Book: Накануне



Накануне



                        Накануне



Казалось бы, после такой чудовищной катастрофы, которая свалилась на голову землян, жизнь на планете должна остановиться, а все живое погибнуть. Так могут думать только необразованные демоносы о трех головах. На самом деле, жизнь на планете не прекратилась, хотя и пришла в некоторое замешательство.

Прошло ни много ни мало времени, и память о той великой трагедии, разыгравшейся на арене цирка Колизиума, изгладилась совершенно, хотя Крон частенько вспоминал о ней не злым, тихим словом. Кроме государственных дел, с которыми он сталкивался ежедневно, он по-прежнему занимался научной деятельностью, а также преподавал своим ученикам. Его ученики носили гордое имя - Акусматики, а школа звалась - Акусмата (то, что ученик слышал от учителя). Представляла она собой древнейшую форму образования и заключала целый ряд важнейших правил, обрядов, предписаний, законов, ритуалов и табу. Они гласили, во время обучения нужно воздержаться от мясной пищи, бобов, рыбы и ношения шерстяной одежды.

А некоторые правила были и того строже:

- когда встаешь с постели - сверни постельное белье и разгладь оставшиеся на нем следы твоего тела;

 - обувь вначале должна надеваться на правую ногу, а затем на левую;

 - мыть сначала нужно левую ногу, а уж только затем правую;

 - вынимая горшок из огня, не оставляй его след на золе, но помешай золу.

 Подобными предписаниями был опутан каждый шаг ученика Акусматика, и за этим приходилось следить в оба, ибо ученики то и дело нарушали запреты.

Надобно отметить, что Крон был самым молодым из учителей, но в то же время и самым прославленным из них. Множество выдающихся изобретений современности и открытий Золотого века связано с именем полулегендарной личности, коей, несомненно, являлся титан Крона.

 Он первый разделил деления солнечных часов на двенадцать частей, а так же постиг наклонности зодиака и начертил их астральные знаки. Прежде всего, он начертал знак Овна и Стрельца. Его гению приписывали также многие сочинения по Географии, Геометрии, Химии и Физике вещей, а также трактат о Гелиоцентрической теории сфер. А его Космогонией «О солнцестоянии и равноденствии» зачитывались современник. Кроме того, он первым наблюдал за движением великих светил и предсказал солнечное затмение еще задолго до светопреставления необработанной материи лучей. Пожалуй только в математике он не сделал никаких новых открытий, разве что систематизировал все знания, разделив сложение от вычитания, деление от умножения. А вот приписываемая ему «Морская астрология», как утверждали многие знатоки-завистники, принадлежит не ему, а морскому божеству Протею. Хотя последний в одной портовой харчевне Атлантиды лично убеждал слушателей, что это именно титан Крон открыл созвездие Возничего, которым до сих пор пользуются мореходы.

 Глядя на своих воспитанников, Крон с умилением вспоминал прошлое. Казалось бы, еще только вчера подлый мошенник вместо дынь подсунул ему полную корзину подкидышей, и вот, век спустя, на них любо дорого посмотреть. Сидят за партами, грызут гранит науки, конечно баловни, но зато и любимцы.

- Итак, слушайте, запоминайте и записывайте, - объяснял он им прописные истины.

- Всех высший Хаос велик и вечен, повсюду однороден, всегда подобен самому себе и неизменяем. Он всеведущ, всемогущ и всем управляет, ощущает и мыслит всем своим существом. Он - великий творец, он созидает величайший порядок и одновременно разрушает его, является организацией и дезорганизацией. Имеющий глаза увидит, а имеющий уши услышит, что движение небесных светил - это пляска огня вокруг мирового стержня, имя которому Хаос. Наша вселенная всего лишь мельчайшая частица в океане времени, а время подобно океану. В нем бушуют волны, они сталкиваются, порождая и уничтожая миры. Одно без другого не существует, и не будет существовать никогда, в этом и заключается его величие. «Величие» пишите разборчиво, - наставлял Крон своих учеников - акусматиков.

- Чтобы стать писцом, нужно писать очень красиво и разборчиво, ибо все, начиная от кузнеца и заканчивая золотых дел мастеров, должны всю жизнь тяжело трудиться. Только писатель благоденствует. Оглянитесь вокруг, посмотрите, ведь нигде нету такой работы, где бы ни было над тобой надсмотрщика, за исключением работы писца, ибо сам писец и есть надсмотрщик, и нет в мире ни одного писателя, лишенного пропитания. И так, учитесь писать красиво и разборчиво,- продолжал напутствовать учитель своих учеников.

- Поэтому те лжеученые, которые считают, что земля висит в небе, будто подвешенное яблоко на дереве, объясняя причину ее зависания «Кальсоно - модулярной теорией взвесей», являются просто дураками. Так и запишите с большой буквы Дураками. Этого не может быть по той простой причине, что радиус Земли равен 6310,5 километров и держится она на трех китах, трех стихиях, а сама Земля похожа на огромный корабль, плывущий в море стихий, киты поддерживая землю не дают ей свалиться в космическую пучину. Имя первому киту - Океан воздушный, имя второму - Геомагнитное притяжение его медного дна, а имя третьему киту - это огненная оболочка самой земли, удерживающая ее в космосе. Наше время зависит от этих трех китов, а также от радиуса Земли, плотности воздуха, массы льда и воды на ее поверхности, да еще соотношения веса ее материков.

А теперь, бездельники, рассчитайте, на сколько часов сдвинется время, и в какую сторону, если вдруг растают ледяные шапки планеты и масса высвободившейся воды равномерно распределится на всей поверхности земли.

Крон выждал время, не спеша подошел к одной из многочисленных кастрюль, стоявших на лабораторном столе между колбами, кратерами, ретортами и амфорами, заглянул внутрь кастрюли, вдохнул ее зловонное испарение.

- Фу, какая гадость! - поморщился он, сплюнул и отправился продолжать урок.- Ну, кто из вас нашел правильный ответ, - спрашивал он учеников.

- Я, - ответил один из Акусматиков по имени Гор.

- Говори, - разрешил учитель.

- Если масса воды равномерно распределится по всей поверхности, то у экватора воды станет больше. Вследствие того, что ледяных шапок не станет, усилится ее нагревание. Земля раскалится, вода испарится, от этого все небо закроют облака и грозовые тучи, которые своими разрядами огня да молний наделают множество пожаров. Дым и гарь от пожаров наделают еще больше бед и несчастий, ибо от непомерного жара земли произойдут сотни тысяч извержений вулканов, которые выбросят в атмосферу тонны пепла, и тогда солнечные лучи перестанут проникать сквозь облака, дым и пепел. А сама земля начнет остывать и, возможно, замерзнет.

- Да, широко мыслишь, - похвалил Крон ученика за правильный ответ, но добавил:

- Не все так плохо, есть другое мнение, которое вам нужно учитывать при расчетах времени на земле. Некоторые так называемые лжеученые, - с издевкой в голосе кивнул он кудато в сторону - высказывают предположение, что слишком быстрое круговое вращение воды мешает движению земли. Дескать, происходит все это безобразие, благодаря природному свойству воды - литься вниз, и там у самого медного дна она нагревается и вырывается наружу горячим течением, именуемым Гольфстрим. Сам по себе Гольфстрим негорячий, он нагревается в океанской впадине, которая лежит ниже медного дна планеты. Там воды течения раскаляются добела, и уже потом вырываются наружу, и раскрутив нашу планету, придают ей реактивное ускорение.

- Вы это усвоили, - допытывался он у своих учеников - Акусматиков.

- Отлично усвоили, - отвечали ученики, - все дело в Голфстриме, если он повернет свое течение вспять, ход времени, наверняка, изменится, вследствие реактивного движения, направленного в противоположную сторону.

- Правильно мыслите, - похвалил их учитель, - маленькие, маленькие, а уже соображаете.

- Вот тут можно посмотреть все это наглядно, - указал он ученикам на огромный аппарат, который находился тут же, в учебной комнате, которая представляла собою настоящую научную лабораторию с множеством самых различных приборов и приспособлений, какие обычно встречаются в таких заведениях.

Стены и полки учебного класса были увешаны множеством стеклянных сосудов да колб, всевозможными медными дистилляторами, кастрюлями и ретортами, которые по заказу титана Крона изготовили жители подземной страны Тельхины. Кастрюли реторты и воронки были хоть и каменными, но казались живыми, разумными существами, они недовольно пищали, ворчали и свистели, когда их тела подвергались подогреву, охлаждению или встряхиванию. Среди многочисленных кастрюль, воронок, реторт, сита и фильтров центральное место занимал довольно внушительного вида, закопченный и обгорелый горн, изготовленный из скорлупы птицы Руф. В этом горне беспрестанно горел огонь, подогревая медный аппарат, поражающий воображение своими замысловатыми изгибами змеевиков из драконьих голов. От горячего пламени, клокочущего внутри аппарата, что-то булькало, шипело и пенилось, а из спирально закрученных змеевиков капала чистая, прозрачная жидкость, которую Крон называл «слезой дракона» или просто Спиритус.

- Смотрите, оболтусы, запоминайте и записывайте, - объяснял им учитель.

- Этот аппарат полностью моделирует все процессы, происходящие на нашей планете, а именно, разогрев воды у самого медного дна, с последующим ее отводом и охлаждением в змеевиках, наподобие Гольфстрима. Спирально изогнутые трубки, в которых охлаждается горячий пар, лучше изготавливать из тонкой меди, именно в них пар лучше всего охлаждается, а на выходе мы получаем чистейший спиритус или слезу дракона, и заметьте уже не первой перегонки.

- Так вот, - продолжал Крон, - этот прибор полностью имитирует все процессы, которые происходят на земле и доказывает, что при неоднократной перегонке, слеза дракона превращается в чистейший спиритус. При этом она прозрачна на вид, приятна на вкус и недурно пахнет.

Крон отлил себе в прозрачный, ограненный хрусталем сосуд и оценил на свет внешний вид слезы дракона.

 - Превосходно, божественно, - отметил он ее чистоту и прозрачность, а выпив из сосуда, прослезился от счастья.

- И запомните, нельзя разводить большой огонь, а то вы испортите слезу дракона, и вам придется все начинать сначала.

Он снова отпил из граненного хрусталем сосуда, продолжал, закусывая апельсином.

- Приобретя небольшую практику, вы научитесь соизмерять силу огня и поток воды, так же как это происходит с течением Гольфстрим. Вы это усвоили?

- Усвоили, - отвечали ученики.

- А теперь, давайте рассмотрим природу камней и минералов. Ответь ты, - обратился он к одному из учеников, - почему камни отвердевают скорее от тепла, нежели от холода?

При этом Крон вытащил ящик с образцами минералов, соответствующих семи планетам нашей солнечной системы. А именно: Селенит, Халцедон, Рубин, Кварцит, Аметист, Хризолит и, конечно же, Алмаз.

- Потому, - отвечал ученик,- что твердый камень образуется вследствие исчезновения влаги. Влага же скорее исчезает от тепла, чем от холода, поэтому камни быстрее всего образуются благодаря огню, находящемуся в глубине земли, пламя которого они стойко выдерживают. А именно из-за того, что цвет огня белый, а земли черный.

- Правильно, - похвалил Крон ученика, протянув ему будто конфетку спелый плод апельсина, оценивая его познания на отлично.

- А теперь ответь мне ты...

Но тут, скрипнув петлями, отворилась боковая дверь, вошел Сабскаба, прервав, урок.

- Что там еще стряслось? - недовольно поинтересовался Крон.

- Я с докладом о Гипербореи, - по- военному четко доложил он, - да еще Феникс в гости пожаловал.

Крон поднял указательный палец, и обращаясь к ученикам, молвил:

- Запомните, учить отсюда и досюда и повторять пройденный материал. На время перервемся, а затем перейдем к практическим занятиям.

- Перемена! Перемена! - с радостными криками ученики бросились прочь из комнаты, чтобы устроить в коридорах школы настоящую свалку голо, хвостов, рожек да ножек.

 Вскоре крики, шум и гам заполонили это строгое научное учреждение, а Крон, подойдя к стене, нажал хитромудрую пружину, и тут же колбы, реторты и кратеры исчезли, будто их и не было никогда. А на их месте возникли новые стены с полками, ящиками и столами, заваленными свитками и чертежами, стопками, лежащими на полу и на столах.

- Докладывай, что там у тебя по Гипербореи.

- Все, что мне удалось выяснить, - докладывал верноподданый Сабскаба, - это то, что о Гипербореи никто ничегошеньки не знает.

- Сгинь с моих глаз, - прикрикнул Крон на слугу, - и позови сюда Феникса.

- Есть! – по-военному четко отвечал Сабскаба и тут же исчез.

А в скорее пред ясных глаз Крона возник посол Феникс.

- Скажи посол ты мой любезный, полезный ты аль бесполезный, - обратился он к Фениксу с вопросом.

- Полезный, - отвечал Феникс.

- А раз полезный, отправляйся-ка ты, братец, в страну Гиперборейскую, все хорошенечко разведай, разузнай, высмотри.

- Не проси меня, не мучь своими просьбами, не могу, - отвечал ему Феникс, - в Гиперборею лететь небезопасно, все равно, что в петлю голову всунуть. Многие уж пробовали да с тех пор ни слуху о них, ни духу, Сибирь-матушка многих поглотила.

- Чего ты боишься, - удивлялся Крон, - ты же посол, особа неприкосновенная. Если хочешь, можешь взять для безопасности пару-тройку полков отборной пехоты и доблестной кавалерии, пройдись там по вражеским тылам, пошустри немножечко.

- Я не военный, я дипломат, - отвечал Феникс, - к тому же вот- вот, должен шкуру свою менять, 300 годков как не перерождался.

- Так бы сразу и сказал, что линять собрался, это серьезная причина. Когда я линяю, это для меня целая проблема, шерсть клочьями лезет, все тело чешется и невероятно зудит, становлюсь раздражительным до безобразия, все мне кажется, что по телу блохи стаями так и прыгают, так и скачут.

- У меня еще хуже, - добавил Феникс, - тело огнем горит, будто его кто красным перцем натер, а сверху горчицей намазал. А когда перья начинают из меня высыпаться, кажется, будто кто крапивой меня колючей хлещет по спине, по пяткам, по ягодицам. А когда змеиная шкура начинает слезать, тогда вообще бррр…

- Хватит, хватит ужасов, не будем о грустном, - остановил его Крон, - ты можешь линять сколько тебе угодно, а просьбу мою удовлетвори. Как только шкуру сбросишь, шерсть поменяешь, сразу же отправляйся в Гиперборею.

- Никому нельзя ничего доверить бурчал Крон, - роясь в груде папирусов, пергаментов да скрижалей, пытаясь отыскать хоть что-то о землях Гиперборейских, о народах, там обитающих.

Только тщетны его поиски, ни одного описания, будто кто-то нарочно окутал туманом эту сказочную страну.

- Так у меня ничего не получится, - думал он, - нужно кого-то туда заслать с тайной миссией, все узнать, разведать. Да разве ж кто захочет добровольно отправится в холодную страну Севера, таких желающих раз, два и обчелся.

- Кого бы послать в Гиперборею? - эта навязчивая мысль колючей занозой сидела у него в сознании, а если сильно хочется - это хуже, чем болит.

 И тут его осенило:

 - А что, если отправить туда моего братца Океана, он мне должен, пусть только попробует отказать. Вот какой я молодец, - обрадовался Крон и тут же засобирался в дорогу.

 Подойдя к стене, он дернул за веревочку, произнес только ему одному известное заклинание: Хария, Бария, Шария, чох, чох, чох, и произошло чудо. Скрипнула пружина, отодвинулась задвижка, отворив дверь небольшой, но пыльной комнаты. Она была сплошь и рядом завалена всякой всячиной, той, которую нормальные демоносы обычно выбрасывают на помойку. Горы пергаментных книг, скрижали, папирусы, свитки, лежали вперемешку с горшками, тряпками, стоптанными сандалиями и посудой.

Помимо прочего, здесь пылилось множество веников целебной травы, а также когти, ногти, зубы, шерсть и черепа различных ископаемых животных. Черный как смоль камень Нефрит, таких же размеров светлый, как белена, Аметист и прочие, прочие.

Когда он вошел в комнату и зажег свет, то принялся сразу вдумчиво рассматривать пыльные свитки, древние рукописи, исписанные глиняные таблички, передвигая кучи нужных и ненужных вещей.

- Все не то,- бурчал он себе под нос, пока, наконец, не добрался до снаряжения для подводной охоты,- вот они мои стеклянные глаза для подводного плавания, акваланг и кожаные ласты.

Отряхнув с них пыль, Крон тут же облачился в одежды ныряльщика и отправился к морю.

Уже стоя на берегу океана, он еще раз проверил трубку, ласты и маску, помолился богу и нырнул в пучину вод, где пред ним открылся мир зыбкого, колеблющегося света и таинственных контуров окружающей действительности. При виде туда–сюда колышущихся над головою волн, у Крона началась морская болезнь, а тут еще эти полосатые рыбы снуют взад–вперед, шевеля своими плавниками, да студенистые медузы, то и дело пульсируя своими телами, колышут воду хвостами. Насколько можно окинуть глазом, расстилается бесконечная равнина, на которой в красивом разнообразии чередуются зеленые ковры водной растительности, в которых находят приют разнообразные морские животные и рыбы. Целые стада мелкой рыбешки, морских собачек, кошек, мышек и прочей живности скользят среди разноцветий губок, лиан да кораллов. А посреди всего этого великолепия, лежит опутанный зелеными водорослями дворец титана Океана.



Нигде не встретишь такой звенящей тишины, какая бывает под водой, заставляя сердце биться учащенно стук, тук, тук. Взялся он за дверной молоток и стукнул им в жемчужную дверь стук, тук, тук.

На первый стук никто не ответил. Выждав время, он снова взялся за молоток и опять постучал, но на этот раз с гораздо большей настойчивостью. В коридоре послышались торопливые шаги. Над дверью откинулась слуховая форточка, в которой блеснул тусклый свет, и чей-то резкий голос спросил:

- Кто там?

Надо заметить, что в ту ночь титану Океану не спалось, он долго лежал, ворочался, и вот, приблизительно в половину второго ночи, протяжно зазвонил колокольчик, и тут же раздался стук – тук, тук.

- Кого это там принесла нелегкая, Мак – Гак – Брак! - на все лады ругался титан Океан, разыскивая тапочки.

- Это я, твой брат Крон, - раздался глубинный голос, доносящийся, будто из преисподней.

- Чтоб тебе, Мак – Гак – Брак, пусто было, - булькал пузырями воздуха титан Океан, одевая халат. - Чего тебя принесло на ночь, глядя, ни дна тебе, ни покрышки.

Отворив дверь, он сразу же предупредил брата:

- Тише! Не шуми. Весь дворец перебудишь.

Провел Крона в столовую залу, усадил за стол, откупорил кувшин нектара, поставил закуски, устрицы, мидии, омары, морскую капусту, рыбий жир.

- Кушай, - предложил он братцу.

- А ты? - поинтересовался Крон.

- Я не хочу, рано еще, говори, с чем пожаловал - спросил Океан, наливая в кубок хмельного нектара.

- Послушай, брат ты мой любезный, полезный ты аль бесполезный?.

- Что за глупые намеки, - чуть не обиделся Океан.

- Да ты, брат, не обижайся, это я так шучу.

- Хорошие у тебя шуточки. Если насчет долга пришел, мог бы прямо сказать, обещаю, скоро отдам.

- Да какой там долг,- надуманно обиделся Крон, - не долг - пустячок, ты мне услугу окажи, и мы в расчете.

- Говори, что нужно, - вопрошал Океан, закусывая устрицами.

- В сущности, пустячок, безделица, раздобыл бы ты мне кого-нибудь из гипербореев, посмышленей да поразговорчивей.

- Ну, ты сказанул, - аж присвистнул титан Океан, - ты же знаешь, туда соваться нельзя. Отец наш Уран туда сунулся, чуть жив, остался и нам строго-настрого запретил там шастать, так, что я туда ни одним плавником.

- Тогда должок за тобой и немаленький, надо бы вернуть, - напомнил ему Крон.

- Должок, должочек, должище, - пропел Океан ехидным голосом, - сказал же, верну, значит верну.

- Скоро?!

Ты мне гиперборея - я тебе долг, и мы в расчете, - продолжал измываться Крон.

- Смерти ты моей хочешь? - грустно выдохнул Океан облако пузырей.

И так, и эдак прикидывал, размышляя вслух:

 - А может и правда рискнуть - смотаться в эту утопическую страну Гиперборею.

- Вот и я говорю, смотайся, и мы с тобой в расчете.

- Эх, была, не была, - махнул рукою Океан, разливая нектар по кубкам.

- Вот и ладненько, - хлопнул его по плечу Крон, - чего тебе бояться, пусть тебя все страшатся - ты же морской царь. Воды боятся все: она и камень, и железо точит, и огонь ей нипочем.

На том они и порешили, с тем и распрощались. Крон вернулся к себе домой, а Океан сильно призадумался, чтобы ему такое предпринять, чтобы самому в Гиперборею не соваться и должок вернуть.

Думал он день, думал другой, даже море синее от тяжких мыслей всколыхнулось, ходуном ходит, беспокоится. На третий день созвал он своих подданных, стал держать совет, как ему поступить, долг отдать брату или кого то из них отправить в Гиперборею. Но все рыбы только недоуменно переглядывались меж собою, не знали, что ответить.

Вот тогда вышел вперед осьминогий старец Нерей, поклонился морскому царю и говорит:

- Бывал я везде. Знаю много о зверье морском, да о гадах земных наслышан немало. Так вот, слышал я от них, что на зеленом острове, который зовется Гренландией, издревле живет народ гиперборейский. Вот и нужно послать туда кого-нибудь посмышленней, пусть поймает человека и привезет его сюда.

Это предложение понравилось всем, стали гадать морские рыбы, кого послать за человеком.

Тут морской окунь и предложил:

- С такой службой, пожалуй, лучше всех справится медуза, она хоть и безобразна на вид, да есть у нее четыре ноги и длинный хвост.

Надо заметить, что в те времена морские медузы были нечета нынешним: был у них и длинный хвост, и сильные лапы, они могли не только плавать, но и по земле ползать, как черепаха.

Вызвал к себе морской царь медузу, приказал отправляться в Гренландию. Трудно спорить с царем Океаном, да и незачем, пришлось медузе согласиться.

- Я постараюсь, - ответила медуза и в путь дорожку отправилась.

Топ, топ, топ, - скачет медуза по волнам морским, топ, топ, топ, - перебирает своими плоскими лапками и вскоре добралась в земли Гиперборейские, притаилась в морском омуте, стала высматривать добычу.


                      Садко гусельник…


Было это или не было, судить не нам, а только жил в те незапамятные времена в стране Гиперборейской один музыкант – Садко-гусельник, ходил он по честным пирам, веселил народ песней звонкою, с того жил, тем на хлеб зарабатывал. Но после падения Алатырь-камешка настал в стране Гиперборейской кризис, люди опечалились, перестали праздники устраивать, все больше поминки и тризны справляют. Совсем жизнь у гусельника не заладилась - работы нет, никто его к себе не зовет, сладкими медами не угощает. Опечалился наш Садко-гусельник да пригорюнился, от горя и тоски пошел он к морю синему, решил утопиться в омуте глубоком. Сел на прибрежный камень, достал гусли яровчаты, грустные песни поет, вроде с этим миром прощается.

И надо же было такому случиться, что в том самом месте в глубоком морском омуте сидела наша медуза. А надо заметить, что под водой все звуки усиливаются много кратно, искажаются до безобразия, и до того опротивела медузе игра Садка- гусельника, такую набила оскомину, что она не вытерпела, из воды вынырнула и говорит ему таковы слова:

- Ох, и потешил ты меня своею игрою, аж голова болит от песен твоих грустных, прекрати ты душу мою теребить, откуплюсь я от тебя ценой великой. Хочешь, устрою тебе житье царское, будешь жить во дворце из злата, серебра, среди сада кораллового, в котором круглый год растут каштаны, гребешки, умбра, и яблоки жемчужные, бери еж, сколько хочешь. И музыку там любят, так, что хмельных медов и рыбьего жира у тебя будет, хоть залейся.

- Да, в таком месте я не прочь побывать, - отвечает ей Садко-гусельщик, только одна беда - я плавать не умею.

- Это не беда, - ему медуза отвечает, - садись ко мне на спину, и я быстро довезу тебя, куда следует.

Забрался он к ней на спину, гусли приладил, и поплыли они по волнам морским. Ехали, ехали, тут Садко и спрашивает:

- Далеко еще, уж очень скучно мне ехать! Может, я сыграю чего-нибудь на гусельках.

- Ты сиди смирно да держись крепче, а то чего доброго в море свалишься, - отвечает ему медуза и дальше плывет.

Так, переговариваясь, они плыли еще какое-то время. Наскучило Садку это плаванье, достал он свои гусли яровчатые и как ударил песню звонкую. От неожиданности медуза аж на месте подпрыгнула и гусельщика в море сбросила, что с ним дальше было, он не помнит.

Может, утонул, а может, и нет, только проснулся он в море-океане, аж на самом дне морском. Огляделся, а кругом чудеса невиданные, диковинки неслыханные, увидал, что сквозь толщу вод печет красное солнышко, а в теплой и прозрачной воде растет необыкновенный лес, сказочный. Красные, зеленые, голубые и черные коралловые деревца тянутся к свету своими тоненькими веточками, а среди них порхают рыбки разноцветные, одетые во все цвета радуги, играют друг с дружкою в догонялочки.

Одни из них уставились большущими немигающими очами на Садко, другие так и норовят лизнуть его лицо своим шершавым языком. Махнешь рукой - отплывут в сторонку полосатые рыбешки, остановятся и смотрят подозрительно. Или вдруг кидаются врассыпную, испугавшись огромной рыбины. Цап-царап и уже трепыхается в её ядовитой пасти радужная рыбка. Ням, ням, и нет её. А под ногами ползают, снуют туда-сюда морские звезды, своим сильным, похожим на щипцы ртом, отламывают от кораллов веточки, хрум, хрум, и нет кораллового деревца, перетерла звездочка его своими зубками.

Подивился Садко всем этим чудесам, но еще больше удивляется прекрасному дворцу, всюду перламутр, всюду золото, и каждый камень резной, и каждая жемчужина золотом расписана причудливо. А во дворце том перламутровом сотни ходов да выходов, в которых кишмя кишит нечисть подводная, тыщи залов и все в жемчуга скатные одеты, мириада комнат зеркальных да перламутровые чуланчики. А еще палаты коралловые, не палаты, а диво дивное, златом серебром изукрашенные.

Походил он по дворцу, подивился красотам невиданным, смотрит - сидит на троне царь морской, если нашими земными мерками мерить, вылитое чудовище. Посмотрел царь морской на утопленника, немало подивился его обличию, а затем таковы слова молвил:

- Приветствую тебя, Садко-гусельщик, теперь ты гость мой, - усадил его за широкий стол среди морской нечисти, вначале кормил его досыта да все блюдами морскими, диковинными, поил до пьяна да все напитками хмельными, да рыбьим жиром потчевал.

 А когда насытились, говорит ему Океан таковы слова:

- Наслышан я, что ты мастер играть на гуслях яровчатых, сыграй мне что-нибудь радостное, повесели моих подданных.

- Это мы можем, - ему Садко отвечает и ударил по струнам песню звонкую.

Начал морской народ плясать, выплясывать, даже царь морской не удержался, в танец пустился.

И так им игра гусельщика понравилась, день-деньской пляшут, выплясывают, а царь морской и того больше. День до ночи Садко на гуслях играет, а морские чудища веселятся, пируют. От плясок и танцев в синем море вода всколыхнулась, забурлила, вспенилась штормом-ураганом, много стало тонуть демоносов вместе с корабликами. Но не это страшно. В синем море вода замутилась, морским рыбам дышать стало трудно, задыхаются.

Тут уж все морские жители бросились к морскому старцу Нерею.

- Помоги нам, бог подводный, житья от этого гусельщика нет, - слезно просят его морские жители.

- Уж, какую неделю Садко с титаном Окианом пируют, море ходуном ходит, покою нам нет, на тебя Нерей одна надежда.

Согласился помочь седой старец, приходит во дворец к Океану, видит, кругом шум, гам да гулянище. Подходит он к гусельнику, толкнув его в правое плечо, говорит таковы слова:

- Полно тебе, игрой своею море синее баламутить, топить галеры с триерами.

Обернулся Садко, смотрит, стоит подле него старый седой осьминог, черный рот острых зубов выпячивает.

 Испугался виду его безобразного, начал оправдываться:

- У меня не своя воля, это царь морской заставляет играть на гусельках.

- А ты у гуслей струнушки возьми да вырви, советует Нерей, шпенечки на гусельках повыломай, а сам скажешь, что струн то, нет и шпенечков тоже нет, больше играть мне не во что, отпусти меня на землю за струнами.

- Так он меня и отпустит, - не поверил ему Садко, - он меня женить на одной из своих дочерей–океанид заставляет.

- Ясно дело, не отпустит, - соглашается бог Нерей, - отвечай ему с поклоном, дескать, велика твоя воля, распоряжаться судьбою утопленников, как знаешь, так и делай. На это скажет тебе Океан, что завтра поутру придет к тебе тысяча его дочерей-океанид, выбирай себе любую и женись на ней.

- Женитьба - дело хорошее, - с грустью в голосе отвечает Садко-гусельник, - я три раза был женат и все три раза удачно, зачем мне четвертая жена. Да и как выбрать из такого количества Океанид, одну нормальную жену.

- А ты сделай так, - ему Нерей советует.

- Первых триста девиц посмотри, но не соглашайся, потом других триста девиц посмотри, а позади всех океанид будет плыть одна девица-красавица по имени Чернава, так ты эту Чернавушку бери себе в жены, а я её научу, что нужно делать. Только помни, как ляжешь с нею спать, не целуй ее в губы алые, иначе навсегда тут останешься. Если выдержишь и не поцелуешь невесту, на утро проснешься у себя дома в Гиперборее.

Сказал так вещий старец и растаял, будто водой растекся, вот только, что был и не стало. Прикинул Садко все за и против, решил действовать. Все струночки в гусельках повыдернул, все шпенечки у яровчатых повыломал, и не стал больше играть на гусельках.

- Что такое, - удивился царь морской, - почему не играешь, отчего смолкла музыка?

Объяснил ему Садко:

- У меня струночки во гусельках повыдернулись, шпенечки во яровчатых повыломались, а запасных нет, негде их взять на дне морском. Отпустил бы ты меня на землю инструмент отремонтировать.

- Ишь, чего надумал, утопленник, ты эти глупости выбрось у себя из головы, думай, как среди нас, рыб морских, жить будешь, семьей обзаводись, хозяйством крепким.

- Кто за меня пойдет, - с грустью в голосе отвечает Садко-гусельщик,- кому я нужен, утопленник.

- Об этом не печалься, - говорит ему царь морской, - выбирай любую из моих дочерей–океанид, их у меня тысяча и большинство не замужних.

- Царь морской, - отвечал ему Садко, - твоя воля надо мной в синем море, покорно подчинюсь своей участи.

- Вот и ладненько, - обрадовался Океан, - завтра пришлю к тебе на смотрины своих дочерей, выбирай любую по своему усмотрению. Но это будет завтра, а сегодня хочу услышать про чудеса, про диковинки, что в стране твоей водятся, рассказывай, мне все интересно.

- Про мою родину не расскажешь словами,- начал свой рассказ Садко, - ее нужно видеть, так как нет в мире острова прекраснее и лучше, чем наша Гренландия. Наш зеленый остров заселяют прекрасные птицы, перья которых горят на солнце как драгоценные каменья, и даже цветы на острове светятся, словно яркое золото. Растут у нас и такие цветы, которые умеют плакать и смеяться.

- Не может такого быть, - перебил его рассказ титан Океан, - не верю.

- А зря, - ему Садко отвечает, - каждый день на восходе солнца они поднимают свои головки к небу и громко кричат: «Утро! Утро!» и смеются, а вечером, когда солнце заходит, они опускают головки к земле и плачут. А деревья на моей родине растут самые дорогие и редкие, Алое, которое так прекрасно пахнет, если его зажечь. Крепкий Тек, что идет на корабельные мачты, ни одно насекомое не прогрызет его, и не повредит ему ни вода ни холод. Высокие пальмы и блестящий Эбен, черное дерево. Море-океан вокруг Гренландии лежит теплое, ласковое, вода, словно парное молоко, а берега кисельные. На дне морском растет чудесный куст, на котором растут цветы разных оттенков, белые, розовые, кто отведает отвару с того цветка женьшеневого, будет жить вечно и никогда не умрет, и рыбаки ныряют в воду и достают их. А жемчуга в море-океане видимо невидимо, и за ним посылают рыбаки морских котиков, которые у них словно ручные, и людей не боятся.

Долго еще рассказывал Садко о своей стране, так красочно описал ее диковинки, что Океан даже пожалел, что сам не съездил в ту страну Гиперборейскую.

Утром следующего дня стал Садко выбирать себе жену-Океаниду. Провел царь морской мимо него первых триста дочерей.

