной девушке из Гонконга Александре Мэнли — по образованию она коммерсант. С датской монархией всегда было что-то неладно.

И несмотря на язву желудка и проблемы в начале семейной жизни, вполне бодрая, хоть и слегка согбенная восьмидесятипятилетняя вдовствующая датская королева Ингрид летом 1995 года шагала по Лейонсбаккен в Стокгольме вместе с многочисленным обществом, собравшимся по случаю совершеннолетия кронпринцессы Виктории; именно здесь семьдесят пять лет назад она шла в скорбной процессии за гробом матери, здесь же в 1935-м проезжала в свадебном кортеже со своим женихом Фредериком.

В эпоху, когда политики сменяют друг друга, как фигурки в самодельном барометре, датская монархия сохранила за собой поддержку народа во многом благодаря своей непрерывности.

Когда отец Фредерика, король Кристиан, выезжал весной в загородную резиденцию, он всегда перед отъездом надраивал велосипед.

Датскую монархию упразднить не просто.

Вдовствующая королева Дании Ингрид скончалась 7 ноября 2000 года.

Добряк Берра

В 1995 году, в День шведского флага, в Скансене разыгрался характерный трогательный спектакль. Когда все важные персоны с охраной разместились на особой небольшой трибуне, на щебенчатую площадку зарулил черный автомобиль. Перво-наперво выгрузили кресло-коляску, а затем из машины выбрался высокий морщинистый старик и осторожно прошагал к своему креслу. Трибуна с почетными гостями совсем не по-шведски спонтанно разразилась аплодисментами, и в порядке исключения шведский народ ощутил известную солидарность с почетными гостями. Принц Бертиль снова был на посту. Невзирая на преклонный возраст и множество проблем со здоровьем, принц Бертиль был на посту. Берра всегда был на посту, как штык.

Принца Бертиля (р. 1912) шведский народ неизменно воспринимал как «нашего, а не ихнего». Такое ощущение возникло у шведского народа в немалой степени благодаря прессе, а также выступлениям Бертиля по телевидению. Шведские журналисты очень его любили, а это дано далеко не каждому.

Все дело в его самоироничной, простой, непринужденной манере поведения и доброжелательности. На протяжении многих лет критики по его адресу было очень мало — разве только за кое-какие высказывания консервативного характера, вроде того, что детей иной раз не грех и выпороть (на другой день пригладили до «отшлепать») и что автомобильные воры заслуживают того же (тут приглаживать не стали); за то, что в красные шестидесятые он однажды поддержал некоего промышленника, заявившего, что критиковать Соединенные Штаты непозволительно. Правда, за это его критиковал один только К.-Х. Херманссон, шведский-то народ на подобные высказывания всегда плевать хотел, даже когда в них кое-что и было; замечание, что телесные наказания детям только на пользу, вызвало энергичные комментарии на первых полосах столичной прессы, но читатели особого интереса не проявили, возможно, потому, что трудно представить себе, чтобы принц Бертиль отвесил непослушному ребенку что-нибудь посильнее весьма умеренного шлепка.

Оке Ортмарк так высказался в 1969 году о принце Бертиле: «Книжных интересов у него нет, и особенно одаренным его не назовешь. Взгляды его по большинству вопросов традиционно консервативны и излагаются без особых раздумий». Как сказано выше, принц компенсировал это веселой, оптимистичной натурой и здравым смыслом, вполне достаточным, чтобы хорошо делать свое дело.

Принц Бертиль — прекрасное подтверждение давнего тезиса, что важно не что говорят, а как говорят; эта мысль сродни радикальной в свое время теории искусства, что форма есть содержание.

В наши дни он по возрасту уже отошел от будничной представительской деятельности, и более молодое поколение знает о нем не слишком много. Но в пятьдесят лет к нему неплохо подходила характеристика: «в сознании общества он — упитанный, любящий поесть и погонять на автомобиле мужчина средних лет, а также не слишком глубокомысленная знатная особа».

В 1956-м в прессе состоялись короткие дебаты о том, допустимо ли ездить с такой скоростью, с какой принц Бертиль вез президента Кекконена[175] из Дворца во Флоттсунд. Писатель Боссе Густафссон, исходя из газетных данных о времени отъезда и прибытия, вычислил убийственную скорость 120–150 км/час на свободных участках трассы (в ту пору такие были) и запротестовал. Чтобы дать Густафссону побольше материала, известный гонщик Раймонд Шёквист выступил в роли испытателя — принца Бертиля никто не спрашивал — и прокатил Боссе Густафссона тем же маршрутом «на принцевой скорости». После поездки Боссе Густафссон вежливо заявил, что рядом с гонщиком определенно чувствовал себя увереннее, чем с многими другими водителями на прогулочной скорости, однако все равно считает подобную езду недопустимой, так как это «соблазняет других на убийственное безумие». Иных комментариев не последовало.

Короче говоря, Бертиль, многие годы наследный принц Швеции, предпоследний сын Густава VI Адольфа, всю свою долгую жизнь отличался веселым и добрым нравом и надежностью. В награду он снискал любовь народа. Еще в Лундсберге, в элитарной школе для мальчиков, именно принц вызывался играть девушек в школьных спектаклях: надо так надо. Когда перед важной поездкой в США, сопряженной с множеством представительских обязанностей, папеньку-кронпринца настиг приступ мочекаменной болезни, его заменил принц Бертиль, в общем-то слишком юный. Когда Швеция решила закупить в США эсминцы и в делегации требовался человек, знакомый с Рузвельтом, принц Бертиль снова был на посту; возможность купить корабли Швеция получила, правда они оказались слишком большими и старыми.

После войны принц подумывал стать бизнесменом и жениться, хоть и утратил бы в результате место в королевской семье, но старший брат погиб в авиакатастрофе, в запасе оставались только немощные и глухие старики — принцы Карл, Евгений да Вильгельм, — и лояльный, как всегда, принц Бертиль снова исполнил свой долг. Тридцать лет он откладывал свадьбу, оставаясь замом главы государства и коммивояжером по делам королевской популярности. Шведские промышленники-экспортеры полюбили его. Имея в багаже королевскую особу, откроешь любую дверь, а этот принц был человек открытый, жизнерадостный, one of the boys[176], и без необходимости в дела не вмешивался.

До Бертиля председателем Центрального спортивного союза был кронпринц Густав Адольф, а затем — брат Густав Адольф. Когда в 1947-м тот погиб и Союзу потребовалась новая королевская особа — что сделал Берра? Берра выручил, занял сей пост.

Хотя времена изменились и даже выборы принца не проходили без обсуждения. Легендарный вермландский богатырь Карл Альберт Андерсон[177], председатель Стокгольмского муниципалитета, высказался против принца Бертиля, вполне корректно заметив, что принц, как известно, усердно разъезжает по свету и, вероятно, не всегда будет под рукой. На что принц ответил, что его тем не менее разыскать легче, чем самого Карла Альберта. Принца избрали (ясное дело!), и оба господина со временем подружились.

В конце концов племянник стал королем и вступил в брак; тот самый племянник, ради которого принц Бертиль откладывал собственное семейное счастье, а ведь можно себе представить, что подруга принца три десятка лет твердила, что пора идти к священнику. Берра и тут исполнил свой долг.

Родился он в 1912 году и был предпоследним сыном тогдашнего кронпринца Густава Адольфа, а восьмилетним ребенком остался без матери. В Лундсбергской школе в дисциплинах, требовавших зубрежки, не блистал, в частности по причине легастении, которой страдал наравне со старшим братом Густавом Адольфом и племянником Е. В. К. XVI Г., хотя, сдается, у Бертиля сей изъян был выражен куда слабее. «Я был лентяем, украдкой курил и частенько получал по поведению посредственные оценки», — рассказывал он.

С книжной премудростью Бертиль не очень ладил, зато достиг больших успехов в двух других областях — в спорте и автомобилях. На юношеских фотографиях мы видим хорошо сложенного молодого мужчину, что называется, «спортивного типа». В своей возрастной группе он установил национальный конькобежный рекорд на дистанции 500 м, прыгал с места на 153 см в высоту и на 313 см в длину — ныне эти виды прыжков почти забыты, но в высоту он всего на Зсм не дотянул до национального рекорда, так утверждал сам принц, а старые спортсмены имеют право на подобные утверждения, говоря, что нынешние спортсмены лишь благодаря лучшему снаряжению показывают более высокие результаты, чем герои прошлого. «Кстати, на тренировках я брал и сто пятьдесят восемь, — отмечал принц с законной гордостью и честно добавлял: — Тренировка и соревнования, конечно, вещи разные».

Принц всегда был честным парнем.

Интерес к автомобильному спорту проявился, когда ему было всего одиннадцать и он впервые проехал на машине — дедовом «роллс-ройсе» выпуска 1914 года — по дворцовому парку в Софиеру. По частной территории. В пятнадцать лет он практиковался в мастерских Тулина в Ландскруне, в ту пору это были крупнейшие фабрики в стране. Потихоньку от отца участвовал в гонках на континенте под именем «мсье Адриан», ни много ни мало четырнадцать раз, на «бугатти». Первым его автомобилем был «обёрн-кабриолет», с той поры машин у него перебывало десятков пять — еще в 1962-м он добрался до тридцати. В том числе и «порше», и «Мерседесы-300SL», и «альфа-ромео», и даже «фольксваген» (!) 1951 года; ну а в тридцатые годы «бугатти». Количество, конечно, большое, но ведь он, понятно, иной раз получал машины в подарок. Не следует недооценивать рекламную ценность многочисленных фото принца возле того или иного автомобиля.

В 1960-е годы двор робел вопросов насчет таких подарков и твердил, что «большинство автомобилей королевские особы покупают себе сами»; однако еще в 1955-м принц Бертиль чистосердечно признался: «Черт возьми, пиши: бо́льшую часть я получал от фабрик. Не то народ решит, будто я все свои деньги спускаю в автосалонах». Тогда его фаворитами были «астон-мартин» и «порше», вызывавшие у него «детский восторг».

Привычка «переименовывать принцев» в народе не умирает, и услужливая пресса, разумеется, наградила Бертиля прозвищем «автомобилист», а когда после кончины брата Густава Адольфа Бертиль занял его место в спортивном мире, именовали его чаще всего «принц-спортсмен».

Не столь известно, что именно Бертиль первым из Бернадотов был приговорен к уплате денежного штрафа. Обычно считают, что эта «честь» выпала в 1950-е годы Сибилле с ее пренебрежением к железнодорожным шлагбаумам, но дело в том, что одно трагическое происшествие, случившееся в 1920-е годы, пресса позднее обходила молчанием, причем в этом пункте молчание прессы было куда последовательнее, нежели пресловутая и, по правде сказать, далеко не стопроцентная секретность касательно Лилиан Крейг, спутницы жизни принца Бертиля.

В 1928 году его оштрафовали на 500 крон за незаконное вождение: шестнадцатилетний принц имел права только на вождение мотоцикла, однако вел автомобиль во время поездки в Вермланд из Лундсбергской школы. Товарищ, который был сыном владельца автомобиля и имел шоферские права, но пустил принца за руль, отделался штрафом в 300 крон. За этими приговорами стоял несчастный случай со смертельным исходом, подробно освещенный в тогдашних газетах. Лето в тот год выдалось дождливое, состояние шоссе было никудышное, и на крутом спуске Бертиль не справился с управлением, машина сошла с дороги и перевернулась, в результате четверо из шестерых юнцов, в том числе принц Бертиль, оказались зажаты под ней. Восемнадцатилетний Карл Эдвард Термениус скончался от полученных травм, остальные отделались легкими повреждениями.

Отец принца Бертиля, кронпринц Густав Адольф, лично приехал в Лундсберг и указал «губернскому прокурору, как важно провести дознание обычным порядком, не принимая во внимание, что за рулем сидел принц Бертиль». По-видимому, с самого начала остальные парни заявили, что погибший, который сидел рядом с принцем, изрядно виноват в аварии. Судя по отчету дознавателей, погибший правой рукой схватил принца Бертиля за плечо, когда машину повело в правый кювет, а левой рукой дернул руль, отчего автомобиль резко бросило влево, и он сошел с дороги. Первое впечатление — попытка выгородить принца, однако даже брат погибшего подтвердил, что обстояло именно так, а это значительно повышает доверие к изложенной версии.