- Выбирай, - говорит,- любую.

 А как тут выберешь - одна краше другой, просто глаза разбегаются от такой красоты.

Но Садко первых триста девиц пропустил.

- Никто, - говорит, - мне не понравился.

И других триста девиц он пропустил, мол, все не такие, и третьих триста девиц пропустил, тоже не выбрал. Когда смотрит, плывет одна девица по имени Чернавушка, вот ее-то он и берет себе в жены.

- Хороший у тебя вкус, - одобрил выбор царь морской, - умеешь ты жениться. Всем хороша Чернавушка: и лицом, и фигурой, и характером в меня, и по хозяйству мастерица.

Тут же их и сосватали по морскому обычаю.

А когда молодых спать отправили, не стал Садко обнимать свою жену ласковую, не стал целовать ее уста сахарные. Рассказал ей о своей родине, объяснил Чернавушке, что там все живут честной и легкой жизнью, а здесь ему все чужое. Не может он привыкнуть к этой жизни, не может принять ее бездонную глубину.

- Давай вместе сбежим, - предложил он жене.

И та согласилась, ибо вещий старец Нерей подговорил её к этому.

А на утро проснулся Садко у себя в Гренландии, а с ним его молодая жена Чернава, и только теперь он обнял и поцеловал её в уста сахарные.


............................

Чуть только загорелось в море утро раннее, где-то в половине пятого зазвонил колокольчик и раздался стук в дверь.

- Кого это там принесла нелегкая! Гак, Мак, Брак, так и перетак, - ругался на все лады титан Океан.

- Это я, твой брат Крон, - раздался до боли знакомый голос.

- Чтоб тебе пусто было, - булькал пузырями титан, надевая халат и тапочки, - чего тебе не спится, дома не сидится.

Отворив дверь, он сразу же предупредил:

- Тише, не шуми, весь дворец перебудишь.

 Провел Крона в столовую залу, усадил за стол, откупорил кувшин нектара, поставил закуски, устрицы, мидии, омары, морскую капусту, рыбий жир.

- Кушай, - предложил он братцу.

- А ты? - вопрошал Крон.

- Я не хочу, рано еще, - отвечал Океан, наливая в кубок хмельного нектара,- говори, с чем пожаловал.



 - Ты мне обещал Гиперборея поймать посмышленее, по разговорчивей.

- Есть такой, - очень смышленый, я его за дочку свою, океаниду Чернавушку, сосватал.

- Вот и ладненько, - обрадовался Крон, - хотел бы на него хоть одним глазком взглянуть, пораспрашивать.

- Сейчас позовем, - отвечает Океан, приказав слугам привести сюда утопленника.

Кинулись слуги искать молодых, а их то и нету, пропали бесследно.

- Знаешь, что я тебе скажу, брат ты мой любезный, - молвил обиженый Крон, - слово ты свое не сдержал, обещание не выполнил, так что должок за тобою и немаленький.

- Что ты все заладил, долг, долг, я теперь и без долга в Гиперборею отправлюсь, в лепешку разобьюсь, отыщу беглеца и к тебе на аркане приволоку.

- Тебе верить - себя не уважать, наобещаешь с три короба, а ждать три года прийдется.

- Ты мне не веришь? - обиделся Океан. - Вот, хочешь, можем поспорить, мухой обернусь, одна нога там, вторая тут, пчелкой слетаю, не успеешь глазом моргнуть, а я уже дома.

- Ну–ну, - промычал Крон.

 Попрощался с братом, домой отправился и всю дорогу думал, размышлял:

 - На Океана надеяться - себя не уважать. Нужно самому, что-то предпринять. Кого бы отправить в Гиперборею? Может Сабскабу? Да только он мне и тут нужен. Лучше всего отправить Феникса, но у него, как назло, линька, пока перья свои поменяет, пройдет не один десяток годков, я так долго ждать не могу. Придется послать какого-нибудь отъявленного негодяя.

И тут ему на ум пришла гениальная мысль - отправить туда мошенника, - Офигелла, над которым он провел ряд успешных опытов по выращиванию водоплавающих демоносов.

 Надо заметить, что Офигелла просидел в бочке с водою на один десяток годков до того адаптировался к новой среде обитания, что стал лучшим из пловцов и ныряльщиков, каких редко, где встретишь.

Первым делом Крон отправился к подопытному, вытащил Офигелла из бочки с водою, осмотрел его с ног до головы и остался вполне доволен результатом опытов. Выпученные очи, красные жабры, рыбий хвост и копыта бычка говорили о том, что он неплохо приспособился к новой среде обитания.

- Тело хоть и осталось покрытое шерстью, а не рыбьей чешуей, да это и к лучшему,- думал Крон, - все-таки в Гиперборее холодно, значит, не замерзнет. А вот крылья зря мы отрубили, теперь его придется транспортировать туда своим ходом.

- Вот что, мерзавец, - молвил Крон сочувственно, - хочешь кровью искупить свои великие злодеяния.

- С превеликим удовольствием, - отвечал Офигелла, - скажи, что нужно делать, и я тут же исполню любой приказ.

- Я всегда знал, - молвил Крон, - что на тебя можно положиться, или я не прав?

- Прав, тысячу раз прав, - скулил бедняга.

- Раз я прав, тогда отправляйся в холодную страну Гиперборею, все там высмотри, все разузнай, а когда вернешься, подробно мне обо всем расскажешь. Отвечай: согласен ты или нет.

Офигелла от услышанного аж в лице изменился, поволока страха и отчаянья затмила его водянистые очи.

- Отвечай, - требовал титан, - согласен или ….

- Я согласен, - отвечал тот, а сам думал:

 - И так пропадать и эдак.

- Вот и ладненько, - потирал Крон шершавые ладошки, - два часа тебе на сбор, отдохни, покушай и с богом. Сабскаба, проследи, чтобы этот висельник добрался до места назначения…


                               Титан Океан


Все моря и страны обтекает седой океан, непрерывным потоком, катящий свои воды в вечном водовороте стихий. Чудеса на морском дне встречаются на каждом шагу, тут есть высокие горы, глубокие пещеры, жемчужные сады, холодные течения и горячие источники, которые бьют из морских трещин. Дивными рыбами и другой подводной нечестью полно царство морское.

Но властвует над всеми ими великий сын Урана-громовержца - титан Океан. Велико его царство. Тысяча сыновей, речных богов и тысяча дочерей-океанид -богинь ручьев и источников, породил Океан с женою своею Тефидой. Сыновья и дочери великого бога дают благоденствие и радость смертным, поят живою водою землю и все живое на ней.

Жена Океана, титанида Тефида, собирая мужа в дальнюю дорогу, тихо всплакнула, утирая слезу.

- Зачем оно тебе нужно, шастать в этой холодной Гиперборейской стране, а если простудишься?

- Не выдумывай, - отвечал Океан, - все будет хорошо.

Посидев на дорожку, поцеловал жену и молвил:

- Пойду, разыщу Садко и Чернавушку, ворочу беглецов в наш морской омут.

Все присутствующие дети почтительно склонились перед ним, а титан сел в свою колесницу, запряженную морскими конями, и быстро помчался по бескрайнему морю.

- Хей! Хой! Хей! - подгоняет Океан своих скакунов.

А пред ним расступаются вечно шумящие волны, дают дорогу своему повелителю, вокруг него играют дельфины, рыбы выплывают из морских глубин и тесными косяками плавают вокруг его колесницы. Когда же взмахнет он своим грозным трезубцем, тогда словно горы вздымаются морские волны, покрытые белыми гребнями пены, и бушует свирепая буря, бьется о прибрежные скалы, колеблет землю. Вновь простирает свой трезубец титан Океан над волнами, и они успокаиваются, стихает буря, чуть слышно плещется море. Сильна его мощь, беспредельна власть.

Так, шаг за шагом, очутился он в чужой стране, в незнакомом море-океане, на которое его власть не распространяется. И даже его трезубец волшебный, коим он может вызывать бурю-ураган, не действует, иссякла его сила волшебная.

- Что такое? - удивляется Океан, устремляясь все дальше и дальше, пока не достиг чужой земли Гиперборейской.

Вышел на берег, смотрит вокруг, любуется, вот так остров, вот так Гренландия. Ноги тонут в мягкой зеленой траве, усеянной пестрым ковром цветов. Со всех сторон его обступают высокие деревья, ветки которых, так и гнуться от тяжести плодов. Круглые апельсины, душистые лимоны, гранаты, груши, яблоки, инжир, сами просятся в рот. Маленькие, пестрые птицы с громким щебетанием парят над водами быстрых, блестящих серебром ручьев. Диковинные звери прыгают и играют меж высоких трав, не пугаясь титана, потому что никогда не видели таких существ и не знали, что их нужно бояться.

Испив воды из ручья, он подивился ее сладкому вкусу, присел под дерево и, сорвав с ветки большое яблоко, хотел съесть, но не успел откусить и кусочка, как тут до его слуха долетели прелестные голоса и звуки музыки подобной соловьиным трелям.

- Вот ты где, Садко-гусельщик, спрятался, - решил титан Океан.

 Пошел на звук музыки и, к своему великому удивлению, увидел златую беседку, а в ней прекрасную лицом и изящную в каждом движении девушку.

- Вот так красавица, - прячась за деревом, рассматривал её Океан.

Судя по одежде, она была знатного роду, не иначе царевна.

-Но отчего она так грустна, отчего так печальна ее песня? - думал он.

И правда, прекрасная царевна-Лебедь, роняя слезы, пела грусную песню, тихо перебирая струны на гуслях. Она вспоминала о своей горькой судьбе так не похожей на судьбы иных людей и грустила, но это лишь приумножало её прелести. Едва слышно звучали сладкозвучные гусли, слезы, будто рубиновые жемчужины, текли по щекам и капали на грудь царевны, но она не замечала их и была так бледна, что казалось, вот-вот лишится чувств. И вместе с царевной, плакали все, кто внимал тихим звукам ее песни.

Едва слышным. кошачим шагом прокрался к ней Океан, остановился позади и стал следить за бегом ее пальцев, перебирающих струны.

 А в сердце своем помыслил так:

 - Не может сравниться с нею ни одно существо, живущее в морской пучине, клянусь, она будет моею, - решил он и, как опытный обольститель, постигший все 72 способа соблазнения, приблизился к ней, улыбаясь как можно шире.

Служанки царевны-Лебедь, увидев незнакомца, в страхе разбежались кто куда, лишь царевна не заметила гостя, продолжала играть и тихонько плакать. Океан же еще больше возрадовался бегству прислуги, ибо теперь ему никто не мешал, присел на скамью возле уже им любимой девушки и молвил нежным голосом:

- Ты весьма искусна в игре на гуслях, научи и меня играть.

Кода царевна-Лебедь увидела перед собой приметного юношу, величавого осанкой, учтивого в обхождении, она перестала играть, но не испугалась, а только оценивающе на него посмотрела, про себя решив, о царственном происхождении свидетельствует облик сего юноши, неужели это он мой суженый?

А надобно заметить, что накануне их встречи, она гадала на своего суженого, по всему выходило, что он должен вот-вот явиться из каких-то заморских стран. День прошел - нет жениха, второй, третий, царевна уже начала сомневаться, верно ли гадание, а оно вот, как повернулось. Не зная, что и думать, вроде и жених пред нею и видом красавец, а она сидит заплаканная, и от этого Лебедь еще больше опечалилась, утерла опухшие от слез глаза и отвернулась, не проронив ни слова.

Видя, что девушка не прогнала его, Океан решил действовать. Нежно поднял девушку на руки, отнес в опочивальню, из уст в уста дал ей нектара обнял и поцеловал, говоря:

- О, дыхание моей жизни, о, богиня цветов, о, янтарный плод моей души, подобная морской пене. О, повелительница, подобная морским нимфам, отчего ты плачешь и печалишь меня? О, хрустальная владычица моей души, быть может, не любезна твоему сердцу эта страна, только скажи, и я тут же опущу её на дно морское. Скажи, чего желаешь, и я исполню любую твою волю, о, прекрасная жемчужина морская.

Так говорил титаныч, соблазняя прекрасную девушку, а та, слушая его речи, улыбалась. Слезы в ее глазах высохли, она встрепенулась, расправила руки, будто лебедь белые крылья и чуть не взлетела от счастья в небо. При виде перемен, случившихся с царевной, цветы, умеющие петь и смеяться, раскрыли свои бутоны, источая дивные ароматы, любви и нежности. Златокрылые пчелы, во множестве вившиеся над цветами, жужжали только одно слово, «люблю», и это жужжание было подобно небесной трели, очаровывая сердца всех, кто её слышал.

Печаль слетела с её чела и от этого царевна-Лебедь стала еще прекрасней, еще румяней и белее. Девушка прижалась к уже любимому незнакоцу и молвила ему на ухо такие слова:

- Пусть не причинят тебе ни боли, ни страдания слезы мои, - объясняла прекрасная девушка, - ибо это я безродная сирота, оставшаяся без отца и матери. Живу у своих братьев в заточении. И берегут они меня пуще глаза своего.

- Отчего так, - допытывался Океан, проникнувшись к ней сочувствием,- ты только скажи, и я повергну этот остров на дно морское, вместе с твоими обидчиками, - грозил он, представляя в своих мыслях, как это лучше устроить.

- Что ты, что ты, - прикрыла девушка рукою его рот, страшась таких слов.- Мои братья хорошие, меня не обижают, но и свободы я не вижу, сижу здесь в златой клетке как в заточении.

- Но отчего так происходит, - вопрошал Океан, - объясни.

- Ох, если бы ты только знал, что у нас тут творится, ты бы ни за что не стал осуждать моих братьев, - начала свой печальный рассказ царевна.- В тот злополучный год, когда смешались небо и земля, мои родители - людской бог Ярила и мама Леда отправили меня в Гренландию погостить у дяди Черномора и братьев. Но потом пал на землю Алатырь-камешек, и все земли Гиперборейские буквально вмерзли в лёд. Долгая ночь опустилась над миром, и мор прошел по стране нашей, многие материки и острова ушли под воду, а те, что остались, стеной изо льда и снега от мира отрезаны, будто замурованы в лед, не пройти, не проехать, только на крылатой колеснице и можно перелететь. А ведь там остались мои сестры Зимцерла, Лада, Сева, Мерцана, Леля да Снегурочка, и что с ними, живы или нет, я не знаю, не ведаю.

- Успокойся, успокойся, - просил её Океан, утирая горючие слезы, - все обойдется, ведь я с тобой.

- Нет, - рыдала Лебедь, - не обойдется. Мой папа, бог Ярило, пожертвовал своею жизнью, чтобы защитить мою родину стеною тепла и света от лютого холода, а мам а умерла с горя и теперь я сирота.

- Неужели у вас так холодно, - удивлялся Океан, - вроде и не холодно, и трава зеленая, и деревья не вымерзли.

- Это тут в Гренландии, - объясняла царевна, - а там, у меня на родине, в стране Меру, все покрыто толстым слоем снега и льда. И нет туда ходу никому из живых. А я сижу тут у братьев своих в заточении, берегут они меня пуще зеницы ока и никого из женихов ко мне не подпускают. Представляешь, я недавно гадала на суженого-ряженого, и было мне предсказано полюбить чужестранца, и вот ты здесь и даже не подозреваешь о том, что я люблю только тебя. Как же долго я тебя ждала, сколько слез выплакала, а ты даже не помышлял обо мне.

Услышав нежные упреки, Океан замялся от счастья, обняв девушку, крепко прижал ее к груди. Робкий страх овладел царевной, она хотела освободиться и убежать, однако ноги отказывались повиноваться.

Океан взял ее за руку и молвил:

- О, счастье мое. О, хрустальная владычица моя. О, божество, подобное цветку. О, дыхание жизни моей, куда хочешь бежать, я не отпущу тебя, рыбка моя золотая, ибо в тебе одной исцеление моего любовного недуга.

- Я люблю только тебя, - шептал Океан ей на ушко нежные слова, утешься, хрустальная владычица моего сердца. О, бесценная жемчужина. О, божество, подобное цветку. Нет прекраснее тебя, о, алмаз моей души, о, золотая моя, о, счастье мое утешься, не плачь. Разве не жалко тебе своих прекрасных глаз, что опухнут от слез, или сладостного голоса, что станет хриплым от рыданий, или нежного лица, что омрачится от печали. Послушай слов моих, идущих от самого сердца, я тебя люблю, и эта любовь согреет тебя на ложе любви.

- Некогда мне спать, - отвечает ему царевна-Лебедь, - к утру я должна расшить узорами рубаху дяди Черномора, - показала ему одежды большие и дивные.

Доселе Океан таких рубашек не видывал.

- Таких больших у нас не носят, - удивлялся титаныч, и так крутил их и эдак, и везде они были одинаковой величины.

- Ну и размерчик, - небрежно отбросил их в сторону и, улыбнувшись, молвил ей:

- Не желаю я нынче слышать о твоих братьях, к тебе одной устремлено мое сердце, и если суждено мне семь раз умереть и семь раз возродиться, то и тогда я не отступлюсь от своей любви. А если твои братья разгневаются на тебя, пусть на мою голову падет их гнев.

- Ответь мне, - просила девушка, - как тебя зовут и откуда ты прибыл в наши земли?

- Мое имя - Океан,- гордо ответил царь морской,- а прибыл я издалека, вон из той стороны, - указал он куда-то вдаль, - там мое царство государство.

- Ты, наверное, голоден, - встрепенулась царевна-Лебедь, - давай я тебя накормлю.

 Протянула ему угощение, удивительных на вкус яств и сладких плодов сахарных, от которых у Океана голова пошла кругом, а в глазах вспыхнул огонек любви и счастья.

Крепко поцеловав девушку, он заключил её в свои объятия, а затем всю ночь осыпал ее жаркими поцелуями на страстном ложе любви. Ночь пролетела, как один миг, а рано утром, пред самым рассветом, служанки царицы набравшись смелости пришли её будить. Вошли в сад через боковые ворота и поспешили в опочивальню. А, приблизившись к ней, увидели уже знакомого им чужестранца, который заслышав шаги, уже поднялся с постели, завтракал сладкими плодами сахарными. Служанки хоть и удивились виду чужака, всеже больше изумились сияющему лику царевны, стояли завороженные, не в силах вымолвить ни слова. Ибо мнилось им, будто это сама богиня утреней Зари спустилась с небес на землю, так прекрасна была царевна после ночи, проведенной с незнакомцем. Красота её преумножилась, она стала настоящей красавицей, вокруг лица распространилось ослепительное сияние, нестерпимое для глаз, преумножая её прелести.

И не было ничего удивительного в том, что Океан обеспамятел от любви к ней, ибо если женщины лишались рассудка, взглянув на царевну, то, что говорить о мужчинах.

- О, наша госпожа, - прости нас, что бросили тебя одну, не уберегли честь твою девичью,- просили они, рыдая, рвали на себе одежду и волосы. Царевна знаком руки остановила их рыданье, объявив:

- Это мой будущий муж.

-Врядли твои дядя и братья богатыри одобрят ваш союз, голосили служанки, низко склонив головы. С дядей я договорюсь заверила их царевна Лебедь, и быстро собравшись отправилась к берегу моря встречать своих братьев. Только и успел страстный любовник проводить взглядом свою ненаглядную, которая быстро удалялась в окружении служанок.

Долго ли, коротко ли бежало время, заскучал Океан, грусть тоска о любимой стала съедать пылкого влюбленного.

 - Может еще немного поспать, - подумал он.

 Прилег на кровать, но не смог уснуть, солнечный свет лился волшебным потоком, освещая высокие деревья, и от этого ему стало еще тоскливей. Встал, побродил по саду, подивился его красотам, а затем ноги сами понесли его к морю, ходит по берегу и от нечего делать гладкие камушки в воду бросает. А синее море шумит и пенится у его ног. И тут нежная девичья рука легла ему на плечо.

- Свет мой, краса девица, ты ли это? - молвил юноша, прижимая её к своей груди.

Но девушка слегка отстранившись от Океана и отвечала:

- Шел бы ты отсюда, скоро мои братья приедут, боюсь, ругать меня будут. Пока я с ними не договорюсь, тебе на глаза им лучше не попадаться.

- Ничего не бойся, - бодрым голосом успокаивал её царь морской,- ведь ты со мной.

И все же девушка была неспокойна, раз, за разом всматриваясь в морскую даль, искала глазами ладью под белым парусом.

- Скоро здесь будут мои братья, я уже чувствую их грозную поступь, ох и влетит же мне от них, я ведь не успела сшить одежду для дядьки Черномора.

- Не бойся, - обнял девушку Океан, - со мной тебе нечего бояться.

- Это ты не бойся, - успокаивала его девушка, - если они будут ругаться, я им сонного туману напущу, и все обойдется.

- Какой ещё туман, ты за мной, как за каменной стеной, ведь я же - титан Океан.

- И все же, я напущу им сонного туману, - твердо решила царевна-Лебедь. 


                          Черномор


- Не будем спать этой ночью, ибо на душе у меня не спокойно, - приказал дядька Черномор своим витязям, - я слышал крик кита-Сивича, а это верный знак, что неподалеку скрывается вор.

- И, правда, - согласились богатыри братья, - никогда прежде не кричали здесь киты, нужно хорошенечко осмотреть окрестности.

Надо заметить, что этот небольшой отряд, всего 33 богатыря под командованием Черномора, все свое время проводил на границе Гипербореи, занимался рыбным промыслом, охотой. И вот однажды в одном из селений они увидели следы раздвоенных копыт. 

- Точно, это были следы демоноса, - решил дядька Черномор.

 Стал расспрашивать селян, может быть они видели в окрестностях какого-нибудь Йотуна, (так люди на свой манер называли демоносов). А те поведали богатырям, что как только появились следы раздвоенных копыт, так и начался мор среди птиц и зверей острова. Жители наперебой жаловались, что демоносы-йотуны не только воруют скотину, так еще и повадились похаживать к девам рода людского, и не одна мать в ужасе ожидала, что ее дочь зачнет ублюдка с хвостом, рогами и крыльями.

Следы, которые увидели богатыри, были четкими, и все кто их видел, уже не сомневались в том, что их оставил демонос. Черномор, как мог, успокоил людей, расставил силки, капканы, ловушки, засады и кордоны. В каждом дворе была устроена западня, и через некоторое время загадочный пришелец был пойман.

В одну из ночей жителей селения разбудил жуткий плач, похожий на мычание молочного бычка. Когда все бросились посмотреть, что случилось, богатыри уже снимали демоноса с острых кольев, вбитых в дно ямы. Демонос, пронзенный насквозь кольями, смотрел налитыми кровью глазами на варваров, устроивших ему западню.

- Как тебя зовут? – спросил Черномор у чудовищного видом йотуна.

- Офигелло, - только и сумел выдавить из себя демонос, жадно хватая жабрами воздух.

 Он еще что-то пытался сказать, но издав протяжное мычание, испустил дух.

Молча стояли люди над мертвым телом, не привычен человеку вид этих млекопитающих тварей. И, правда, тут было на что посмотреть. Выпученные, как у улитки очи, жабры, рыбий хвост, копыта бычка и тело, покрытое слипшейся шерстью, густо усеянной клещами, ракушками да струпьями, по которой сочилась зеленая кровь, вытекающая из ран. На лопатках две мозолистые культи, иссеченные рубцами, остатки мощных крыльев, которые, по-видимому, были обрублены топором.

- Я думаю, его изгнали свои же, может это вор или убийца, а может и шпион какой глазастый, - рассуждал Черномор.

- Во всяком случае, его следует подвесить на лобном месте в назидание всем остальным демоносам, сующим свой длинный нос на нашу территорию.

Как они порешили, так и сделали. Труп йотуна подвесили на площади к одному из миндальных деревьев, чтобы все могли его хорошенечко рассмотреть, а когда он начал разлагаться, сожгли на костре без погребальных обрядов, как кусок мяса, а пепел развеяли над морем. Так и не узнали люди, из-за этого демоноса гибла птица или нет, но, впоследствии, ни одна из девиц не зачала выродка.

Еще раз, осмотрев дальние кордоны, дядька Черномор повел своих витязей домой. Семимильными шагами они дорогу меряют, путь длиною в неделю их тридцати весельная ладья в один день пробегает. Вот уж и берег родной.

 Смотрит титан Океан, дивуется, море синее всколыхнулося бурливо, и к берегу причалила тридцати весельная ладья.

- Выгружайся, - скомандовал кормчий.

И тут же на берег пустой вышло тридцать три богатыря, блестя на солнце золотом кольчужной чешуи. Все красавцы молодые, великаны удалые, все равны как на подбор, с ними дядька Черномор.

- Кто это? - удивленно спросил Океан, узрев столь грозное воинство ощетинившееся острыми копьями.

- Я ж тебя предупреждала, - отвечала царевна-Лебедь, - эти витязи морские, мне, как братья, все родные.

- Что за диво дивное, - аж присвистнул дядька Черномор, увидев царевну-Лебедь в обнимку с чужестранцем-Йотуном.

В лице этого демоноса сочеталось много противоречивого, несокрушимая энергия и мощь, химерная живость, присущая морским обитателям и железная воля. Сам же демоносик был закутан в белый хитон, искусно расшитый золотом. Из под него виднелись босые ноги, на всех пальцах-щупальцах были одеты драгоценные кольца.

- Так вот о ком кричал морской кит Сивыч, - сообразил дядька Черномор, - не зря его крик мне внушал дурные предчувствия, только искал я вора не там, где нужно.

Титан Океан оторопело слушал Черномора и ничего не мог сказать в ответ, из его клювовидной пасти вырывались только жалостливые писклявые звуки, больше похожие на истерический смешок. А всему виной была ужасная сухость во рту, покрывшая поднебенье синюшным инеем. В горле все слиплось, и большой непрожеванный кусок горечи примёрз к гландам. А в это время его растерянного и оторопелого обходили со всех сторон огромные ростом воины.

Их было ровно 33, и каждый из них равен титану по силе и величию. А дядька Черномор, несмотря на преклонный возраст, выглядел просто ужасно, острием медного копья пихал Океана в живот, приговаривая:

- Эй, ты, толстопузый, не вздумай клевать носом, четко и ясно отвечай, кто ты и откуда взялся, да не смей врать, я таких, как ты, вижу насквозь.

Но Океан молчал, судорожно пережевывая комок горечи, который, как назло, застрял ему в глотке, отчего вид его был комичным, а волосы, торчащие, словно у морского ежика, только усиливали общую картину.

- Чего молчишь, толстопузый, - то и дело толкал его копьем в живот дядька Черномор, сладко позевывая.

- Вы тоже не спите, - прикрикивал он на своих богатырей, - охраняйте царевну, может йотун тут не один.

И впрямь братья-богатыри жестоко зевали, трудная дорога совсем измотала их силы, да еще царевна-Лебедь, как и обещала, напустила им сонного туману.

 - Вот оно что, - понял дядька Черномор, - это Лебедушка нам туману сонного напустила.

- Прекрати чародействовать, - прикрикнул он на царевну, - ты не сможешь своими чарами усыпить нашу бдительность.

Только девушка не слушалась, раз, за разом насылая сладкие чары дремоты и сна. Пришлось Черномору применить противоядие. Стоя на одной ноге, он закрыл девять отверстий своего тела, скрестил руки на груди, задержал дыхание и, сосредоточившись на мысли, приговорил:

- Сон, сон, унисон, сон, сон, пронисон, сон, сон…

Когда же его глаза открылись, чары сна полностью пропали, а зевота прошла стороной, растворившись в небытие. В это время титан Океан, воспользовавшись замешательством, сумел-таки справиться с собою, откашлялся и, обретя дар речи, молвил слова, полные великой мудрости:

- Прими мои приветствия, человек, и прости, что так величаю тебя, ведь ни имя твое, ни звание мне не ведомы.

Только Черномор не стал слушать его болтовню, спросил у царевны:

- Скажи, кто этот толстопузый йотун, ответь мне, что эта морская водоросль тут делает.

Своими вопросами, он совершенно вогнал девушку в краску, на ее щеках вспыхнул румянец, а сахарные уста осветила загадочная улыбка, какие обычно бывают у влюбленных.

- Люб он мне, прикипела к нему душой, - отвечала царевна, - люблю вас, братья, словно отца с матерью, но его люблю больше жизни.

Черномор от ее слов даже опешил и долго не мог найти ответ, а когда нашел, спросил:

- Неужели правда то, что я слышу, неуж то меж вами была близость, ответь, не таясь.

Девушка молчала, смущенно опустив голову, а дядька Черномор со страхом ждал ответа.

 От дурных мыслей в его глазах вспыхнул гнев, а губы шептали:

- Нет, нет, не может этого быть, - отмахивался он рукою, отгоняя дурные мысли.

А царевна, помолчав, добавила:

- Жена я ему, а он - мой муж.

От всего услышанного Черномору стало худо, и он молвил так:

- Да нет уж то, ты не знаешь, какие выродки рождаются у людей от связей с демоносами-йотунами.

- Я люблю его, - твердила девушка разрыдавшись.

- Ах, да ты еще дерзить вздумала! - вскричал Черномор, обретя рассудок, и тут же приказал:

- Уведите ее отсюда.

Братья богатыри взяли рыдающую царевну под белы ручки, отвели в сторону.

- А теперь, курносый, мы поговорим с тобой по родственному, - гневно посмотрел он в сторону Океана с таким выражением, что тому на миг почудилось, будто в глазах у Черномора застыл холодный лед.

 Этот колючий взгляд и предчувствие чего-то неотвратимого развязало ему язык, и он наперегонки стал рассказывать все, что нужно говорить в подобных случаях. Первым делом он принялся убеждать, что его чувства чисты, и он готов хоть сегодня жениться на царевне. Он говорил это так убедительно и напористо, что почти убедил всех собравшихся… дать согласие на свадьбу.

Все это время Черномор глядел сурово на незнакомца. В его взгляде чувствовалась сквозящее раздражение, в любую минуту он готов был взорваться, но сдержался и спросил:

- Скажи нам, молодец, кто ты такой, какого роду-племени?

Тут титан, обретя прежнее величие, горделиво ответил:

- Имя мое - Океан, роду я царского, сын великого бога Урана и матери земли Геи, безбрежный океан и все моря, омывающие ойКумену в моих владениях, ибо я царь морской.

Черномор недоверчиво посмотрел на чужака, на все те кольца и перстни его ног и молвил:

- Я слышал о богах ойКумены и неменее славных титанычах, хотя живьем их вижу впервые. Но мне интересно знать, что делают демоносы в наших землях, границы мира давно очерчены, и не нам менять распорядок в этом мире. Даже твой папаша, Уран-громовержец, клятвенно обещал не преступать запретную черту, разделяющую ваш мир от нашего. Иногда простые демоносы-Йотуны нарушают запреты, шастают в наших землях, это бывает, за это мы их наказываем. Но титаны, тем более цари, к нам не смеют хаживать без приглашения, ведь это может привести к войне меж нашими народами, к столкновению цивилизаций.

- Да я, да мы с Кроном …,- пытался оправдываться Океан, но Черномор быстро его успокоил:

- Я слышал, у тебя и жена имеется и детей Океанид у тебя не меряно, что на это скажешь.

Что мог на это ответить Океан, стоял, не зная, куда спрятать свои глаза, ибо ему было стыдно пред царевной.

Может быть, все бы и уладилось миром, да вмешалась служанка. Начала защищать свою госпожу и такого наговорила, такого наплела, что просто жуть. С её слов выходило, будто Океан не только целовал Лебедь в уста сахарные, а чуть не силой овладел ею.

- Царевна ничем не виновата, - заступалась она за свою госпожу, - это чужестранец виновен в том, что произошло, он взял ее на руки, внес в опочивальню, усадил ее на колени, словами нежными обольстил ее и стал склонять к ласкам. Когда же Лебедь вырвалась из его объятий и побежала в сад, он догнал царевну и снова внес ее в опочивальню, а дальше он…

И тут служанка замолчала, потупив свои очи.

 От всего услышанного Черномор даже почернел, изменившись в лице.

- Что это все значит? Отвечай, - вскричал он зычным голосом, - что между вами было?

Океан молчал, не зная, что сказать, искал слова и не находил ответа.

 А Черномор все больше распалялся:

- Говоришь, предлагал утешиться, сейчас мы тебя утешим. Хватайте этого йотуна! - приказал он своим воинам и так сильно ударил Океана в грудь, что тот упал прямо на спину.

- Так ты, многоженец, хочешь стать моим родственником! - кричал он, распаляясь гневом, - ах ты ж, морской слизняк, ах ты ж, грязное отродие ойКумены, это там ты знатного роду, а тут ты никто. Сначала заморочил девушке голову, а теперь еще, и жениться хочешь на ней, да кто же согласится взять зятем такого урода.

Океан, оправившись после удара, вскочил на ноги, и, несмотря на то, что был безоружный, хотел хоть ногой пнуть своего обидчика. С криком гнева он бросился на убеленного сединами старика, но Черномор тут же схватил его в свои железные объятья, и держал его покуда ему на помощь пришли остальные богатыри. Впятером они сумели удержать Океана, хотя тот и сопротивлялся столь яростно, что воды океана вспенились от великого напряжения. Пять богатырей связали его брыкающегося, кусающегося, царапающегося, выкрикивающего различные ругательства. И Черномор весьма подивился силе демоноса, видя, что его едва одолели пять богатырей, которые почитались сильнейшими в северных землях и голыми руками ловили диких быков да свирепых драконов.

Выхватив из ножен меч, Черномор обратился к Океану:

- Посмотри внимательно и ответь, что это у меня в руке.

Тот еще, брыкаясь, отвечал:

- Сдается мне, что это меч.

Черномор, услышав, ответ снова спросил:

- Скажи, презренный, куда он сейчас вонзится?

Океан, приняв вызов, гордо ответил:

- Не иначе, как в мою грудь, только зря стараешься, убить меня невозможно, ведь я - титан, а ты - варвар.

- Да ты смеешься надо мной! - вскричал дядька Черномор и тут же вонзил жало меча ему в грудь.

 Удар, еще удар, а тому, хотьбы что, даже глазом не моргнул, стоит, ухмыляется, только его скользкое чешуйчатое тело стало еще более скользким. Сколько ни старался Черномор пронзить мечом грудь титана, ничего у него не вышло, оружие отскакивало от тела, а Океан только смеялся и при каждом ударе плевал обидчику в лицо, так, что, в конце концов, замарал слюной всю бороду.

Не выдержав такого посрамления, Черномор отошел в сторону и повелел:

- Эй, богатыри, разите этого выродка стрелами, пронзайте его копьями, он осквернил мое лицо плевками.

Царевна-Лебедь до этого времени вырывалась и кричала. Теперь же от вида множества стрел и копий, брошенных в ее любимого, вскрикнула и упала без чувств.

Будто частый дождь древесных щепок пролился на титана Океана. Пущенные стрелы летели густо, иные из тех стрел и копий попадали в цель, иные же пролетали мимо, однако те стрелы и копья, что попадали, не оставляли на теле титаныча и царапины.

Видя, что так Океана не убить, Черномор приказал:

- Хватайте этого йотуна, отведите в город на базарную площадь, привяжите к столбу и велите всем проходящим горожанам бросать в него камни.

Так и поступили, привязав Океана на базарной площади, Черномор приказал гражданам побить его камнями, и те принялись бросать камни, в лицо и грудь титана, а ему, хоть бы что, даже глазом не повел. Видя, что все его ухищрения не причиняют вреда демоносу, он разозлился еще больше, вслед за горожанами он велел выпустить мохнатых слонов Мамонтов да свирепых рысаков, дабы они затоптали титаныча.

Вот была потеха, так потеха, слоны Мамонты тотчас взбесились и не стали топтать его, а кони яростно набросились на горожан и принялись рвать их зубами.

- Вот так диво, - удивлялся Черномор, - свой свояка видит издалека, чуют животные своих ближайших сородичей демоносов, отказываются причинять им вред.

Тогда Черномор приказал задавить Океана тяжелыми повозками, но быки уперлись и не тащили повозки, а многие из них в ярости разнесли их в щепки. Но Черномор и не думал отступать перед трудностями.

- Не битьем, так катаньем, а добьюсь своего, прикончу злодея, - твердил он.

И тут же приказал каждому из тридцати трех богатырей, отрабатывать на титане приемы владения мечом, ножом, пращей, копьем да топором.

И так продолжалось тридцать три дня. Каждый из них исправно отрабатывал на титане свои приемы. Били они Океана 33 дня и 33 ночи, чем только хотели и как только могли, множество стрел и больших камней обрушилось на его голову, хотя и не причинили особого вреда, но мучительные пытки, избиение, голод и жажда, сделали свое дело.

В конце 33-его дня Океан лишился рассудка, и порой ему казалось, что жизнь в его теле, теплиться едва не ярче дотлевающего уголька. На 35-ый день истязаний он почувствовал, как его мозг начал плавиться, на 36-ой его левый глаз, распухший до невероятных размеров, сомкнулся, словно раковина устрицы-беззубки и заплыл кровавой гематомой. На 37-ой его язык скрючился и болтался, вывалившись изо рта. Жадно хватая воздух он пытаясь отыскать хоть каплю влаги, ведь все эти дни его не кормили, не поили, а только избивали. На 38-ой день его правое ухо перестало слушаться, слабость проникла в каждую клеточку тела, а на 39-ый он уже больше не помнил себя, упал без чувств и богатыри, видя это, воскликнули:

- Наконец-то издох, а то совсем уморил нас этот демонос.

Черномор многозначительно изрек:

- Должно быть, Йотунчик совсем испустил дух, но я ему не верю, продолжайте избиение.

Чтобы удостовериться, издох демонос или нет, братья еще две недели подряд продолжали избиение безжизненного тела, а когда окончательно убедились, что он мертв и совсем не дышит, спросили у Черномора, что делать с телом.

- Бросьте его труп в реку, на съедение речным тварям.

Так они и сделали, а быстрая речка подхватила титаныча и увлекла его в своем стремительном беге.

Сидя на крутом бережке быстрой реки, царевна-Лебедь плакала, роняя в воду горькие слезы. Когда смотрит, плывет, качается на волнах чье-то тело. Сердце девичье так и сжалось от тоски, ведь в утопленнике она узнала своего возлюбленного, бросилась в воду, вытащила на берег бездыханное тело.

- Воротись в тело, мой любимый, пробудись ото сна, мой желанный, - рыдает девушка над телом своего ненаглядного Океана.

 И её рыданиям вторят козодои, чьи крики разносятся окрест, словно вопли плакальщиц, стенающих над умершим.

Горючие слезы, будто волшебные чары, пробудили Океана от спячки, очнулся, увидел над собою дивную картину. Будто само светило дня, склонившись над ним, проливает горючие слезы.

- Воды, - только и сумел прошептать Океан пересохшими губами.

Быстро сбегала царевна-Лебедь к ручью с живою водою.

- Пусть эта водица станет для тебя живицей, лекарством, восстанавливающим силы, - проговорила она заговоренные слова.

Испив живой воды, Океан окреп телом, сумел приподняться на руках и, прислонившись спиной к стволу дерева, сидел, выздоравливая.

А царевна все плачет над ним да приговаривает:

- Быстрее выздоравливай, мой любимый, набирайся сил, мой ненаглядный, и отправляйся к себе домой, а то не ровен час отыщут тебя мои братья, тогда уж точно не сносить тебе головы.

Океан, найдя в себе силы, ответил:

- Путь домой неблизкий, здоровому не дойти, а уж больному и подавно.

А царевна его успокаивает:

- Я помогу тебе, пусть как иголка станешь ты невидимым, как наперсток незаметным.

Достав из шкатулочки синий порошок, дала ему понюхать волшебного зелья, приговаривая:

- Кто понюхает порошок из этой коробочки и при этом произнесет волшебное слово «Мутабор», может превратиться в любого зверя или насекомое, а также сможет понимать язык зверей и птиц. Когда же снова захочешь принять свой прежний облик, нужно произнести заговоренное слово «Мутабор», и ты снова станешь прежним. Однако будучи превращенным, остерегайся смеяться, иначе волшебное слово совершенно исчезнет, выветрится из памяти, и ты навсегда останешься в обличие зверя.

Обьяснив инструкцию, царевна рассыпала над его головой волшебный порошок, произнеся заклинание: - «Мутабор» - Стань синебрюхим шмелем. И в тот же миг Океану стало страшно и душно одновременно, его погребала собственная одежда, в которой он барахтался, пытаясь выбраться. Он чувствовал, как меняется его организм, с места, на место перемещаются органы, а тело покрывается хитиновым опереньем. Сам же он настолько уменьшился и сжался в размерах, что теперь с легкостью мог поместиться на ладони руки. Вот тебе и «Мутабор» удивлялся он созерцая как его руки обращаются в крылья, губы затвердели, превратившись в шершавый клюв, а легкие до отказа переполнили грудную клетку, и он полетел, будто воздушный шарик, оторвавшийся от земли.

- Я умею летать, - махал крыльями Океан, - теперь мне ничего не стоит подняться к вершинам высоких деревьев, вкушать пыльцу с дивных цветов.

Он еще продолжал думать о себе как о титане, но уже почти разучился говорить на языке демоносов, больше жужжал и переговаривался с роем пчел, снующих взад вперед в поисках сладкой пыльцы и цветочного нектара. Океан пил сладкий цветочный нектар, вдыхал сладкие запахи и радовался жизни. От всего этого, кружилась голова.

- «Мутабор», не забудь волшебное слово «Мутабор», которое вернет тебе прежний облик, - напутствовала его царевна-Лебедь и махала рукой на прощание.- И, главное, не смейся, иначе ты потеряешь способность обратного роста и навсегда останешься шмелем, - кричала она до тех пор, пока ее голос не растаял в дали.

- Улетел мой любимый, снова я одна, - тосковала Лебедушка за своим Океанчиком.

- Каким коротким было счастье, - думала девушка, роняя горючие слезы, - такая уж наша женская доля - ждать своих любимых. 




                  КАМПА


«Такая уж наша женская доля ждать своих любимых», - думала Кампа с той самой последней минуты расставания.

 Лишь только крылатая колесница титана Крона растаяла в дали, она все время ждала, надеялась, что он прилетит. День за днем, с надеждой всматриваясь в горизонт, не летит ли ее ненаглядный Иблис – так он ей представился. Но сколько она не выходила высматривать его на высокую горку, все не было суженого. А неумолимое время бежит, будто дождь дождит, минуты времени, будто капельки дождя, собираются в ручьи, сколько их сбежало, пойди, сосчитай. Тягостно осознавать девушке, то, что ее бросили, но еще тяжелее ноша, с которой он ее оставил, ибо понесла она в чреве своем плод их любви. День за днем тень солнца следовала за ней, освещая ее раздувшийся живот, который она умело скрывала ото всех. В назначенный срок она снесла большое яйцо, в котором бился пухленький розовощекий комочек.

Кто теперь возьмет её замуж с таким приданым, рыдала Кампа, и слезинки одна за другой катились по ее щекам и падали на сыночка. В последний раз взглянув на своего единственного и ненаглядного, Кампа приотворила дверь и не слышно, по-кошачьи, вышла в ночь. Ноги сами несли ее прочь, скорее отсюда, а то не хватит сил, она сорвется и побежит обратно. Она бежала сквозь ночь и молила всех высших богов Сварги, чтобы они даровали ей силы, чтобы она смогла уйти и не вернуться, по крайней мере, пока она сама не найдет в себе силы вернуться. Она бежала, и лес смыкался за нею высоким частоколом, бежала и горько плакала, петляя среди деревьев, огибала колючие кусты. Так бежала, что слезы, которые она роняла, едва поспевали за нею, вначале стекали ручейком, а потом быстрою рекою. Кружила та река по ее следам, как кружево, вилась, изгибалась да выворачивалась…

По своей натуре Кампа была деятельной, кипучей натурой, настоящая демоница-воительница. Там, в далекой Ирии, среди таких же дев-воительниц Амазонок, она и пыталась найти успокоение, хоть на время укрыться от терзавших ее мрачных мыслей. Ноги сами принесли ее в светлый Ирий, где она надеялась обрести новую жизнь, изменить свою судьбу.

Немного найдется на свете таких очаровательных мест, как Ирийские степи. Нигде не встретишь такой, как там свежести, тишины и покоя. Насколько можно окинуть глазом расстилается безбрежная равнина, на которой в красивом разнообразии чередуются зеленые ковры трав, с душистыми рощами и тенистыми лесами, там находят себе приют разнообразнейшие виды птиц и животных. Целые дни, целые месяцы, можете вы ездить по этим неизмеримым равнинам и всюду встретите ту же цветущую природу, те же зеленеющие луга, те же рощи, увитые ползучими лианами, те же леса, полные таинственной тишины, лишь изредка нарушаемые криком птиц или шорохом осторожного зверя.

А на утро старый лесоруб и его жена нашли у дома ивовую корзину, которая висела в саду между сучьями деревьев, а в корзине еще не вылупившийся из скорлупы детеныш…

Первым делом старик решил, что кто-то над ними потешается, бросил его собакам да свиньям, но те не сьели его. Бросил на дорогу, но быки обходили его стороной. Оставил на поле, но птицы прикрыли его своим пухом. Старик схватил свой топор, хотел его изрубить, но не смог, ибо мальчик, вылупившийся из яйца, улыбался, протягивая к нему свои ручонки, его лицо сияло, а солнечные лучи нежно поблескивали в сетчатке зеленых глаз.

Среди пеленок обнаружили они приметные знаки, а среди них златые сережки, что он сам когда-то подарил дочери Кампе.

- Вот так подарок!- радостно воскликнула мать.- Все-таки услышал всех высший Хаос наши мольбы, послал дочери сыночка, посмотри, как светиться его личико, аж искрится, вроде солнышко ясное, а на головке волосики такие курчавые и шевелятся, будто змейки. А на плече черное родимое пятнышко величиною с кулак такое же, как у Кампы, только где она сама пропала, будто и не было ее никогда.

-Точно, это дитя их дочери, - решили старик со старухою.

 И стали они бережно растить ребеночка, оба в нем души не чаяли. Бриареем его нарекли, а он, знай себе, растет медленно, вяло. Оно и не удивительно, без материнского молока да ласки дети всегда в росте отстают, а Бриарей тем более. Другие дети, его ровесники, уже три метра ростом, а он все такой же маленький, будто вчера родился. Но сердце у него было доброе, старика и старуху почитал, как своих родителей. А те правды его рождения не открывали, ибо сами ее не знали, не ведали, куда подевалась его мать. 

А между тем, Ирийские степи, по-матерински, ласково приняли Кампу в свои земные объятья. Светило дня - великий бог Гелиос давно уже гнал свою огнедышащую колесницу по расчищенному небу и живительным, теплотворным светом заливал бескрайние степи. Весь юг, все пространство, которое охватывали Ирийские земли - от Карпат до Уральских гор, от черного Понт моря до неведомой северной земли, было покрыто девственной пустыней из ковра зеленых трав и золотых хлебных полей.

Только плуг пахаря Калипида (Кентавра) с любовью приглаживал эти земли, да еще сайгаки и тарпаны, скрывавшиеся в густых травах, как в лесу, вытаптывали эту землю. И ничего в природе не могло быть лучше, вся поверхность земли представлялась зелено золотым океаном хлебов, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы, сквозили голубые, синие и лиловые волошки. Воздух был наполнен птичьим свистом. А в небе, распластав свои крылья, неподвижно стояли Ястребы, выискивали диких гусей, которыми буквально кишели прибрежные камыши, густым ковром застилающие берега великой и полноводной реки Эридан (Днепр).

Все те грустные воспоминания, что мутно и сонно кипели в душе у Кампы, отлетели, рассеялись, её сердце встрепенулось, как у птицы.

- До чего же прекрасны степи, я вас люблю, - вырвалось из её грудей.

 И она, пришпорив своего Тарпана, помчалась догонять Ализонок (Амазонок). Все то время, что Кампа прожила в Ирии, она объездила его вдоль и поперек, изучила нравы и обычаи этого гордого и своенравного народа дев-воительниц Ализонок и мужчин пахарей Калипидов.

Бескрайние степи - это дом Ализонок, ведь у них почти нет городов, свои жилища они возят с собой, промышляя охотой, рыбалкой. Мужчины Калипиды обрабатывают землю, пожинают урожай хлеба, гречихи и полбы. На их выносливых плечах взвалена постоянная забота: пахать, боронить и собирать обильные урожаи, а охранять землю - забота Ализонок. Чистейший чернозем да обилее больших и малых рек способствует плодородию этой земли.

От черного Понт моря вглубь страны тянутся сотни малых и четыре большие реки Истр, Тирас, Гипарсис, Эридан но самая большая из них - Эридан. Среди прочих рек она наиболее щедро наделена благами, и вряд ли сыщешь другую такую реку во всей ойКумене. По ее берегам простираются бескрайние поля, дающие обильные урожаи ячменя, проса, полбы, а там, где земля не засеяна, расстилается дикая степь, поросшая высокой травой, - прекрасное пастбище для скота.

В реке водятся огромные бескостные рыбы Антакеи–усатые сомищи, а также множество других диковинок, которых вряд ли встретишь в других землях. Для питья вода приятна на вкус и прозрачна, по сравнению с водами других рек, к тому же река судоходна от черного Понт моря на сорок дней пути вверх до каменных порогов, а дальше она уже называется Родан рекою, ибо там она рождается и берет начало. Откуда она течет, никто толком и не знает, ибо мало кто был в тех северных землях.

Столица Ирия - город Гиеполь, еще называют «Каменной могилой», ибо там воздвигнуто святилище матери земли Геи, вокруг которого сам по себе возник огромный, густо заселенный город, совсем лишенный крепостных стен и укреплений. Здесь, у этих каменных могил, родила богиня земли Гея свое первое дитя - бога Урана. Это он своим несгибаемым перстом расколол огромный камень и, будто распустившийся бутон, воспарил над землею, породив в мире все стихии земли и неба.

 Гееполь - столица Ирийской земли - не только святыня цивилизации, она еще и кормилица ближних и дальних стран ойКумены. По широким рекам Истр, Тирас, Гипарсис и Эридан спускаются к черному Понт морю, баржи груженные золотыми колосьями спелого хлеба. Оттуда, через (Азов) Меотиду и Средиземное море, на галерах, пентерах и триерах везут купцы хлеб, мед и мясо в самые отдаленные уголки земли. Торговля хлебом, мясом и рыбою приносит немалый доход Ирийской стране, отчего все важнейшие средства для жизни легкодоступны её жителям.

 Такой встретила Кампу Ирийская степь с ее полноводными реками, высокими в рост седока травами и густыми, порой не проходимыми лесами.


                      Шмель - Океан


Сколько дней титан Океан добирался домой - не знамо, не ведомо.

 Ведь окрыленные часов не замечают, а он был именно таким - маленьким синебрюхим шмелем. Распустив свои хитиновые крылья, летел над морем-окианом. Любовался, как плещутся в нем морские твари, сожалел, что не может, как прежде нырнуть в свою родную стихию. Летел над широкими лесами, удивлялся их величию. Кругом деревья стоят, одетые в пышные зеленые наряды, радужными красками благоухают цветы, и все то пространство, которое охватывал его взор, было наполнено птичьим гомоном и веселым журчанием ручьев, бегущих по глубоким оврагам. В спокойном зеркале озер отражалось синее небо и зеленые ветви склонившихся над водою деревьев. Красиво выглядит вьющийся Лимонос, живописно свесивший с кустарников свои нарядные ветви. В гордом одиночестве возвышаются лавровые деревья с темно зелеными глянцевыми листьями на широко раскинувшихся ветвях. Стволы многих деревьев обвиты плетьми вьющихся лиан, а внизу, у самой земли, раскинулось царство цветов да кустарников, с ветвей которых свисают гроздья спелых сочных ягод.

-Вот где я буду обедать, - решил Шмель-Океан и начал снижаться в заросли ярко красных Хибискусов.

 С жадностью набросился на вкусный цветочный нектар, пил сладкую медвяную росу. А рядом, точно осыпанные инеем, цвели Бальфурии, манили к себе россыпью белых цветов, вкус их сока был еще слаще. Шмель-Океан просто купался в их сладком нектаре, вдоволь наевшись, он разлегся внутри цветка, лежал, отдыхая.

И тут, его взору открылось величественное зрелище - на тоненькой веточке качается бледно желтый цветок с раскрытым венчиком, он буквально притягивал к себе своими похожими на пушистые хвостики цветами. Это Акалифа-сондавана или как его обычно называют «кошачий хвост», только Шмель-Океан этого не знал, а если бы знал, то уж точно, не сделал столь непоправимой ошибки.

Жу-жу-жу, весело порхнул он своими крылышками, устремляясь на манящий вид пушистого цветка, и тут же странный запах одурманил его. Стоило Шмелю сесть на край цветка, лепестки Акалифа-сондавана мгновенно захлопнулись, и он оказался в западне. Хищник сжимал свои челюсти все сильнее и сильнее, чрево цветка начало вырабатывать плавиковую кислоту, от которой тела уже плававших в этом соку мух и мошек растворялись, плавились. Не помнил Шмель-Океан сколько времени прошло с тех пор, как очутился внутри западни, ибо от страха и ужаса оно остановилось. Что было сил, держался за выступ стенки лепестков, пытаясь не свалиться в этот ужасный, ядовитый сироп.

-Надо выбираться, надо выбираться, надо выбираться, - твердил он себе, вытаскивая лапы и крылья из липкой массы.

 Но, что это? Цветок сообразив что жертва пытается ускользнуть начал сжиматься еще сильнее, проталкивая содержимое себе в желудок, и солнечный свет померк для Океана, точно кто-то прикрыл крышку колодца.

- Нет, нет, нет, - твердил он и полз, карабкался к едва просвечивающемуся потолку.

 Только благодаря титаническому усилию, ему удалось выбраться наружу. Удар кулаком раз, затем еще раз, еще и еще, пока не сумел пробить отверстие в цветочной крыше, последний удар и отверстие стало шире. Подтянувшись сумел ухватится за край колодца и выпал, свалившись с куста. Лежал в густой траве и во весь рот смеялся своей удаче.

- У, злодей, полевой сорняк, хотел меня сожрать! - радовался он счастливый своим спасением. - Не по зубам тебе оказался титан!

А в это время, другой цветок, отворив свою пасть, уже тянет к нему свой ротик, пытается заглотнуть добычу. Вскочив на ноги бросился лететь, но цветок таки сумел дотянуться к нему и склеить своей липкой массой крылья. Теперь летать не было никакой возможности. Пришлось бежать, перепрыгивая поваленные деревья, ранить ноги об острые края камней. Камни оказались крупнозернистым песком, раньше он бы даже не посмотрел в их сторону, но теперь, для Шмеля, они казались огромными валунами.

- Вот тебе и песочек, - ругался Океан, пробираясь через этот каменный завал,- раньше я любил отдыхать на таком песочке, а теперь... Но, что это?

Огромная шарообразная гора преградила ему путь. Гора надвигалась на Шмеля-Океана так неотвратимо и грозно, а запах, исходивший от нее, был таким дурным и тяжелым, что он инстинктивно кинулся в сторону, и тутже странное существо, закованное в черную броню, выглянуло из-за горы из нечистот.

Это был Скоробей - жук-навозник. Голова чудовища напоминала гигантский ковш с очень крупными зубцами, передние ноги походили на две длинные лопаты с остро изрезанными краями.

- Скорее в обход, спасайся, кто может! - кричал Шмель-Океан, убегая от этой движущейся горы, перепрыгивая валуны да острые камни.

Оббежав гору с правой стороны, он стоял, жадно глотая воздух, но гора, качнувшись в его сторону, снова преградила дорогу. Океан отступил назад, принял воинственную стойку, готовился дорого продать свою жизнь.

 Но что это? Из-за горы нечистот появилось еще одно чудовище.

Новый жук Скоробей был меньше ростом, чем первый, но шустрым и ловким, его движения были быстры и вороваты, отобрав навозный шар, он тащил его в свою сторону. Первое чудовище пыталось отобрать отвратительно пахнущую гору, изготовленную из спрессованного навоза, но второй жук Скоробей, упираясь ногами, пытался толкать ее в прежнем направлении.

Оба чудовища катали шар, то в одну, то в другую сторону, то открывая, то закрывая путь к спасению.

 Бежать вперед - значить подвергнуть свою жизнь опасности - быть раздавленным горой нечистот, либо быть растоптанным Скоробеями. Пришлось рисковать, проскочить у самых ног исполинов, борющихся за навозный шар. Но в это самое время вороватый Скоробей сумел вырвать шар и покатил его вслед убегающему Океану. Он катил его очень быстро.

Океан чувствовал, как огромная навозная куча преследует его по пятам. Бежал, что было сил, задыхался, храпел, но бежал, не оглядываясь. Огибал валуны, прыгал через рытвины, взбирался на крутые горки, пролезал под завалами, пока, наконец, преследование не прекратилось, чудовища свернули в сторону.

- Хух, пронесло, - устало присел он на землю отдышаться, осмотрелся по сторонам, раздумывая над тем, куда его занесла нелегкая.

К сожалению, нелегкая занесла его в дебри густой непроходимой травы, которую он еще недавно топтал ногами и даже не замечал этого. Слипшиеся крылья не слушались, приходилось топать ногами среди этих густого леса деревьев, которые беспрестанно трепетали на ветру, качаясь, изгибались почти до корней, наполняя воздух шумом и каким-то дивным ароматом свежескошенного сена. От всего от этого кружилась голова.

Одурманенный Океан прислонился к какому-то дереву и тут же вскричал от жалящей боли, в плечо ему вонзилась острая игла, которую он едва сумел вытащить из своего тела. Боль от ожога была нестерпимой, тело горело, точно в огне. Отойдя от дерева, он опустился на землю, чуть не теряя рассудок, это яд распространился в его теле. Густой стеной пред ним стояли деревья, все стволы которых были утыканы острыми иглами, на ветру деревья колыхались, шумели зубчатыми листьями и каждый зубец оканчивался ядовитой иглой - это была Крапива.

- Всевышний Хаос и всесильные Сварожичи! - взывал к небесам Шмель-Океан, пытаясь вспомнить заветное слово, которое крутилось в голове, но не шло на ум.

- Сколько еще мне предстоит оставаться в этом обличие насекомого? - твердил он сам себе, пробираясь на корточках у самых корней Крапивы.

Опасаясь всего, что его окружает, он, то прятался за деревья, то в страхе замирал, стоя неподвижно. Кругом, куда ни глянь, его окружали хищники. Один раз Океан хотел перепрыгнуть через сучок, преградивший ему дорогу, и тут же остановился, ибо этот сучок вдруг ожил и задвигался. От страха Океан упал на землю, но, присмотревшись, понял, что это была гусеница. Формой и окраской - ну вылитый сучок.

-Быстрее отсюда, - твердил он себе самому, карабкаясь по старому пню поваленного дерева, цепляясь за выступы и трещины коры. В это время ему послышался подозрительный шорох, пришлось спрятаться в расщелину коры.

Сидит Шмель-Океан в древесной норе, дрожит, глазами на все стороны хлопает, а прямо над его головой болтается верёвка, кинутая с соседнего дерева. Эта верёвка, будто живая змея, опускалась все ниже и ниже к земле, а по ней будто по канату спускается шестиногое животное - паук. Хищные зубья и восемь черных глаз на голове зверя не предвещали ничего хорошего. Покачиваясь в воздухе, хищник скрежетал своими челюстями, больше похожими на остро отточенные клинки.

Спустившись к земле, паук ухватил былинку, прижал к ней свое брюхо, веревка приклеилась. После чего сразу же стал подниматься вверх, выпуская и выматывая из своего брюха новую веревку. Он поднимался все выше и выше, когтем задней ноги отделяя одну веревку от другой, чтобы они не склеивались и не слипались, так он дотянул вторую веревку наверх к ветке, где она крепко накрепко прилипла. Выматывая из своего брюха новую веревку, паук пробежал вдоль ветки и в результате вывязал такую ажурную сеть паутины, попасть в которую смерти подобно.

-Выхода нет, - думал Океан, - если только я высунусь из своего убежища, то сразу же попаду в ловко расставленные сети. Что же делать? А может выйти и сразиться, ведь это всего лишь паук, хлоп его своим кулаком, и от него останется мокрое место, думал Океан.

И уже хотел броситься на злодея, но передумал, вспомнив, что он всего лишь малкая мошка, какими паук закусывает, да еще и добавки просит.

- Нет, храбростью тут ничего не добьешься. Нужно действовать хитростью, - решил он и стал откалывать от древесной коры щепки.

Солнце освещало частую сеть паутины, ветер надувал её полотнище, а в центре спал хищник, прикрыв восемь пар глаз. Замахнувшись что было силы,Океан бросил щепку, которая прилипла, ударившись о сеть. Паук бросился к ней, спеленал щепку в кокон паутины, и снова отправился к центру сети в свое логово. Океан раз за разом бросал щепки, палки и все, что только мог найти, он бросал их в разные части паутины, не давая пауку успокоиться, а тот бросался на добычу и кутал её в частую мережу сетей. В конце концов, он навязал такие заломы, узлы и хитросплетения, в которые сам же и запутался, да так основательно, что уже не смог выбраться сквозь частую мережу петель. Воспользовавшись удачей, Океан вскарабкался на самую вершину пня и там упал от измождения в небольшую лужицу прохладной росяной воды.- Какое это счастье - выкупаться в прохладных росяных водах, отмыть свои крылья от липкой клеящей массы хищного цветка!- радовался он.

Затем он грелся на солнышке, подставив ему свои помятые крылья, наблюдая с высоты пня за страшным поединком, происходящим внизу. Гигантская змея стояла, раскачиваясь на пятнистом хвосте, она раскачивалась то вправо, то влево, угрожающе шипела, надувая тугую шею. А рядом с гадюкой лежал огромный шар, утыканный острыми иглами, - это был колючий ёж. Змея угрожала, сворачивалась клубком и снова разворачивалась, скаля свои ядовитые зубы. Казалось, ёж издевался над змеей, фыркал языком, строил уморительные рожицы, раз за разом, высовывая из колючек черный нос. Змея не выдержав подобных насмешек, бросилась на добычу и воскликнула от боли. Это острые иглы ранили её в кровь, но ёж и не думал отсиживаться в укрытии, развернулся и впился зубами в змеиный хвост. Змея, взвыла от новой боли, извивалась, пытаясь укусить врага, но раз за разом натыкалась на острый частокол колючек. Ожесточенная схватка разгорелась не на жизнь, а насмерть, ёж крепко держал хвост гадюки, а та грызла острые иглы оставляла на них капли смертельного яда. Вдруг борьба прекратилась, ёж отскочил в сторону, а змея поспешно уползла. Но ёж, скрутившись клубком, покатился за ней следом, быстро догнал змею, впился зубами в ее шею, хрюкал и пыхтел. Гадюка, извиваясь из последних сил, пыталась вырваться, но тот лишь сильнее впивался ей в тело.

- Кусай ее, кусай, прокуси этой ядовитой твари шею! - кричал Океан, помогая ёжу выиграть схватку.

Но ёж управился с ней без посторонней помощи, вскоре змея издохла, и он принялся трепать змеиное тело зубами, разорвав ее на части, призывно фыркнул. И скоро из кустов показались два серых холмика, утыканных иглами, ежата накинулись на добычу и с жадностью принялись пожирать змеиное мясо. Ёж с любовью смотрел на свой выводок, а затем поднял глаза и посмотрел в сторону Океана, и на миг ему показалось, что он приценивается к новой добыче.

- Пора отсюда бежать, - понял титаныч, распрямил свои просохшие крылья и воспарил, оттолкнувшись от пня.

 Летел и радовался, какое, все-таки, счастье парить над землей, обретя свободу. Но измятые крылья плохо слушались, не хотели поддерживать в воздухе тяжелое тело, и ему приходилось часто приземляться для отдыха, с головой окунаясь в страну дремучих трав и ужасных чудовищ.

На пальцах третей руки не хватит пальцев чтобы перечесть все те ужасы, с которыми ему пришлось столкнуться, проведя множество кошмарных дней и страшных ночей в этом, до селе неведомом ему мире. А сколько раз его могли сожрать, об этом известно только ему одному и более никому.

За это время хитиновый покров его одежд истрепался, и ему пришлось кутаться в какие-то лоскуты и обрывки листьев, связанных старой паутиной. К тому же он зарос до неузнаваемости, а борода отрасла будь сдоров.

 И если бы вы, недай бог встретили его на улице, ни за что не поверили, что пред вами стоит именно титан Океан, а не разбойник с большой дороги. Но в тоже время, он ни на миг не терял надежду о спасении, и через некоторое время сумел таки добраться к своему братцу-титану Крону



                         Почему демоносы не летают как птицы.


А Крон даже не подозревая обо всех тех злоключениях, которые выпали на долю братца Океана, занимался преподавательской деятельностью. Так сказать вразумлял своих учеников Акусматиков .

 Вот и сейчас задав ученикам задачу из курса прикладной физики, отправился в помещение алхимической лаборатории.

 Надо заметить, что пол, потолок и стены алхимической лаборатории пестрели формулами для удвоения количества золота и роста драгоценных камней, а также магическими символами и знаками.

При помощи философского камня - этого великого магистерия и творца чудес, да с помощью магических формул, знаков, значков и завитушек, он делал умопомрачительные открытия. Добывал самородное золото, плавил и жег благородные металлы, растил до огромных размеров алмазы, проводил над ними замысловатые опыты. Здесь же прямо в алхимической лаборатории он шлифовал драгоценные камни, изобретал новые, более совершенные формы огранки алмаза.

Взяв в руки огромный, уже почти ограненный камень, который еще не стал бриллиантом, но уже определенно приобрел его очертания, повертел в руках, любуясь игрой света, внимательно осмотрел его с трех сторон и принялся шлифовать грани. Точными уверенными движениями резал еще сырой камень на верстаке, несколько взмахов руки и он заиграл всеми цветами радуги, затмевая своим блеском свет солнца.

- Нет, не то, - отбросил его в сторону мастер.