Принц Бертиль не единственный, кто угодил в канаву по причине неумелого вождения. Спустя семьдесят лет это событие любопытно, в частности, тем, что впоследствии нет никаких сообщений об автомобильных авариях с участием принца Бертиля, хотя он все время разъезжает по Швеции, по континенту и даже по гоночным трассам. В 1932-м его «обёрн» с номером «А 12» потерял на стокгольмской Свеавеген заднее колесо, но без каких-либо серьезных последствий. О принце Бертиле нет таких сообщений, как о принце Вильгельме с его бесконечными авариями, столкновениями и заносами, или о принцессе Сибилле с ее мелкими столкновениями, или о датском королевском семействе, которое регулярно попадает в канавы. Но еще любопытнее, что о той аварии больше никогда в прессе не упоминали, по всей видимости, о ней начисто забыли. Копаясь в архивах, автор этой книги отыскал лишь газетные статьи, относящиеся непосредственно ко времени аварии. А позднее обнаружил рассказ о данном несчастном случае в скромной и честной биографии «Принц Бертиль» (1992), написанной Фабианом ав Петерсенс; должно быть, впервые за шестьдесят четыре года там шла речь о несчастном случае со смертельным исходом на крутой вермландской дороге. В своих надиктованных «мемуарах» («Принц Бертиль рассказывает») принц не упоминает о трагическом инциденте, и это вполне понятно. Против многих десятилетий молчания, окружающего аварию 1928 года, возразить нечего; хорошо, что замешанность подростка в трагическом инциденте не омрачила его взрослую жизнь. Но когда сегодня пишешь историю восьмидесятилетнего народного любимца, принца-автомобилиста, эта авария добавляет довольно важный штрих к его портрету.

После школы принц проходил военное обучение на флоте. Он хотел стать летчиком, но разрешения не получил. Начальную подготовку прошел на паруснике, военном бриге «Фалькен» (старое название широко известного впоследствии учебного судна). В 1931–1932 годах он находился на борту старого броненосца «Фюльгья», когда сия музейная посудина совершала дальний поход аж до Сингапура и Бомбея. В 1935–1937 годах принц служил заместителем военно-морского атташе в Париже, но, что примечательно, позаботился заодно получить коммерческое образование в аудиторской фирме и в одном из крупных банков. А также заложил основы сохраненного на всю жизнь интереса к хорошей еде, который облагородил, закончив кулинарные курсы в школе рестораторов «Кордон блё».

Должность в Париже была способом удалить принца от неподходящей с точки зрения двора молодой особы Маргареты Брамбек, тоже связанной с автомобилями, поскольку она была дочерью инструктора по автовождению. В 1934-м Бертиль просил у отца разрешения жениться на ней, но получил решительный отказ. Дедушка-король велел ему годика два поразмыслить и все это время не встречаться с барышней Брамбек. Свою первую квартиру в Париже Бертиль украсил ее фотографиями. Вернувшись из Парижа, он в 1936-м еще раз попытался получить разрешение на брак с нею, и снова ответом был отказ. Позднее Маргарета Брамбек вышла за известного архитектора Андерса Тенгбума.

Но до Лилиан Крейг самой большой любовью в жизни принца Бертиля была Антуанетта Деккер, дочь хельсинкского богача Вальтера Деккера, выросшая в Швеции. По отцу очень сильно ударил крах Крюгера[178]. Антуанетта Деккер, или Туанон, имела репутацию femme fatale и очень нравилась мужчинам. Познакомились они в Париже и продолжали встречаться в Швеции; в Париже можно было видеть машину принца у ее дома в любое время суток, а в Швеции она ездила повидаться с ним в Карлскруну, где он служил в годы войны; во время неоднократно описанной поездки в США в 1938 году она тоже часто появлялась в его обществе. Когда в войну Бертиля послали в Лондон, причина была та же — отправить его подальше от нежелательной молодой дамы, и, как и в Париже, он встретил другую приятную молодую особу. Обычная история с жизнерадостными холостяками.

В годы мировой войны принц-автомобилист Бертиль поначалу служил командиром торпедного катера Т-4. В 1942-м он прибыл в Лондон как заместитель военно-морского атташе; полностью отвлекаясь от вышеупомянутой причины командировки, можно расценить это назначение как знаменательный акт, ведь к союзникам направили молодого офицера, очень близкого к трону, а вдобавок представителя шведского флота, который традиционно отличался проанглийской ориентацией. Ввиду этого Бертиль, разумеется, встречался с Черчиллем, чья экспансивная натура, а особенно способность поглощать крепкие спиртные напитки произвели впечатление даже на шведского морского офицера. Молодой Бернадот высоко ценил и Черчилля, и Рузвельта, а вот с Шарлем де Голлем ему пришлось туго. «Он казался натянутым и обидчивым. С трудом идущим на контакт. А я всегда соблюдал особую осторожность с людьми, которым явно недостает чувства юмора». Суждения о де Голле интересны, поскольку свидетельствуют, что простому и непринужденному принцу хватило ума понять, что в данном случае его приятной мальчишеской общительности недостаточно, чтобы завязать контакт.

Нейтральная Швеция поддерживала отношения со всеми, не только с Западом. Армия закупала самолеты и корабли в Италии, а в апреле 1941 года принц Бертиль в составе официальной шведской делегации знакомился на месте с вооружением немецких подводных лодок. Эта поездка тоже упоминается в мемуарах, которые Бертиль надиктовал и выпустил в 1983 году; но там нет ни слова ни о Маргарете Брамбек, ни об Антуанетте Деккер, ни об аварии 1928 года. А ведь книга только бы выиграла, вдобавок в любом случае стыдиться ему нечего. Но в мемуарах зачастую много о чем не упоминают.

30 августа 1943 года в Англии на вечеринке у близких друзей молодой военно-морской атташе познакомился с очаровательной англичанкой, которая работала на радиозаводе и вдобавок добровольно служила медсестрой. Звали ее Лилиан Крейг — по метрике «Лиллиан», как установили дотошные генеалоги, — и уже три года она была замужем за шотландским актером, каковой, однако, находился в отсутствии; развод она получила только в 1947 году. Так что несколько лет принц Бертиль жил с чужой женой. В войну не очень-то зацикливаются на таких вещах. Лилиан Крейг, урожденная Дэвис, родилась в самой что ни на есть простой семье, отец ее был солдат и складской рабочий, а дед — «матрос», «кочегар», — судя по всему, с бабушкой в браке вообще не состоял. Королевским домам по всему свету наверняка бы не помешало принять в свой круг чуть больше таких людей. Когда отношения Бертиля с братом Сигвардом и его женой Марианной мало-помалу испортились, те не преминули отпустить язвительные замечания по поводу происхождения уже официально признанной принцессы Лилиан.

Между нею и шведским принцем мгновенно пробежала искра. Встретились они то ли на вечеринке, то ли в ночном клубе, но сведения, будто знакомство произошло в результате того, что Бертиль защитил ее, нокаутировав какого-то противного типа, явная выдумка. Версию ночного клуба обыкновенно опровергают, предположительно потому, что желают опровергнуть и информацию, будто она выступала в ночных клубах не то как танцовщица, не то как певица. Словно выступать в ночных клубах более зазорно, чем их посещать.

Во время одной из ночных бомбежек принц Бертиль нашел Лилиан в ее квартире как раз в том районе, где падали бомбы, — перепуганная, она спряталась под кучей одеял и подушек. Если верить принцу Бертилю (а почему бы нет?), он тщетно пытался найти для нее более безопасное, но вполне респектабельное жилье в отелях и в других местах, а в конце концов махнул рукой и решительно перевез ее к себе.

История о принце Бертиле и его Лилиан — трогательная сказка о двух не особенно примечательных людях, которые прекрасно ладят друг с другом, но женятся лишь через тридцать три года. Шведская пресса вообще долгое время никакого шума не поднимала, только в конце пятидесятых годов несколько раз публиковала в форме заметок английские слухи про шведского принца и «певичку», или «актрису», или «танцовщицу» Лилиан Крейг, которая, кстати говоря, снялась в нескольких фильмах. Однако Бертиль, который был в хороших отношениях с журналистами и пользовался доверием, поскольку всегда был безотказным человеком, рассказал прессе, как обстоит дело, и просил больше об этом не писать, и в целом его просьбу выполнили. В 1962-м, когда Бертилю исполнилось пятьдесят, он сказал как-то, что во Дворце (который он порой называл Бонбоньеркой) относятся к прессе слегка старомодно и не могут обойтись без пресс-секретаря. Сам он являл яркий пример того, что люди с надлежащими задатками в оном не нуждаются.

Зарубежная бульварная пресса, не знавшая о существовании миссис Крейг, годами женила принца то на одной даме, то на другой. Оно и понятно — высокий, статный холостяк, хотя одно время несколько полноватый, так что злобный «Экспрессен» называл его «принц-жирнюга» (явное преувеличение). В тридцатые годы его женили на Юлиане Голландской, как и большинство других неженатых королевских особ мужского пола в то время, а в пятидесятые — на принцессе Маргарет, и, пожалуй, самое примечательное: журналисты были совершенно уверены, что часто живший на Ривьере принц соединит свою жизнь с писательницей Франсуазой Саган. Всему виной поездки на машине. Только вот на ривьерской вилле сидела подруга-англичанка. Карл Герхард отметил поездки принца Бертиля на юг Франции куплетами «Затесалась кошка к горностаям».

В 1962 году на вопрос светского репортера «Экспрессен» Ёсты Оллена о миссис Крейг принц ответил так, что было ясно: он заранее продумал, что сказать. «Верно, я знаю ее много лет, но мы просто добрые друзья. Англичане здорово умеют выдумывать. — А затем изящная концовка: — И глубокое заблуждение — считать, будто я обещал отцу не жениться на ней».

Такого рода высказывания можно трактовать по-разному.

Еще в 1957 году хорошо осведомленный английский источник отмечал, что эти двое жили вместе и на Ривьере, и в Стокгольме и что «the people of Sweden are not critical of the private life of the popular prince they all call ‘Berra’»[179].

И о корпулентности принца говорили разве только, что он сбросил пятнадцать кило с помощью специального меню, которое придумал сам. В обычный воскресный день меню, составленное сообща с домоправительницей Ингой Хоканссон, выглядело так. Завтрак: чай, томатный сок. Обед: камбала на гриле со шпинатом или говяжье филе на гриле со спаржей; кофе. Ужин: пол-омара, цыпленок на гриле с помидорами и зеленым салатом; ананасный компот, кофе.

Действительно, вот так худеет член Гастрономической академии. Найдутся люди, готовые худеть таким манером целый год, были бы деньги. Ну и домоправительница…

Когда отцу, королю Густаву VI Адольфу, исполнилось девяносто, миссис Крейг была приглашена на официальные торжества, а через три года после смерти старого короля произошло следующее: «Когда Карл Густав женился, я пришел к молодому королю и сказал: “Послушай, раз теперь ты можешь обзавестись престолонаследником, я сам решил жениться, хочешь ты этого или нет”».

И племянник, моложе дядюшки на тридцать шесть лет, милостиво поддержал женитьбу принца Бертиля. За лояльность, с какой долгие годы неизменно исполнял свой долг, Бертиль был вознагражден: сохранил титул принца и даже сделал принцессой даму сердца, чем порадовал ее больше, чем можно было ожидать; по случаю помолвки состоялось интервью, и журналисты отметили, то Лилиан Крейг по-шведски говорила плохо (как многие англичане в Швеции, поскольку все худо-бедно норовят блеснуть перед ними своим хорошим английским), но собиралась брать уроки, так как ей предстояло стать шведской гражданкой. Шведский народ нашел все это весьма милым, однако не без причины призадумался, отчего жениха и невесту заставили ждать тридцать три года.

А Кид Северин смог всерьез начать карьеру под девизом «Ни дня без строчки о принцессе Лилиан». И сердиться тут особо не на что, ведь королевских особ у нас всего семь — королевская семья, принц Бертиль с принцессой Лилиан, ну и принцесса Красного Креста Кристина. С помощью на удивление хорошего для фоторепортеров стилиста Кида Северина щебетунья принцесса Лилиан восполняет квоту за нескольких королевских особ старого образца.

Поскольку люди не молодеют, а совсем наоборот и как внутренне, так и внешне отражают смену времен года и возрастов, принц Бертиль с годами стал походить не на грустного боксера, а на философическую борзую. Вот уж много лет как его спортивная активность свелась к медитативной французской игре в шары, каковая не в последнюю очередь благодаря принцу Бертилю и в Швеции приобрела большую популярность. В 1986 году принц перенес операцию на сердце, ему вживили искусственный клапан, а беспрерывное курение вызвало проблемы с дыхательными путями. Со временем у него, как у отца, явно возникли небольшие нарушения равновесия, связанные с ухудшением слуха; летом 1994-го он почувствовал себя так плохо, что упал, сломал бедро и перенес новую операцию. Однако не прошло и года, как он вновь появился под знаменами в День шведского флага.