 Ходил по лаборатории вперед, назад, над чем-то размышляя. Снова брал камень в руки, снова резал его грани и снова бросал его в дальний угол. Видно боги небес в этот день были не благосклонны к Крону, или вступили в силу влажные испарения алкоголя, отчего дело не спорилось. Все время что-то отвлекало великого мастера.

- Это что же такое? То одно, то другое, - ругался он.

 А тут еще жирная сальная муха уселась ему прямо на нос и больно ужалила. От неожиданности и неловкого движения сырой еще не ограненный алмаз выпал из рук, упал на каменный пол да возьми и разбейся вдребезги.

- Вот проклятая мошка Гак Мак Брак, - ругнулся мастер, держа в руках куски драгоценного камня.

Осмотрев осколки внимательно, пришел к выводу:

- Ни на что вы уже не годитесь, - и, прицелившись, метнул один из осколков в муху, жужжащую у него над головой, но промахнулся, разбив несколько пробирок.

На шум битого стекла, шумной гурьбой вбежали ученики, и ему пришлось успокаивать разгоряченных Акусматиков грубым словом и подзатыльниками. А когда шум утих, ученики расселись за парты, он с важным видом начал объяснять им прописные азы науки.

- Посмотрим, как вы усвоили урок по увеличению массы золота. Всем известно, что масса драгоценного металла растет хоть и медленно, но уверено, а если ей придать нужное ускорение и гравитацию, можно увеличить скорость роста вдвое и даже втрое. Все зависит от того, на сколько частей удастся разделить ртуть и прочие минералы. Итак, начинайте удваивать количество золота, - скомандовал он, и ученики, засучив рукава, принялись творить.

Каждый из них взял около тридцати горстей сыпучего золотого песка и, всыпав его в кастрюлю, поместили на жаром пышущий горн, где золото расплавилось вместе с аурипегментом, медной стружкой, ртутью и свинцом. Когда все это варево закипело, ученики добавили туда жидкого ляписа, смешанного с твердым лакмусом в равных пропорциях. Вылив все эти помои в котелок с касторовым маслом и серой, они тут же принялись кипятить благородный металл на сильном огне до тех пор, пока не получился густой зловонный сироп, напоминающий обыкновенную патоку, а не удвоенное золото. Но и ученики были настойчивы, после отчаянных и рискованных попыток дистилляции, переправления золота с семью планетарными металлами, такими как молибден, вольфрам, тантал, сурьмой и прочими.

После тщательной обработки герметической ртутью и медным купоросом, а затем повторного кипячения в рыбьей желчи плюс добавления небольшого количества перечного масла, вся эта масса удвоилась и превратилась в подгорелые шкварки, которые невозможно было отодрать от стенок кастрюли.

- Боже правый и левый, - ругался Крон, - неучи, олухи и оболтусы, кто же смешивает золото с лакмусом в равных пропорциях, вот из-за этого у вас такой ляпис и получился. Начинайте все сначала, разъедините ляпис с лакмусом и тщательней обрабатывайте все это варево герметической ртутью.

- Продолжайте опыты, - приказал он ученикам, а сам вышел в соседнюю комнату, поднявшись на верхний этаж по узкой лестнице со скрипучими ступеньками, отворил дверь в свой кабинет.

Этот кабинет-лаборатория была его отдушиной, местом упокоения и душевного спокойствия, в нее запрещалось входить всем и вся, кроме него самого. В лаборатории царила тишина и покой, способствующий к умственному размышлению. Неровный огонек сальной свечи вырвал из темноты мрака всевозможные предметы, карты, схемы и книги по аэродинамике. Множество моделей летающих колесниц, обезьян и крокодилов.

Долгие годы все его помыслы были направлены в одну сторону, а именно: опытным путем обрести способность летать, парить над землей подобно птицам или насекомым. Но не так, как это делают теперь, грубо и примитивно, оседлав силу огня, да воздушные стихии, а точно так же, как это происходит в живой природе, у птиц и насекомых. Модель крылатой мухи огромных размеров занимала большую часть кабинета. Крон внимательно осмотрел действующую модель насекомого, потрогал крылья, изготовленные из тонкой слюды, сравнил их размеры с чертежом и таблицами.

- Почему же ты сокол мой быстрокрылый не летаешь как птица - чесал он свой затылок, внимательно перечитывая записи.

Научный трактат о пользе воздухоплавания звучал несколько суховато: «Искусственное воспроизведение полета насекомого». Крон трогал легкие слюдяные крылья, проверял их прочность и упругость на изгиб, сверяя чертежи с описанием устройства мухи. Сей аппарат устроен для того, чтобы более наглядно иллюстрировать действие полета насекомого. Искуственная муха являет собою два слюдяных крыла, имеющих твердую жилу, к которой сзади прикреплены кусочки кишечной перепонки, поддерживаемой крепкими тонкими нитями. Крылья приводятся в движение медным барабаном, в котором воздух переменно сжимается или разжимается под действием насоса, который при помощи зубчатых рычагов, анкерного колеса, и ведомой шестерни поднимает и опускает крылья. Сжатый воздух, поступающий из барабана, придает мухе сильные и быстрые движения, которые передаются одновременно обеим крыльям. Сила сопротивления воздуха в сочетании с движением крыльев обусловливает движение аппарата вперед.

- Все верно: - чесал мохнатый затылок Крон, - и расчеты верны, и геометрия крыла, и хвостовое оперенье, но муха не летает. Ей не хватает какой-то изюминки,- рассуждал он вслух, еще раз сверяясь с чертежами, картами и схемами, разложенными тутже на столе.

 Взял одну из таблиц с расчетами, пробежался глазами по цифрам.

- Обыкновенная муха делает 330 взмахов в секунду, шмель - 240, пчела - 190, оса - 110, хоботник - 72, стрекоза - 28, бабочка – 9 - все сходится, а результата нет. И все же я найду, непременно найду настоящую причину летательной силы насекомого, - рассуждал Крон.

Взял перо, сажевые чернила и с видом мудреца принялся записывать задачу:

- Допустим, из точки А в точку В в одно и то же время, с одной и той же скоростью вылетело две мухи. Спрашивается, какая из мух первой прилетит в точку В, если их движение совершаются в одно и тотже время, с одной и тойже скоростью. Да уж задачка с двумя неизвестными чесал он свой мохнатый затылок. Из всего этого безобразия, напрашивается единственный вывод, что при одной и той же скорости, время их движения должно быть пропорциональны точкам А–В. А неделимый момент времени должен расширяться таким образом, чтобы содержать в себе два элемента того же измерения. Из этого следует, что предположительно неделимый момент точки А оказывается полностью делимым точкой В.

- Боже, как все просто, - радовался он за самого себя.

- Ну почему же я раньше до такого не додумался? Вот же она причина летательной мощи насекомого. Всему виной вертикальные и продольные мышцы насекомого. Энергия вертикальных мышц поднимает крыло, энергия продольных опускает. Взмах крыла, и сильная струя воздуха отброшена в сторону. Вот оно, открытие. Отбрасывай воздух и лети. Гениально, и еще раз гениально, - твердил он самому себе.- Теперь остается найти последнее, от чего демоносы не летают, как птицы! А как бы было прекрасно, расправил крылья, разогнался и полетел! Красота!

Но мысли гениального ученого были прерваны внезапным грохотом, от которого задрожали стены здания. Отворив дверь, он бросился вниз, сквозь дым и гарь пожара.

- Сгорело золото, - утирал сопливый нос один из учеников, - а ведь я, как никогда, был близок к успеху.

- Все целы? - поинтересовался Крон.

- Целы, - отвечали насмерть перепуганные ученики.

- Ну и ладно, - успокоил их учитель, - то ли еще будет. Ой-йо-йой. Отворите окна, нужно проветрить помещение, все убрать, завтра повторим опыт.

А сам с облегчением налил себе в ограненный сосуд слезы дракона и выпил, не закусывая, а лишь блаженно поднял глаза к огонькам мерцающим в ночи и воскликнул:

- Вот так проживешь всю жизнь и знать того не будешь, что над твоею головою висит звездное небо, и голубая луна выглядывает сквозь редкие облака. Красота, - выдавил из себя Крон и тут же прихлопнул комара, усевшегося ему на нос.

 В это самое время в растворенное окно, «жу-жу-жу», влетело какое-то химерное насекомое, неизвестной породы, и, сделав круг, попыталось сесть ему на голову.

- Караул! - вскричал Крон и замахал руками, отгоняя жу-жу-жжащего шмелезавра.- А ну, брысь отсюда, распроклята ты мошка!


                          КАМПА В ИРИИ


Долго и однообразно тянется жаркий летний день.

 Огненно рыжее светило колесницы Гелиоса катится по небосводу раскаленным колесом, обжигая все живое своим губительным жаром. День не приносит отдыха. Чуть закроешь глаза, стараясь забыться в чутком сне, и тут же просыпаешься от малейшего звука.

 - Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж, - протяжно жужжат пчелы, собирая медовую пыльцу.

Вольготно в степи, просторно, только шелест листвы все же роднее. Лес, такой родной и знакомый, манил Кампу к себе, то и дело, напоминая о прежней жизни среди девственных лесов дикой Европы, но девушка старалась гнать от себя воспоминания, связанные с домом.

Чтобы развеять однообразие кочевого житья, Ализонки-воительницы коротали свой досуг охотой и рыбалкой, благо мелкий дичи можно было настрелять вдоволь, а рыбы: больших зубастых щук да толстобрюхих линей водилось в речушке безмерное множество. Солнце поднималось выше, припекало сильнее.

Прячась от его жара, девы-воительницы устроили засаду в тени низкорослого папоротника, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Так они прождали долго, пока стало совсем невмоготу, от невероятной жары раскаленной и паркой степи.

- Все, - сказала Лиомеда, - сегодня варвары не сунутся, можно отдыхать.

Ализонки, не спеша, покинули свое укрытие. Кто побрел в поле, осматривая кабанью тропу, кто пошел проверять сети, а Кампа пошла к небольшой рощице, одиноко стоявшей у излучины реки.

До чего же приятно в лесу услышать привычный шепот листвы, ощутить родной запах. Покружив в рощице, она отыскала развесистое дерево Гереха, в котором пчелы устроили свой улей. Крупные лесные пчелы, собрав сладкую пыльцу и нектар, возвращались в дупло, сновали туда-сюда и предупредительно жужжали.

- По когтям узнают льва, - Кампа всматривалась в отметины, оставленные на дереве от здоровенных когтей, - это саблезубая кошка пыталась дотянуться до сладкого меда, да, видать, пчелы искусали её до смерти.

И правда, у ближайших кустов лежала её полуистлевшая тушка, с выщипанными внутренностями.

- Я скоро вернусь, - пообещала она пчелам на прощанье и отправилась к реке.

Наполнив бурдюк водой, измазала свое тело речным илом и дурно пахнущей водяной травой, именуемой Иссоп, вернулась в рощицу. Стараясь не шуметь, приблизилась к пчелиному дуплу, закрыв его, вылила воду внутрь. Заливала не спеша, пока вода полностью не заполнила дупло, остро отточенным мечом прорезала мягкую древесину. Когда струйка воды просочилась сквозь древесину, оттуда вместе с водою выпали заморенные пчелы. Расширив отверстие, она принялась доставать соты рукой, складывая их в сумку. Девушка торопилась, от напряжения на ее лице выступила испарина и скатывающиеся капельки пота, попадая в глаза, щипались солью, от страха сводило желудок, будто кто-то положил туда лягушку–холодушку. А сама она пыхтела, жадно хватала ртом воздух, ибо дурно пахнущий Иссоп сводил дыхание, но и быстро выветривался.

Сперва пчелы, зажав лапками нос, пугливо отлетали в сторону, но затем, осмелев стали кружить прямо над головою. С каждой минутой гул становился гуще и сильнее. Вскоре заморенные пчелы очухались и, взлетев, нажужжали своим соплеменникам о вопиющем факте вандализма.

 Что тут началось, описать не хватит слов.

- Жу-жу-жу-, - гудели пчелы и шли напролом, налетали с размаху, жалили все, что ни попадя, путались в змеиных волосах Кампы, и тем пришлось глотать их целиком, ибо другово варианта не было.

 С каждой минутой ситуация становилась все опасней, и даже змеиные волосы её головы почувствовали беду и стали настойчиво требовать:

 - Уноси ноги, пока цела.

Собрав столько меду, сколько хватило терпения выносить укусы, она быстро выскочила из рощи и бежала к своим, хоть и досталось ей от маленького народа, но сладкий мед того стоил. Быстрее самой быстрой кошки неслась она к реке, и змеиные волосы ее головы развевались на ветру. На самом же деле они, отбивались от назойливых пчел, глотали их на лету, утоляя свой и ее голод.

Кампа вообще долгое время могла обходиться без пищи, могла жить только тем, чем питались ее змеиные волосы.

 Отец не раз говорил дочери:

- Твои роскошные волосы тебя никогда не оставят голодной.

 Так было и теперь.

Когда она принесла свою добычу Ализонкам, и те довольные принялись лакомиться сладким медом, Кампа к нему почти не притронулась, была не голодна, волосы насытили ее тело. Ализонки: Арга, Опис, Гипероха, Лаодика, Эосипа, Табити, Пенфесалея и Лаомеда наслаждались сладким медом, нахваливая Кампу.

Хоть и давно она с ними, а все еще ее считают пришлой, и все из-за ее роскошных волос и непривычной красоты ее бычьего тела, источающего аромат мускуса и сандала.

- Разве может получиться хороший воин из такой красавицы? - читала она в их украдкой бросаемых взглядах, и, как могла, старалась расположить к себе.

 Не раз и не два она доказывала свое умение обращаться с мечом, копьем и дротиком, а они все не доверяют ей, нелегко купить их дружбу. Ведь женской дружбы не существует в принципе, а уж где ей взяться в мире женщин, в мире, в котором нет места мужчинам.

 Только время стирает границы, со временем с нею свыклись и уже не считают ее чужой, да и она старалась ничем не отличаться от них.

 Испачканные сладким и липким медом Ализонки отправились к реке окунуться, смыть пыл солнечного зноя, а над их головами то и дело жужжали растревоженные пчелы.


                           Шмелезавр


- Брысь, прочь отсюда, прочь, - размахивал руками Крон, пытаясь отогнать редкий вид ночного шмелезавра, влетевшего в раскрытое окно.

 Но жужжащее над ухом насекомое и не думало улетать.

- Принесите мою хлопалку! - крикнул он ученикам Акусматикам, и те забегали, заметались по комнате в поисках мухобойки.

За окнами фиолетово-синим заревом вспыхнул раскат грома, от вспышки молнии луна эхом прокатилась по небу, а в комнату дохнуло холодным ветром.

- Будет гроза, - решил Крон и тут же поспешил затворить окна.- Не зря иные мудрецы болтают о скором конце света, уже и шмели по ночам летают, - думал он, плотнее затворяя окна.

 Обернувшись на жужжащий звук жжжжж, он просто остолбенел, ибо хищного вида шмелезавр сидел на лавке, разбросав свои крылья среди странной и нелепой одежды из листьев и ползучих лиан. Это наглое насекомое вело себя так вызывающе, будто находилось у себя дома, жужжало и корчило уморительные рожицы. При всем при этом было видно, что шмелезавр совершенно измотан дальним перелетом, ибо по его лицу стекали капли пота.

- Да это же огромный таракан, таракан, тараканище, распроклятая козявочка, букашечка. Бейте его! - крикнул он своим ученикам, и в лаборатории началось самое настоящее побоище, все бегали, кричали.

- Ловим, ловим комара, распроклята ты мошка.

Демоносы - народ не из трусливых, но страх к братьям нашим меньшим, к тараканам и жукам, как впрочем и к хрюхам и крысам, у них впитался с молоком матери. Демоницы ко всем своим излюбленным страхам могут добавить еще слюней и лягушек, а Слоны, размеры которых огромны сверх всяких мер, до смерти боятся маленьких, белых мышей. Вот и теперь природный страх подталкивал их руки к действию.

 Пытаясь поскорее уничтожить это страшное жужжащее насекомое, ученики бегали, ловили муху выкрикивая:

- Ловим, ловим комара, распроклята ты мошка.

 А Крон, будто генерал, из окопа руководил побоищем, успевая поучать учеников о методе истребления тараканов.

- Нет на земле более древнего насекомого, чем эти мерзкие крылатые твари по имени таракан-таракан-тараканище, жалкая букашечка, козявочка. Лучший и самый действенный метод их уничтожения - это удар шлепанцем, ибо от пращуров - ящуров до наших дней против данного отряда насекомых все средства истребления оказались недейственными. Тысяча шестьсот известных видов тараканов являются объектом самого древнего, упорного и беспощадного преследования. За всю историю мироздания земли ни один из известных видов насекомых не подвергался такому преследованию, как это существо. Инстинкт тараканоубийства настолько впитался в сознание демоносов, что их топчут ногами, бьют тапочками, травят и выкуривают различными ядами, но все эти уловки ни к чему не привели. Тараканам до сих пор удавалось избежать полного истребления и даже порой переходить в наступление. Тому есть наглядный пример - брошенные (американскими) демоносами материки эльДо раДо, которые были отданы на растерзание этим мерзким полосатым тварям - Скоробеям. Но, может быть, тараканы неистребимы еще и потому, что в каждом темном углу, в какой-нибудь маленькой щелочке всегда прячется это черное, сороконогое творение, а демоносы от рождения наделены страхом перед темнотой, ибо куриная слепота является их отличительной чертой, и тараканы умело используют это преимущество. Однако стоит только рассеяться силам мрака, и выглянуть ясному солнышку, тараканы снова становятся уязвимыми. Следовательно, из всего выше сказаного напрашивается вывод,- единственный, и безотказно работающий способ уничтожения тараканов - это ослепление их солнечным светом.

Чтобы доказать правоту своих доводов, Крон зажег лампу-люксон, излучающую яркое сияние. Свет был такой силы, что смотреть на его сияние было просто невозможно. С огромным любопытством, он рассматривал насекомое, выглядывая из-за медного абажура. Но что это? При ярком свете в образе мохнатого шмеля угадывались черты титана Океана. От неожиданности Крон даже зажмурил глаза.

- Это видение, - думал он, - такого не может быть.

 А когда вновь распахнул веки, опять увидел призрак титана Океана, закрывающегося руками от слепящего света.

- Ты ли это, мой любезный братец? - воскликнул Крон срываясь на смех.

- Я это, я, - жужжал титан Океан, - только не кричи так громко и выключи это жуткое светило дня.

Послушно исполняя все требования, Крон убрал светильник, усадил брата на лавку, а учеников вытолкал взашей.

- Убирайтесь спать, бездельники, все равно толку от вас нет никакого, даже таракана прихлопнуть не можете.

Усадив Шмеля–Океана за стол, он первым делом поинтересовался:

-Что с тобой приключилось? Где ты так подгулял? Точно по демоницам шлялся.

Океан только горько махнул рукою.

- И не спрашивай, в такой переплет попал, что и не рассказать, а рассказать не поверишь.

- Слушай, - смеялся Крон, - не про тебя ли говорят: «Сажал сладкую малину, а вырастил горький вьюнок»?

- Знаешь, что, братец, прикусил бы ты лучше свой длинный язычок, поменьше бурчал - побольше молчал, дал бы чего-нибудь выпить, а то совсем в горле пересохло.

- Да, да, - суетился хлебосольный Крон, - сейчас я тебя накормлю по первому разряду.

Дернул за веревочку, щелкнула задвижка, разжалась скрытая пружина, шестерни завращались, маховик завертелся, и будто из небытия, появились различные предметы кухонной утвари, ложки и вилки, ножи и шумовки, противни и сковородки, кастрюли и амфоры с солениями, вареньями, копчеными закусками, горячими, холодными и чуть подогретыми блюдами. А через миг, стол застеленный чистой скатертью, уже ломился от яств, Океан с жадностью набросился на желуди и редиску, уплетая их целыми горстями, запихивая в рот брынзу, сушеное мясо и жареный хлеб.

- Давно не ел таких вкусностей, - нахваливал он, пережовывая большие куски ветчины.

- Возьми, братец, выпей с дороги, - протянул радушный хозяин сосуд, ограненный хрусталем.

- Что это?- спросил Океан, понюхав питье, и поморщился. - Почему такой резкий запах?

- Это напиток богов, - объяснил Крон, - пей, не сомневайся.

- Нектар? - переспросил Океан.

- Лучше любого нектара, - кивал головою Крон, - и заметь, собственного изготовления.

Океан, томимый жаждой, большим глотком отпил из ограненного сосуда, и тут же волна жидкого огня, как острый клинок полоснула его по горлу, попала в ноздри и от этого перед глазами вспыхнули яркие звезды, а голова закружилась кругом. Кое-как проглотив жидкость, он несколько секунд не мог отдышаться, ртом хватал воздух, а руками за гланды.

- Что это? - только и смог выдавить он откашливаясь.

- Это - слеза дракона, которая веселит душу и прогоняет все заботы, правда забористая штука, - радовался Крон, - смотри, какая она чистая, как слеза. Секрет её изготовления мне открыли Тельхины, они называют ее - «Спиритус», а я ее усовершенствовал, улучшил технологию и даже оригинальное название придумал - «Крониха».

- А я подумал, что ты меня отравить хочешь, - прожужжал Океан, выдохнув воздух, насыщенный влажными спиртовыми испарениями, при этом сизый дым крепкого пойла, вылетел из его рта с такой силой, что огонь в очаге заплясал хмельными языками пламени.

- Рассказывай, что с тобой приключилось, - по-деловому спрашивал Крон, - откуда ты такой нарядный взялся? Все по нимфам таскаешся? Вот жена твоя узнает, она тебе спуску не даст.

Океан опасливо оглянулся по сторонам и зажужжал:

- Говори тише. Чего ты раскричался? По каким еще нимфам? Нужны мне эти нимфы, как Кентавру пятая нога.

- Тогда объясни, что с тобою приключилось, отчего у тебя такой вид затрапезный.

- За должком твоим бегал в Гиперборею, - язвительно отвечал Океан и такого там насмотрелся, рассказать, никто не поверит.

- В Гиперборею, - изумленно поднял брови Крон, - а ты случайно не встречал там демоноса по имени Офигелла, я его туда отправил с тайным заданием, и с тех пор ни слуху о нем, ни духу.

- А какой он из себя.

- У Офигелла глаза такие выпученные, как у улитки, хвост рыбий, а копыта бычка.

- Нет, не видал там никого из наших, - отвечал Океан, закусывая, - зато я встретил такую девушку, что глаз нельзя отвести, смотриш не насмотришся.

- Неужели красивее демоницы Пандоры? невесты титана Эпиметея - уточнил Крон.

- Как ты можешь сравнивать какую-то там Пандору с прекрасной царевной-Лебедь, ни одна девушка на земле не может сравниться с нею, - нахваливал он ее красоту.

- Так это она тебя до такого состояния довела? Представляю, какая это красавица,- аж присвистнул Крон.

- Нет не она, - отвечал Океан, - хотя и она тоже. Понимаешь, тут произошла такая история…

 Не зная с чего начать, Океан некоторое время крутил пальцами в воздухе, пытаясь знаками и ужимками объяснить, что с ним произошло. Но не найдя нужных слов, замялся, плел что-то не членораздельное, но чаще жужжал - жу-жу-жу-жу-жу.

Крон всегда отличался сообразительностью, будучи от природы тонким психологом, предложил:

­- Давай еще по-маленькой, - налил в сосуд прочищающую горло, развязывающую язык настойку Спиритуса.

- Понимаешь, - продолжал Океан, закусывая, - царевна-Лебедь очень хорошая девушка, только братьев у нее много, а ее дядька Черномор, ну просто Черный - Мор, вспоминать о нем без содрогания не возможно. Сам по себе великан, богатырского телосложения, брюхо на выкате, нос торчит колуном, волосы на макушке головы хвостом закручены. Птху, - сплюнул Океан, - смотреть и то противно.

- Так это из-за неё тебя Черномор в насекомое превратил.

- Тише ты, - жужжа, замахал на него крыльями братец Океан,- чего раскричался, я надеюсь, все, что ты услышал, останется между нами.

- О чем ты говоришь, - обиделся Крон, - лабиринтом клянусь, мириадами тупиков чистилища, я – могила, а рот мой - замок без ключа.

- Давай еще по-маленькой, - предложил он.

- Давай, - не возражал Океан.

- Понимаешь, когда я встретил царевну-Лебедушку, будто белый свет померк для меня, так сильно влюбился, и она ответила мне взаимностью. Все было словно в сказке, и тут явились ее братья, тридцать три богатыря, с ними дядька Черномор - ну просто зверь, а не дядька. Начал на меня пальчиком грозить.

- Иди сюда, подлый Йотун!, - кричал на меня Черномор.

- Кто такой Йотун? - переспросил Крон.

- Представляешь, эти гипербореи нас, демоносов, Йотунами называют. Что б им пусто было, - объяснял он во всех подробностях свои злоключения.- Но ты же меня знаешь, что мне какой-то там дядька, я на него прикрикнул, он притих и в щелку забился. Едва я успел разделаться с Черномором смотрю а на меня будто саранча на посевы лезут 33 богатыря. Я, конечно, их расшвырял, но численное превосходство было на их стороне, пришлось отступать. А Лебедушка, чтобы помочь мне поскорее домой вернуться, обратила меня вот в это насекомое, и слово волшебное сказала, только в пути произошла неприятность. При транспортировке заветное слово было утеряно, теперь не знаю, что и делать, как принять нормальное демоническое обличие. Помоги, - просил он брата. 

А тот только пожимал плечами, дескать, а я почем знаю.

- Давай сделаем так, ты мне все, что знаешь, расскажешь, а там видно будет, - молвил Крон, наливая по-маленькой.

- Очень уж длинной и трудной была дорога домой, - жаловался Океан, - мне столько трудностей пришлось преодолеть, просто жуть. Диву даюсь, как и жив остался.

 Представляешь меня чуть было не сожрал цветок-мясоед.

- Да ну, - ухмылялся Крон недоверчиво, - а разве такое бывает.

- Твоя ирония неуместна, - обижался Океан, - он - злодей мне крылья помял, лететь я не мог, а слово заветное просто испарилось из головы, сколько не пытался его вспомнить, не вспомню, хоть убей. Целую неделю я пробирался в неведомом мире среди трав, жуков да червяков, на которых мы в повседневной жизни и внимания-то не обращаем. Много раз моя жизнь висела на волоске, и паук пытался меня сожрать, и жук-скоробей чуть меня в навозный шар не закатал, а что я видел в муравейнике, это уму непостижимо.

- В муравейнике? – Крон аж на месте подпрыгнул от любопытства - меня всегда интересовало устройство муравейника. Однажды я был внутри муравейника, только муравьи там были все мертвые, а ты был внутри живого муравейника и видел все собственными глазами, расскажи, меня это очень интересует.

Отпив из кратера Спиртовой настойки, Крон поудобнее устроился в мягком кресле, а Океан начал свой рассказ, полный приключений и героических деяний.

- Я был очень голоден и, пробираясь среди леса из трав и сорняков, думал, где бы раздобыть пищу. И тут из-за дерева, показалось странное животное, как бы составленное из двух черных баллонов, зверь направлялся прямо на меня, у него были два огромных мозаичных глаза, собранные из шести маленьких глаз. Огромные усищи на ходу ощупывали все вокруг, саблевидные челюсти животного находились в постоянном движении.

- Наверное, это был дракон Апоп? - уточнил Крон.

- Сам ты Апоп. Это был обыкновенный муравей, он бежал, направляясь к огромному дереву, и довольно ловко взобрался по стволу на гигантский лист. Я, крадучись, полез за ним следом и начал подглядывать, а муравей полез к стаду каких-то животных, пасущихся на огромном листе. Эти животные щипали листья и буквально на моих глазах становились все толще и толще. «Да ведь это тля», - понял я, «букашки», - так думают о тле демоносы, а зря, это даже не корова, дающая ведро молока, это целый завод по изготовлению сахарного сиропа. Я был просто поражен тем, что увидел. Тля - ничтожество и вот такое чудо. Муравей быстро перебегал от одной тли к другой, и очень бережно трогал своими усиками круглое брюшко, то одной, то другой зеленой и толстой коровы. Из брюшка тли он выдавил блестящую капельку прозрачной жидкости, и стал жадно глотать эти капельки, а когда насытился, убрался прочь. Тогда я выбрался из своего укрытия и решил подоить их так же, как это делал муравей. Я тронул рукой одну тлю, и она немедленно предоставила мне большую каплю сладкой и ароматной жидкости.

- Неужели она вкусна? - поинтересовался Крон. 

 - Вкусна! Это не то слово - испарина небес, слеза звезд, - вот, каков ее дивный вкус. Переходя от одной тли к другой, я сытно пообедал, все более и более восторгаясь вкусом этого чудесного сиропа, и совсем не заметил, как два муравья набросились на меня сзади, скрутили и потащили в муравейник. Сколько я не пытался освободиться от своих мучителей, но даже высвободиться не смог. Тогда я решил положиться на счастливый случай. В муравейнике на меня сразу же набросились муравьиные полчища, они щупали меня своими усищами, но не причиняли никакой боли, ибо пока муравьи тащили к муравейнику, они случайно обрызгали меня муравьиной жидкостью, этот запах обманул прочих муравьев. И они, приняв меня за своего, бросили, а сами куда-то убежали.

- Не может быть, - удивился братец Крон, - жаль, я раньше этого не знал, а то мне, чтобы побывать в муравейнике, пришлось удушить их ядовитыми газами.

- Это ты зря, - молвил Океан, - если бы ты только знал, сколько в муравейнике шляется посторонних жуков, червяков, и все они прячутся за занавесью запаха. Кого только там нет: и пауки, и мокрицы, и бескрылые, и короткокрылые бабочки, их там тысячи незваных нахлебников, которые кормятся муравьиными запасами. Одни из них ни пользы, ни вреда муравьям не приносят, другие никогда не нападают на здоровых муравьев, а очищают муравейник от трупов и погибших личинок, пожирая их, но есть и хищники. Представь себе, бреду я в кромешной тьме, будто в чистилище лабиринта, наполненном различными шумами, шорохами и острыми одуряющими запахами. По ходу мне все время попадаю в какие-то проходы, комнаты, спуски и подъемы. Выбираюсь оттуда и снова попадаю в какие-то комнатки, галереи, кладовые, где лежат куколки, личинки или же целые горы муравьиных яиц. Это был настоящий ужас, ведь я ощущал себя заживо погребенным.

- Ты знаешь, братец, - молвил Крон, - когда я очутился внутри муравейника, у меня возникло точно такое же чувство, и если бы мне пришлось строить новое чистилище, я бы посоветовал строителям именно такую форму для вместилища душ, уж чего-чего, а душ там может поместиться мириады мириадов.

- Не знаю, как насчет вместилища душ, - отвечал Океан, - но только в таком чистилище живется неплохо, муравьи, оказывается, такие пьяницы, что нам и не снилось.

- Не может быть, - еще больше удивился Крон.

- Может, еще как может, вот послушай, бреду я в полной темноте, пробираюсь из галереи в галерею, спускаюсь из одного этажа на другой, и тут слышу дивный запах и странные звуки. Оказывается, в одной из галерей собралось целое полчище муравьев, и все они понапивались допьяна. «Откуда у муравьев алкоголь», - подумал я, и тут увидел, что мимо меня промчалась Лемехуза.

- Лемехуза? - со страхом переспросил Крон.

- Она самая, - кивал головою Океан, - Лемехуза – это такое насекомое, которое своим пьянящим запахом привлекает к себе муравьев.

- Объясни, чем Лемехуза пьянит муравьев, на что оно похоже, на нектар или на спиритус.

- Нет, - отвечал Океан, - это какое-то специфическое вещество, я не могу объяснить, что это, но на этот запах, муравьи мчатся из всех уголков муравейника, побросав работу. А Лемехуза, выделяя пьянящую жидкость, приманивает их к себе, муравьи жадно слизывают жидкость, дышат ее испарениями и так пьянеют, что уже света белого не видят. А она, совершенно спокойно и безнаказанно, начинает пожирать самое дорогое и бесценное сокровище, муравьиные яйца. Только благодаря Лемехузе и пристрастию муравьев к алкоголю, мне удалось выбраться на свет божий.

- Да, - задумчиво молвил Крон, - с каждым днем я все больше и больше убеждаюсь, что именно таким и нужно строить новое чистилище.

- О чем ты братец думаешь, - перебил его Океан, - о чистилище тебе думать еще рано.

- К твоему сведенью, - о чистилище думать никогда не рано и не поздно, ибо попасть туда можно запросто, а выйти… сам знаешь, как оттуда выбираются. Но, даже попав в чистилище, хочется чувствовать себя в нормальных условиях, а не то, что сейчас. Ведь бытиё формирует сознание, следовательно, чем лучше бытиё, тем извращеннее сознание, или же наоборот.

- Ну, тебя понесло в научные дебри, - замахал руками Океан, - успокойся, хватит о грустном. Лучше помоги мне сбросить эти жужжащие крылья и принять нормальное демоническое обличие.

- А больше тебе ничего не хочется, - с издевкой в голосе отвечал Крон.