Берра всегда исполнял свой долг, всегда был на посту.

Принц Бертиль скончался 5 января 1997 года.

Поколение Карла XVI Густава

В королевском доме к этому поколению относятся пятеро — Е. В. К. XVI Г. и четыре его сестры: Маргарета, Биргитта, Дезире и Кристина.

Зато в нединастической части рода насчитывается двадцать пять Бернадотов. Кто именно — расскажем в одной из следующих глав; а Е. В. К. XVI Г. уже посвящена целая глава в королевской части.

Хагские принцессы

Когда пожилые шведы описывают давнюю Швецию, «дом для народа», им вспоминаются легковой «Вольво-444», золотая медаль футбольной команды на лондонской Олимпиаде 1948 года, фильмы с Сиккан Карлссон[180] и многое другое, безвозвратно канувшее в прошлое, забытое всеми, кроме стариков, — ну и четыре хагские принцессы.

О хагских принцессах писали песенки, они появлялись с игрушками и с завитыми волосами и выглядели совершенно очаровательно рядом с красивой мамой, каким-нибудь пони и крошечным младшим братиком, Маленьким Принцем, который временами очень их утомлял, как много позже призналась принцесса Кристина.

Для многих в стране они были как бы второй семьей. Я лично знал одну женщину из рабочего движения, которая голосовала исключительно за социал-демократов, шипела чуть не на все формы власти, включая священников, а в то же время живо интересовалась четырьмя хагскими принцессами и не ведала душевного покоя, пока старшая, Маргарета, наконец-то не вышла замуж. Такие женщины составляли очень большую часть социал-демократического электората, и, зная об этом, политики не слишком муссировали республиканские требования.

О том, что значили четыре хагские принцессы для женского образа у девушек и девочек тех десятилетий, не кто-нибудь, а Сюзанна Остен даже написала пьесу.

Четыре девочки — Маргарета (р. 1934), Биргитта (р. 1937), Дезире (р. 1938) и Кристина (р. 1943). Ежедневная и (в особенности) еженедельная пресса внимательнейшим образом следила за их развитием, сообщая о днях рождения, подарках, конфирмации и состоянии здоровья, как, например, об операции по поводу аппендицита — в ту пору это, похоже, была любимая операция шведских медиков, и выводок принцессы Сибиллы не вполне ее избежал. Когда девочки достигли брачного возраста, пошли слухи о помолвках, и обычными кандидатами были болгарский экс-царь Симеон и кронпринц Константин Греческий; маменька последнего Фредрика, немка по происхождению, очень желала семейного альянса, и они неоднократно посещали остров Корфу, однако Фредрика поссорилась с Сибиллой, тоже немкой, когда та сказала, что такие вопросы теперь нельзя решать через голову самих девушек.

Маргарета и Дезире получили весьма старомодное аристократическое воспитание — швейцарский пансион, несколько месяцев в Париже, чтобы попрактиковаться во французском, обучение домоводству и уходу за детьми; эти умения безусловно полезны, но основаны на старой истине, которая ныне уже вовсе и не истина, а именно: главное для девочки — выйти замуж, а все прочее — пустые мечтания. В ту пору этой истины придерживалось большинство шведского народа, вот как давно это было.

Принцесса Биргитта хотела стать врачом, но не получилось, вероятно, она об этом даже не заикалась. Еще менее подходящей сочли ее идею выучиться на преподавателя лечебной гимнастики, ведь королевской особе не пристало массировать простонародные тела; взамен ей позволили поступить в ЦИФК (Центральный институт физической культуры), как он тогда назывался, и стать дипломированным преподавателем физкультуры. Она отлично смотрелась в тогдашнем гимнастическом костюме, и никто не шумел по поводу того, что она прошла в институт вне конкурса, ведь вообще-то попасть в ЦИФК было непросто, даже с гимназическим аттестатом, а у нее было лишь так называемое свидетельство об окончании средней школы. Но ЦИФК получил широкую рекламу, к всеобщему удовольствию. Вот так обстояло в те времена.

Младшая из девочек, Кристина, в отличие от сестер была способной ученицей и имела интеллектуальные интересы; она посещала в Стокгольме Французскую школу и первой из женщин Бернадот сдала на аттестат, причем в аттестате стояло одно «отлично с плюсом» и шесть «отлично», по-нынешнему — семь пятерок. После выпуска, когда девушки высыпали на улицу, восьмидесятилетний король Густав Адольф находился как раз на Иоанновом кладбище рядом с Французской школой и заявил молодому радиожурналисту Леннарту Свану, что все было «ужасно забавно», — немного погодя Леннарт Сван обнаружил, что это заявление пропало. Магнитофон не записал королевские слова. Однако Леннарт Сван не зря был радиожурналистом: он вернулся к королю и спросил, не может ли его величество повторить те ужасно забавные слова. Короля его незадача так развеселила, что он во второй раз произнес означенную фразу. Порой шведская монархия при отечественных формах умудрялась достичь уровня датских королевских особ.

Принцесса Кристина несколько лет училась в университете, но диплома не получила; надо думать — помешали многочисленные разъезды и представительские обязанности.

В Европе осталось всего лишь семь королевств, а женихов соответствующего возраста и того меньше, ни одну из девочек не удалось выдать за особ, равных по рангу, не в пример принцессам более раннего поколения (где три стали королевами, одна умерла кронпринцессой и одна вышла за датского принца). В частности по этой причине свадьбы хагских принцесс не стали столь пышными спектаклями, да и времена были другие, и в куда более благосостоятельной Швеции королевские торжества соперничали теперь совсем с иными удовольствиями, нежели в двадцатые и тридцатые годы, когда народ высыпал на улицы и украшал дома флагами. Хотя без свадебных кортежей и больших портретов в газетах, конечно же, не обошлось. После свадеб сообщали о ссорах, какие случаются во многих семьях; наибольшее внимание привлекало то, что Маргарета и Биргитта вроде как не выносили друг дружку и старательно избегали встреч. Квартет хагских принцесс распался, а каковы были последствия, будет рассказано ниже.

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Маргарета

Как сообщали, в юности у Маргареты был роман с молодым англичанином знатного происхождения, который играл в баре на фортепиано, он даже приезжал в Швецию и представился старшему поколению родичей принцессы. Король и маменька Сибилла сочли его, однако, неподходящей партией, хотя он носил то же имя, что и один из ведущих британских политиков, сэр Алек Дуглас-Хьюм[181], со временем занявший пост премьер-министра.

Пианист вернулся в Англию и весьма ехидно высказался о своей предполагаемой теще. Судя по всему, решительность старших родичей по меньшей мере уберегла принцессу Маргарету от серьезных огорчений; ведь через десять лет Робин Дуглас-Хьюм покончил с собой по причине неудавшейся карьеры. Ну а тридцатилетняя Маргарета в 1964 году все же вышла замуж за англичанина десятью годами старше ее бизнесмена Джона Амблера. «Свенска дагбладет» отметила, что он хотя и не аристократ, но все-таки лейтенант запаса. У них родились дочка и два сына, и поселились они в роскошной усадьбе. В 1994-м вечерняя пресса сообщила, что дела идут плохо и в семье есть проблемы; принцесса Маргарета переехала в дом попроще, а мистер Амблер — вполне логично — перебрался в паб. Еженедельная пресса даже утверждала, что принцесса намерена вернуться в Швецию.

Биргитта

После замужества и отхода от королевской жизни Маргарета и Дезире избегали огней рампы, а вот принцесса Биргитта, напротив, охотно давала интервью. Замуж она вышла в 1961-м за немецкого принца из рода Гогенцоллернов (пятью годами старше ее), а поскольку сей род «ebenbürtig», сиречь ровня, по причине былого царствования (вплоть до 1849 года), она сохранила свое место в шведском Государственном календаре как член королевского дома. Принц — искусствовед и обладатель десятка имен, в том числе Мария; шведская пресса быстренько переименовала его в Ханзи. (Для газетных колонок подходит куда лучше, чем Иоганн Георг Карл Леопольд Айтель-Фридрих Майнрад Мария Хубертус Михаэль.) У супругов два сына и дочь. Каждый из сыновей получил «всего» по восемь имен, а дочь — семь. Как кто-то сказал, на королевских крестинах расходуют больше воды.

В 1975 году состоялись вполне серьезные дебаты о возможности женского престолонаследия, и кто-то вычислил, что в таком случае бойкая принцесса станет первым номером в престолонаследии после своего еще не женатого тогда младшего брата — короля.

К предполагаемой престолонаследнице — она прямо-таки загорелась этой идеей, при условии, что останется жить в Германии, — начали критически присматриваться. Уже тогда выяснилось, что она «не особенно образованна, учебой никогда не интересовалась и все свои интересы сосредоточивала на нарядах, доме и слаломе», к политике она тоже была равнодушна, однако считала, что «социализм в Швеции зашел слишком далеко». Это забавляло тех, кто знал, как выглядел социализм в странах, которые называли себя социалистическими («реальный социализм»), и как его представляли в идеологических трудах (совсем иначе), и что Швеция убереглась от того и другого. Затем кто-то обнаружил, что если Биргитта станет королевой, то после нее на трон может сесть немец, вот на этом дебаты о женском престолонаследии умолкли до той поры, пока Сильвия, вообще-то тоже немка, не родила чисто шведских детей.

Муж Биргитты, определенно способный искусствовед, постоянно продвигался в весьма серьезном соперничестве с немецкими же коллегами. Сейчас он главный хранитель художественных коллекций Баварии. В 1992 году дочь сделала принцессу Биргитту бабушкой.

Еще во времена ЦИФК необычайно много писали о принцессе Биргитте, которую СМИ, между прочим, обручили и с тогдашней хоккейной суперзвездой Свеном Тумбой Юханссоном[182] (со временем он отбросил фамилию Юханссон), замечательным игроком в хоккей, а также участником национальной сборной по ряду спортивных игр с мячом. Сам он рассказывал в мемуарах, что они были влюблены друг в друга и делали «именно то, что делали и делают все молодые люди, когда их обуревает любовь и чувства перехлестывают через край». И что любовь, как часто бывает, со временем остыла. Вдобавок им приходилось вечно прятаться, а на это уходит масса сил. Когда они встречались, она приезжала на придворной машине к подруге, якобы чтоб вместе «зубрить», а оттуда ее забирал Свен Тумба, в ту пору еще Свен Юханссон.

Переехав в Германию, она попала в центр внимания бульварной прессы, не столь деликатной и во много-много раз хуже шведской; сплетен о разводе было хоть отбавляй, и как минимум раз в год называли то одного, то другого господина как объект ее нежных чувств; газеты печатали и сенсационные по тем временам пляжные фото, и прежний ее народ мог отметить, что она по крайней мере осталась стройной. В фешенебельном районе Мюнхена, где она тогда проживала, Биргитта некоторое время держала магазин готового платья под названием «Попкорн». Теперь она, говорят, большей частью живет сама по себе в Испании, в том числе в собственной квартире в Санта-Понса на Мальорке, и играет в гольф. Выступая по телевидению, она испытывает проблемы — не поспевает за беседой; трудно сказать, связано ли это с вечной семейной тугоухостью (что-то рановато), с отрывом от шведских обстоятельств и шведского языка (едва ли) или с чем-то еще. Порой она производила впечатление изнуренной и нервной и выглядела весьма усталой.

Во всяком случае свой талант, коль скоро таковой существует, она в землю не зарывала; журналисты, сведущие в актуальных событиях, сообщали со свадьбы ее дочери, что мать появилась в чрезвычайно короткой юбке, намного выше колен, а павлинья или, скорее, попугайская расцветка ее наряда сбивала с ног почище свадебного шампанского. В Швеции считается, что гостьям на свадьбе не пристало быть одетыми элегантнее и ярче невесты; но эту свадьбу играли в Германии. Что ж, то, как одета мать невесты, в общем-то относится к сфере частной жизни, которой королевские особы, увы, почти лишены; зато выход принцессы на шведскую деловую арену привлек внимание куда более широких кругов, нежели мир моды.

Биргитта не только помогала в торжественных открытиях отелей и площадок для гольфа — это относится к сфере деятельности королевских особ и редко вызывает нарекания. Осенью 1989 года она приехала в Швецию и занялась продажей браслетов, по ее словам, чрезвычайно полезных для здоровья. Мол, и ее собственный ишиас, и боли в спине у сына, и радикулит королевы Сильвии отпустили благодаря на первый взгляд простенькому приборчику. Принцесса Биргитта даже сидела в стокгольмском супермаркете «Олёнс», рекламируя сей фокус-покус, и магазин был битком набит шведскими дамами, которые некогда читали все-все про хагских принцесс, а теперь имели шанс увидеть одну из них живьем, если, понятно, посчастливится в такой-то давке. Наука проанализировала состав браслета и установила, что это главным образом медь (56,71 %), цинк (37,98 %), свинец (4,52 %) и менее 1 % железа, олова и никеля; стоимость металла — две кроны. Ни магнетизмом, ни иным заметным излучением изготовленный на Мальорке браслет не обладал. Никто и не думал интересоваться этим металлоломом, пока он продавался в так называемых магазинах здорового образа жизни.

«Возможно, все дело в вере», — мягко подытожила наука. Вера стоила 540 крон (с позолотой) и 380 крон (с серебряным покрытием).

Принцесса говорила также, что браслет можно класть под подушку, он-де и тогда хорошо действует против множества недомоганий. Шведские газеты более или менее злорадно, порой возбужденно и совершенно справедливо писали, что это попросту шарлатанство наихудшего пошиба. Однако спрос на браслеты только возрастал. Юридически сведущие персоны покопались в законах и выяснили, что принцессе Биргитте грозит штраф в сто тысяч крон. Через неделю она прикрыла сей гешефт, но заявила, что никаких приказов на этот счет из Дворца, от младшего брата-короля, не поступало. В редакциях вздохнули и в свою очередь подумали: «Зачем этакому сокровищу понадобилось ехать в Германию? Она бы могла куда больше радовать нас, когда тут плохо с новостями».

Один из репортеров желтой прессы прозвал ее черной овцой королевского дома.

Дезире

Принцесса Дезире, которая не всегда справлялась с орфографией собственного французского имени, вышла в 1964 году за изящного молодого человека из старинной шведской знати Никласа Сильвершёльда и вместе с ним поселилась в большом родовом поместье Куберг в Вестеръётланде. Детей у них трое — мальчик и две девочки. Дезире всегда была самой застенчивой из четырех хагских принцесс и таковой осталась; в прессе о ней упоминали бы разве только по случаю семейных праздников и дерби на ипподроме Егерсру, не предавайся ее супруг старинному помещичьему хобби, практически вышедшему из моды у шведских землевладельцев: он вел тяжбы с арендаторами. И из-за этого потерял в округе всякую популярность. Впрочем, о самой Дезире ничего дурного не слышно. О ней не слышно вообще. И она это заслужила, после этакого детства.

Кристина

Когда возобновились дебаты о женском престолонаследии и в 1978 году фактически был принят соответствующий закон, можно представить себе, как при этом поглядывали на принцессу Кристину, в замужестве Магнуссон, ведь она уж точно бы справилась с «королевской работой» куда лучше, чем ее брат в первые десять лет на троне. О ней никогда и нигде не писали ничего дурного, хотя она как челнок мелькала в определенных областях культурной и общественной жизни, особенно в разделах балета и искусства. После незавершенной учебы в университете она начала работать в Шведском доме в центре стокгольмского сити, заставив удивленных роялистов задуматься над тем, чем она там занимается; в конце концов они узнали, что работает она в информационном бюро МИД. После смерти матери Кристине пришлось оставить работу, так как вплоть до женитьбы брата она была первой дамой королевства, что требовало времени; впоследствии же она сотрудничала в шведском Красном Кресте, где сейчас председательствует. Говорят, она надеется, что трое детей брата возьмут на себя часть многочисленных «обязанностей» в правлениях и комитетах, где она заседает. Кроме того, она участвовала в кампаниях против СПИДа и однажды вечером даже блестяще справилась с ролью ведущей на телевидении. В 1995-м Кристина вместе с несколькими сверстницами, в том числе с Лилль Линдфорс[183] и превосходными актрисами Клер Викхольм и Ким Андерсон, предстала на фотографиях в «Монадсжурнален», где сняла очки и выглядела этакой декольтированной сексуальной женщиной-вамп, чего раньше с принцессами не случалось, тем более с такими, кому за пятьдесят; публикация была выдержана в феминистском жанре, но с весьма большой долей юмора. Из Кристины получился бы превосходный глава государства, хотя ее избранник, экономист Турд Магнуссон, имел бы определенные проблемы как принц-консорт. Но шведский народ никогда не реагировал на него так, как датский на Хенрика, «принца» королевы Маргрете. У них трое сыновей, а живут они в Ульриксдале, на вилле Бейлон, названной в честь какого-то старого швейцарца.

Поколение кронпринцессы Виктории. Трое детей — надежда страны или надежда монархии?

Утром 16 сентября 1973 года шведский королевский дом насчитывал не много членов. Густав VI Адольф скончался накануне, оплакиваемый даже теми, кто считал его пост ненужным, и в семье остались только один неженатый двадцатисемилетний мужчина, его шестидесятиоднолетний неженатый дядюшка и еще незамужняя сестра Кристина. Формально к королевскому дому принадлежали также его вышедшая замуж в Германию старшая сестра Биргитта, принцесса Маргарета Датская (старшая дочь принца Карла) и королева Ингрид Датская. По численности вернулись к тому, с чего начинал Карл XIV Юхан в 1818 году, когда династия Бернадотов тоже состояла всего-навсего из трех человек. Малейший каприз природы или, Боже сохрани, удар судьбы — и династия могла угаснуть.

Однако вскоре ситуация изменилась, перспективы монархии изрядно просветлели. По двум следующим причинам.

I. Двадцатисемилетний молодой человек три года спустя, под ликование по меньшей мере семидесяти пяти процентов населения, женился на очаровательной барышне Сильвии Зоммерлат; бесплодием молодожены не страдали, и им было даровано величайшее в жизни счастье, а именно здоровые и красивые дети, числом трое. (Вдобавок в королевском доме прибавилась принцесса Лилиан, а поскольку она шесть десятков лет наслаждалась добрым здравием и статностью, это событие до поры до времени не было чревато оскудением королевского дома и, безусловно, порадовало дамские и еженедельные журналы, которые королевский дом давно держал на голодном пайке.)

II. Одно время, с начала 1976 года, буржуазные партии имели большинство в шведском риксдаге, и монархисты воспользовались этим, чтобы внести изменения в акт о престолонаследии. С 1810 года установления касательно престолонаследия были таковы: корона должна по наследству передаваться от линии к линии среди подлинных кровных мужских наследников Карла XIV Юхана и его супруги Дезидерии, согласно принципам первородства и линейности (см., в частности, Государственные публичные документы, 1975, 5).

Однако в 1978–1979 годах риксдаг внес изменения: впредь корону будет наследовать старший ребенок, независимо от того, мальчик это или девочка. Такой принцип называется «полным когнатическим престолонаследием» и практически означает, что в заведомо несправедливый порядок внесена небольшая поправка, а именно: старший ребенок, если это девочка, не будет дискриминирован, хотя все остальные, сиречь не перворожденные, дети остаются дискриминированы, не говоря уже о рожденных в совсем других семьях. Не надо быть республиканцем, чтобы заметить, что логика тут прихрамывает или, пожалуй, точнее сказать, кусает себя за хвост.

В поколении кронпринцессы Виктории, восьмом по счету, королевский дом включает саму кронпринцессу (р. 1977), ее брата Карла Филипа (р. 1979) и ее сестру Мадлен (р. 1982). За пределами династии к данному поколению принадлежит еще десяток Бернадотов, дети в этом поколении продолжают рождаться, и подводить итог пока преждевременно.

Учитывая дату рождения принца Карла Филипа — 13 мая 1979 года — и дату окончательного принятия во «втором чтении» изменения основного закона (7 ноября 1979 года), мы видим, что младенец около шести месяцев был престолонаследником, а затем лишился означенного ранга. Только двое в риксдаге рискнули встать и выразить протест — профессор Бьёрк от Вермдё, который совершенно правильно указал, что «невинного ребенка ущемили в правах», и граф Ханс Вахтмейстер ав Юханнисхус, который резко заявил, что риксдаг нарушил обещание, в свое время данное Карлу XIV Юхану. Секретарь Объединения друзей Музея Бернадотов даже доложил об упомянутом решении в Европейскую комиссию по правам человека при Совете Европы.

Между тем буржуазные правящие партии с энтузиазмом твердили о большом прорыве в пользу равенства мужчины и женщины, а республикански настроенные депутаты риксдага, которые, избегая участия в этом спектакле, попросту отказались от голосования, криво улыбались; и многие думали, что маленький принц в глубине души должен радоваться, что его миновала чаша сия.

Любопытно, что наиболее решительно против данного изменения высказался не кто иной, как отец обоих детей, король Карл XVI Густав. «Мне кажется, большинство шведского народа хочет иметь КОРОЛЯ», — заявил он и тем произвел сенсацию. До сих пор король не делал всерьез своих на первый взгляд противоречивых заявлений, которые, однако, никто и опротестовать всерьез не мог. Эксперт по Конституции, правительственный советник Густав Петрен, отметил, что, поскольку король уже не принимает решений по государственным делам, он более свободен в политических высказываниях. Новая форма правления была в свое время представлена как обеспечивающая королю более свободную позицию. Вот почему, когда малышу Карлу Филипу было всего четыре дня от роду, король мог мотивировать свое высказывание следующим образом: «По этому вопросу наверняка не проводилось опроса общественного мнения. Поскольку же на протяжении последних поколений трон занимали мужчины, мне думается, народ привык».

И добавил: «Левая партия — коммунисты — мои новые друзья».

Дело в том, что они единственные голосовали против предложения об изменениях в акте о престолонаследии.

Двор отнюдь не пришел в восторг от заявления короля насчет Левой партии и сдержанно заметил, что, наверно, и королю позволительно пошутить.

Раньше подобные высказывания монарха впрямь могли вызвать правительственный кризис и крестьянские или рабочие демонстрации, но в 1979-м монархия фактически была курьезом, который три четверти народа находили очаровательным, а одна шестая — анахроничным институтом, ради коего лишь немногие из пятнадцати процентов дали бы себе труд поднять шум. В откликах общественности на заявление Е. В. К. XVI Г. можно было обнаружить не только поддержку короля, но и высказывания вроде «Король — поганец!», автор — «Вивиан Юханссон, 70 лет, Бергшё», с припиской: «Сейчас — эпоха женщин». В другое время Вивиан загремела бы в тюрьму за оскорбление величества, что поставило бы под большую угрозу ее здоровье, теперь же худшим последствием стало то, что ее имя пропечатали в «Экспрессен».

Позже королевское семейство перебралось во дворец Дроттнингхольм, где для детей обстановка благоприятнее, в результате численность почетного караула во дворце увеличили, и четвертая часть мальчиков (и девочек, даже тут поразительным образом распространилось равноправие), полюбововшись сменой караула, теперь отправляется автобусом на острова озера Мел арен.

Кронпринцесса Виктория со временем поступила учиться в Первую Смедслеттскую школу в Бромме, не в какую-то из школ на Экерё, что куда ближе, но Бромма[184] фешенебельнее, затем — в Ольстенскую школу и, наконец, в Эншильда-гимназию в центре столицы, где по такому случаю у входа стоял охранник в мундире. Многие школы в Стокгольме не отказались бы от этого.

Брат и сестра Виктории — Карл Филип и Мадлен — впоследствии повторили этот путь. Однако осенью 1994 года Карл Филип уехал в США и поступил там в закрытую школу.

Как наследница престола Виктория стала объектом пристального внимания прессы, брат и сестра остались в тени. Викторию прозвали «О-да», на крестины ей подарили лошадь по кличке Крупад-Каприоль, практическую профориентацию она прошла в Королевском ведомстве по охране государственных коллекций и, как узнали ее верноподданные, уже в пятнадцать лет ростом была выше матери. Подобно многим отцам король убедился, что школьные оценки у дочери куда лучше, чем у него самого. В день своего восемнадцатилетия 14 июля 1995 года Виктория принесла клятву верности королю и завоевала народную любовь как длинным облегающим платьем и красивой фигурой, так и веселым, задорным поведением, а главное, выбором обращения: «Ваше величество! Дорогой папа!»