- Хочется, мне вновь хочется встретиться с моей ненаглядной царевной-Лебедь. Поверь, она столь прекрасна, что я теперь без нее просто не мыслю своего существования. 

- Беда с вами влюбленными, ей богу, беда, - бурчал Крон, - у вас в голове, будто заноза, торчит одно слово «любовь» и всякие там вздохи, охи и поцелуи.

- Да, и это тоже, - многозначительно выдавил из себя Океан, смущаясь своих слов, при этом его лицо покрылось пеленой пурпурного румянца.

- Ох, ох, ох, какие страсти, - ерничал Крон стихами, - одна любовь нас утешает от суеты земной. Тот не познает сладостных минут, кто не вкусил любовных мук…

А затем уже серьезно добавил: 

- Хорошо бы, хоть краем глаза, взглянуть, за кем ты так сохнешь.

Он встал и на мгновение отлучился в потайную комнату, когда он возвратился обратно, в его руках был золотой поднос, на котором находилась шкатулка дивной красоты. Врядли кто-либо, кроме Тельхинов, мог сделать такую изящную вещицу. Крон открыл шкатулку и извлек оттуда ларец слоновой кости, изукрашенный золотой насечкой, внутри ларца находился хрустальный ящичек превосходной работы. Когда и он был открыт, в нем обнаружился еще один ящичек из бирюзы, а в нем два сапфира.

- Что это? - удивлялся Океан.

- Молчи, - остановил его Крон.

Дрожащей рукою взял маленький сапфир и положил его на золотой поднос, и тот час из сапфира вышли два несказанно прекрасных павлина. Их тела были подобны изумруду, глаза из самоцветов, язык из рубина, ноги из разноцветного мрамора, коготки и перья золотые. Распустив пышный хвост, пестротропные птицы закружили в танце. Другой сапфир Крон положил в хрустальный ящичек, и тот час в нем что-то затрещало, а затем, будто из ниоткуда, полилась музыка дивной красоты, в коей сменяли друг друга сто двадцать ладов. И столь прекрасны были эти звуки, что душа тут же наполнилась блаженством, а тело усладой многозвучия.

Меж тем павлины, распустив свои пышные хвосты, принялись танцевать с небывалым изяществом, то на один, то на другой манер, распевая услаждающие слух трели. А драгоценный сапфир сам собой закружился в хрустальном ящичке, переливаясь огнем так ярко и радужно, что все вокруг озарилось многоцветным сиянием.

От всего увиденного Океан изумился, глаза его по-детски загорелись огоньком добра и счастья, а братец Крон, дабы сильнее раззадорить павлинов, принялся им прихлопывать в ладоши, припевая, притопывал ножками. А те, польщенные таким вниманием, принялись петь и танцевать с еще большим самозабвением, чем несказанно развеселили собравшихся.

Крон некоторое время любовался ими, а затем взял в руки сияющий сапфир, нежно погладив его рукою, молвил:

- О, волшебный кристалл, на один только миг яви нашему взору облик той прекрасной девы, что украла покой моего брата.

Повинуясь его словам, волшебный сапфир, раскрывшийся, словно цветок лилии, вспыхнул нестерпимым для глаз блеском. По острым иглам яркого огня, бегут, бегут радужные нити призрачных видений, смешиваясь в пестром калейдоскопе образов. Ежеминутно меняя окраску, розовый пучек света сверкал и искрился превращаясь в голографическое изображение прекрасной девушки. Лунный свет, осветивший лицо царевны, играл в самоцветах и драгоценных уборах ее одежд, однако сама девушка была во много раз краше. 

Вот она вот воскликнул Океан залившись краской румянца.

- Да, - согласился Крон, - такую красоту не сыщешь на всем белом свете.

А девушка бросила в сторону Океана, взгляд полный любьви и зашептала:

- Милый, знай, люблю только тебя одного.

Едва Лебедь успела произнести эти слова, как тут же чёрная тень украла яркое солнышко, во весь экран возникла ужасная физиономия варвара. Потрясая воображение своим внешним видом, варвар недовольно хмурил брови, грозил им своим кулачищем. От всего увиденного, волосы встали дыбом на голове титана Океана.

- Это ее дядька Черномор, - замахал он руками, - Гак, Мак, Брак, так тебя перетак, - ругался он и умолял брата, - скорее выключай свою машинку.

Только Крону много раз повторять не нужно, такой отвратительной рожи он, отродясь, не видывал, дрожащей рукою захлопнул ящичек, бросил его в ларец, а тот в свою очередь положил в шкатулку, и крепко накрепко закрыл крышку.

- Свят, свят, свят, привидится же такое Гак, Мак, Брак, так его перетак, - ругался он, и руки его дрожали.

- Теперь ты видишь, какой у нее дядька Черномор.

- Да, - согласился Крон, - дева хороша, но вот дядя - просто урод.

- Ты еще не видел ее братьев, те вообще, как на подбор, настоящие чудовища.

- Слушай, братец, - взмолился Океан, - скорее верни мое прежнее обличие. Мне пора возвращаться домой, но в таком насекомом виде, я там появиться не могу.

- Что ты от меня хочешь, - бурчал Крон, пряча шкатулку, - я тебя в такое чудовище не превращал. Чтоб тебе помочь, нужно иметь противоядие - волшебное слово, у меня его нет, - сказал он, как отрезал.

- Сделай же что-нибудь, - молил Океан, заламывая руки, - ты же ученый, у тебя вон столько мудрых книг.

- Это все научные книги и к колдовству не имеют ни малейшего отношения, к тому же, к колдовству я отношусь предвзято, ведь я ученый, а не какой-то там шарлатан.

Океан аж поменялся в лице, зашипел, будто шмель гудючий.

- Слушай, брат ты мой любезный, помогай быстрее и считай, что это я тебе помогаю.

Крон, кряхтя и качая головой, отправился в потайную комнату.

- Гак, Мак, Брак, так перетак, это я ему не хочу помочь, это я ему не помогаю? Гак, Мак, Брак, так перетак, - ругался он, - я только тем и занимаюсь, что помогаю, я уже бегу, скачу и подпрыгиваю, разыскивая противоядие, а он еще смеет меня упрекать в непрофессионализме.

- Какая же ты свинья, - обижено гудел Океан, - посмотри, в каком я состоянии, мне бы принять нормальное обличие, помыться, побриться, а ты свинья чехонская, тянешь время.



                                    Кампа в Ирии


Ализонки, испачканные душистым медом, отправились к реке окунуться, заодно смыть пыл солнечного зноя.

 Тишина и благодать бескрайней степи убаюкивала и расслабляла, по чуть протоптанной тропинке девушки, не спешно, двигались к реке Орель. Небольшая полянка, по краям густо поросшая тростником и кустиками камыша, выглядела сказочно, пестрела россыпью степных цветов, от которых невозможно было отвести глаза. Девушки везде и при любых обстоятельствах останутся девушками, разве можно пройти и не сорвать такую красоту, заплести себе в косы венок из синих, красных, желтых и бурых волошек.

Увенчанные цветными коронами степные принцессы на миг утратили ощущение реального времени, они словно сроднились с этой красотой, став таким же прекрасным творением матери земли, взрастившей все живое и эти дивные цветы.

Треск камыша развеял розовые мечты, огромный кабан, срубая своими острыми клыками тростник, выскочил на поляну. От неожиданности Ализонки замерли на месте, вжавшись в землю. Зверь стоял, принюхиваясь, поворачивая в разные стороны свое свиное рыло, высматривал вокруг себя налитыми злобой и кровью глазами. Негнущаяся шея не давала возможности зверю вертеть головой, и эта особенность спасла им жизнь.

Инстинкт опасности и самообороны сработал молниеносно, Табити привстав над землей, слегка свистнула, держа в руках копье и щит. Кабан мгновенно повернулся на зов и получил удар копья в правый бок, медь не смогла пробить толстую кабанью шкуру, древко копья с хрустом сломалось. Зверь пришел в ярость, с визгом бросился на врага, успевшего закрыться щитом, гулко ударил по щиту кабаний клык, удар был настолько сильным, что девушка не устояла на своих ногах, отлетев далеко в сторону.

С боевым воплем - Мансе, Мансе, Мансее на зверя бросилась Эосипа, и кабан, повернувшись всем туловищем, подставил ей левый бок, в который она тут же вонзила жало своего копья. Отплевываясь кровью, громадный зверь завертелся на земле, оглашая истошным визгом всю округу, и через миг на его визг, выскочило не менее десятка крупных кабанов. Звери опрокидывали Ализонок, топтали их ногами, истошно визжа. Гипероха, Лаодика и Панфесалия отбивались от зверей мечами, пытаясь сдержать их безудержный порыв. Крупный зверь, буквально сбил с ног Кампу, и она едва успела закрыть свое тело щитом, когда он принялся топтать её копытами. Озверело хрюкая, он тянул к ней свое рыло, топтал, бил клыками о щит, стараясь пробить крепкую броню. Лежа на земле, Кампа сумела изловчиться и нанести ему удар прямо в сердце. Кабан тут же рухнул на землю, и затих, обливаясь кровью.

Победа, можно ликовать, но не тут-то было, кругом идет бой и не шуточный. Бросившись на помощь Табити, Кампа отвлекла внимание зверя, а кабан резко повернулся, чтобы взглянуть на нового врага. Этого мгновения хватило Табити, чтобы ухватить секача за заднюю ногу и погрузить свой кинжал в его бок. Обливаясь кровью, кабан вырвался от нападавших, хрюкая и визжа бросился уносить остатки своей жизни в заросли камыша. Подчиняясь зову вожака, за ним устремились остальные свиньи, бросив на земле несколько окровавленных тел своих сородичей.

Над поляной раздался победный клич, Мансе, Мансе, Мансее это девы-воительницы радовались победе и богатым трофеям. Добивая поверженных врагов, они резали кабаньи туши, вырывая еще трепещущие сердца, подымали отрубленные головы над собою.



            Заветное слово



- Сам ты свинья, - бубнил Крон, отворяя потайную комнату.

Скрипнула пружина, отодвинулась задвижка, колесо пришло в движение, и тут же открылась дверь небольшой, пыльной комнаты, сплошь и рядом заваленной всякой всячиной, той, которую нормальные демоносы обычно выбрасывают на помойку. Горы пергаментных книг, скрижали, папирусные свитки лежали, сброшенные в одну большую кучу, вперемешку с тряпками и обувью, горшками и оружием, а также когти, зубы, черепа и кости ископаемых животных.

- Ну и бардак, - молвил Океан первое, что взбрело ему в голову.

- Сам ты бардак, у меня тут все по делу, настоящий склад для пытливых умов.

Войдя в комнатку, он зажег свет и принялся вдумчиво рассматривать пыльные свитки древних рукописей, глиняные таблички исписанные витиеватыми значками и большие пласты каменных скрижалей.

 Один за другим он перебирал свитки, уточняя:

- Как, ты говоришь, девушка назвала заветное слово?

- Почем я знаю, - отнекивался Океан, - оно, проклятущее, у меня из головы вылетело, жужжужу.

- Да ладно тебе, - бурчал Крон, роясь в куче хлама, - не морочь мне голову, быстро вспоминай заветное слово.

- Не помню,- чуть не плакал Океан, - вот, только что было и нет его, жужжужу.

- Горе с тобой, горе, - повторял Крон в полголоса, - тоже придумал, возьми и враз найди ему противоядие.

Он перебирал пергаментные свитки, а, не найдя то, что искал, бросал их в сторону, подымая облако пыли.

 Океан, отмахиваясь от пыли крыльями, жужжал, приговаривая:

- Ты, братец, хвостом змеиным не крути, я - дурак не хуже тебя, тоже в круглом яйце родился, твои книги, разбирайся в них сам, но слово заветное сыщи.

- Вот она, заветная книга, смотри, - достал Крон свиток из полосатой кожи зебры, многозначительно подмигивая брату. - Эта книга - не простая книженция, она написана на полосатой шкуре зебры, читать очень удобно, разлинеено вдоль и поперек.

Развернув титульную страницу, начал читать:

- Совет № 1. Как бороться с мышами.

- Чепуха, - заметил Океан, - читай дальше.

- Совет № 2. Девственное избавление от зубной боли. Сварите земляного червя и полученное снадобье, используйте как ушные капли.

- Какие капли ушные, - удивился Океан, - кто же лечит уши, когда болит зуб, нужно лечить хвост, это вернее.

- Когда болят зубы, все средства хороши, - парировал Крон, - у тебя когда-нибудь болели зубы?

- Нет.

- Ну, тогда и не говори того, чего не знаешь. Когда от зубной боли по стенкам бегать начнешь, закапаешь все, что только можно и даже то, что закапать нельзя. 

Совет № 3. Как при помощи фиги избавится от болезни десен.

- При помощи чего? - переспросил Океан, - при помощи фиги?

- Да, при помощи фиги. Берешь зрелую фигу + шафран + горчичное семя, смешиваешь все это на рыбьей желчи и получится снадобье от десен.

Но Океан не слушал, все время торопил словами:

- Что ты, в самом деле, мне голову морочишь всякой глупостью, спасай скорей и все тут.

- Как тебя спасать, - отбивался Крон, - ума не приложу, может, ты вспомнишь хоть какую-то букву или целое слово.

- Если бы я вспомнил заклинание, то обошелся бы без твоей помощи, а я к сожалению засмеялся и забыл заветное слово.

- Не думал я, что ты такой дурносмех, - бурчал Крон, - ну кто ж так небрежно обращается с заклинаниями. А если заклинание не имеет обратной силы, или его знает только хозяин, тогда тебе одна дорога - самому отправится в Гиперборею и узнать его из первых уст.

- Нет, братец, полетим вместе, ты его дядю видел, а с братцами ты еще не знаком, вот и познакомишься при случае.

Крон аж на месте подпрыгнул, приговаривая:

- Ишь чего выдумал, я и так хромаю, хочешь меня еще и заикой сделать.

При этих словах он задел рукою одну из полок, и та, сломавшись, высыпала ему на голову свое содержимое. Целый ворох старинных пергаментов и всевозможного хлама, который обычно демоносы выбрасывают в мусор, засыпал его с ног до головы.

- А что б вас, Гак, Мак, Брак, хорошо, хоть не каменные скрижали мне на голову свалились, - ругался он, пытаясь выбраться из под заваливших его свитков пергамента.

- Что это? - выпученными глазами смотрел он на старинный свиток пергамента, вчитываясь в его содержимое.

- Вот они колдовские рецепты. Вот, первое заклинание всемогущей сферы. Вот, второе гипнотическое заклинание. Вот, третье заклинание неиссякаемых чар. Вот, колдовство для выведения прыщей и бородавок. А вот…, - глаза у Крона будто просияли,- эврика! - щелкал пальцем по захватанным листкам пергамента,- смотри вот оно «Руководство для перевоплощения с предварительным уменьшением и изменением формы тела, рук, ног и головы, с последующим видоизменением в насекомое и обратное перевоплощение в нормальное демоническое состояние». Повезло тебе, счастливчик, - радостно воскликнул Крон.- Для того, чтобы вернуться в исходное состояние, нужно соединить в себе все первоматерии: огня, воздуха, воды и земли в равных пропорциях. И только через них ты приобретешь утраченные способности, а также многие другие, ибо они прирастают.

- Куда прирастают? - непонимающе хлопал глазами Океан.

- Молчи, дальше – больше. Потому, что, если ты, укрепив их в себе, посмотришь на них, как бы со стороны, то с одной стороны - все это будет составлять твое неделимое достояние, а с другой стороны - ты приобретешь много чего другого. Ибо они взаимно отталкиваясь, переходят друг в друга в направлении, присущем каждому из них.

- Удивительный у тебя, братец, талант - сводить все к таким вот узеньким формулам, - заметил Океан, - ты можешь изъясняться понятным языком?

Крон замахал руками.

- Молчи и запоминай. Во всем, что нас окружает, и даже в ничтожном звуке, есть здравая мысль и необходимая доля разумности, которая лежит в волшебных глаголах – «Му, Та, Бор». Ты понял хоть что-нибудь? - вопрошал он у брата.

- Я давно уже все понял, - крутил у виска Океан, - быстрее расколдовывай меня назад.

- Ну, если понял, тогда становись, - скомандовал он Океану, - и повторяй за мной по слогам: - МУ, ТА, БОР. 

- МУ, ТА, БОР, - повторил Океан.

И, о чудо, его тело повинуясь взаимно отталкивающим направлениям, перевоплотилось в прежнее, водянисто-чешуйчатое тело.

- Какая прелесть, - радовался Океан, обретя облик титана, - а то я и впрямь уже считал свою жизнь, пропащей.

- Не очень радуйся, - предостерег его Крон, - тут внизу приписочка имеется: «Во-избежании несчастных случаев, а также предотвращения травматизма, запрещается использовать смех, как негативный фактор, влияющий на весь механизм цепной реакции, затормаживающий обратное превращение и перевоплощение с последующей утратой своего собственного обличия». Ты понял, о чем тут написано? Смотри, не наделай беды.

Океан ничего не понял из сказанного, но клятвенно пообещал:

- Смеяться больше не буду никогда.

И, правда, с тех пор, редко кто видел титана Океана смеющимся, хотя его рот так и раскрывался в довольной улыбке.

- А теперь, - сказал Океан, - мне нужно возвращаться, а то жена Тефида из меня отбивную сделает. Прикажи запрягать крылатую Обезьяну, и я отправлюсь домой немедленно.

- Не спеши, братишка, - отвечал Крон, - куда ты, на ночь глядя, да и не на чем лететь, Сабскаба взял покататься. Еще позавчера он отправился в Азию с посланием к царю Тартару, через две недели вернется, а пока погости у меня.

Океан аж скрипнул зубами от огорчения:

- Не могу я так долго ждать, Тефида меня загрызет. Крон, ну, прямо не знаю, чем тебе и помочь, может правда, вот эти туфли помогут тебе, он снял с гвоздя и протянул ему огромных размеров стоптанные сандалии.

- Это обувь? - спросил Океан удивленно. - Это не сандалии, это настоящие ходули, в них и шагу ступить невозможно. Былобы интересно знать, у кого такие лапищи.

- Ничего ты, братец, не смыслишь, - отвечал Крон. - это безразмерные сандалии. Они такие большие для того, чтобы каждый мог, одев их, не жаловаться: «Ой, жмут, ой, давят» или еще что-то в этом роде. И ходить тебе в них совершенно не нужно - сами понесут тебя по воздуху, ибо они крылаты. Вот смотри, - одев их, он крутнулся на каблуке три раза и молвил заклинание:

- Чирин! Чирин! Фиргулин! Фиргулин!

И тут же сандалии распрямили свои крылья, помчали его по залам и проходам дворца. Летал Крон по стенам, бегал по потолку, с такой скоростью, с какой он не бегал никогда в жизни, мало того, он как будто, не мог остановиться, словно какая-то незримая сила гнала его вперед.

- Хей! Хей! Хей! - кричал он, и сандалии убыстряли свой бег, а набегавшись, крикнул:

- Тпру! Тпру! Тпру!

Сандалии остановились, как вкопанные, а Крон, обессилено, свалился наземь, но был в большом восторге от пробежки.

- Ты смотри, - радовался он, - не заржавели, работают, только подумать, я ими не пользовался уже давно, а они, все, как новенькие. Вот, что значит (американская) страна эльДо раДо, умели делать тамошние демоносы разные диковинные штучки. Жаль только, вымерли все подчистую, проклятые Скоробеи их замучили.

- Эти могут, - согласился Океан, - меня Скоробеи тоже чуть жизни не лишили, и ты, братец Крон, тоже с огнем шутишь. Я наслышан про твои опыты с различными животными и насекомыми, смотри не доиграйся, чтобы и от нашей страны ойКумены не осталось вот таких же тапочек.

В ответ Крон замахал руками.

- Тише ты! Чего раскричался? Я давно уже никаких опытов не ставлю, и вообще, надевай тапочки и дуй отсюда, младшенький братец.

Океан удивился:

- Почему это, я стал младшеньким, объясни.

- А потому, братец, что наконец-то и я дождался, когда ты стал донашивать после меня вещи, а все знают, что только младшие донашивают после старших.

 Океан аж в лице переменился от таких слов.

- Слушай, братишка, - напустился он на Крона, - я старше тебя на целых триста лун. Запомни, я ничего после тебя не донашиваю, сандалии взял поносить и сразу же пришлю тебе их обратно.

Крон тоже обиделся, начал защищаться:

- А чего ты злишься? Неужели шуток не понимаешь? Я вообще их тебе дарю. Если хочешь, я подарю тебе шапку, которая делает невидимым всякого, кто её надевает. Это вещь уникальная. Сам разрабатывал. Наденешь такую шапочку, и вернешься домой сказочно. Раз, и ты уже дома, а жена удивится, спросит: «Как ты тут оказался?», а ты ей ответишь: «А я и не уходил никуда». 

- Не уж-то и, правда, невидимая, - удивился Океан.

- Да, она невидимая. Только одно маленькое «но», тебя не видно, а вот шапочку видно, и даже очень, поэтому носить ее лучше ночью, тогда самому ничего не видно, приходится снимать, но все равно, возьми, пригодиться. Вот еще сумочка, переметная, тоже из (американской) страны эльДо раДо привезена. Сабскаба, как её увидел, на коленях ползал, упрашивал, я не отдал, думал: «Приедет в гости братец Океан, ему и отдам».

- А в чем же секрет этой сумочки, переметной?

- Она гутаперчивая, умеет растягиваться или сжиматься, смотря, по величине того, что в неё положено, и материя у сумочки водонепроницаемая, настоящий каучук, бери, пользуйся.

- Хватит с меня и тапочек, - ответил Океан, как отрезал.

- Присядем на дорожку, - предложил Крон.

Посидели, помолчали, Океан обул туфли, поднял одну ногу и принялся вертеться на каблуке, но, кто пробовал проделать подобный фокус в непомерно больших туфлях, знает, как это не просто. Бедняга несколько раз больно стукался носом об землю, но мужественно продолжал свои упражнения, пока, наконец, не добился желаемого.

- Чирин! Чирин! Фиргулин! Фиргулин! - прокричал Океан.

Крылатые сандалии выпорхнули в раскрытое окно, только их след и растаял вдали.

- Вот неугомонный, этот братец, - думал Крон, - вечно в какую-то историю впутается.

Закрыв за ним окно, устало побрел наводить порядок в потайной комнате, вспоминая все, что рассказал Океан насчет муравейника.

Надо заметить, что его очень заинтересовала такая практичная конструкция вместилища душ.

- Она удобна в эксплуатации, компактна, вместительна, столько комнат, тупиков и переходов я никогда не встречал ни в одном месте, - рассуждал Крон, - а если еще установить такое чистилище на открытом месте, оно будет потрясать воображение не только живых, но и мертвых.

Кое-как, сбросав в кучу пергаменты, свалив туда же папирусы, перемешав все это с прочим хламом, придирчиво осмотрелся в комнате, махнул рукой:

- Пора и честь знать, скоро рассвет, а я еще не ложился.

Зевнув, отправился спать.

 Только не суждено ему было уснуть в эту ночь. Эта темная, звездная ночь, сыграла в судьбе Крона огромную роль.

А произошло это так.

 На полпути к спальне он вдруг остановился, как вкопанный, развернулся, и ноги сами понесли его назад, в потайную комнату. Ворвавшись туда, он начал разгребать груды рукописей по кабалистике, хиромантии и реальной Астрономии, папирусные свитки, пергаментные рулоны, скрижали и прочие тайнописи.

- Вот он, мой ночной горшочек, - радовался он, найдя невзрачный с виду горшок. – Наконец-то я отыскал тебя, - радовался он, - и видит всех высший Хаос, если бы ты не свалился мне на голову, долго бы я тебя разыскивал. А мне так хочется, поскорее испытать твою колдовскую силу.

Глиняный горшок, разукрашенный тремя основными и множеством дополнительных цветов, выглядел неказисто, но таил в себе огромную силу. Крон искал под рукой хоть что-нибудь ценное, и не найдя ничего подходящего, вытащил из своих волос золотую булавку.

 Он прошептал над горшком заветное слово:

 - Цзюйбаопеньты.

 Что означает – «горшочек вари» и опустил внутрь булавку.

 И, о чудо, в горшке что-то зашипело, он подпрыгнул над землей всего три раза, при этом наполняясь до краев золотыми шпильками, булавками и заколками. Вскоре под рукою у Крона было столько бижутерии и прочей золотой мишуры, что он на радостях забил ими до отказа большой сундук и тумбочку.

Решив, что бижутерии в доме достаточно, принялся делить и умножать золотые деньги Оболы. Запершись в большой комнате, он несколько дней подряд варил, выпекал и жарил златые и серебряные деньжата.

 - Цзюйбаопеньты! Цзюйбаопеньты! - не переставало звучать из потайной комнаты, умножая драгоценности, увеличивая в размерах сапфиры, алмазы, жемчуга и бирюзу.

 Вскоре сокровища и драгоценности буквально засыпали все помещения, и было их так много, что даже развернуться было негде. Все, к чему он ни прикасался, превращалось в золото и драгоценности.

Целую неделю он пользовался горшком для умножения массы денег и ценностей, но потом произошла заминка. Вначале горшочек работал исправно, затем Крону не понравился запах, исходивший от златых Оболов.

- Денежки с запахом, - подумал он, - это что-то новенькое. Деньги не пахнут, они просто не могут пахнуть, по природе взаимоотталкивающих взвесей метала.

Затем горшочек почему-то стал нагреваться, трещать и подпрыгивать, внутри горшочка что-то треснуло, затем щелкнуло, прошипело.

- Цзюй ба, о, пень ты! - и горшочек раскололся на множество мелких и крупных осколков.

Собрав несметные богатства, Крон испугался их огромного количества. И от этого ему стало грустно, словно капля дегтя, попавшая в бочку с медом, засела эта мысль в его голове:

- Что делать с таким богатством? А если ограбят? Куда не глянь, везде ворье и проходимцы, один Сабскаба с его слугой Бончо чего стоят, мигом все растащат, куда все это припрятать? - размышлял он днем и ночью.

Пришлось слезно просить мастера темных дел и хитромудрых интриг Азаеса схоронить все это несметное сокровище в надежном месте. Азаес предложил одну неприметную пещерку между горой Арзынян и Арзыгун.

Уточнив на карте месторасположение пещеры, Крон начал возражать:

- Эта пещера находиться в Азии, у самых Кавказских гор. Кто за нею будет следить, а если кто-то прознает о сокровищах и проникнет внутрь?

- Не беспокойся, - заверил его Азаес, - дальше положишь - ближе возьмешь, к тому же эта заветная пещерка между горами Арзынян и Арзыгун будет охраняться мечами-самосеками. Эти чудесные мечи-самосеки могут истребить целую армию и даже не притупиться. Кроме того, вход в пещеру нужно сделать с множеством ловушек и капканов, и ни одна живая душа не сможет проникнуть внутрь.

- Ладно, - согласился Крон, - устрой все, как следует.

Несколькими караванами двугорбых верблюдов и тремя караванами черных онегров пришлось вывозить Азаесу весь этот драгметалл и прятать в надежном месте. А затем для соблюдения тайны вырезать всех рабочих, стражу, а заодно и верблюдов с онеграми.

Крон тем временем все время не переставал размышлять.

И думал он приблизительно так:

- Разве можно доверять всему, что я услышал от Океана о Гипербореи, только в его воспаленном мозгу могли родиться такие искривленные мысли, и это не удивительно, ему голову вскружила любовь, а это, коренным образом, меняет наше представление о Гиперборее. Вот если бы Феникс согласился слетать туда, ведь он опытный дипломат, от его меткого глаза не ускользнет ни одна деталь, он все выспросит, все узнает.

 А тут, как тут…кто-то постучал в открытую дверь.

- Кто там?

- Это я, - ответил знакомый голос, принадлежащий Фениксу.

- Слава всем, высшему Хаосу! Ты переродился?

- Да, - кивал он головою, - сменил шкуру и перья.

- Вот и ладненько, - довольно потирал свои шершавые ладошки Крон, - тогда собирайся в путь дорожку.

- Это еще куда? - поинтересовался Феникс. - Уж не хочешь ли ты отправить меня в эль-До ра-До на съедение злобным Скоробеям?

- Зачем сразу в эльДо раДО, - отвечал Крон. – Езжай-ка ты, милок, в Гиперборею. Чую, что там дела происходят нехорошие. Не зря из северной стороны таким сквозняком потянуло, что хоть двери закрывай, хоть окна затворяй бесполезно, дует и все тут.

- Да, это точно, - соглашался Феникс, - в последнее время стало холоднее, не то, что было раньше, вот помню, лет, эдак, 300-400 было гораздо теплее, и перья у меня отрастали короче, и пух был не таким пушистым. А теперь, посмотри на меня, ни за что не поверишь, что я только что переродился, перья жесткие, как будто специально предназначены для зимы и холода.

- Вот и я говорю, природный инстинкт не обманешь, он знает, что делать. Не зря многие животные на зиму пушистым мехом обрастают или впадают в спячку.

 - Но там же холодно, - отнекивался Феникс, - а я только-только переродился, жирок еще не нагулял, замерзну, да и дорогу туда совершенно не знаю.

- Ты только не нервничай, - успокаивал его Крон, - одежду я тебе дам теплую и дорогу верную подскажу, вот смотри.

Открыл толстую тетрадь и начал объяснять:

- Это путевые заметки одного купца, называются «Хождение за три моря». Вот послушай, что он пишет: «Любовь к путешествиям подобна любви к женщине, новые страны, как новые встречи». А ты отказываешься, - наиграно строго бурчал он.

И все-таки Фениксу не нравилась эта затея с Гипербореей, он недовольно мялся, переступая с ноги на ногу.

- Бросай свое упадническое настроение, взбодрись, будешь у нас первопроходцем, можно сказать «пионером».

- Ну, если пионером, - грустно щебетал Феникс, всем своим видом давая понять, что ему не нравиться эта затея.

Крон сочувствующе посмотрел в полное сострадания лицо друга, обнял и молвил:

- Прощай, друг. Да не погубит тебя гиперборейский климат!

Час спустя, когда на востоке занялась нежнейшая, как роза, заря, Феникс ускакал прочь, и плащ за его плечами развевался, будто крылья огромной птицы.



                      Кампа в Ирии


 Темнота ночи постепенно набирает силы, дозорные, затаившись на кордоне, дремали по очереди, не выпуская из рук оружия. Тихо вокруг, ни единый звук не тревожит сумеречный покой, лишь иногда под лапой зверя треснет ветка, или подаст голос ночная птица. Кампа не спит, слушает ночь, вслушиваясь в каждый шорох, несколько раз тишину нарушает непонятный звук, но чутье подсказывает, ничего страшного, дикие варвары шумят иначе. Припав ухом к сырой земле, можно услышать бесчисленное множество насекомых, наполнявших ночь треском, свистом и стрекотанием, все эти едва слышные звуки убаюкивают дремлющий слух. Но спать нельзя, эта тишина обманчива, тихой поступью крадется нарушитель, пытается пробраться через границу, полакомиться гречихой, ячменем, полбой и горохом. Где-то в этих местах варвары Обатала проложили себе тропу и шастают, туда – сюда, объедаются спелыми хлебами, только пойди, сыщи их на таких огромных просторах.

Разгоняя сонную дремоту, Кампа привстала над землей, осмотрелась по сторонам, и ее очам открылась бескрайняя степь, усеянная блестящими искрами светящихся москитов, фосфорицирующих червей, мерцающих светлячков, да вспышек огня от перекликающихся друг с другом сторожевых вышек.

 Новости и последние известия в степи передаются быстро, их транслируют при помощи огня и медных зеркал-тарелок. Вот и сейчас, вспышкой огня прорезал ночь яркий свет, за ним еще один, блеснул и погас, блеснул и погас. Это сигналят с дальнего кордона, передают последние вести, и они с быстротой молнии облетают степь от края до края, передаваясь от одной заставы на другую.

- К вам едут гости. К вам едут купцы, - сигналят им дозорные соседней заставы.

На рассвете Кампа увидела караван вьючных животных, неспешно приближавшийся к границе, разбудила спящих подружек, и те вышли встречать гостей.

- Кто такие и куда путь держите? - интересуются девы-воительницы.

- Мы купцы, - отвечал важного вида демонос, в котором Табити без труда узнала посла Феникса, которого не раз видела в столице Ирия городе Гееполе.

- Мы соль везем, поэтому нужно переправиться через речку посуху. Показывайте, где мелкий брод.

- Я покажу, - отвечала Табити, проведя их к броду.

- Вам туда, - указала она рукою вдаль.

Караван неспешно пересек речку и растаял вдали.

- Купцы соль повезли? - интересовалась Кампа у Табити.

- Купцы-то они, купцы, - отвечала девушка. - Только странно все это, одного из них я точно узнала - это Феникс - посол ойКумены.

- Ну и что тут странного? - непонимающе вопрошала Кампа. - Может ему проще с купцами туда добраться.

- Не то странно, что он едет с купцами, странно другое, с чего бы это такой важной птице прикидываться простым купцом.