Сексуально нечто среднее между круглолицей девчонкой из книжки Астрид Линдгрен и Мадонной, подытожила молодая часть мужского населения Швеции.

Позднее в этот день она получила в подарок маленького стеклянного лягушонка и, продемонстрировав чувство юмора, поцеловала его, но лягушонок, увы, в принца не превратился. Кроме того, она обняла футболиста и стипендиата Томаса Брулина, который опять же принцем не обернулся. Но, возможно, стал бы таковым, если б получил столь же нежный поцелуй, как стеклянный лягушонок.

На совершеннолетие кронпринцессе преподнесли также посвященный ей «Почетный марш», который снискал одобрение и у музыкантов; исполнил его Армейский оркестр, а дирижировал автор — композитор Мате Янхаген, некогда служивший горнистом в этом замечательном военном ансамбле в первый год его существования, когда он еще назывался Музыкальным взводом.

Ни кронпринцессу Викторию, ни ее брата с сестрой не миновала наследственная легастения, но, похоже, она не слишком отразилась на непринужденных манерах кронпринцессы.

Развитие событий в шведском королевском доме в 2009–2010 годах смахивает на сценарий смачной американской или — почему бы нет? — шведской мыльной телеоперы.

Дело в том, что и кронпринцесса Виктория, и принцесса Мадлен уже несколько лет имели каждая своего партнера, а в последние годы жили с ними под одной крышей, что в Швеции и во многих других странах происходит перед свадьбой. Друга Виктории звали Даниэль Вестлинг, родился он в 1973-м, а значит, был четырьмя годами старше Виктории. В Шведской национальной энциклопедии написано, что он «предприниматель в оздоровительной отрасли», иными словами, он держал гимнастический зал и познакомился с Викторией как инструктор по гимнастике. По происхождению Даниэль Вестлинг из низов среднего класса, он вырос в местечке Оккельбу, шесть тысяч жителей, две сотни километров к северу от Стокгольма. Газеты со знанием дела сообщали, что его простое происхождение мешало королеве и королю, которые якобы долго противились этой связи. Когда 24 февраля 2009 года влюбленная пара в присутствии короля и королевы объявила по телевидению о давно ожидаемой помолвке, королева Сильвия держалась очень холодно и читала по книге, король был слегка смущен, г-н Вестлинг, как все молодые люди в такой ситуации, тоже выглядел смущенным и в первую очередь растерянным, тогда как Виктория сияла от счастья и, казалось, готова была пуститься в пляс. Следует подчеркнуть, что Виктория — крупнейший рекламный козырь королевского дома за несколько десятилетий и пользуется огромной популярностью.

Телешоу выглядело бы превосходно в любой мыльной опере, но следующий шаг был бы просто гениальным, если бы до него додумался сценарист. В мае 2009-го Даниэля Вестлинга оперировали — пересадили ему почку от его отца; Даниэль страдал опасным для жизни заболеванием почек. Вокруг этого, понятно, царил жутковатый настрой, и после операции врачи рекомендовали ему избегать скоплений народа по причине ослабления иммунитета в результате трансплантации. Из-за этого он не пошел со своей невестой, как планировалось раньше, на Нобелевские торжества, самое крупное ежегодное событие в Швеции.

Зато на Нобелевском банкете появилась принцесса Мадлен со своим женихом Юнасом Бергстрёмом. Помолвка состоялась в августе 2009-го, и газеты сообщали, что король оценил элегантность молодого красавца и непринужденность его манер; в отличие от Вестлинга Бергстрём принадлежит к верхушке общества. Женившись, он получил бы титул герцога Естрикландского и Хельсингландского, поскольку Мадлен — герцогиня этих провинций, и стал бы, таким образом, первым шведом, возведенным в дворянство с тех пор, как в 1902 году этой чести удостоился писатель и путешественник Свен Хедин — долго думали, что это последний подобный случай.

После наступления нового, 2010 года что-то в отношениях Мадлен — Юнас не заладилось, она съехала из общей квартиры, кстати, одной из тех, что размещены в большом комплексе придворных конюшен в центре Стокгольма. В апреле шведские газеты пересказали содержание публикации в одной из норвежских бульварных газет. За несколько месяцев до помолвки Юнас Бергстрём провел ночь с некой белокурой норвежской красоткой. В шведской прессе пестрели намеки, что этот случай не единственный. Репортажей в прессе было хоть отбавляй, вечерние газеты «Экспрессен» и «Афтонбладет» кишели статьями, в принципе совершенно пустыми. Сведущий народ винил норвежскую девицу, которой не хватило ума срубить за интервью сумму побольше 12 500 норвежских крон. В конце концов двор сообщил, что «принцесса Мадлен и Юнас разошлись», помолвку расторгли. Мадлен уехала в США, чтобы никто ее не донимал. Свен Хедин до поры до времени остается последним, кого в Швеции возвели в дворянство.

Незримый сценарист мыльной телеоперы «Шведский королевский дом», вероятно, прикидывает, что ему делать с братом двух принцесс Карлом Филипом, который тоже весьма хорош собой и, расставшись с первой своей подругой, завел роман с простой девушкой из народа, якобы ранее имевшей отношение к порноиндустрии. До сих пор он вел если и не скрытую от посторонних, то все же менее заметную жизнь в тени сенсационного существования своих сестер.

19 июня 2010 года в Стокгольмском соборе архиепископ обвенчал кронпринцессу Викторию с ее многолетним другом Даниэлем Вестлингом, который в связи с этим получил титул принца, теперь он, стало быть, «принц Даниэль», а фамилию, собственно говоря, можно предать забвению. У королевских особ нет фамилий, они зовутся кронпринцесса Виктория Шведская или королева Елизавета II Британская и так далее.

Свадьба стала большим всенародным праздником — погода стояла прекрасная, кортеж проехал по Стокгольму в сопровождении кавалерийского эскорта в красивых старинных мундирах, с плюмажами на шлемах. Вдоль пути кортежа играли двадцать духовых оркестров, остальной Стокгольм был погружен в тишину. Погода не подвела, и заключительный этап, когда новобрачные покинули конный экипаж и взошли на борт старинной парадной шлюпки «Васаорден», которая направилась от верфи Васаварвет к дворцовой набережной в Старом городе, обошелся без проблем с ветром и волнением. Шведский народ удовлетворенно бормотал: «В конце концов они соединились». Ведь много лет ходили слухи, что королевская чета полагает Даниэля Вестлинга недостаточно подходящей партией. Он дипломированный спортивный тренер, и молодая пара познакомилась в гимнастическом зале, которым он руководил. Ему пришлось оставить это занятие, чтобы участвовать в исполнении представительских обязанностей.

Обычно женихи на своих свадьбах не произносят речей, но на сей раз сделали исключение, и он с большой уверенностью и изяществом произнес перед телекамерами речь в честь невесты, что позволило шведскому народу сделать вывод, что он умеет вести себя перед общественностью. Наверно, цель и была такова.

Бракосочетание состоялось, когда невесте было тридцать два года, а жениху — тридцать шесть, так что оба, надо полагать, знали, что делают. Кронпринцесса Виктория популярна среди шведов, как никто из Бернадотов до нее.

Карла Филипа, которому не доведется стать королем Швеции, монархисты с другого берега Балтики уже не раз любезно спрашивали, не желает ли он стать королем Эстонии. Ввиду отсутствия серьезной поддержки означенного предложения со стороны эстонского народа семья, похоже, отнеслась к этой идее с осторожностью.

Вообще-то в прошлом был еще один Карл Филип, брат Густава II Адольфа, его именем назван город Филипстад; забавно, что этого Карла Филипа некоторое время прочили в русские цари, но и его поддерживало лишь ничтожное меньшинство. К тому же «царство» его ограничивалось маленькой территорией вблизи Эстонии. Как видите, в истории все повторяется.

Две сестры тоже внесли кое-что новое в шведскую монархию: стали герцогинями сами по себе, а не как жены герцогов. Несколько застенчивый по сравнению со старшей сестрой Викторией Карл Филип носит титул герцога Вермландского, сама Виктория — герцогиня Вестеръётландская, а Мадлен — герцогиня вновь созданного лена Евлеборг, ведь ей надлежит именоваться именно Евлеборгской, коль скоро она носит титул герцогини Хельсингландской и Естрикландской.

А вот принц Бертиль в середине 1980-х перестал быть наследным принцем; в документах, присланных двором в редакцию Государственного календаря, сей титул целый год отсутствовал, и никто толком не знает почему — Бертиль перестал быть наследным принцем то ли когда родился Карл Филип, то ли когда Виктория стала кронпринцессой, последнее более вероятно. В этой связи можно отметить, что, когда скончался Густав VI Адольф и Е. В. К. XVI Г. стал королем, принц Бертиль, разумеется, был престолонаследником, но не сделался вдруг кронпринцем, как того желала часть обрадованных подданных, ведь кронпринцем величают только престолонаследника, который приходится правящему монарху сыном или внуком.

Какие оптимистичные изменения в порядке престолонаследия ожидают нас в будущем, никому не известно. Благополучно забытая статья старого акта о престолонаследии, гласящая, что лица, имеющие право наследования, должны признать истинное евангелическое вероучение, сформулированное в Аугсбургском исповедании, на самом деле явилась в шведской монархии этакой «уловкой-22», как выразился блестящий эксперт по таким вопросам Нильс-Эрик Сандберг, ведущий специалист по теологии в крупнейшей утренней газете Швеции. Означенное требование предполагает, что стать королем Швеции раньше было невозможно. «Находясь в здравом рассудке, верить в Аугсбургское исповедание нельзя. Стало быть, чтобы верить в Аугсбургское исповедание, надо повредиться умом. Но коль скоро ты повредился умом, то опять же королем Швеции быть не можешь. Значит, королем Швеции не может быть никто».

Так дело обстояло вплоть до 1979 года, когда сей пассаж подвергся изменению: король должен признать истинное евангелическое вероучение, но уточнение, чтб именно есть истинно евангелическая вера, на всякий случай убрали.


В общем и целом шведское престолонаследие выглядит сегодня следующим образом.

На троне-Е. В. К. XVI Г.

Далее по порядку: кронпринцесса Виктория, принц Карл Филип, принцесса Мадлен.

Часть IV

Фольке Бернадот (1895–1948)

Из всех Бернадотов за пределами престолонаследия больше всего написано о Фольке Бернадоте, в плане международной известности он второй после Карла XIV Юхана. Необходимо отвести ему много больше места, чем прочим «Бернадотам за пределами престолонаследия», и потому мы поговорим о нем отдельно.

Фольке Бернадот — младший сын второго сына короля Оскара II, принца Оскара Бернадота (см. ниже). В прессе его называли большей частью просто Фольке Бернадотом, изредка графом Фольке Бернадотом — когда некая персона то и дело мелькает в СМИ, журналисты быстро отбрасывают неудобные части фамилий, вроде Висборгский, хотя официально его, разумеется, именовали «граф Фольке Бернадот». Что такое «Бернадот», шведский народ знает, тогда как хвостик, «Висборгский», как правило, вызывает лишь вполне оправданные раздумья.

За рубежом его называли просто Бернадот или граф Бернадот. По причине особого положения принца-отца, хотя женитьбой тот и исключил себя из престолонаследия, к Фольке Бернадоту нередко относились как к члену королевской семьи; мы уже примечали иронические штрихи в том, как он, сын женщины некоролевского рода и сам женатый на американке отнюдь не дворянского происхождения, ездил в Берлин и пытался отговорить принца Сигварда жениться так, как он сам, а до него его отец, принц Оскар.

Поскольку Швеция, к большому счастью, не участвовала во Второй мировой войне, двое людей — Рауль Валленберг[185] и Фольке Бернадот — заняли уникальное место в шведском сознании: посмотрите-ка, мы, шведы, тоже умели рисковать, ставить на карту все, в том числе собственную жизнь, и даже погибать, если надо. Увы, родина обманула обоих этих замечательных людей, Рауля Валленберга — после того как он оказался в руках Советской армии, Фольке Бернадота — во время его посреднической миссии и после расследования обстоятельств его убийства как израильской, так и шведской стороной.

Некрологам Фольке Бернадота присуща довольно-таки трогательная черточка. Подчеркивая масштаб двух его важнейших акций — экспедиции в Германию весной 1945 года с целью спасения узников концлагерей и посреднической миссии в Палестине в мае — сентябре 1948-го, — многие одновременно отмечали его ограниченность. Он был «едва ли талантом по части теории», «банальный, симпатичный весельчак», «добивался успеха там, где другие люди, быть может более высокого интеллекта, наверняка бы обремизились», ему «недоставало задатков к интеллектуальным занятиям». «Вряд ли можно сказать, что граф Бернадот обладал значительной склонностью к практической работе. Не раз он выказывал большую неловкость, когда ему лично требовалось продемонстрировать определенные практические навыки». Странным образом все эти цитаты взяты из памятной книги, изданной вскоре после его гибели. Впоследствии даже его любимая жена и та говорила, что от природы он был не особенно одаренный, чрезвычайно наивный и попросту непрактичный.

Самое главное в Фольке Бернадоте метко сформулировал его давний школьный товарищ, дипломат Эрик Бухеман: «Единственное, что имеет значение, это характер».

Среди множества острых формулировок и великолепных свидетельских описаний, оставленных о Бернадотах Свеном Графстрёмом, в его дневниках за 1943 год можно найти записи, сделанные после первой встречи с Фольке Бернадотом: «Он производит впечатление человека куда более расторопного и умного, чем его кузены из королевского дома. Тепличная придворная атмосфера определенно не благоприятствует развитию натуры и умственных способностей».

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Спустя четыре года, когда Графстрём успел больше пообщаться с Фольке Бернадотом, высказывание этого последнего в память о погибшем наследном принце Густаве Адольфе навело его на такие размышления (которые, если вчитаться как следует, в общем-то не противоречат вышеприведенному замечанию): «Фольке Бернадот наряду с другими выступил по радио с некрологом, который своей напыщенностью и преувеличенными похвалами наглядно продемонстрировал (если этого не знали раньше), что в нем больше сердца, чем головы. Королевскому дому пользы не принесешь, называя знатного усопшего чрезвычайно богатой личностью и титаном духа».

Фольке Бернадот получил религиозное воспитание, и отпечаток оного сохранился на всю жизнь, хотя, будучи молодым кавалерийским офицером, он отнюдь не отказывал себе в мирских удовольствиях (печально, если б обстояло иначе).

Школьные товарищи, которых приглашали в дом принца Оскара, считали, что там «довольно-таки скучно, многовато благочестия и молитв». Маленького Фольке описывают как славного, доброго мальчугана, несколько бесцветного, слабого здоровьем и запоздалого в развитии. Единственный, кто упоминает о некоторой умственной его активности, это брат Карл, который, вспоминая детство, рассказывает, что Фольке читал охотно и очень быстро. По другим сведениям, он страдал бернадотовской легастенией и потому был не очень начитан, предпочитал устные донесения, сам писал с трудом, а что до книг, где рассказывал о событиях своей жизни, то он прибегал к услугам автора-«призрака» — известного издательского деятеля Рагнара Сванстрёма.

Принц Евгений опекал своего юного родственника и показывал ему Париж. И сам принц-живописец, и молодой кавалерист позднее с восторгом рассказывали, как Фольке хотел блеснуть: когда они, осмотрев множество прекрасных исторических построек, в заключение проехали в открытой машине по Елисейским Полям и мимо площади Звезды, Фольке показал на Триумфальную арку (памятник победам Наполеона) и весело спросил, не тот ли же самый архитектор проектировал Нотр-Дам (средневековый собор). Принц Евгений вздохнул: «Каково это — жить в таком духовном мраке?»

Юный Фольке Бернадот был необразован, «не имел задатков лидера» и окончил школу с посредственным аттестатом. В кавалерийском училище он оказался одним из двух трезвенников, которым приходилось помогать до бесчувствия пьяным товарищам после «офицерских пирушек», когда жесткая дисциплина прерывалась непомерными возлияниями. В попойках сын набожного принца Оскара не участвовал. Позднее он, молодой кавалерийский офицер, любил иной раз посидеть в стокгольмском баре «Сесиль», однако скорей всего в поисках интересных молодых девиц, а не для того, чтобы утолить жажду.

В кавалерийском училище юный граф повзрослел, и наряду с наивностью и простотой натуры в нем прослеживается теперь и заметная уверенность в себе. Наездником он был превосходным.

Женился Фольке весьма поздно, в тридцать три года, на Эстелл Манвилл (девятью годами моложе его), очень богатой американской наследнице, с которой познакомился на Ривьере. Отец ее нажил миллионы на асбесте, а сама девушка отличалась одаренностью и быстро снискала популярность у шведских журналистов. После свадьбы Фольке Бернадот несколько лет служил полковым квартирмейстером, должность ответственная, по-видимому, способствовавшая его развитию и хорошо подготовившая его к акции с белыми автобусами весной 1945-го.

Позднее он часто бывал в Нью-Йорке. Мало кому известные американские монархисты, которые, по крайней мере в тридцатые годы, имели собственную партию, рассчитывали сделать Фольке Бернадота своим претендентом на трон. Похоже, сам он воспринял эту идею спокойно — не дурак ведь. Как зять мультимиллионера он пытал счастья в разном бизнесе, «но без особого успеха». Благодушно комментировали, что прибыльный бизнес — не сильная его сторона. Сильной же стороной была скорее общественная деятельность, создающая настрой доброй воли и прокладывающая путь другим. Он намеревался начать в банковской фирме Ивара Крюгера, однако самоубийство шведского финансового магната разрушило этот план — к счастью для Фольке Бернадота. Вместо этого он занялся организацией шведского павильона на Всемирной выставке в Нью-Йорке в 1939 году. По натуре типичный скаут, он, невзирая на пресловутую нехватку практических задатков, всегда был в первых рядах и брался за любое дело, будь то на кухне в скаутском лагере или где-нибудь еще, когда многие бы брезгливо ретировались. Он председательствовал в Союзе скаутов и в Обществе поощрения плавания, и существуют фотографии, где он в полной кавалерийской форме, включая ботфорты, венчает лаврами мокрых победителей заплыва, одетых в одни плавки. Зрелище, мягко говоря, странное, хотя по тем временам, может, и нет. Кроме того, он был председателем центральной исполнительной комиссии стрелкового движения, а вершиной его «королевских занятий» явилось то, что он стал преемником принца Карла на посту председателя Красного Креста.

Заядлый курильщик, не очень-то сильный физически, граф Бернадот прошел через множество суровых испытаний, каким его подвергал Создатель. Снова и снова у него случались желудочные кровотечения, вызванные, как позднее рассказывала его жена, вовсе не язвой и прекратившиеся, едва только выяснилось, что речь идет об авитаминозе; правда, задним числом она, пожалуй, преувеличила, поскольку болезнь, какова бы она ни была, мучила его до последнего дня. В тридцатые годы они с женой потеряли двух маленьких детей: старший, Густав, умер в 1936-м, всего шести лет от роду, а третий по старшинству, Фредрик (р. 1934), прожил лишь шесть месяцев. Хотя у супругов осталось два сына — Фольке (р. 1931) и Бертиль (р. 1935), — трагические испытания способствовали тому, что привитая в детстве религиозность у Фольке Бернадота резко усилилась. В поездках у него в багаже, может, лежал и какой-нибудь детективный роман, а вот Библия была непременно.

Трагическая смерть окружила его ореолом святости, все время говорили о «жизни на службе гуманизму» и проч. Его жена и та протестовала, указывая, что он лишь последние шесть-семь лет «посвящал свою жизнь человечеству». Во время войны, кстати говоря, в одной из речей 1942 года он сослался на классический роман Вильгельма Муберга о фермерском восстании «Ночной гонец», направленный против нацистов. В пятьдесят лет он начал работу, которая разом подняла его деятельность высоко над традиционным королевским представительством: в феврале — мае 1945 года он руководил экспедицией Красного Креста, когда «белые автобусы» спасли из нацистских концлагерей несколько десятков тысяч скандинавских и прочих узников.

При этом он рисковал и собственной жизнью: не раз ему и его помощникам приходилось выскакивать из машин и искать укрытия, когда их обстреливали самолеты союзников. Красные кресты на крышах не помогали, наоборот, ведь союзники знали, что немцы в отчаянии ставили знаки Красного Креста на транспорты с боеприпасами и т. д. Довелось Фольке Бернадоту пережить в Берлине и ночи, когда он опять-таки искал укрытия от бомбовых рейдов союзников, стоивших жизни многим немцам.

Авторитет Фольке как королевской особы (ведь его считали таковой, хоть он и находился за пределами престолонаследия), его открытая, оптимистическая уверенность в себе и отсутствие неведомых глубин, вероятно, помогали ему в сложных переговорах с нацистскими главарями. Речь шла прежде всего об отчаянных попытках шефа СС Генриха Гиммлера спасти собственную шкуру после поражения, в котором уже никто не сомневался. Надежды Гиммлера, разумеется, не имели под собой реальной почвы, как и его предложения касательно мирных переговоров, сделанные союзникам через Фольке Бернадота. Союзники желали безоговорочной капитуляции и получили ее, а Гиммлер, оказавшийся в итоге в английском плену, покончил самоубийством.

Но до тех пор Бернадот через Феликса Керстена, работавшего у ипохондрика Гиммлера массажистом, все же успел спасти немалое число жизней. Позднее Керстен хотел через Бернадота получить шведское гражданство и таким образом спастись, но ничего не вышло, и разочарованный Керстен обрушил на Фольке Бернадота множество грязных и необоснованных обвинений.

Фольке Бернадот выпустил несколько книг, причем «Конец» — книга о спасательной экспедиции весны 1945-го, написанная, как упомянуто выше, «призраком», Рагнаром Сванстрёмом, — стала мировым бестселлером, первым репортажем стороннего очевидца о крахе Германии.

Осенью 1945 года Фольке Бернадот пригласил легендарного и регулярно попадающего впросак танкового генерала Джорджа Паттона[186] выступить в стокгольмском Swedish American Club[187]. Шведский МИД отметил, что мнения шведских ведомств на сей счет никто не спрашивал, и, выразив более чем умеренный восторг, вяло пытался ставить палки в колеса этому визиту, однако куда больше встревожился не кто-нибудь, а стокгольмское посольство США; посланник Хершель Джонсон всеми силами старался воспрепятствовать приезду генерала (что немало говорит о репутации героя войны Паттона). Все прошло более-менее гладко, ну разве только, говоря о своем желании, чтобы все на свете были друзьями, Паттон ненароком назвал и немцев, осекся и добавил: «Нет, так мне говорить нельзя». Вот как обстояло в 1945-м. Но скандала не случилось (и вполне логично), хотя шведский МИД с облегчением констатировал, что газеты не стали комментировать паттоновское добавление. Ведь что бы сказали русские?

Кстати, Паттон — один из примеров тому, что легастения вовсе не обязательно мешает совершить в жизни большие дела.

Спустя три года шведский граф Бернадот получил роковое предложение от совсем еще молодой ООН: отправиться в Палестину и быть посредником между арабами и евреями. Важно напомнить, что происходившее далее совпало по времени с берлинским кризисом, когда Советы и западные державы противостояли друг другу среди руин страшной мировой войны. Палестинский вопрос не стоял на повестке дня мировой политики под номером один. И Фольке Бернадот не получил той поддержки, какой просил для своей посреднической миссии, — ни людей, ни иных ресурсов для защиты; наименее прискорбное объяснение такого положения вещей заключается в том, что ООН и ее Генеральный секретарь Трюгве Ли[188] были заняты предотвращением третьей мировой войны.

В Палестине шла куда менее масштабная, но очень неприятная война, поначалу типа «ни война, ни мир» — вооруженные группировки бесчинствовали по тому же испытанному мерзкому образцу, каким в 1990-е годы терзали гражданское население на территории бывшей Югославии. Стычки с использованием легкого и тяжелого оружия и террористические акты против гражданского населения были в порядке вещей с обеих сторон. Довольно долгое время Палестина находилась под британским мандатом, но теперь под нажимом, в частности, еврейского терроризма англичане готовились выйти из игры. Англичане, вынесшие на своих плечах тяжкое бремя борьбы с Гитлером, в Палестине выступали в другой роли — роли мучителей евреев, например, потому что препятствовали высадке на берег огромного числа еврейских беженцев, прибывающих морем из Восточной и Центральной Европы. Еврейское население, большей частью иммигранты начала XX века, и окружающие арабские страны находились, как упомянуто выше, в состоянии «ни мир, ни война», которое время от времени разгоралось в настоящую войну.

На Фольке Бернадота возложили задачу обеспечить длительный мир между арабами и евреями. Посредством установления границ и посредством «шагов, создающих доверие». Значит, нужно было предложить границы, приемлемые для обеих сторон. Как всегда, ситуация осложнялась тем, что арабские страны не могли прийти к согласию и между собой.