И снова все стихло, степь продолжала жить своей обычной, размеренной жизнью. Казалось, все вокруг было по-прежнему спокойно, ничто не нарушало тишину, разве только свистел ветер в глазницах пустых черепов, брошенных на обожженный зноем речной песок.

Но эта тишина обманчива, вот на берег реки, поросший густым камышом, вышла саблезубая львица. Ализонки, сжимая в руках свои копья, провожали хищника взглядом. Казалось, протяни руку и можно погладить зверя, только не спешите дергать льва за усы - он еще не издох. Полосатый хищник неспешно ступая по мелководью, лениво рычал, переговариваясь с детенышами, которые с головой зарывшись в кабанью тушу, отедались требухой и мясом. Птицы-падальщики, ожидая своей очереди, восседали тут же, на одиноко стоящем дереве.

В это время какой-то непонятный, едва слышный звук спугнул падальщиков, те с криками «Галь, Галь, Галь», взлетели в небо, оглашая окрестности предостерегающими возгласами. Учуяв опасность, хищник предупреждающе оскалил свои острые, словно меч, клыки, предупреждающе рыкнул.

В степи саблезубый лев не боится никого, но инстинкт самосохранения заставляет это животное думать, прежде всего, о своем потомстве. Втянув носом воздух, принюхался, а затем большими прыжками подскочил к кабаньей туше, вонзил в нее клыки и уволок в заросли камыша. По-детски повизгивая, следом за ним прыгали полосатые котята.

- Что спугнуло зверей?- думали Ализонки, пристально осматривая окрестности, стараясь не пропустить ни одну мелочь, запомнить каждый кустик, каждое деревце.

 Воздух был зноен, все живое умолкло, притаилось, такая тишина бывает в степи перед ненастьем.

Где-то вдалеке ударил гром приближающейся грозы, и вот уже тишина взорвалась сотней варварских голосов, сливающихся в хор нечленораздельных звуков. Это варвары-Оботала воют на погоду, угрожают грозовой туче. Гроза - лучший помощник Ализонкам, она позволяет точно узнать - есть ли поблизости варвары или нет.

Варвары, находясь в плену своих примитивных предрассудков, верят, что могут устрашить небо, бросают в грозовую тучу камни и палки. Они боятся, что бы небо не упало им на голову и не придавило их к сырой земле, а такие случаи - не такая уж большая редкость, вот и воют они на погоду, бросают камни да палки, отгоняют грозу. Налетевшая е боятся ни диких зверей ни демоносов боятся они только одного чтобы небгроза умыла степь живительным дождем, рассеяла палящий зной, и спустя час также внезапно прекратилось, как и началась.

Насквозь промокшие Ализонки всматривались вдаль, прислушиваясь к топоту, гулко раздававшемуся по земле.

- Смотрите, вот они, варвары, - молвила Табити, указав рукой в степь, по которой мчался клыкастый Слон, той редкой породы слонов длиннохоботников, которая встречается в Ирии и больше нигде.

Он преследовал варваров, а те разбегались от зверя во все стороны. Одного из них Слон подцепил своим бивнем и швырнул в небо, а затем схватив хоботом стал яростно колотить о ствол одиноко стоящего дерева, пока несчастный не превратился в кровавую массу, тогда слон бросил его на землю и кинулся в след за убегающими.

- А чего он за ними гоняется? - вопрошала Кампа. - Разве он хищник?

- Это не он за ними гонится, - отвечала Табити, - это варвары его от стада отбили, смотри внимательно вон там, в траве мелькают их головы.

- Разве смогут они своими дубинами одолеть такого большого зверя? - удивлялась она.

- Ты их плохо знаешь, - отвечала Табити, - эти варвары, кого хочешь, могут своими дубинами в землю вогнать, смотри, что будет дальше.

И, правда, через миг раздался протяжный рев слона, он остановился в своем беге и завертелся на месте.

- Что с ним?.

- Это варвары кремневыми топорами сумели подрезать сухожилия на задней ноге, и теперь он обречен.

Гигантский исполин захромал, утратив способность двигаться, вертелся на месте, призывно трубил в хобот. Теперь они подрежут ему сухожилие другой ноги и уже полностью обездвиженному зверю разрежут хобот и будут ждать. За несколько часов он умрет от потери крови, а варвары устроят настоящее пиршество.

- Знаешь, какой у них самый почетный трофей?

- Нет, не знаю.

- Самый почетный трофей - съесть мяса с хобота слона.

Вскоре все произошло, как и предвещала Табити. Дикари, прикончив зверя, оживились, и под бой барабанов исполнили какую-то сумасшедшую пляску, прыгали друг против друга, трясли мохнатыми головами.

- Теперь несколько дней они нас не побеспокоят, мяса у них много, но смотреть нужно в оба.

И правда несколько дней на границе было тихо, но затем вся степь будто ожила огнями.

- Тревога! Тревога!- с быстротой молнии передавалось от одной заставы к другой.

 То в одном конце степи, то в другом варвары предприняли попытку перейти границу.

Обходя границу на одной из свободных от камыша полян, Опис и Гипероха, шедшие впереди, остановились и дали знак остальным. За рекой паслось пол дюжины одомашненных быков, по всей видимости отбившиеся от стада Калипидов и убежавших на ту сторону границы. Быки мирно паслись на поляне, пережевывая свою жвачку.

В густой траве к ним, крадучись, ползли пять или шесть варваров, подкравшись шагов на двадцать, передний варвар быстро поднялся и бросил один за другим два копья, остальные, подняв свои копья, подбежали к животному с боков. Одно из копий попало зверю в хребет, врезалось в кожу. Бык взревел от боли, и, выставив вперед свои устрашающие рога, помчался на обидчиков. Варвары с криком бросились врассыпную и успели отскочить в тот миг, когда животное пронеслось мимо, получив в бок несколько копий. Примитивные наконечники копий, очевидно, не глубоко проникли сквозь толстую шкуру, так как многие тут же выпали из тела. Рассвирепевший бык повернулся кругом, настиг одного варвара и взмахом головы подбросил его довольно высоко, но другие варвары снова метнули свои копья и отвлекли внимание от того, кто упал. Увидев, что на него нападают с разных сторон, бык предпочел искать спасение в бегстве и помчался к реке вслед за остальными животными. Варвары бежали следом, но, несмотря на быстроту своих ног, стали отставать, бросали копья в раненого зверя, но бык бежал, оставляя на земле кровавые следы.

Преследуя раненое животное, варвары огромными прыжками перескочили реку, оказавшись за границей Ирии, чем развязали руки Ализонкам.

- Вот, варвары, - молвила Табити, - даже прикончить зверя не могут, только мучают.

Замахнувшись, она с силой метнула свое копье, которое, просвистев, пронзило несчастное животное, и бык, захрапев кровью, рухнул на землю.

Крик радости вырвался из грудей волосатых приматов, они в пылу погони не видели чужое копье, подбежали к животному, принялись исполнять танец победы. Копье, торчащее меж лопаток исполина, привлекло внимание одного варвара, и он удивленно вытащил из тела чужое, обитое медью, копье и, недоумевая, показал своим сородичам.

 В этот миг тени воительниц Ализонок пали на землю, также, не издав ни единого вскрика, падали сраженные варвары, даже не осознав всего происходящего. А еще через некоторое время головы нарушителей границы, красовались на высоких шестах, расставленных вдоль реки, в назидание и поучение остальным приматам.

Ализонки без малейшей жалости убили всех варваров, держащих в своих руках оружие. А вот с одним варваром, которого ранил бык, оказалось много хлопот. Одно дело убить врага – это дело святое, ради которого они и охраняли границы Ирия, и совсем другое дело добить раненого и безоружного, он хоть и животное, но все же живое существо. Ведь не убивают же кровожадных драконов или саблезубых тигров, хотя они и очень опасны, а держат их в клетках ради забавы, на показ гостям, друзьям и близким родственникам.

Вот и тут, Ализонки наотрез отказались совершить столь кровавое злодеяние - добить раненого, пусть пока живет, а там видно будет.

- Я буду за ним ухаживать, - твердо решила Кампа, - а затем принесу его в жертву на празднике богини матери, в храме Каменных могил.

Её заботами варвар быстро пошел на поправку, зализал свои раны и вскоре выглядел вполне здоровым, став для Ализонок чем-то вроде домашней собачонки, хоть и на привязи, а все же своя, ручная.

Переезжая с места на место, они везде возили его с собою, присматриваясь к его повадкам. Ведь бывает же, что растения или животные предсказывают хорошую погоду или ненастье, может и он, считали девушки, поможет лучше понять этих диких приматов.

Иногда Ализонки собирались и тайком наблюдали за тем, как он ковырялся своими грязными пальцами, стараясь извлечь из-под коры упавшего дерева какого-нибудь червячка, жучка или сладкую букашечку, и с жадностью её пожирал, жадно чавкая.

- Как же можно лишить жизни столь забавное существо? - рассуждали меж собою Ализонки.

А варвар, при их ближайшем рассмотрении, именно таковым и был. Питался он и кореньями разных папоротников, а также всевозможными букашками, пауками, гусеницами, личинками белых червей, а также особого рода глиной, которая хоть и не питает, но создает иллюзию сытого желудка. Ел он и мясо, и хлеб, и овощи, а также сладкий тростник, которым его подкармливала Кампа. Чудно было наблюдать за таким смышленым зверьком, который быстро освоился в новой для него обстановке и даже в чем-то старался подражать своим хозяевам. Мимика этих приматов была столь красноречива, что на их лице можно прочитать все чувства, если они чему-то радуются, то улыбаются, от боли - недовольно хмурятся, так выражать свои чувства и эмоции не может ни одно животное на этой бренной земле. И, хотя, они безголосы, не умеют красиво изъясняться, а только рычат по-звериному, издают гортанные хрипы, скулят да повизгивают, все же понять их не очень сложно.

Кампа, ухаживая за раненым, быстро к нему привязалась. Привыкла к его внешнему виду, столь мерзкому и по-варварски отталкивающему, что даже не обращала внимания на его запах и мириады вшей, сроднившихся с его телом. Эти варвары, породы Оботала, отличались большей сообразительностью, по сравнению с другими приматами.

 Вот, что он рассказал Кампе, когда она вполне уже освоила его пискляво-гортанные звуки и мимику жестов. Причудливо корча уморительные рожицы, дополняя свою речь жестами, Оботала поведал следующее:

- Вы демоносы-Йотуны сильнее, чем мы, потому, что едите зерно хлеба, а мы мясо. Мясо так редко попадается, много лет нужно мясу, что бы вырасти, да к тому же мясо имеет четыре ноги и быстро бегает, а у нас всего две ноги, чтобы его догнать. А ваши чудесные зерна, которые демоносы – Йотуны бросают в землю, остаются и прорастают там, куда их бросили, возвращаясь к вам сотней других зерен всего через несколько месяцев. Зимой мы мерзнем, а Йотуны отдыхают на печи, уплетая калачи.

- Так и вы выращивайте хлеб, - советовала Кампа варвару.

- Мы не умеем, - отвечал Оботала, - мы умеем только охотиться, с того и живем.

И будто, в подтверждение его слов, на их участке границы варвары вырезали полсотни бычков первогодок из вольно пасущегося стада Калипидов, такую же часть бычков они намеревались угнать за кордон. Ализонки сумели отбить несчастных животных, а недобитые варвары разбежались.

Полсотни бычков лежали изрубленные, столько же отрубленных варварских голов украсили собою границу Ирия.

- Вот беда, - ругались Ализонки, осматривая поляну, засеянную трупами молоденьких бычков первогодков, столько мяса, что с ним делать.

- А тут и думать нечего, режте в прок - молвила Табити, принимаясь разделывать туши.

Пришлось девушкам несколько дней свежевать, коптить и солить мясо, заготавливая его впрок. Запах жареного мяса приятно щекотал ноздри, вот только одна беда - соли оказалось в обрез, а без нее самая вкусная еда - не еда. Без соли на жаре мясо долго не сохранить.

- Жалко не додумались взять соли у купцов, - жалела Табити, - им мешком больше, мешком меньше, а нам польза. Съезжу-ка я за солью, - решила она и, прихватив с собой Кампу, отправилась вглубь Ирийской степи, в стойбище Калипидов.


                         У Тешши на блинах.


- Без соли ни куда. Соль - это огромное богатство, там, где ее нет, - это прекрасно понимал прикинувшийся купцом посол Феникс.

- Сразу за границей Ирия простирается пустыня на семнадцать дней пути, а далее на север живут демоносоподобный народ Фиссагетов, многочисленное и своеобразное племя, - объясняли купцы Фениксу, ведь они бывали в этих краях неоднократно.

- А вон там, - указали они, куда-то вдаль,- рядом с Фиссагетами живут племена Иириков, они так же промышляют охотой и рыбалкой. Вплоть до области этих племен вся упомянутая земля представляет собой равнину с толстым слоем почвы. А оттуда земля уже твердая как камень и не ровная.

- Чего она такая каменистая? - интересовался Феникс.

- Сам подумай, какая она может быть, ведь это уже Уральское предгорье, сплошной камень малахит да железная руда. Там у подножья высоких Уральских гор обитают совершенно лысые варвары Аргипееи, к ним мы и едем.

- Варвары живут на территории ойКумены? - удивленно переспрашивал Феникс.

- А чему ты удивляешься, - отвечали купцы, - если демоносы живут там, за Уральскими горами, то почему варварам Аргипеям нельзя жить у нас, к тому же мы считаем их полукровками - помесь людей и демоносов. Все они, как мужчины, так и женщины лысые от рождения, плосконосые с широкими подбородками, разговаривают на особом языке, который, впрочем, нам, демоносам, понятен.

- Варвары живут в ойКумене, этоже бред. Отчего так, объясните, - просил он купцов.

- Раньше эта земля всецело принадлежала нам, демоносам, но когда Уран-громовержец разделил Уральскими горами эту землю надвое, часть демоносов осталась жить в Сибири, это уже территория Гипербореи, часть людей проникла на нашу территорию.

- Как демоносы там живут, в стране мороза и холода? – не переставал удивляться Феникс.

- А кто ж их знает, - пожимали плечами купцы, - тут мы часто бываем, а что делается за Ураловым валом, никто в точности сказать не может. Эти страны отделяют высокие и недоступные горы, которые еще никто не переходил. По словам лысых людей на горах обитают козлоногие демоносы, а за ними другие демоносы, которые спят шесть месяцев в году, а за ними живут стерегущие золото грифы- Гиксосы, но это уже чистой воды вымыслы, ибо там уже начинается самая, что ни наесть Гиперборейская земля. Чем дальше на север, тем больше снега, вряд ли в таких жутких условиях будут жить демоносы.

- А что вам известно о Гипербореях? - интересовался Феникс у проводников.

- О самих северных людях нам ничего не известно, но можно пораспрашивать Аргипеев, они с Гипербореями находятся в ближайшем родстве, может чего и расскажут.

Так день за днем по беспредельно каменистой равнине, кое-где изрезанной жиденьким лесом да множеством рек, продвигался караван купцов, и вскоре оказался в области лысых людей полукровок. То и дело на их пути встречались небольшие селения охотников и рыбаков, в которых они делали короткие остановки.

Надо заметить, что лысые варвары Аргипееи жили преимущественно охотой. Промышляли пушным зверем и птицей, которых здесь водилось в огромном множестве. Ловили рыбу, от которой порой не видно было дна у рек. Женщины и малолетняя детвора занималась сбором грибов, ягод, жучков, червячков, а также некоторых видов слизняков, до которых они были особенно охочи. Но не только этим ограничивались Аргипеи.

Как успел заметить Феникс, у них появились одомашненные животные и прежде всего собаки, при помощи которых, они сумели приручить быка, овцу, оленя, козу, свинью и даже пытались возделывать злаки, хотя это и не просто в таком суровом климате.

- Я-то думал, что Аргипеи - это одичавшие демоносы, а, оказалось, это самые, что ни наесть варвары, только лишенные волосяного покрова, - дивился он, глядя по сторонам.

 И, правда, было от чего голове пойти кругом, а ноге, которую он случайно подвернул на одном из перевалов, разболеться еще сильнее.

 - Варвары - рабы, стоявшие ниже всякого дикаря, здесь, в этом суровом краю преобразились, может, это холод заставил их начать двигаться, расшевелил мозговые извилины, обострил способности, - думал, размышлял Феникс примерно таким образом.- Вот хотя бы взять наш климат, у нас тепло, можно даже сказать, жарко, а ведь от жары даже у демоносов мозги перестают соображать, а то и просто плавятся, что, несомненно, отражается на всем, без исключения, быте, одежде, образе мышления. И варвары у нас в ойКумене чудовищно безмозглые, а тут, в этом суровом краю они радикально, я бы даже сказал кардинально, изменили свой образ и подобие, сделавшись разумными. Но ведь это же глупость, - в сотый раз твердил себе Феникс, - какой может быть разум у варваров, живущих в этом суровом климате. Ведь тут сплошные морозы и холод, а, как известно, мозги в большинстве своем состоят из воды, которая на морозе замерзает, превращаясь в сосульку, вот по этому всякое рассуждение о разуме у варваров просто беспочвенно, одним словом- бред.

И будто в доказательство своей правоты, дорогу им преградил небольшой отряд воинов-охотников, они возникли столь неожиданно, что демоносы просто не успели испугаться. Варвары стояли, ощетинившись примитивными копьями, глупейшим образом вытаращив свои очи, внимательно изучали незваных гостей, молчали.

Демоносы, пытаясь предугадать замыслы этих диких людей, также стояли молча, лишь груженые солью онегры недовольно фыркали, раздувая свои красные ноздри.

 От этой разноликой толпы охотников отделился один воин, подошел к Фениксу и строго спросил: 

- Кто хозяин каравана?

- У нас не один хозяин, - отвечал Феникс, - здесь несколько купцов везут товары для обмена, а мы сопровождаем их, потому, что в этих краях всякий сброд частенько тревожит путешественников.

- Вам нечего бояться, следуйте за мной, - сказал воин и тут же вызвался проводить их в селение.

Этот, с виду дикий варвар по имени Агриппа, оказался славным и разговорчивым малым, за то короткое время, что он сопровождал караван купцов, они успели, насколько это возможно, сдружиться. Передвигаясь на своих двоих, он двигался так быстро и проворно, что Феникс и Гарпии на онеграх едва поспевали за ним.

Еще издали заметили Аргипеи караван гостей, и хорошо зная цель их прибытия, громогласно принялись оповещать о нем остальных жителей, с помощью особого рода голосового телеграфа - длинного закрученного бивня слона, который они называли Трембита. Картинно стоят глашатаи, выдувая из Трембиты резкие, непривычные для слуха звуки. Будто одинокий слон, вызывающий свою самку, трубит Трембита, и вот ей отвечает еще одна, еще и еще.

- Приехали купцы Йотуны. Приехали купцы Йотуны.

 Эта весть в невообразимо короткий срок передается в самые дальние уголки, и население ближайших хуторов сбегается на торжище.

Селение Аргипеев представляло собою множество вырытых в земле землянок, вроде норы, а также целый город шатров-Юрт, крытых шкурами животных. Всюду снуют охотники да рыбаки, все при деле, даже вездесущая детвора по-деловому бегает взад-вперед, искоса посматривая на чужаков…демоносов-Йотунов. Если бы они только могли знать, насколько демоносам было удивительно смотреть на людей-варваров, по всей видимости, уже обладавших коллективным разумом. Из подручных средств они умели приготовить себе орудия, чтобы при помощи их вести борьбу с природой, при этом они проявляли поистине недюжий разум и сноровку, которая не могла не изумлять.

Свежий кремень, еще пропитанный влажностью почвы, давал при отбивке острые режущие ребра и вместе с тем был так тверд, что варвар отдавал ему предпочтение пред всяким другим сподручным материалом. Изготавливая всевозможные орудия для быта и охоты: скребки, наконечники дротиков, копий, ножей, применяя и употребляя для этих целей также дерево или кости животного.

Аргипеи охотились на зверя уже не стадно, загоняя его в ловушки и забивая камнями, а с помощью оружия, рыбу ловили при помощи сетей и крючков. Вместе с тем, эти дикари уже стремились к искусству и красоте, украшая свою одежду ожерельем из зубов и кусочков цветного камня.

 Но самое главное, что этот жалкий дикарь уже обладал великим даром свободного творчества: на обломках костей, на клыках и на бивнях хищных зверей он изображал различных животных и сценки из жизни. Правда это все было похоже на рисунок ребенка демоносика, но ребенка, очевидно даровитого, умеющего схватить и передать сходство.

 Мамонты и северные носороги, пещерные медведи и диковинные звери, которых Феникс видом не видывал, о которых он даже не слышал, были изображены с поразительным сходством. И еще он успел заметить, что этот варвар, уже был человеком общественным. У него были какие-то свои, пусть примитивные, пусть далекие от совершенства мировоззрения, вроде почитания культа мертвых, он знал и обрядовые погребения. Хоронил своих мертвецов по строго установившимся обычаям, обряжая их украшениями из бус и раковин.

Несомненно, варвары имели понятие о загробной жизни, хотя и представляли ее как продолжение земной, поэтому снабжал своих мертвецов горшками с пищей, орудиями и прочими предметами быта.

- В общем и целом какой-то абсурд,- думал Феникс,- такое примитивное представление о загробной жизни могло быть только у варваров. Лучше бы они вложили умершему под язык монету, а не нагружали покойника горшками с зерном, оружием и любимыми вещами, можно подумать они пригодятся ему в загробной жизни.

Все это вызывало в душе Феникса нескрываемую улыбку, одним словом варвары.

- Не может быть у варваров чистилища, - думал, рассуждал он.

Но как оказалось у них были свои чистилища, и узнал об их существовании он совершенно случайно, заинтересовавшись примитивной керамикой, сложенной горкой возле одной из Юрт.

Из огнедышащей печи валил густой черный дым.

 - Наверное, сырыми дровами топят, - отметил про себя Феникс, но когда заглянул внутрь, удивился, в жарко натопленной печи вместо дров горели черные камни,- этого не может быть,- удивился он еще больше,- камень не может гореть, потому, что он каменный.

- Это черный уголь, - небрежно объяснял ему проводник Агриппа, - вот их сколько у нас, и горят они отлично.

И, правда, брошенный в огонь черный камешек горел, раскаляясь до красна, обжигая посуду.

 Феникс недоверчиво взял в руки один сосуд, принялся рассматривать. Сосуды из глины были примитивны, но уже имели ясное понятие о симметрии и были разукрашены узорами из ромбических линий, спиралей и черточек.

- Что означают эти рисунки? - интересовался он у проводника.

- Это символы наших спиральных чистилищ, - объяснял Агриппа гостям.

- Спиральных чистилищ! - еще больше удивился Феникс, но виду не подал, устыдившись своей невежественности.

Ошарашенный открытием, он задом попятился к выходу и, споткнувшись о кучу угля, упал на землю, еще больше повредив больную ногу.

Купцы, которые не раз уже бывали в этих краях и хорошо знали расположение селения, остановили караван на базарной площади, стали разгружать товары, приценяясь к местным товарам, и прежде всего к мехам, редким украшениям и прочим диковинкам. Базарная площадь была расположена в непосредственной близости от жертвенного камня и божества, выструганного из грубоотесанного дерева.

Феникс уже знал, что в этих странах поклоняются деревянным богам Болванам, но видел их впервые и оттого удивился еще больше, узнав, что к ним обращаются, как к живым, и даже приносят жертвы.

 Болван или истукан, которого Аргипеи называли Калгама, считался хозяином гор, скал, рек, ведающий пушным зверем и рыбой. Его представляли в виде великана с остроконечной головой, двупалыми руками и длинными ногами, которыми он врос в землю, будто пустил туда свои длинные корни. Калгама был требовательным богом, к его изваянию складывались не только жертвенные животные, но и ценные подарки. Охотники приносили ему лучшие наконечники копий, которыми им посчастливилось убить медведя или рысь. Женщины дарили свои украшения, одежду, посуду. Неплохой жертвой считалось изображение божества, вырезанное из камня, кости, или дерева.

Наученный купцами, Феникс оказал знаки внимания местному божеству, подарил идолу немного соли, немного хлеба, немного золота и драгоценных каменьев. Вид у истукана был устрашающим, поэтому Феникс не скупился, складывал и складывал подношения до тех пор, пока ему самому это не надоело.

- Доволен ваш бог или нет? - вопрошал он у проводника Агриппы.

- Доволен, очень доволен, - отвечал тот.

Тем временем все жители селения толпилось возле каравана купцов, привезших дикарям нехитрые предметы быта, которые так высоко ценились в их землях. Особым почетом и самой великой ценностью, конечно же, была соль. Соль была нужна для пищи, для выделки шкур, которых было особенно много. Целыми горами они лежали, сваленные в кучи. Тут тебе и белка, песец и колынок, выдра и бобры, соболя и нутрии, норки и оленьи меха, шкуры медведя и тигра, и, конечно же, огромные шкуры волосатых Мамонтов.

Эта обширная торговая «площадь » была не только местом купли - продажи, она служила также лобным местом, на котором происходили народные гуляния, а также судебные тяжбы, ибо всегда имелось множество вопросов, которые нужно было решить. Они касались охоты, прав на пастбища, убийств из-за распри, кражи скота и женщин.

Все эти и другие подобные дела, которых обычно не впроворот в любом цивилизованном обществе, было достаточно и у Аргипеев. Старейшина рода рассматривала жалобы, примеряя враждующие стороны, но если спорящие не прислушивались к голосу разума и не соглашались с приговором судьи, они могли решить спор при помощи поединка. Это считалось лучшим развлечением, и тот базарный день, после которого не оставалось хотя бы несколько трупов, считался неудачным.

Сейчас же все жители вели себя мирно и спокойно, торговля протекала бойко, каждый выступал в роли продавца и покупателя, ибо денег они не знали, поэтому каждый расхваливал свой товар. А торговали они всем, начиная от оружия и заканчивая тканями, шкурами, зерном, мясом и всем, что только можно было отыскать в лесу, в реке и в горах.

Столько пушного зверя демоносы не видели никогда в своей жизни. Россыпи беличьих и куньих, соболиных и рысьих, лисьих и волчьих, кабаньих и медвежьих, барсучьих и оленьих шкур лежали огромными кучами. Старейшина рода следила за правильностью торговых соглашений, изымая свою часть от торговли. Торговый обмен требует правильного веса, точного определения мер. Весы и меры считались принадлежностью только старейшины и за взвешивание на весах и вымеривание меры, необходимо было платить, отдавая ей часть товара в виде платы. При продаже диких или домашних животных старейшина клала на них свое клеймо, которое свидетельствовало о купле - продаже, отчего торговая сделка получала необходимую крепость.

Молча взирал идол Калгама своим прокопченным лицом на многоликую базарную площадь, где, то и дело, совершались торговые сделки. Продавцы и покупатели, скрепляя сделку, били со всей силой один другого по рукам над горящим пламенем родового огнища, беря в свидетели деревянного болвана Калгама.

За порядком на торжище следила знатная варварша, которая почиталась у них за старейшину рода. Плотная, сильная телом варварша по имени Тешша пользовалась особым уважением, это можно было видеть по тому, с каким почтением к ней прислушивались соплеменники. Вид у нее был величав. Над головой из густой шапки коротких пестрых перьев вздымались длинные перья какой-то таинственной птицы, вставленные в шитый цветным малахитом обруч. Шею обвивало тяжелое ожерелье из кабаньих клыков, тигровых зубов, рысьих когтей, нанизанных в таком порядке, чтобы самые длинные и большие лежали посреди ее широкой груди. Венцом же этой композиции из рогов и копыт был до блеска отполированный бивень мамонта. Дополняли ее убранство серьги, которые были продеты сквозь отверстия в мочках ушей, откуда торчали два покрытых замысловатой резьбой кашалотовых зуба, корневыми впадинами вперед. Её объемные телеса были затянуты в шкуру мамонта той редкой породы, которых еще называли рыжиками, из-за золотистого отлива шерсти. Руки и ноги, сплошь расписанные татуировками, украшали драгоценные браслеты из золотой и серебряной проволоки. Судя по великолепному орнаменту рисунков на лице, ногах и руках эта женщина принадлежала к высшему сословию. С видом царствующей особы, она горделиво восседала на горе пушистых шкур с одной стороны и мешков соли, зерна, мяса и пахучих трав с другой стороны. По меркам аргипеев, Тешша была настоящим богачом, взвешивая товар, она забирала себе часть товара, как плату, но никто на нее не обижался, ведь платили обе стороны.

От смены климата и дальней дороги, в которой Феникс подвернул себе ногу, вид у него был неважный, к тому же, вывихнутая нога болела неимоверно.

- У вас в стойбище лекаря не найдется? - обратился он к Тешше с вопросом.

Та придирчиво осмотрела Феникса и тут же поставила точный диагноз.

- Ты Йотунчик дохлый какой-то, кабы к утру не издох. Неужели у вас в ойКумене нормальных демоносов больше не осталось, вот и в прошлый раз от каравана купцов половина от чумки издохла, и эти не лучше.

- Да у меня нога болит, - оправдывался Фениксу, - с детства страдаю плоскостопием, а правая нога всегда болит на погоду и ноет, когда ее подвернешь, - продемонстрировал ей распухшую конечность.

- Это нога? - удивленно осмотрела Тешша его птичьи лапы, - и впрямь коготки у тебя какие-то кривые, выворочены не то влево, не то вправо, ну да не расстраивайся, демоносик, лишь бы не корь и не свинка, а все остальное вылечим.

- А, ну, хватайте его под белы ручки, и бегом ко мне в Юрту, - скомандовала она прислуге, - я его живо на ноги поставлю.

Из крепкой оленьей кожи была сделана Тешшина юрта, белым мехом изнутри подбита, расшита и разрисована узором зверей, птиц да ползучих растений. Двери были деревянные и такие высокие, что даже въезжая верхом на онегре не нужно было нагибаться. А вот Тешша не увернулась и случайно ударилась головой о дверной косяк, ведь росту она была гигантского.

- Ноги вытирайте, окаянные, - ругалась она, прикладывая холод ко лбу, на котором красовалась вмятина от дверного косяка.

- Вот сюда его кладите, поближе к огоньку, - командовала она женщинам и детям, которые в углу юрты скоблили шкуры животных, натирая их мокрым песком и пемзой.

Больного положили на пестрый от рисунков ковер, расшитый изображением фантастических зверей, крылатых волков, рогатых львов с колючей чешуей, птиц о трех ногах, рыб и невиданных морских гадов. В полумрачном трепещущем свете очага все эти чудовища как-то дивно оживали и вроде начинали шевелиться. И Фениксу на миг показалось, что эти страшные и ужасные животные набросятся на него и проглотят с пухом и перьями, от этого по его телу мелкой дрожью бежали холодные и липкие мурашки, обгоняя друг друга на поворотах.

Тешша отогрела руки у очага, над которым висело несколько кусков мяса, ножиком отрезала кусок оленины и, усевшись в огромное кресло, принялась командовать своими домочадцами. Смачно чавкая сальными от жира губами, раздавала приказания прислуге и дочерям, рослым, красивым лицом девушкам, которые сновали по Юрте взад и вперед, выбивая горы пыли. Иногда они, будто нарочно сильно били ногами в пол, закрытый шкурами мохнатых Мамонтов, пытаясь раздавить насекомых, которых там водилось огромное множество. Тешша с величайшим вниманием осмотрела распухшую ногу и немедленно отправила с каким-то поручением оказавшегося поблизости мальчика, который почти голышом носился по Юрте, путаясь под ногами, получив при этом не одну затрещину.

- Готовьте обед, - приказала она прислуге.

И те сняли мясо, жарившееся на вертеле, выбросили его собакам, а на его место водрузили целую тушу оленя. В большом котле поставили вариться что-то напоминающее суп или соус из бельчатины и слизняков, которые Аргипеи очень ценили за их вкусовые качества.

Кипение в котле поддерживалось при помощи раскаленных докрасна камешков, их бросали в котел для того, чтобы вскипела вода. Пользуясь двумя палочками, женщины то и дело вынимали из огня раскалившийся камень, опускали его в котел, а другой камень, уже остывший, вытаскивали и клали в костер.

 Феникс поинтересовался:

- Почему нельзя просто подогреть котел, вскипятив его на огне?

- Весь секрет в этих камушка, отвечала хозяйка. Ведь они не простые. Это сланцы, выделяющие особые соли и минеральные добавки, а также, калий, магний, фосфор, серу и железо, от этого соус приобретает характерный привкус, заменяя собою специи и приправы, а суп, приготовленный на таких сланцах, получается густой и ароматный.

Хозяйка сделала знак служанке принести гостям Юколы, и та быстро наполнила, небольшие деревянные чашки молоком и подала их гостям. Теша, поднеся чашу к губам, жестом предлагая последовать её примеру. В чашках оказалось густое оленье молоко со вкусом меда, который был туда добавлен.

- Пейте, гости дорогие, - приговаривала она, угощая Феникса и Гарпий.

Чаши были наполнены еще раз, и пока гости пили оленье молоко-юколу, Тешша принялась расспрашивать:

- Как вы сюда добрались?

- Нормально, - отвечали они.

- Трудна ли была дорога?

- Да нет.

- А что было интересного в пути?

- Ничего интересного.

- Что видели, когда ехали?

- Вроде ничего не видели.

- А почему не видели?

- Не знаем.

- Куда же вы смотрели?

- По сторонам.

- Почему смотрели по сторонам, а под ноги не смотрели?

- Трудно сказать, - отвечал Феникс.

- Если бы ты, Йотунчик, смотрел себе под ноги, не пришлось бы ногу лечить.

- Вот был у меня однажды случай, - принялась рассказывать она, - один демонос из ваших купцов, голову себе скрутил, рога переломил, копыта отбросил. А дальше с ним еще хуже беда случилась, - трещала она, не останавливаясь.

Рассказала полсотни несчастных случаев, да так убедительно и правдоподобно, что он невольно стал опасаться за свою больную ногу.

- Кому я доверился, - думал он, - точно без ноги отсюда уеду, если повезет выкарабкаться.

Так, поговорив о том, о сем, удовлетворив свое любопытство, Тешша успокоилась, замолчала.

В это время явился посыльный мальчишка в сопровождении дряхлого старца, видом настоящий варвар.

- Это наш светила медицины, - гордо заявила хозяйка, - знахарь и костоправ, кого хочешь на ноги поставит, все болезни излечит.

Феникс с ужасом посмотрел на варварского лекаря и ужаснулся.

 Голова его была голая, как скорлупа кокосового ореха, которую в точности напоминала и цветом. На лбу лежал венок, свитый из веток пихты, косматые пихтовые лапы спускались прямо на брови, вероятно защищая его выцветшие глаза. По-старчески семеня ногами, он двигался, едва-едва опираясь на длинный тонкий посох, напоминавший посох чабана.

Тешша приветствовала лекаря, и, усадив его между собою и Фениксом, начала жестами втолковывать дряхлому и глуховатому старику, что она от него хочет. Все время она показывала в сторону больной ноги, объясняя ход операции, махая рукой сверху вниз, показывала как нужно стукнуть по ноге. Двигая рукой вдоль, показывала как нужно распилить, разрезать, сшить и перебинтовать, затем она подтолкнула знахаря к больному, приглашая начать осмотр.

Знахарь поднял венок, закрывающий его глаза, и взглянул вокруг себя лишайного цвета глазами. Бездонная пустота прожитых лет сквозила в его взгляде. Чувствуя, что костоправу в лапы лучше не попадаться, дети от страха прятались в расшитые юбки своих матерей, и в юрте воцарилась гробовая тишина, только слышно, как потрескивают поленья, да булькает соус из белок и слизняков. Старик перевел взгляд на Феникса и долго буравил его насквозь, а затем замахал пред собою руками и молвил:

- Вижу, вижу.

- Что ты видишь? – выспрашивала она.

- Я все вижу, - отвечал знахарь, - у этого демоноса нога напухла.

- Вот, вот, это уже лучше, - обрадовалась хозяйка и подтолкнула его к ноге, - давай лечи.

Старик внимательно оглядел многострадальную конечность и перешел к ощупыванию. Полагая, что опухоль сделала ногу совершенно нечувствительной, стал мять и щипать ее с такой силой, что больной буквально взвыл от боли.

- Такими лекарствами я и сам мог бы вылечиться, - взмолился Феникс.

 Корчась от боли, защищаясь руками, пытался отказаться от лечения.

Но вырваться из сухих, когтистых лап старика оказалось нелегко, он так крепко вцепился в его ногу, будто всю жизнь только о ней и мечтал. Бормоча какие-то заговоры, продолжал стучать, щипать и ударять по ней так сильно, что бедняга Феникс буквально корчился от боли, стонал, визжал, пытаясь вырваться. Но Тешша всей своей массой навалилась на грудь больного, не давая ему возможности не только подняться, но даже дышать. А старик, заключив ногу в могучие объятья, мял, щипал и мучил ее, приговаривая:

- Вам, Йотунчик, просто повезло, что вы попались мне теперь. Попадись вы мне в руки лет так—эдак раньше, я бы с вами не церемонился.

- Почему это? - выспрашивал больной через боль и слезы.

- Потому, что я тогда учился, а когда учишься, нужна практика, вот я и практиковался, набирался опыта, оттачивал свое мастерство. Чуть у кого царапина на руке, раз и нет руки, два и нога ампутирована, три - четыре и ты без глаза. Вот времена были, я к чему-то стремился, пытался что-то познать, резал налево и направо. А теперь я стар, мои руки слабы, и глаз уже не тот, все это мне уже не интересно, так что тебе, милок, нечего бояться, - приговаривал знахарь, жмакая, выкручивая и сгибая ногу в тех местах, в которых она никогда прежде не сгибалась.

Ошалев от ярости и боли, Феникс вопил, как полоумный, ему все время казалось, что у старика вместо костлявых рук - страшные зубы, и он уже чувствует, как эти крепкие желтые клыки вонзаются ему в бедро.

Молчаливые Гарпии смотрели за происходящим на последнем вдохе, казалось еще миг и они пустят в ход свое страшное оружие, и тут же вырежут все эту деревню от мала до велика. Но приказ «не вмешиваться» останавливал их благородные порывы.

А Феникс уже не мог говорить, стиснув зубы от боли, жестами и гримасами пытался объяснить мучителям все, что он о них думает, только боль была настолько сильной, что через миг исчезли последние следы искусственной сдержанности. Его рот наполнился вязкой слюной, желтые клыки обнажились, а затем с отвислых от боли губ вырвался глухой лай и грозное рычание.

Наконец, старик мучитель толи выдохся, толи от напряжения силы у садиста иссякли, прекратил лечебные процедуры, разжал объятья и повалился на пол, измученный и задыхающийся. Несчастная нога Феникса теперь была в таком состоянии, что ее легко можно было спутать с отбивной котлетой, но при этом опухоль пропала, как будто её никогда и не было.

Передохнув, знахарь поднялся с пола, извлек из мешочка, висевшего у него на поясе какие-то травы, и, размочив их в своей слюне, приложил к больной конечности.

Когда же нога была окончательно забинтована в листья душистых трав, больной почувствовал страшное облегчение, ступил на пол, радуясь.

- Вот так целитель, - приговаривал он, пытаясь раздавить хотя бы несколько насекомых, копошащихся в шкуре, покрывающей пол.

- Вот это по-нашему, - радостно хлопала в ладоши Тешша.

- Такое чудесное выздоровление неплохо бы отпраздновать, - заметил Феникс, а чтобы полностью расположить к себе варваршу, откупорил большущий кратер с пенным нектаром.

Обворожительный аромат распространился в помещении, смешиваясь с запахом жареной оленины и с множеством других запахов Юрты.

- Это напиток богов,- гордо и с достоинством проговорил Феникс,- очень хороший нектар, древних, стоялых сортов.

Тешша, попробовав питье, сделала двузначное лицо, скривилась, брызгая слюной.

- Сколько раз пробую этот ваш нектар, все не могу понять, на чем его настаивают, это же настойка на клопах.

- Ни на чем его не настаивали, - оправдывался гость, - нектар изготавливают из плодов амбросии, ну еще добавляют туда специй да пахучих мумифицирующих смол, которыми иногда бальзамируют умерших.

- То-то я смотрю на трупиках настояно это ваше пойло, - кривилась хозяйка, - то ли дело наш Квасир. Вот ответь мне, только честно, пил ты когда-нибудь наш местный квасир или не пил, и, не дожидаясь ответа, достала из подполья ведерко Квасира, разлила по деревянным ковшам, протянула их гостям.

- На здоровье телу и на пользу духу! - воскликнула она тост, и одним махом осушила кадушку квасира. - Пейте, пейте, демоносики, приговаривала хозяйка, утирая губы, я сама сварила это зелье из чертополоха, квакун травы да цветика-семицветика, - блаженно причмокивала она языком.

- Хорош, правда хорош? – интересовалась она у Феникса.

Квасир отличался изысканным букетом, и после него во рту еще долго оставался запах каких-то трав, в остальном, по действию опьянения квасир напоминал нектар. Через некоторое время предметы начали расплываться в блаженном тумане, сквозь который все представлялось волшебным сном.

- Вкусен этот ваш Ква-ква-сир, - согласился он.

- Вот! А я вам что говорила, - довольно приговаривала Тешша.

- Мясо готово,- объявила повариха, пробуя на вкус зажаристого оленя.

И тут началось самое чарующее зрелище, которое когда-либо доводилось видеть Фениксу и Гарпиям. Малые дети бросились к огню, хватая руками горячее мясо, женщины и мужчины, как могли, отгоняли их от огромной туши оленя, которую рвали прямо над пылающим костром и пожирали голодные рты. Десяток рук тянулись к жареному мясу, стараясь отхватить кусок по больше, по сочнее.

Среди протянутых рук были и руки старика знахаря, он тянул их, стараясь протолкнутся и схватить, хотя бы маленький кусочек. Да только его отталкивали, пихали и откровенно прогоняли прочь. И не успели демоносы оглядеться, а от огромной туши оленя остались рожки да ножки, вернее осталось много чего, но все было обглодано, ободрано, надкушено.

- Мяса гостям! - крикнула хозяйка своим гортанным голосом, прожевывая сочный, жирный кусок оленины.

Будто подачку перед гостями бросили оленью голову.

- Еште, - молвила Тешша, - закусывайте, пока горячее.

И от ее слов Фениксу вдруг стало так смешно, что он рассмеялся, сам не понимая, отчего ему стало так смешно.

- Что же это со мной происходит? - думал он.- Куда я попал? К диким, примитивным демоносам или в стойбище самых продвинутых варваров, стоящих на самой верхней ступени развития ?.

Он всматривался в облик этой жующей жареную плоть оленя Тешшу.

 - Демоница она или человек или то и другое вместе? - думал он.- Чего в ней больше - зверя или человека?

- А чего ты не ква-ква-каеш? –интересовалась хозяйка.

- Я ничего не ква-ква-каю, - отвечал Феникс.

- Ну, раз ты такой хороший, - молвила она, улыбаясь, и протянула ему и Гарпиям еще один кубок с Квасиром, приказав:

- Пейте.

Хмельное питье расква-ква-квасило сознание, в голове все смешалось, стало легко и свободно.

Отпив квасира, довольная Тешша взмахнула руками и тут же пустилась в пляс.

 А может это было какое-то таинственное действо, ведь Феникс уже смутно разбирался в происходящем, его щеки горели, а в голове было так хорошо и весело, что он постоянно улыбался и тихонько поква-ква-квакивал от удовольствия, уплетая сочные куски оленины. Бросив длинный и протяжный взгляд в сторону очага, он с изумлением увидел двух зверьков с грязными совьими мордами, острыми ушами и длинными хвостами. Незнамо, не ведомо, что это были за зверушки, но улыбались они заразительно и что-то жевали приквакивая. Некоторое время он ничего не слышал кроме заразительного чавканья и противного хихиканья.

- Кыш, кыш, - пытался отогнать надоедливых зверьков.

- Что, уже пришли? - спросила Тешша.

- Да, - кивнул Феникс.

- А сколько их, двое или трое?

- Двое.

- Это еще не все,- заметила она, смачно квакнув,- скоро остальные придут,- и, схватив видавший виды бубен, украшенный лентами и погремушками, провела по нему рукой и мечтательно проговорила:

- Сейчас спою.

И тот час под пальцами туго натянутой кожи раздались едва слышные звуки. Подражая звукам болотной Выпи, запела сначала медленно, в полголоса, затем все быстрее и быстрее, пока пение и гудение барабана не слились в сплошной гул, из которого вырывались отдельные слова: «Ква-Ква-Ква».

Она кружилась и кружилась вокруг костра, убыстряя темп все быстрее и быстрее. Продолжала бить в бубен, притоптывать ногами и квакать. И только теперь Феникс заметил, что все в этой большой юрте пьют Ква-ква-сир, веселятся, довольные и сытые, своим ликом схожие с блином, катающимся в нежнейшем масле, и, будто насмехаясь, бросают старику знахарю недогрызанные кости, на которых и мяса то нет. А тот обгрызает и облизывает кости, пытаясь вытряхнуть, выковырять, выколупать и высмоктать их внутренности. Длинной, заостренной палочкой старик ковыряет костный мозг и жадно поглощает его, будто собака, получившая объедки со стола хозяина.

Чувствуя себя должником перед лекарем, которого он забыл поблагодарить, а также наблюдая вопиющую несправедливость, которую выказывают соплеменники к старику, да и к старости вообще, он просто вскипел.

 - Вот, значит, как относятся к старости эти варвары, - думал Феникс, - а ведь он же чей-то отец, всю жизнь он помогал, ухаживал за своим сыном или дочерью, а теперь они платят ему за это черной неблагодарностью, морят голодом.

 Такого в ойКумене даже представить себе невозможно, старики там были в большом почете и пользовались всеми благами общества, жирно ели, много спали, были добрыми и толстыми.

Проникшись чувством сострадания, Феникс незаметно для всех взял и бросил ему довольно увесистый кусок мяса. Тот жадно схватил его своими костлявыми руками, впился желтыми зубами и начал поглощать, мурча от удовольствия. Песня резко оборвалась, выпустив из рук бубен Тешша начала кричать на старика и угрожающе размахивать руками. И в тот же час в тесном помещении юрты произошло страшное замешательство: все бросились вырывать у старика из рук мясо. А тот с жадностью глотал большие куски целиком, не прожевывая, и никто не смог даже пробиться к нему, ибо он забился в угол и отбивался ногами. Будто разъяренная Фурия – богиня, наказывающая виновного, Тешша бросилась к старику и, навалившись своей циклопической тушей, придавила его так сильно, что бедняга не смог даже шевельнутся. Вырвав из его рук мясо, она вскочила на ноги и со всего размаху ударила им по голосящей морде старика, от чего тот повалился на пол, рыдая. А она, ругаясь на все лады, размахнулась и выбросила мясо на улицу собакам, которые тут же устроили настоящий поединок, вырывая его друг у друга.

- Вон отсюда, старый хрыч, - кричала она, выталкивая его ногами на улицу, - я тебе покажу, как мясо лопать, ты у меня век голодным ходить будешь, - вытолкала его в зашей.

- Вай-вай-вай, - ругалась хозяйка, обращаясь к Фениксу, - мы тебе оказали такое внимание, такой почет, дали самое вкусное мясо - голову оленя, губы, язык, щеки, а ты его старику, вай-вай-вай, нехорошо, разве можно старика кормить мясом.

Ничего не понимающий Феникс начал возмущаться:

- Отчего собак кормят лучше, чем старика, отчего все, от мала до велика, объедаются мясом, а ему бросают кости, которыми и собаки брезгуют.

- Оттого, - отвечала Тешша, - что все его любят и берегут.

- Хорошая у вас любовь получается, костями старость кормить, время столь быстротечно - не успеешь оглянуться, и ты состаришься, а тебе вместо почета и уважения – на дедушка, погрызи косточку.

- Будь моя воля, - молвила Тешша, разливая квасир по кружкам, - я бы его вообще перестала кормить, пусть бы шишки, траву и коренья грыз.

- Но почему?- Объясни.

- А потому, - отвечала она, - вы, Йотуны, только делаете вид, что уважаете своих стариков, наверно потому они у вас так мало живут, что позволяете им есть Досхочу.

- Кто такой – Досхочу? выспрашивал Феникс.

- Досхочу – это такой божич, живущий в животе каждого, но особенно у стариков, ибо они мыслят что-то наподобие. Жизнь прожита, уже терять нечего, а я еще этого не пробовал, этим не отъелся, набью я этим свою кишку Досхочу, а там будь, что будет. А Досхочу этого только и надо, раз-раз и соблазнил он душу, завладел плотью, набил желудок требухой. Досхочу - самый большой божич и ему поклоняются так, как не поклоняются ни одному из небесных Сварожичей, а все потому, что он местный, домашний, свой, любимый и родной, от этого старики быстро мрут. Мы же их бережем, мало кормим, а все потому, что жирная пища - враг старости, если он перестанет двигаться, сядет и будет есть, не проживет и половины из того, что ему отмеряла богиня судьбы. Чем больше двигаешься, чем меньше ешь, тем больше живешь, это закон -ква.

- Хватит квакать, обиделся Фенис отпив из кружки хмельного питья, почему ты все время квакаеш?

- Мне кажеться у тебя не только ноги кривые, но и память. Яж тебе объясняла, - настойка сделана на ква ква кун траве, да на лютике-семицветике, вот когда он придет, тогда только держись.

- Ладно, оставим эту тему, - предложил Феникс, - лучше скажи, что у вас слышно о Гипербореях?

- О Гипербореях я знаю не понаслышке, - отвечала Тешша, - мне однажды довелось бывать за полярным кругом.

- Да ну, - никогда бы не поверил, что кто-то может жить за полярным кругом. Там ведь жуткие морозы.

- Сам ты жуткий мороз,- это сейчас там жуткий мороз и вечная мерзлота, а я там была еще до падения Алатырь-камешка, и можешь мне поверить, это самое уникальное место на всем белом свете. Представь себе, там даже солнце в день летнего солнцестояния опускается к горизонту, окунется в тропосферу земли точно на половину своего диска, усядется на вершину мира - гору Меру, отдохнет и вновь поднимается к небесам.

- Свихнуться можно, - такого у нас не увидишь, кивал головою Феникс.

- Еще бы, от всей этой круговерти в природе, голова может пойти кругом, - подтвердила Тешша, налила в кружку квасира, пригубив продолжала:

- Может быть, это, а может, что другое, стало причиной тому, что народ севера столь романтичен и предрасположен к песнопению, сказкам, былям и небылицам. Бывает соберутся Гипербореи на завалинке, и давай песни распевать, сказки с былинами накручивать.

- А какие они из себя, эти Гипербореи, - интересовался Феникс.

- Обыкновенные люди, - объясняла она, - и ничего в них особенного нет, разве только крепки телом, цветом кожи белы, да еще разумом совершенны, а сказочники какие, ввек не переслушаешь. Хочешь, расскажу преданье рода человечьего.

- Спрашиваешь, конечно, хочу, -ужас как обожаю фольклор и сказки.

- Ну, тогда слушай, откуда на белом свете появились люди, как за полярным кругом жизнь зародилась. В начале мироздания в тех северных краях не было ничего, даже земли и той не было, только одинокая гора Меру возвышалась над водами, словно каменный столб, поддерживающий небеса. А вокруг, куда ни бросишь взгляд, раскинулся Млечный океан, по волнам которого плавала пестротропная Арктида уточка.

- А это еще что за жар птица такая? - спросил Феникс, - если ничего не было, то откуда взялась эта птица.

- Чему ты удивляешься, ведь это же сказка, но сказка не простая, былинная. Было это или не было судить не нам, но однажды снесла наша прародительница—яичко, не простое, а железное, из него все и произошло: и земля, и люди породились.

- Ты смеешься надо мной, ква-ква, насмехаешься, чуть не обиделся Феникс, - такого быть не может, из железного яичка никто породиться не может.

Тешша в свою очередь, начала оправдываться.

- Если мне не веришь, тогда расскажу тебе слово в слово, как сама слышала. В крае дивном заполярном, в дальних северных полянах, сказок там хранят немало и преданий неизвестных. Люди рвут их на тропинке, среди вересков медвяных, где луга богаты медом, где поляны золотые. Их слова сложили птицы, принесли морские волны, речи выдали деревья, и навеял белый дождик. Насказал мороз тех сказок и в один клубок запутал, положил клубок тот в ларчик, в медном ларчике их спрятал, сундучок словами полный. И лежат они пылятся, век от века не стареют.

Она рассказывала все это так красочно и проникновенно, что слушателям представилось, будто они сами были тому свидетели.

- В незапамятные времена, когда нас с тобой еще не было на свете, жила-была Арктида уточка, дочь воздушного пространства. Долгий век она ходила в девах и даже не помышляла о замужестве, хотя к ней сватались и южный ветер Зефир и теплый Нот, но самым настойчивым оказался северный ветер Борей. Стал он день за днем к Арктиде уточке в гости захаживать, стал красавицу уговаривать: «Ты садись ко мне в колесницу, полетим с тобой по небу, покатаю тебя в белых тучах ». Только девушка не соглашалась, ссылаясь на то, что ей больше море нравится. «Ладно давай, по морю тебя покатаю», - предложил Борей, усадил девушку в свою эфирную колесницу, и поехали они кататься по морю Млечному. Замутилось пеной море, волны ветер подымает, то Борей устроил бурю. От этой морской прогулочки понесла Арктида под сердцем плод их близости. Это холодный ветер Борей дал начало роду человечьему, отчего людей с тех пор Бореями или Гипербореями кличут.

- Что-то я никак в толк не возьму, - перебил хозяйку Феникс. - Как люди могли родиться от птицы, уточки, которая снесла железное яичко.

- А тут и понимать нечего, - отвечала она, - у вас в ойКумене было не лучше, от земли и неба демоносы на свет божий появились.

- Нет, у нас все было по-другому, - защищался Феникс, но тут же остановился, ибо понял, что его оправдания выглядят неубедительно, ведь демоносы тоже вылупились из яиц, а титаны из золотых и серебряных Омфалов.

- Ладно, рассказывай, что было дальше, я внимательно слушаю, - просил он хозяйку.

- Тогда слушай, - продолжила свой рассказ Тешша.

- Надул Борей хвостатый, плод Арктиде уточке. Стала она искать себе место, чтобы значит, яички железные высидеть. А в то время не было в северных краях ничего, кроме океана Млечного, посреди которого возвышалась гора Меру. Опустилась она на эту одинокую гору, осмотрелась, и гнездо себе готовит. Вскоре снесла четыре яичка золоченых, а пятое из железа. Век сидит наседка утка, греет круглые яички, второй сидит, выгревает золотые, а на третий почувствовала сильный жар в своем колене, кожа так на нем нагрелась, словно в пламени колено. Привстала она над гнездом, разминает отекшие ноги. А яйца, возьми, и покатились в воду, в волны вод они упали, на куски разбились в море, и обломками распались. Но не погибли яйца в море, превратившись в 4 материка. Вот так по легенде из скорлупы тех золотых яичек зародились Гиперборейские материки: Гренландия, Аркадия, Колья, и Тулья.

- Ладно, - перебил Тешшу Феникс, - то, что золотые яйца разбились, я понять могу. Золото - материал мягкий, податливый, и чем выше его проба, тем оно мягче. Но ведь железное яйцо так просто не разобьешь, оно же из Ж-Е-Л-Е-З-А!.

- Правильно, - подтвердила Тешша, - железное яйцо не разбилось, из него родился наш бог Ярило - прародитель человека.

- Все это сказки, - махнул рукою Феникс, - этого небыло, потому что быть не могло. Все знают, что мир зародился у нас, в ойКумене, от матери земли Геи, которая из каменного яйца Омфала родила светлое небо - бога Урана. От их крепкого союза зародились в этом мире все остальные стихии. А у вас вообще что-то непонятное творится, какая-то Арктида уточка снесла какое-то железное яичко, из которого вылупился какой-то там Ярило.

- Не какой-то там Ярило, - а верховный бог Ярило, и вообще, у каждого народа своя история. У вас, у йотунов бог - Уран, у людей - Ярило.

- Ну, ладно, ладно, - махал руками Феникс, - рассказывай, что вы тут еще понапридумывали.

Тешша пропустила мимо ушей обидные слова, сказанные гостем, продолжала:

- Не по дням, а по часам рос мальчик Ярило, и вскорости превратился в сильного и славного божича. Он-то и обустроил те пустынные материки Гиперборейские, ибо такими они были от рождения, ни тебе трав, ни деревьев. Одни лишь бесплодные камни лежат, поросшие мхом да лишайником.

 Стал просить он своих родителей:

- Мать моя родная и ты, мой отец, - холодный ветер Борей, дайте мне частицу своей силы, чтобы мог я оживить эту бесплодную землю.

 Услышали родители его просьбы, наделили божьей благодатью. И такая ему была дана сила, куда не посмотрит, везде горы до небес встают, ибо пламень его божественного взора мог оживлять даже холодные камни. Отогрел он бесплодную землю, пробудил ее от спячки, грелась сыра земля в лучах его живительного света, разукрасилась зелеными травами да яркими цветами, пышнолистыми лесами, голубыми реками да серебристыми озерами. Но и родители не сидели, сложа руки.

Арктида заселила эти земли птицами поднебесными. Борей заплодил те земли зверьем и рыбой. Осмотрел цветущую землю бог Ярило, все ему любо, все радует взор, лишь один ячмень не всходит, да не зреет хлеб пшеничный.

- Обратился он тогда к родителям своим:

- Ох, ты, гой, еси, сыра землица. Мать полей. Земли хозяйка. Дай бесплодной почве силу. Дай для роста пропитанье. Дай покров из перегноя, и хлеба заколосятся, выйдет тысяча колосьев, сотня веток разрастется. И ты, мой отец небесный, ниспошли нам дождик мокрый, пусть из туч медвяных каплет, чтоб колосья поднялися, нивы хлебные шумели.

 Услышали родители мудрые речи бога Ярила, дали ему все, что просит, и вскоре бесплодная земля, где пахал он, и где он сеял, дала ячменные всходы, на каждом стебле шестигранные колосья, в три узла на каждом стебле. Все любо Яриле богу, все радует его глаз.

Но с новой просьбой обращается он к отцу, к матери:

- Ох, ты, гой, еси, мать сыра землица. Разукрасил я тебя красотою. Зелеными лесами да серебряными озерами. Небесными птицами да хищным зверьем. Цветущими лугами да хлебными полями. Полюби меня пуще прежнего, породи мне человека, чтоб пахать он мог землицу, сеять злаки и пшеницу, резать хлебные колосья.

 Любо родителям слышать от своего чада такие речи, дали они все, о чем он просит, и вскоре Гиперборейские материки Гренландия, Аркадия, Колья, и Тулья заселил род людской. Это бог Ярило и его жена Леда нарожали их в огромном количестве. Вот так, по преданию род людской произошол на белом свете, - молвила Тешша, чуть не роняя слезу, ибо её саму растрогали эти сказки до глубины души.

- Это все сказки, которые Гипербореи специально понапридумывали чтобы запугать нас демоносов, - махнул рукою Феникс, - такого не может быть. Наши боги сильнее, ибо демоносы ничем не хуже любого зверя, и силы у них больше, и ума не занимать.

- Зря ты умничаешь, - молвила Тешша, - вот я тебе вопрос задам.

- Задавай, - согласился он, отпив из кружки хмельного питья и блаженно квакнул,- кстати, почему мы все время квакаем?

- Я же тебе объясняла, - напустилась на него хозяйка, - настойка эта сделана на квакун траве и лютике-семицветике, вот когда он придет, тогда только держись.

Квякнув, Феникс быстро сообразил, что дальше будет еще хуже, стал быстрей выспрашивать у Тешши все, что можно и нельзя.

 А та с хитрецой посмотрела ему в глаза и говорит:

- Вот ты из себя умника строишь, а сам того и не знаешь, отчего горы Уральские появились на свет.

Феникс на минуту задумался, затем ответил:

- На твой вопрос есть два ответа: первый - с научной точки зрения. Уральские горы появились в результате разлома земной коры, вулканических извержений и прочих природных катаклизмов. Но если говорить откровенно, то это наш верховный бог Уран постарался - создал каменный пояс, защиту ойКумены от холода лютого, и в этом есть его великая суть и божественная заслуга.

- Заслуга-то она заслуга, - соглашалась Тешша, а вот, ты, знать, того не знаешь, ведать, того не ведаешь, почему именно он его сотворил.

- Не знаю, - соглашался Феникс.

- Ну а раз не знаешь, тогда слушай и запоминай. Было это или не было - судить не нам, но в то самое время, как сотворил светлый бог Ярило земли Гиперборейские, заселил их людьми, засеял хлебом, разнесла богиня молвы по всему белу свету слухи о его великой силе. Долетели эти вести до ушей вашего Урана-громовержца, пробудив в его сердце гордыню и зависть лютую. «Чем этот людской бог сильнее меня бога неба?», - метал он громы и молнии. Пришел к своей матери Геи и говорит слова такие: «Хочу я в Гиперборею поехать, силой с Яреем померяться». Мать его, жена младая мужа ехать не пускает, говорят слова такие: «Не ходи туда, сыночек, там мороз и холод лютый». Но Уран-громовержец был молод, горяч и заносчив: «Не отговаривай меня, все одно поеду. Посрамлю людского бога. Я его обую в камень, ноги в дерево обую, на спину хомут одену и домой верхом приеду». Сел в златую колесницу и кнутом драконов шпорит, бьет кнутом с жемчужной ручкой, мчат его змии Офион с Эвриномом в холодную Гиперборею. Скачут день, другой день скачут, из ноздрей огонь пылает, брызжут камни под копытом. Как только дом родной скрылась из виду, тут Уранова сила, малу по малу иссякла. Но он-то этого не знает, шпорит своих скакунов, плетью резвых подгоняет. Смотрит в центре земли стоит гора крутохолмая Меру, нельзя ей найти сравненья и меры. В надменной красе в недоступном пространстве сверкает она в золотистом убранстве, одета вершина ее жемчугами, сокрыта вершина ее облаками. Будто спица, эта гора в небо упирается, если издали смотреть, кажется, будто наша земля-матушка за веревочку к небу привязана, и как юла на этой спице вращается. Северный склон горы Меру - из чиста золота. Южный - из серебра и лазурита. Западный - из меди и рубинов. Восточный - оловянный. А вокруг, куда только бросишь взгляд, материки стоят, упершись ногами в земную твердь, острова, скалы да утесов не счесть. И на каждом острове, на каждом материке люди живут, большие и маленькие, цветом кожи белые и красные, желтые и черные, в полоску и крапинку. «Ну и чудеса!»- удивляется Уран-громовержец. И хлеб на полях колосится, а вокруг снуют варвары и жнут его серпами медными, в снопы вяжут, а над ними никого из демоносов с копьем и плеткой, никто ими не управляет. В его голове такое уложиться не может - варвар на свободе - это же преступление. «Интересно, какие у людей боги? Неужели такиеже варвароподобные существа», чуть не давится от смеха Уран-громовержец и шпорит свою колесницу вперед. Когда, глядь, ему на встречу едет на телеге какой-то местный абориген. «А ну, брысь с дороги, варвар», - кричит ему Уран и плетью драконов шпорит, да так со всего размаху и наехал на варварскую телегу. Колеса их друг с дружкою сцепились, оглобли и гужи перемешались, хомуты трещат и рвутся, а он сам от удара на землю покатился. «А шоб тебя, перешоб тебя!», - ругался Уран, вылезая из под обломков разбитой колесницы. «Куда прешь, нелегкая тебе в печенку!», - угрожает божич человеку. Человечий бог Ярило с сырой земли поднялся, смотрит, сломана оглобля и упряжный повод порван а из-под обломков колесницы выползает какое-то химерное существо, худое, щуплое, но строит из себя, бог знает что. К тому же, выглядит эта живулька до неприличия отвратительно - длинное туловище с множеством лап и продолговатым рылом вместо носа. Чего вытрещился ругается Уран угрожая плетью любопытному незнакомцу, глазеющему на него как на чудовище. И правда, человек всегда с любопытством разглядывает животное, пытаясь определить его вид, окрас, узнать повадки. То же самое было и с богом Яреем, смотрит он на чужестранца и удивляется. Только демоническая фантазия творца, могла создать такое чудо: огромная голова, поросшая длинными волосами, перехвачена на костлявом лбу златым обручем в виде хвостатых змей - Уреев, по всему служивших ему вместо царственной короны. На безликом лице сидят глубоко посаженные глаза, которые торчат оттуда, будто два бездонных колодца, словно это и не глаза для зрения, а пропасть в бездну. Корявый и скрюченный нос прикрывает толстые губы, желтые неровные зубы и такой же массивный подбородок, поросший реденькой бородкой. Все это богатство из глаз, ушей, носа и рта, покоилось на широкой, набыченной шее. Посмотрел Ярило на все это безобразие, молвил сердито, обращаясь к невиданному зверю, стоящему на четырех ногах: «Ох, ты, гой, еси чудовище, ты какого роду племени, что так скачешь безрассудно?». А чужестранец в ответ что-то невнятно бормочет на своем, на демотическом языке, пытаясь вытащить из-под обломков колесницы пришибленных скакунов, а те шипят по-змеиному, пасти свои зубастые скалят да дымят во все стороны клубами смрадного дыма. Оглядел свою телегу Ярило и еще больше расстроился: «Ты в курсе, живулька, - напустился он на чужака,- что сломал новый хомут и дугу из свежей ветки». Надобно отметить, что Уран в свою очередь тоже был немало удивлен обличием людского бога Ярилы. Видом - вылитый варвар, который в ойКумене стоял ниже всякого достоинства, ни тебе изысканности в обхождении, ни благородства, присущего всем демоносам, да и одежда на нем самая, что ни наесть варварская. Простая холщевая рубаха, перепоясана сыромятным ремнем, с дорожной сумой на перевязи, на голове корона из перьев, а на ногах сапоги из шкуры мехом внутрь, чтоб колючки не цеплялись. «Да как ты смеешь, - кричит ему Уран-громовержец, разговаривать со мною подобным тоном. Ты хоть знаешь, что пред тобою стоит великий бог ойКумены, которому подвластны все стихии земли и неба». Подивился наш бог его заносчивым речам, называет свое имя: «Я людской бог Ярило, сын Арктиды и отца Борея, а ты гость в моей стране, незваный, лучше убирался бы отсюда по добру, по здорову, годами ты мне будешь помоложе и манерам не обучен, в твоей голове мудрости очень мало». «Ах, так это ты - местный бог Ярило!, - воскликнул Уран,- тебя-то мне и нужно. Слышал я, что ты в познаниях приобрел большую мудрость, вот и приехал я к тебе силой божьею померяться».