Неоднократно говорили, что посредничество Фольке Бернадота, который вовсе не был интеллектуалом, никак не могло обеспечить мир в этом уголке планеты. На самом деле вообще ни один человек на свете не сумел бы примирить противников именно там и именно тогда. Отвечая на вопрос посла США, как шведская сторона смотрит на кандидатуру Фольке Бернадота в качестве посредника, начальник политического отдела МИД, вышеупомянутый Свен Графстрём, вполне здраво ответил, что эта «миссия абсолютно безнадежна». Министр иностранных дел Унден[189] решил, что Фольке Бернадот сам должен решить, браться ли ему за эту миссию. «Когда я связался с Бернадотом по телефону, он сразу же сказал, что задача необычайно увлекательная. Именно такой реакции я и опасался. Моих возражений и предостережений сугубо частного характера он не услышал. И, по-моему, это ужасно. Ведь речь-то идет не о скаутском поручении!» — подытожил растерянный Графстрём. Он и не представлял себе, насколько окажется прав.

14 мая 1948 года было провозглашено Государство Израиль, и в грянувшей войне израильтяне закрепили и расширили свою территорию. Мало-помалу настал мир, настал потому, что арабские страны поняли: развязанная ими война безнадежно проиграна, по крайней мере на этот раз; и обе уставшие от войны стороны были только рады достичь «мира» любой ценой. Но это было много позже. Когда Фольке Бернадот прибыл в Палестину, конфликт как раз начался — набирающий скорость товарный состав, который ничто не остановит.

Вдобавок Фольке Бернадот фактически являлся лишь половиной парной упряжки, которую весьма хитроумно задействовала ООН. Графа Бернадота, человека королевского рода, привыкшего как к обстановке элитарных салонов, так и к разрухе израненной войной и разваливающейся Германии, с его королевским престижем и вполне заслуженной славой героя человечества, с его уверенностью в себе и авторитетом, дополняла крупная фигура — американец д-р Ралф Банч[190]. Один шведский журналист, в ту пору очень молодой, имя которого мы по соображениям милосердия называть не будем, описывал Банча как «кругленького невысокого чернокожего профессора, симпатичную пешку в мозговом тресте Бернадота». На самом-то деле как раз Банч и был мозгом в означенном тресте. Эти два очень разных человека подружились и успешно сотрудничали, однако первый разработанный «исходный документ», ставший для Бернадота гибельным, подготовил именно Банч. И убийцы Фольке Бернадота, по их словам, понимали, что «застрелили не того». Но «не тех» стреляли постоянно; многие из команды Фольке Бернадота погибли от пуль, гранат и фугасов.

Фольке Бернадот прекрасно сознавал, что живет в долине смертной тени. Когда он в последний раз ехал в Израиль, то, как говорила его жена, боялся как ребенок. Вечером они на коленях молились Богу. Добрый скаут, он обсудил с нею все практические меры касательно похорон, к которым она должна быть готова, если его убьют. Если сопоставить ее рассказ о его смертельном страхе, о понимании опасности, с каким он жил, и рассказы других о его оптимизме, бесстрашии и спокойствии, то отчетливо видишь, сколь необычайным человеком все ж таки был Фольке Бернадот.

Исходный документ, или «первый план Бернадота», оказался катастрофой. Банча упрекать незачем — причиной фиаско означенного плана стало в первую очередь то, что никто не мог предвидеть, что немногочисленное еврейское население (около семисот тысяч человек) выкажет такую силу перед лицом объединившихся арабских стран с населением если не в сто, то в пятьдесят раз больше. План разрабатывали в расчете на маленькую, слабую еврейскую сторону, а не на Давида, который в схватке сразил Голиафа.

Вот почему план содержал пункты вроде того, что Иерусалим останется у арабов. Это и многое другое возбудило среди евреев лютую ненависть к Фольке Бернадоту.

Наряду с крупной еврейской «организацией самообороны» Хаганой, которая позднее трансформировалась в армию Израиля, существовали две нелегальные, подпольные террористические организации — «Иргун», насчитывавшая 1000–2000 членов, и «Лехи», насчитывавшая 100–200 членов, возможно, максимум 400. «Лехи» представляла собой наиболее непримиримую группировку, в Швеции она известна под названием Лига Штерна, по имени своего создателя, польского еврея Авраама Штерна, погибшего в 1942 году в стычке с английскими солдатами.

Террористическую организацию «Иргун» возглавлял Менахем Бегин[191], а в руководстве «Лехи» состоял Ицхак Шамир[192]. В ту пору оба находились на нелегальном положении и (более или менее энергично) разыскивались «официальной» израильской полицией. Много-много позднее оба они побывают на посту премьер-министра Израиля.

Обыкновенно террористы отличаются достойной подражания целеустремленностью и чудовищно скверной способностью к политическому анализу — чем больше идейного пыла, тем хуже анализ. «Лехи» не составляла исключения. Штерн пытался наладить сотрудничество ни много ни мало с Гитлером, а его преемник Ицхак Шамир впоследствии недвусмысленно заигрывал со Сталиным и порой высказывался прямо как член Коминтерна.

Весь Израиль презирал и ненавидел Фольке Бернадота за его план, который, собственно, был лишь «исходным документом». «Лехи» решила убить Бернадота.

Штаб Фольке Бернадота располагался на Родосе. Выезжая в Израиль, он очень тщательно следил, чтобы весь ооновский персонал, и он в том числе, был без оружия. В принципе решение совершенно правильное, хотя не в последнюю очередь стоившее ему жизни. «Лехи» проведала об этом, что, понятно, весьма облегчило организацию убийства. Достаточно было нескольких террористов, которые, сидя в джипе, подкараулили ооновские машины. Террористы остановили конвой, высмотрели Бернадота и застрелили его. Французский полковник Андре Серо, находившийся в той же машине, бросился вперед, попал на линию огня и тоже погиб, хотя намерения убить его террористы не имели.

С политической точки зрения убийство, по-видимому, ничего не значило для той проблемы, которая интересовала террористов. Наоборот, глупая и отвратительная акция вызвала бурю возмущения, без которой вновь созданный Израиль предпочел бы обойтись. Важным последствием убийства и дальнейших событий, как говорят квалифицированные эксперты, явилось и то, что Израиль привык игнорировать реакцию окружающего мира. Хотя такое развитие было все равно неизбежно, учитывая истребление Гитлером шести миллионов евреев, обращение англичан с еврейскими беженцами и бессилие ООН в палестинском конфликте.

И шведское, и израильское дознание впоследствии пришли к выводу, что полиция молодого израильского государства действовала в розыске убийц Фольке Бернадота весьма вяло. Те, что были схвачены, после суда сидели в тюрьме недолго.

В более широкой перспективе можно сказать, что израильское руководство вело себя умно. В стране существовало несколько сотен наглых террористов, сформировавшихся в то время, когда евреи в Палестине были отданы на произвол британских властей. Если бы только что созданное Государство Израиль начало на них охоту, то не миновать бы насилия, кровопролития и раскола, тогда как ситуация отчаянно требовала максимального единства. Могла вспыхнуть настоящая гражданская война. Хотя Давид Бен-Гурион[193] и израильское руководство искренне осуждали отвратительный акт, они были практичными политиками и считали, что снисходительность может утихомирить террористов. Конечно, Израиль бы только выиграл, прекрати они террор сразу, с провозглашением государства, но этого достигли лишь через несколько месяцев, и Фольке Бернадот стал невинной жертвой опоздания. Шведские власти, очевидно, приняли такой ход мыслей, но не королевский дом — по более чем понятным причинам. Фольке Бернадот был крестным отцом Карла XVI Густава; отец короля, принц Густав Адольф, дружил с Фольке Бернадотом, и многие считали, что Фольке Бернадот при его общепризнанно добрых отношениях с прессой учил неуклюжего Густава Адольфа общаться с журналистами и прочим миром. Но, увы, Густав Адольф погиб за год до смерти своего ментора Фольке.

Человек, застреливший Фольке Бернадота, Йошуа Коэн, позднее стал мирным членом кибуца. Уйдя из активной политики, Давид Бен-Гурион поселился как раз в этом кибуце и близко познакомился с Йошуа Коэном. Рослый экс-террорист практически стал телохранителем отца Израиля. Страна ощущала себя осажденной крепостью, а в таких обстоятельствах отношения между людьми складываются на иных условиях, нежели в мирной, не затронутой войной стране вроде Швеции. Хотя симпатизирующий Израилю, единственной действующей демократии в этом регионе, может лишь покачать головой, размышляя об убийстве Фольке Бернадота и о том, что последовало дальше. Что ж, в мировой истории полным-полно бессмысленного насилия и трагических жертв — жертв порою случайностей, порою преступных людей, полагающих себя вправе вершить правосудие. Однако особый трагизм присущ убийству честного человека, который тремя годами ранее с риском для собственной жизни в последнюю минуту спас множество евреев от злодеяний нацизма.

В мае 1995 года, через сорок семь лет после убийства, сыновья Фольке Бернадота — Фольке и Бертиль — посетили Израиль, и министр иностранных дел Шимон Перес[194] от имени государства принес официальные извинения семейству Бернадот. Принцесса Кристина, которая, как некогда Фольке Бернадот, занимает пост председателя шведского Красного Креста, тоже присутствовала при сем. Шимон Перес выразил надежду, что теперь вопрос «исчерпан».

Рал фу Банчу в 1948 году пришлось взять миссию Фольке Бернадота на себя; из уважения к памяти друга он избегал титула «посредник», но в 1950-м удостоился Нобелевской премии мира за тот «мир», какого — чудо из чудес! — сумел достичь. Д-р Банч скончался в 1971 году, будучи значительной фигурой в освободительном движении американских негров.

Эстелл Бернадот активно работала в шведском и в международном движении девочек-скаутов. В 1972 году она вторично вышла замуж за гоф-интенданта Карла-Эрика Экстранда и поселилась с ним в Сен-Поль-де-Вансе на Французской Ривьере. Скончалась она в 1984 году.

Часть V

Исключившие себя из династии, и их отпрыски

Раньше, когда кто-нибудь, завербовавшись в армию и подписав контракт на некий срок службы, затем обнаруживал, что не хочет делать военную карьеру, имел только один способ порвать контракт. А именно: «проштрафиться», то есть совершить один или несколько проступков с последующим взысканием, после чего из армии увольняли, а как раз этого он и добивался. Знакомясь с историями жизни Бернадотов, которые в результате женитьбы лишились места в престолонаследии и в королевской семье, невольно думаешь об этом армейском способе. Вероятно, осознанного намерения за означенными поступками не было, однако вышло так, что принцы Леннарт, Сигвард и Карл Юхан вступили в реальную жизнь на тех же условиях, что и другие люди, — ну, в широком смысле тех же. Им, понятно, совсем не помешал чуток помощи от славной фамилии — при комплексах, какими снабдило их королевское воспитание.

Пятеро принцев из рода Бернадотов вышли из престолонаследия, женившись на женщинах, которые не годились для членства в династии. Ведь принцу не разрешалось жениться на иностранной гражданке или вообще на дочери простого шведа. В таком случае он терял свое место в престолонаследии. Любопытно, что сам король мог жениться на ком угодно; правда, такая ситуация возникала редко, поскольку в большинстве короли водворялись на троне в весьма зрелом возрасте, уже связав себя узами брака. В 1976 году, когда женился Е. В. К. XVI Г., впервые за очень долгий период в брак вступал правящий король — если точно, то впервые за сто семьдесят девять лет (до него это был Густав IV Адольф, 1797), а ту королевскую свадьбу играли впервые за сто семнадцать лет, после удивительной свадьбы Карла XI в 1680 году.

Речь идет о пятерых принцах, потерявших место в престолонаследии; четверо из них лишились и титула принцев. Вернее, королевского признания означенного титула. Один из этих четверых вновь получил титул принца от своего зятя, который успел стать королем в другой стране, где на подобные вещи смотрели проще. Много позднее, когда шестой принц, а именно Бертиль, женился в 1976 году на женщине некоролевского рода, уже настали другие времена. Племянник-король, разумеется, оставил за ним титул принца, хотя невеста принца Бертиля была не дворянского, а совсем простого происхождения, вдобавок разведенная.

Что такое принц? В шведском словоупотреблении: законный сын короля. В некоторых других монархиях можно было лишиться места в престолонаследии или оставить без такого права детей, но тем не менее сохранить свой титул принца или соответствующий оному (в России — «великий князь»), тогда как шведская монархия отняла у четырех своих принцев и титул, и все с ним связанное. Для нас это странные курьезы, и Леннарт и Карл Юхан Бернадоты, похоже, вовсе не горевали по поводу утраты титула принца, и правильно, а вот Сигвард Бернадот (или его жена) очень переживал. Вся эта история интересна в первую очередь потому, что показывает, как смотрели на монархию короли, придворные и монархически настроенные юристы.

Ведь догматические действия прежде всего не кого-нибудь, а Густава VI Адольфа (в ту пору кронпринца) носили с точки зрения монархии опустошающе саморазрушительный характер. Еще когда принц Оскар более ста лет назад женился на «дочери простого шведа», симпатии большинства были на его стороне. Почему же королевский дом не попытался изменить законодательство, чтобы сохранить в своем кругу этих зачастую энергичных и инициативных людей? Число монархистов, которые восприняли бы это с обидой, было исчезающе мало, такой вывод следует из публикаций в прессе. Когда «Афтонбладет» порицала принца Леннарта за его женитьбу на «неблагородной», но очаровательной Карин Ниссвандт, вся прочая пресса дала этой газете резкий отпор.

Объяснение имеется довольно-таки простое. Сколь ни демократичное впечатление производил Густав VI Адольф, в силу воспитания он твердо верил, что королевская власть установлена Богом и что его отец был король Божией милостью, как раньше отец отца, и так будет впредь; в королевских особах он (и его воспитатели) попросту видели совершенно особенных людей, которые могли жениться только на своей ровне; вот в этом-то и заключалась главная причина, хотя, наверно, сюда примешивались и опасения, что мезальянс подорвет положение монархии. Кроме того, Густав VI Адольф не относился к числу больших знатоков психологии и пытался уговорить молодых принцев, а уговаривать влюбленного юношу отказаться от дамы сердца — задача, как правило, безнадежная, уговоры действуют как сервотормоз: только усиливают сопротивление. Похоже, он не знал, что глубокое чувство долга, свойственное ему самому, встречается очень редко.

В этих самоисключениях через брак есть еще один аспект. В старину принимали как должное, что королевские особы, помимо брака, имели любовниц и даже вторую семью. Однако в новое время, с его изменившимся взглядом на человека и иным общественным мнением, даже воспитанные по-королевски молодые люди стремились к более равноправным отношениям со своими женщинами.

Любопытно, что, когда принц Оскар в 1888 году женился на Эббе Мунк, происходившей не из королевского рода, с ним обошлись намного мягче, чем несколько десятилетий спустя с Леннартом, Сигвардом и Карлом Юханом. Оскару оставили титул принца, его жена стала принцессой, и к его семье практически относились как к части королевского дома, тогда как трое молодых принцев были отринуты — и очень жестко. Объяснений несколько. Во-первых, Оскар и его невеста отличались глубокой религиозностью, суетными детьми нового времени их не назовешь. Уже по этой причине было куда труднее обойтись с ними сурово. Во-вторых, их поддерживала королева София, а перед нею король Оскар пасовал. В-третьих, в 1888 году женитьба принца Оскара выглядела столь неслыханным шагом, что риск повторения казался крайне ничтожным. Вдобавок оба младших брата Оскара подписали заявление, что не последуют примеру Оскара; позднее он горячо уверял, что сей документ возник не по его инициативе. В-четвертых, в 1930-е и 1940-е годы имел место совершенно другой конфликт поколений: старшие в обществе воспринимали молодежь как угрозу — существующему строю, чистоте нравов, отчизне и им самим.

Нежелательные браки, которые в будущем выведут преобладающее большинство теперешних Бернадотов за рамки престолонаследия, состоялись в нижеозначенной временной последовательности; справа указано число отпрысков, рожденных как Бернадоты (в случае Карла Юхана — приемных), по данным на 1992 год:

Оскар, 1888 г. — 30,

Леннарт, 1932 г. — 13,

Сигвард, 1934 г. — 2,

Карл-младший, 1937 г. — 1,

Карл Юхан, 1946 г. — 5.

Принц Оскар, князь духа

Второй сын Оскара II — Оскар — примечателен по четырем аспектам. Среди Бернадотов-долгожителей он прожил дольше всех, почти девяносто четыре года. Его дочь Эльса в свои сто два года ныне с большим отрывом лидирует во всем роду. Принц Оскар первым из-за женитьбы потерял для себя и своих детей место в престолонаследии, но в отличие от своих четырех последователей он сохранил титул принца и — что важно — ушел в религию. Еще до женитьбы.

Как уже говорилось, остается открытым вопрос, кто — Оскар II или королева София — дал своим четырем сыновьям характеристику, которая напоминает знаменитую Наполеонову классификацию офицеров. Возможно, все это бродячие байки, однако ж вполне применимые в качестве несложных педагогических приемов. Итак, о сыновьях Оскара II говорили, что Густав с виду глуп, но на самом деле умен; Карл с виду умен, но на самом деле глуп; Евгений умен и с виду и на самом деле, а Оскар глуп — и с виду и на самом деле.

Так или иначе, родился он в 1859 году во дворце наследного принца, там, где сейчас помещается МИД, и стал морским офицером. Он ходил в кругосветку на паруснике «Ванадис» и совершил много других дальних походов на кораблях, и папенька Оскар, тоже морской офицер, очень сердился, когда газеты расписывали привилегированное положение сына на борту; на самом-то деле, твердил король, никаких привилегий у него нет, он спал в гамаке, как все. Это снова и снова повторяется в изображении многих королевских сыновей на флоте или в сухопутных войсках: папенька неизменно приказывал, чтобы условия у сына были такие же, как у других, а сыну неизменно жилось во многих отношениях куда лучше.

В дальних походах на долю Оскара, разумеется, выпало множество замечательных впечатлений, тем более что происходило все это за сто лет до массового туризма. На Гавайях его угощали жареной собачиной, и меж тем как офицерам рангом пониже удалось уклониться, почетному гостю Оскару пришлось отведать сие блюдо. Управился он с собачиной за полчаса, «хотя помогал себе изрядными порциями шампанского».

На Гавайях же он посетил действующий вулкан Мауна-Лоа и позднее рассказывал, что вправду видел ад.

На королевском флоте Оскар прослужил двадцать пять лет. Несколько лет жил в Карлскруне, в собственном доме, расположенном возле Кунгсбру, с видом на море. Впоследствии дом снесли и возвели заново в близлежащем Роннебю, а на его месте выстроили новую резиденцию губернатора, и каждую весну сей королевский чиновник вставал ни свет ни заря и принимал чествования флотского оркестра и большой толпы карлскрунцев, которые, по традиции встречая весну первомайской зорей, обходят город и делают остановки, чтобы приветствовать почетных граждан; так приветствовали и принца Оскара, в том числе карлскрунской первомайской песней, где говорится, что нынче первомай, май, май, ах, «нынче ай-ай-ай» (утро после праздника весны).

Две крайности в компании братьев, Евгений и Оскар, явно были очень привязаны к матери, хотя и с совсем разным результатом. Евгений при его складе натуры взял от ее религиозности то, что всегда брали вольнодумцы, — определенные христианские ценности: заповедь равенства, уважение к человеческому достоинству, понятие справедливости. Оскар же усвоил от матери религию более простую, более эмоциональную, более ребячливую, с более буквальной верой. Религиозное пробуждение той эпохи захватило его в своей менее усложненной форме, и это наполнило его жизнь содержанием. Он сам рассказывал, как младшим лейтенантом в средиземноморском походе 1881 года сидел на каменной скамье неподалеку от церкви Гроба Господня в Иерусалиме, не испытывая надлежащего благоговения. «Тогда я склонил голову и стал молиться: если Ты жил и живешь, дай мне знак о Тебе».

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

О разнице в характерах братьев и в интеллекте свидетельствует их реакция, когда каждому в свой черед посчастливилось отделаться лишь испугом, меж тем как тот и другой были на волосок от черного крыла смерти. В 1891 году «Фрейя» принца Оскара в сильнейший шторм стояла на якоре у берегов Гибралтара; как вдруг неуправляемое эмигрантское судно понесло прямо на корабль принца, и столкновение казалось неизбежным. В растерянности принц не знал, что делать. «Мне оставалось только одно: молить небесного Отца о помощи. И случилось чудо: корма парохода ушла под воду, и он затонул, не успев ударить нас форштевнем!» Позднее принц Оскар описывал перепуганные крики сотен эмигрантов, из которых удалось спасти очень немногих.

И совершенно иначе реагировал принц Евгений, когда в одном из парижских театров рухнувшая с потолка люстра убила молодого человека, сидевшего с ним рядом, а сам он чудом отделался всего-навсего мелкими порезами. Король Оскар и королева София в письме младшему сыну благодарили Бога, который уберег его от гибели, только напугал. Евгений же — ему было тогда двадцать с небольшим — в ответном письме почтительно, но со всею решительностью возразил, что никак не может усматривать в этом «перст Божий», ведь рядом погиб невинный человек.

В 1885 году принц Оскар поехал в Амстердам и пробыл там довольно долго — лечился от нескольких заболеваний у знаменитого доктора Метцгера, который ранее вернул здоровье его брату Густаву. В Амстердаме принц Оскар Шведский и Норвежский ходил по воскресеньям в норвежскую церковь моряков и там, как говорится, обратился к Богу.

Религиозность королевских особ — вопрос весьма любопытный. В большинстве стран монархия и религия обыкновенно выступают в действенном союзе, и монархия, пожалуй, неизменно извлекает из этого наибольшие преимущества. Бесспорно, иные королевские особы имели склонность к религиозности и веровали с глубоким убеждением, подавляющее же большинство более-менее бездумно принимало предлагаемую церковью опору, руководствуясь вековечным для властей предержащих соображением, что и в религии все хорошо в меру, ибо слишком неистовая вера может привести к нежелательным конфликтам.

Но обратиться к Богу, как принц Оскар, и жить во имя Христа — такое среди королевских особ весьма необычно, в частности потому, что по многим причинам как раз умеренная религиозность была для власть имущих самой обычной, самой благоразумной и самой приемлемой.

Оскар не пошел каким-то своим особенным путем, натура не та. Он нашел мир и опору в волне религиозного пробуждения, которая прокатилась тогда по северу Западной Европы и США. Церковная независимость в Швеции издавна связана с работящими низами среднего класса, но в ту пору обстояло иначе. Духовное движение захватило и значительную группу представителей общественной верхушки, включая высокие военные чины. Достаточно назвать имена старинной знати и представителей более поздних чиновничьих династий — генерал и военный министр Аксель Раппе, ротмистр фон Хольст, полковник Дилльнер, капитаны второго ранга Барнеков и Фейлитцен, капитан Густав Уггла, капитан Жак Лагеркранц, капитан фон Кох, гофшталмейстер Сагер и др. Когда в 1884 году по английскому образцу был создан ХСММ (Христианский союз молодых мужчин), поначалу в этой организации царила атмосфера высшего общества. В первых заведениях ХСММ собирался изысканный круг господ, словно в элитарном клубе. У входа встречал привратник во фраке, учтиво забирал верхнюю одежду, а когда гость входил в роскошно меблированную гостиную, его принимал капитан Лагеркранц с благородным изяществом и достоинством. Из девяноста членов, записавшихся в первый год, четырнадцать были офицерами. Позднее характер деятельности изменился, так что появилась возможность привлечь заповедью спасения и молодых людей из более низких слоев, таких, кого привратник во фраке вполне мог бы и отпугнуть.

Религиозное пробуждение оказалось притягательным не только для высоких чиновников и офицеров. Молодой студент Академии художеств Андерс Цорн часто посещал один из важнейших храмов движения, Бласиехольмскую церковь, и в 1875 году писал своей «нежно любимой маменьке», что всегда ходит туда по воскресеньям.

Принц Оскар представлял для кругов новой религиозности большую ценность, ведь всякая организация, залучившая королевскую особу, наслаждалась престижем и законными правами такого члена. Порой о нем говорят как о «лидере», но таковым он, безусловно, не был. Типично, что в 1892 году на «национальной конференции» ХСММ принца — в его отсутствие — избрали председателем Союза, хотя он даже не был известен как христианский деятель, но его друг барон Барнеков понимал, как полезно иметь принца на означенном посту. Руководство Союза спросило у Оскара, согласен ли он, и принц согласился. Председателем он пробыл пятьдесят один год.

Набожному принцу хотелось проповедовать, однако выдающимся оратором его не назовешь. В 1898 году в Копенгагене он выс