- Не уж-то не убоялся ваш Ярило нашего всесильного бога ? - спросил Феникс у Тешши в душе надеясь услышать о геройских деяниях Урана громовержца.

- А чего ему бояться,- он на своей земле стоял, а ваш Уран пришлым был, вот и проиграл состязание, отвечала она. Взял его наш бог под белые ручки и забросил в сырое болото, только одни уши оттуда торчат, и чем больше тужился, пытаясь выбраться из болота, тем больше под землю проваливался. Вот тогда и сообразил Уран, в какую переделку он попал. Стал просить нашего бога вызволить его из болота: «За свое спасенье дам я великий выкуп серебром, златом, драгоценными каменьями». «Зачем мне твое злато, - отвечает Ярило,- у меня этого добра бессчетно». Чем больше ваш бог в болото проваливался, тем сильнее просился, что только не обещал, ибо чувствовал смерть свою скорую. И в конечном итоге отдал на откуп Гипербореям всю Сибирь от этих мест аж до края земли. Да еще и поклялся отделить эту землю стеною из скал да гор высоких, чтобы значит демоносам в ту землю ходу не было.

- Сказки это все,- махнул рукою Феникс,- такого просто не могло быть, а если и было, то все не так, как ты мне рассказала.

- Конечно сказки,- согласилась с его доводами Тешша, ушла в соседнюю комнатку, некоторое время чем-то там гремела, а когда вернулась, протянула ему свиток оленьей шкуры.

- Что это? – поинтересовался гость, рассматривая замысловатые письмена.

- Это «Калевала», - объяснила она, - людской эпос, прочти и сам узнаешь, как Ярило с Ураном в пенье состязались, как потом ваш бог в сыром болоте сидел, как по его голове лягушки прыгали и прочее, прочее, прочее.

- В сказках можно такого понапридумывать, что умом тронешься,- отвечал ей Феникс,- ты мне лучше о Яриле да о его родне расскажи все, что знаешь,- просил он, отпив из кружки хмельного квасира.

- Не плохой этот ваш ква-ква-сир,- заметил он утирая рот рукавом туники. При этом его голос прозвучал тверже, чем он рассчитывал, это напиток давал о себе знать. Он сделал еще глоток, наслаждаясь ароматом, который не только возбуждал, но и развязывал язык.

 - Может быть,- подумал он,- ква-ква-ква-сир послужит его целям, ведь ему так много нужно узнать.

- А что тут рассказывать, у Ярея все, как у всех, жена Леда и дочери Зимцерла, Лада, Сева, Лебедь, Мерцана, Леля да Снегурочка, а вот с сыновьями у него накладочка вышла. Год за годом рожала ему жена Леда только дочерей, а сыновей не было. Опечалился Ярило, созвал к себе всех людских лекарей, стал совета спрашивать, что ему делать, как быть. И те посоветовали: «Тебе никто не поможет, кроме Манучехры, она в этих делах мастак».

- Кто такая эта Манучехра?.

- Это моя родная сестра,- отвечала Тешша, - нас в роду трое: Я, моя старшая сестра – Манучехра, а старше моей старшей сестры у нас ещё одна сестрица имеется, Ягой её кличут. Поехал, значит, Ярило к моей сестре, а та с ревень-травой посоветовалась и ответила так: «Поймай говорит златоперую щуку, изжарь рыбу, сам съешь и жене дай». Обрадовался Ярило такому совету, он то лучше других знал, в каком омуте водится щука - золотое перо и тут же отправился на поиски щуки. А Манучехра в окошечко смотрит в след уходящему Ярею, и тут ее будто молния ударила, будто ядовитая змея ужалила, выскочила на крылечко и кричит ему в след: «Помои, помои не выплесни!». Только Ярей невнимательным был, не прислушался к совету моей сестры, махнув рукой на прощание, ответил: «Не волнуйся, помоем, как следует». Пришел к берегу моря-океана, забросил невод и тут же вытащил щуку злолотое перо. Дома рыбину хорошенько вымыли, а затем изжарили, и Леда съела её вместе с мужем. А ночью Леде приснился сон, будто с помоями они выплеснули младенца. Проснувшись среди ночи, она рассказала сон мужу. Только любящий муж крепко обнял свою жену успокоил, не думай о плохом, сон не всегда сбывается, ты, наверное, много съела, вот и мерещится всякая чепуха. И все-таки Леда до утра не смогла сомкнуть глаз, ворочалась в постели, сон не шел к царице. Не спал и Ярило, этой ночью порешили они с женой, что нарекут сыночка Снежком, а когда вырастит, станут его Снегом звать. Ни свет, ни заря, пошла Леда на кухню и поинтересовалась, где помои, что после рыбины остались. А прислуга ей отвечает: «Ярило приказал рыбу хорошенечко вымыть, а затем изжарить, мы так и сделали - вымыли её, а помои вылили в ясли корове». С тех пор не было на душе у Леды покоя, будто кто её душу когтями оцарапал. Гнать пыталась глупый сон царица, да вот беда, крепкой занозой засел он в ее душе, не достать, не выцарапать. Вскоре понесла она под сердцем дитя, успокоилась и постепенно глупый сон забылся. Быстро сбежало времечко, пришел царице срок. И надо ж было такому случиться, вновь родилась девочка, Снегурочка. «Обманула значит Манучехра, подвела златоперая щука, - грустят Ярило с Ледою, а мы так ждали, так надеялись, что родится сыночек Снежок». Да уж так водилось в те сказочные времена, - что чудеса поодиночке не хаживали- продолжала свой рассказ Тешша. Наутро, когда слуги пошли доить корову, нашли в её стойле приплод, крепкого, розовощекого мальчика. Может корова понесла человечьего детеныша, а может, подбросили мальчишку, никто толком не знал, не ведал. И был тот мальчик дивной красоты, к сосцам припал коровы и жадно пил молоко. «Тут и думать нечего, малец – подкидыш, никогда коровы в Арктиде детей не рожали», - решили люди, и мальца от наговоров на кухню определили, вырастет, будет куховарить. «Как подкидыша назвать?» - задумались они, и, вскорости, нарекли его Световитом, ибо лицом и волосиками он был очень светлый, светил, будто солнышко ясное. Но среди Гиперборейского народа слух пошел, будто это корова понесла законного наследника, слизав помои от златоперой щуки.

- Что-то я никак в толк не возьму,- заметил Феникс,- Световит - сын бога Ярилы с Ледою или нет.

- В том то и дело,- отвечала Тешша,- дочка у них родилась Снегурочка, а сына корова понесла, его еще называли коровий сын.

- Знаешь,- молвил Феникс сонным голосом, ибо время было позднее и глаза буквально закрывались, - все эти сказки интересно слушать, на ночь глядя. Но мне хотелось бы знать, что у вас в Гиперборее происходит, отчего, оттуда таким холодом потянуло, что даже в наших землях климат начал меняться.

- Всего я тебе рассказать не могу, сама не знаю, но своими собственными глазами видела, как пало с неба огромное солнце, имя которому Алатырь-камешек. Даже у нас свет белый померк, земля дрожала, горы падали, а в Гиперборее и того хуже. Три года стояла там ночь темная, мороз да стужа лютая, и люди не имели ничего, чем можно было прокормиться. Также я видела, как схватил бог Ярило этот Алатырь-камешек голыми руками, да не смог удержать. Испепелило его пламя жаркое. Поглотив его душу, превратило в северное сияние, которое вместо солнца красного светило людям во тьме кромешной. Только тем и спас он людей от полного вымерзания. Вот такие нехорошие дела творятся в Гиперборее, - с грустью в голосе молвила Тешша.

- Ты меня совершенно запутала,- бил себя в куриную грудь Феникс,- объясни неразумному, что у вас происходит.

- А что тут объяснять,- всему виной эта звезда, падучая, и поговаривают, будто тот камень был непростой, ибо блестит он и переливается заимствованным светом. А еще говорят, что у камня того стопудового, сотня углов, тысяча зубцов, иной раз он круглый, а иной раз квадратный.

- Что за бред,- сплюнул Феникс,- ромашка какая-то, то круглый, то квадратный, такого не бывает.

- А вот и бывает,- обиделась Тешша, сделав паузу, выжидающе осмотрела присутствующих, заглядывая каждому в очи,- бывает,- с натянутой миной выдавила она из себя, - знатоки утверждают, что Алатырь-камень этот вовсе и не камень, а череп самого небесного морока Апопа. А еще говорят, будто бы он должен был упасть в ойКумене, а упал в Гиперборее, вот из-за этого у нас теперь такие катаклизмы и северное сияние.

- Все это сказки,- изо всех сил мотал головою Феникс,- никакого северного сияния не существует, не поверю, пока собственными глазами не увижу.

- Хочешь увидеть северное сияние?- переспросила Тешша, разливая квасир по кружкам. - Обещаю, сейчас ты его увидишь во всей своей красе.

- Ты меня не путай, - отвечал Феникс, выпив кружку одним махом, - северное сияние - это нечто такое, что в руках не удержишь, вот поэтому ты меня сколько не дури, не одуриш, я, тебе не какой-нибудь там последний демонос. Но то, что произошло потом, затмило его самые смелые предположения, своими колкими и обидными замечаниями он раззадорил хозяйку настолько, что она схватила связку душистых трав, висящих у потолка Юрты.

- Вот оно, сияние, посмотри!- вскричала Тешша, бросив в огонь охапку душистых трав - пырья, тырлич, огневика и цветика семицветика, от чего пламя огня вспыхнуло сильнее и ярче, рассыпая искры во все стороны.

- Вот оно, вот!- кричала она, бросая в костер душистые травы, которые вспыхивали ярким огнем, ярились, плясали пляску радужных одежд.

Дым от трав наполнил тесное помещение, сдавливал дыхание, дурманил сознание а в душе родилось чувство оторванности от реальности. Пол взлетел к небесам, пред глазами шли радужные круги, заволакивающие своим блеском и без того шаткое сознание.

 А Тешша все бросала и бросала в костер траву, приговаривая:

- Так ты, говоришь, нектар это напиток богов. Я тебе скажу, никуда этот ваш нектар не годится, настойка на клопах, тьхууу,- сплюнула она в костер, и от этого он пыхнул еще ярче.

Рассыпался искрами, и перед изумленными зрителями начали проявляться отблески далекого света, которые усиливалось вылетающими из костра искорками, такими же манящими и призрачными, какими обычно вспыхивает северное сияние.

- Что ты делаешь? – шептал Феникс, - зачем разбрасываешься звездами.

А она будто и не слышала его слов, бросала и бросала в костер яркие искры, похожие на отблеск далеких галактик, и в каждой вспышке огня вспыхивали кудрявые искры тысячи звезд, еще вчера горевших на небосводе. Они горели, сгорали и тут же тухли в призрачном пламени, в которые Феникс смотрел и не мог наглядеться.

- Что ты делаешь?- еле нашел он в себе силы, протягивая руки, старался поймать хоть одну из тысячи призрачных звезд. А те срывались с небосвода и падали прямо в лицо, проскакивали между пальцами и от этого его глаза сияли призрачным сиянием.

Поддавшись искушению, он бросился хватать их голыми руками. Истратив сотню усилий, ему таки удалось поймать одну из тысячи призрачных звездочек, горящих неземным, заимствованным светом. И каково же было его удивление, когда в его руках, ожила и начала разговаривать искорка божественного пламени. Но, что она говорила, разобрать не было никакой возможности. Да он и не слушал, лишь завороженно смотрел, любуясь этим невиданным светом.

 А звезда улыбалась ему в ответ и ласково подмигивала … 



                    Кампа в Ирии


- Собирайся, едим к Калипидам,- загадочно подмигнула ей Табити, запрягая упряжку.

- Что голому собираться,- отвечала Кампа,- повязала пояс и готово.

В дороге их застала грозовая туча, пролившаяся на землю частым дождем. Девушки спешились, залезли под Арбу, пережидая ненастье, сидели, разговаривали.

- Скажи,- спросила Кампа,- разве нельзя от варварских набегов оградить границу Ирия каменной стеной, сегодня они полсотни бычков угнали, а завтра чего хуже придумают.

- Ты хоть знаеешь, о чем говоришь,- отвечала её Табити,- представляешь, какова длинна Ирия, если кому и под силу оградить нашу землю стеною, то только громовержцу Урану и более никому. Но его, к сожалению, сейчас нет на планете. Уже два раза, по шесть веков прошло, как он ушел на войну, и с тех пор ни слуху о нем, ни духу, где делся, никто не знает.

Частый дождь также неожиданно закончился, как и начался, и они снова двинулись в путь. Неожиданно из кустов выскочили два черных поросенка, хрюкнув, пустились бежать впереди арбы. Девы-воительницы, не задумываясь, метнули свои дротики, и меднокрылые убийцы, просвистев в воздухе, отыскали свою кровавую жертву.

- Вот и подарок для Калипидов,- обрадовалась Табити.

- Скажи, - допытывалась Кампа у спутницы,- отчего демоносы обзывают Калипидов Энареями – что означает женоподобные мужчины.

- Скоро узнаешь,- весело подмигнула ей девушка, остановив арбу у стойбища Калипидов.

С нескрываемым любопытством рассматривала Кампа огромное стойбище, окруженное, где бревенчатым, где тростниковым забором. Внутри которого располагалось несколько длинных строений, служащих жилыми помещениями для целого сообщества мужчин. В общинном амбаре хранились основные продукты питания: зерно, молоко, масло, рыба и прочие припасы. Особая площадка, находящаяся в центре стойбища, служила местом для совместного питания, а также для решения общинных дел. Все остальное пространство, заключённое между этими строениями, служило загоном для скота, который в зимнее время сгонялся сюда с пастбищ.

Калипиды - неутомимые труженики, скотоводы и пахари, сеяли и собирали огромные урожаи ячменя, проса, полбы, гречихи. День-деньской они заняты работой, но когда выпадает свободная минута, тут уж их не удержать, любят кутнуть, или же от нечего делать играют в бирюльки. Игра в бирюльки у Калипидов была одной из самых любимых и служила одновременно игрой на деньги и гаданием на удачу. Специально подобранные ивовые прутья, собранные в пучки ставят на ребро, затем развязывают веревку, прутья рассыпаются. Из большой кучи, один за другим извлекают прутики, раскладывают в ряд и гадают на них так же, как в Азии гадают на кофейной гуще, при этом гадатели вновь собирают ивовые прутья и вновь складывают их в связки…

Этот способ гадания у них считается самый девственный, не зря же он называется – бирюльки. В стане Калипидов шум и гам стоял просто невообразимый, видать, сегодня играли на деньги, и кому-то не везло, а может наоборот везло. Калипиды о чем-то спорили, что-то выкрикивали, доказывая друг другу свою правоту. Одеждой они почти не пользовались и Кампа, как любая уважающая себя девушка, с любопытством оценила все их достоинства.

Самых благородных из них можно было отличить по небольшим рожкам, торчащим у них промеж глаз. Рога были признаком мужской силы, хотя ни у кого из Калипидов больших рогов не было, но маленькие рожки были у многих. И только теперь девушка поняла многозначительные намеки своих подружек, Ализонок, которые, разнежившись на солнышке, томно замечали, сейчас бы мужчинку калипидика да наставить ему рога.

Сильные бычьи тела мужчин, покрытые короткой рыжей шерстью, отлично защищала их от холодов и зноя, а огромных размеров копыта позволяли уверенно стоять на ногах. Жилистые руки, будто специально созданые матушкой природой для работы и войны, были необыкновенно длинными, хваткими. Впрочем, оружием они почти не пользовались, только, пожалуй, копья были у каждого, хотя мечом и щитом они тоже владели в совершенстве. Быть воином у Калипидов не в чести, их забота растить и убирать хлеб, а неделями сидеть в засаде, охранять границы Ирия от варваров и другого зверья - это женская забота.

- Пусть этим занимаются Ализонки, все равно от них пользы никакой,- считали мужчины.

И правда, разве найдется такой демонос, кто видел Ализонку, впряженную в плуг да ярмо, можете не искать, не увидите, разве, что мир перевернется и встанет вверх тормашкам.

Меж тем мужчины встретили девушек очень приветливо, едва увидев гостей, живо переменились, их стало просто не узнать.

- Приехали, приехали,- радостно пихали они друг друга и улыбались девушкам, пытаясь знаками, гримасами и ужимками, заставить их обратить на себя внимание.

 Они чуть не вставали на задние ножки, с надеждой ожидая своей участи. Может, снизошла к нему благодать, и Ализонка избрала его мужем из тысяч ему подобных. Ведь мужчины, не имея возможности самим избирать себе жен, ждали женской милости.

Проваливаясь в многочисленные рытвины, оставленные ногами тысяч и тысяч животных, девушки важно проследовали стойбищем, буквально пронзаемые пристальным взглядом мужчин.

- Еще и лыбятся,- ворчала Табити,- у, рожи, смотреть тошно, и никто не подсказал, где у них скотный двор, а где чистый и сухой подъезд, - ругалась она, вытаскивая свои нежные девичьи копыта из болотной жижи и навоза, оставленной сотнями животных.

- А разве у них может быть чисто, насколько я знаю, по своей природе мужчины никогда не отличались чистотой, есть даже такая пословица: «Мужчины без женщин грубеют», а эти вон, какие мягонькие и пушистые.

- Если хочешь, можешь выбрать кого-то и приголубить, пока мы тут,- посоветовала ей Табити.

Но Кампа резко ответила:

- Нет!- ибо до глубины души любила своего (Крона) Иблиса и все еще надеялась встретить его.

- Ну, как знаешь,- женщины без мужчин глупеют, иногда нужно прочищать себе мозги, это очень полезно.

- А как же они обходятся сами, без женщин?- интересовалась Кампа.

- Так и обходятся, только не совсем без женщин, есть у них рабыни, вот с ними они и живут, а мы их подпускаем к себе раз в году, на празднике священного соития.

- А что это за праздник?- интересовалась Кампа.

Но Табити вместо ответа сказала:

- Пришли, вот и жилище Полкана, он тут за главного, кстати, он мой любовник,- многозначительно намекнула она Кампе.

Жилище Полкана было самым обычным и, ничем особо не выделяющимся, среди прочих строений этого стойбища. В самом центре селения, поросшего густой зеленью, стояло ветхое строение, обнесенное оградой из прутьев, Калипиды называют это сооружение Хлев. Каркас самого строения был изготовлен из толстых древесных бревен, скрепленных сосновыми жердями, боковые стены и крыша - камышитовые, таким образом, весь Хлев с четырех сторон огорожен стенами и совершенно непроницаем для дождя и ветра. Внутрь девушки вошли через широкий проход, и прямо перед ними оказалось два длинных и ровных стола, вырубленных из цельного ствола дерева, которые просто ломились от пищевых объедков. Огромные остовы костей и туш, обглоданные и обкусанные, валялись большими горами на столах и под ними, рядом в простых глиняных тарелках и свинцовых блюдах лоснились от жира куски мяса. Все остальное пространство вокруг было завалено пестрыми циновками самых разных цветов и узоров, охапками соломы, трав и свежескошенного сена. Это было общее ложе, здесь Калипиды спали ночью и возлежали в блаженном безделии большую часть дня. На задней стене были живописно развешены всевозможные копья, дротики и другие предметы военного обихода. Из боковой стены можно было попасть в небольшую кладовку, где хранился хозяйственный инвентарь и всевозможная утварь. В дальнем углу, где был устроен очаг, располагалась площадка, выложенная камнями различной величины. Там же стояли большие и малые жернова для размалывания зерен в муку, целые горы немытых котлов, чанов, сковородок да гора вертелов, сложенных, словно бирюльки, в одну невообразимую свалку. Со стропил потолка свисали разнообразные свертки из грубой ткани, в них хранилась чистая одежда, высоко ценимая жителями стойбища. Из-за постоянной грязи на улицах Калипиды, одеждой пользовались редко, а то и вообще, обходились без нее.

Все помещение просто кишело ползающими без всякого страха полосатыми ящерицами Геконами, своим видом напоминающие маленьких дракончиков. Геконы издревна обитают в жилище у Калипидов и чувствуют себя весьма вольготно, ибо пользы от них больше, чем вреда. Мужчины оберегают Геконов, а те в знак своей благодарности уничтожают мышей, ядовитых пауков, мух, оводов и других кровососущих насекомых.

 Таков был этот Хлев со всеми служебными помещениями, и нельзя не отдать должное, что для временного жилья, более подходящего и удобного жилища не придумаешь. В нем было прохладно, а соломенный пол подымал его над сыростью и грязью земли.

- Полканчик, где ты,- лаская слух, звала его Табити.

И он не заставил себя долго ждать. Большая охапка соломы зашевелилась, задвигалась, и из стога сена высунулось заспанное, с закисшими глазами лицо Полкана. Это было самое простое лицо, которое Кампа когда-либо видала в своей жизни, при всем притом оно было столь добродушным, что больше напоминало огородное чучело, нежели чью-то голову.

Полкан был моложав, крупный и здоровый самец, но, тем не менее, выглядел незнамо как. Его круглый череп был выбрит наголо, кроме двух небольших участков по обеим сторонам макушки, из которых росли волосы необычной длины, закрученные в туго торчащие узлы, из-за чего казалось, будто голова его украшена парой черных рогов. Борода на всем лице была выщипана с корнем, и только с верхней губы свисало две косицы, некое подобие усов. Знатность происхождения подчеркивали витиеватые татуировки тела, они подобно проселочным дорогам, которым никакие неровности и преграды нипочем, проходили прямо по его носу, ныряли в глазницы и чуть ли не залезали в рот.

- Табити, любовь моя,- только и смог спросонья промычать Полкан,- боже мой,- лепетал его длинный язык,- боже мой, какая встреча, какой повод увидеть тебя снова.

Он буквально закатился смехом и долго не находил себе места, метался в хлеву, пытаясь найти удобное местечко, чтобы усадить дорогих гостей, при этом нес всякую ерунду и ахинею с безмятежной улыбкой на устах.

- Вот едем к тебе,- начала разговор Табити,- а моя подруга и говорит: «Угостит нас Полкаша парным молочком». Я говорю: «Быть того не может, чтобы Полканчик не угостил нас свежим молоком», а она не верит.

- Всех высший Хаос, наш вседержец,- запричитал Полкан,- да не уж-то мы какие-нибудь варвары, найдется у нас молочко, будьте покойны, и тут же разлил по кружкам свежего парного молочка.

Пока гости наслаждались питьем, он со всех копыт бросился хлопотать по хозяйству. Поднимая невообразимый шум, грохоча многочисленной кухонной посудой, он не успевал интересоваться, какие кушанья предпочитают гости. Его можно было видеть то сидящим на корточках над деревянным корытом, то занятым верчением и кручением больших жерновов, размалывающих зерно. Его руки постоянно ходили туда-сюда, словно в теле у него был запрятан неутомимый двигатель, приводивший его в безостановочное движение. При всем при том, от него так и веяло добром и каким-то домашним уютом, которого так не доставало в суровом быту воительниц Ализонок.

- С чем пожаловали,- наконец, спросил он, глядя в лицо смутившейся Табити, расставляя на стол всевозможные вкусности, джемы, повидла, пироги, кексы, сырные запеканки, мясо и тому подобные блюда.

- Мы, в общем-то, за солью,- отвечала девушка,- нам соль нужна.

- Не дам,- резко и категорично ответил Полкан, сказал словно отрезал.

- Ты же знаешь, что соль никто и никогда не одалживает, это дурной знак, да и вообще, соль и сахар - это белая смерть, зачем, скажи на милость, она тебе понадобилась. Вот хлеба, ячменя, проса или полбы, проси, сколько хочешь, а соли не проси, не дам.

- Нам соль нужна,- повысив голос, молвила Табити, - я готова заплатить за неё натурой, обменять по бартеру, ты нам соль - мы тебе деньги и молочных поросят в придачу. Я ведь тебе никогда и ни в чем не отказывала, не откажи и ты в моей просьбе.

- Так бы сразу и сказала - заплачу за соль натурой,- самодовольно отвечал Полкан, хихикая,- как я могу отказать такой прекрасной девушке и не дать ей соли? Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, ты и только ты - смысл моей жизни, в тебе одной я нахожу свое утешение.

Такие и тому подобные лестные слова он говорил ей беспрестрастно и безостановочно в течение получаса. От его трескотни Кампе стало не по себе, а Табити просто растаяла от обилия ласкающих слух увещеваний и комплиментов. На миг остановив словарный поток, Полкан выскочил на улицу, кого-то позвал.

Стуча копытами, в хлев вошел высокий и стройный Калипид, совсем еще молоденький юноша, его подвижное тело было воплощенным идеалом мужской красоты и грации. Нежное лицо, еще почти не тронутое печатью татуировок, было мужественным и прекрасным. Внимательно присмотревшись, Кампа нашла овал его лица безукоризненным, и каждая черта была само совершенство, какое только может пожелать женское воображение. Его полные губы раздвигались в улыбке, обнажали зубы ослепительной белизны, а когда его рот открывался в хохоте, они казались молочными зубками годовалого бычка. Зеленые и немного странные глаза, из-за поволоки сизого тумана, казались соблазнительно манящими. Никакими словами не выразить свободную и естественную красоту, которой блистало это сильное тело, взращенное на широких просторах степи, и никогда не подвергавшегося разного рода вредным воздействиям. На юноше была праздничная одежда, которая самым выгодным образом подчеркивала линии его фигуры, шею украшали ожерелья из зубов и раковин, нанизанные, словно рубины, на нить из воловьей жилы, в ушах и на запястьях рук блестели златые браслеты.

- Ишь, как вырядился,- толи с издевкой, толи с завистью подколол его Полкан, - пойдешь с этой прелестной нимфой, дашь ей все, что она захочет, и чтобы я тебя тут не видел, пока сам не позову.

Горделиво вышагивая вдоль длиннющих строений, в которых жили хлебопашцы, Кампа с нескрываемым любопытством осматривалась кругом. Деревянные амбары, полные спелого, только что собранного зерна, были длиннющие, им не было ни конца, ни краю, тут же у реки была оборудована мельница, приводимая в движение силою воды.

- Долго еще?- вопрошала девушка.

- Нет не долго,- отвечал, как всегда галантно, улыбающийся юноша по имени Иксион,- скоро придем.

- Ты чужестранка?- поинтересовался он - таких как ты, я в наших краях не встречал.

- Да,- согласилась Кампа,- я издалека, в Ирии недавно и еще мало, что видела, хотя уже успела побывать в Танаисе, Нимфее, Пантикапее, Фанагории и Тиритаке, не была только в столице Гееполе, и у вас в стойбище впервые.

- Ну и как тебе у нас, нравится?

- Ничего, красиво,- отвечала девушка,- только непонятно, зачем вам такие большие Хлева, если вас тут раз-два и обчелся.

- Это сейчас так,- отвечал юноша, расплывшись в довольной улыбке, - многие на работах в поле или на дальних пастбищах, когда все собираются, тут не протолкнешься.

- А что это за строение такое чудное?- допытывалась Кампа рассматривая громадную мельницу, ужасающего вида.

- И лопасти на нем будто на крылатом крокодиле, неужели это летающий дом?

- Неужели ты ветряную мельницу никогда не видела?- удивлялся Иксион.

- Водяные мельницы видела и не раз, а ветряков не видела никогда, там, где я родилась, таких мельниц нет, у нас зерно перетирают каменными жерновами.

- Половина зерна нашей страны мелется здесь, - с гордостью отвечал юноша, подводя ее к мельнице, и объяснил, как она устроена.

Кампа видела, как в это громадное строение вносят тяжелые тюки с зерном, и как все в ней смолотое ссыпают в мешки и складывают в огромный амбар.

- Вот сколько у вас хлеба, ужас,- удивлялась она.

А Иксион с гордостью отвечал:

- Ирий издревле считается житницей ойКумены, даже страшно подумать, что случится с нашей страной, если мы перестанем выращивать хлеб. Знаешь, какие мы собираем урожаи? Одной только пшеницы три сорта, это и пшеница спельта, и пшеница однозернятка, и пшеница двухзернятка, а еще есть шелушистый и голозёрный ячмень, полба, гречиха, просо, горох и прочее. - Удивительно,- молвила Кампа,- у себя дома я о вас слышала всякий вздор. У нас поговаривали, будто вы и не демоносы вовсе. Одни говорят, что вы наполовину драконы - наполовину онегры. Другие, что вы наполовину буйволы - наполовину собаки. А третьи, будто вы настоящие великаны, которые отличаются неслыханной жестокостью, с одним глазом посреди лба.

От её слов юноша рассмеялся громче прежнего, его веселые, озорные глаза засветились добрыми огоньками.

- А что еще о нас брешут? - допытывался он.

- Еще говорят, будто убежать от вас совершенно невозможно. Будто передвигаетесь вы очень быстро, цепляясь один за другим. И еще много, чего о вас болтают.

- Все это вздор и чистой воды вымысел, одним словом,- миф отвечал, светящийся улыбкой Иксион.- То, что передвигаемся мы быстрее ветра, это чистой воды правда, для этого нам в помощь даны четыре бычьи ноги. А глаз у нас, как видишь, два, а не один посреди лба, это у Циклопов по одному глазу, а у нас все, как у нормальных демоносов. О жестокости - это вообще выдумки, я не знаю, есть ли на свете более добродушный народ, чем мы, Калипиды. Мы и оружие-то в руках держим изредка, все больше по хозяйству заняты, вот разве насчёт цепкости – в точку подмечено. От природы мы очень цепкие и жилистые, уж если кто к нам в руки попадет, так просто не вырвется. Если хочешь, могу про себя рассказать один интересный случай. Преследовали мы в том году стадо диких варваров, многих изловили, нобольшинство, спасая свою шкуру, ушли через болота. Я бросился следом, но не смог допрыгнуть до противоположного берега, и с разбегу шлепнулся в жидкую грязь. Болото оказалось топким, я стал тонуть, спасения не было, вязкая жижа с ужасной быстротой засасывала меня все глубже и глубже. Смотрю, уже туловище скрылось в зловонной грязи, вот уже и моя голова стала погружаться в болото, а над поверхностью торчат лишь мои волосы.

- Да ну,- недоверчиво посмотрела девушка в лицо улыбающегося юноши,- и как же ты выбрался из болота?

- А так и выбрался,- объяснял он, поглаживая курчавые волосы своей головы.- Я непременно погиб, если бы не удивительная цепкость моих рук. Схватив себя за гриву, я изо всех сил дернул вверх, раз, затем еще раз и без большого труда вытащил себя из болота. Если кто-то думает, что вытаскивать себя из болота за волосы - это легко, пусть попробует сам, это непросто сделать даже титанам.

- Этого не может быть, ты разыгрываешь меня,- запротестовала Кампа, наверное, считаешь дурочкой, которой можно наврать в три короба, а я тебе поверю. Так знай же, что я немало видела чудес на свете, но чтобы просто так, без заговорных слов, без колдовских чар, можно было летать над землей, не верю и не поверю никогда.

- Не веришь,- смеялся Иксион,- тогда смотри.

Схватив себя руками за волосы, поднатужился, кряхтел, пыхтел и дулся, но медленно и уверенно поднимался над землею, видно было, что это занятие доставляет ему особое удовольствие.

 А когда он вновь опустился на землю, продолжил объяснения:

- Вот, ты думаешь, почему у нас, Калипидов, почти у всех на макушке головы с корнем вырваны волосы. Думаешь, оттого, что у нас такие прически? Как бы не так, это от того, что каждому из нас часто приходится таскать друг дружку за волосы. А насчет того, что нас прозывают на половину онеграми, на половину собаками, дружку за волосы А насчет Поя скажу, что это прозвище обидное, и к нам совсем не относится, разве ты сама видела кого-то из нас переполовиненным или четвертованным.

- Нет не видела,- кивала головою Кампа.

- Вот то-то и оно,- многозначительно заметил Иксион.- Правда, был у нас однажды случай, это когда Каджи-демоносы Колхиды похители наших невест Ализонок.

- Не уж-то такое может быть?- удивленно вопрошала Кампа.

- Может,- утвердительно махнул хвостом юноша,- вот в позапрошлом году с дальнего кордона Каджи выкрали двоих Ализонок, ну, мы, конечно, бросились в погоню. Гнались за ними через всю Пропонтиду, затем через Тавриду, через Колхиду и выскочили прямо к их крепости Кудиани, обступили ее со всех сторон, пытаемся штурмовать. А те, видя, что нас немного, расправили свои крылья и вышли против нас всем скопом. Словно гром небесный, налетели мы на разбойников, завязалось жаркое сражение, но мы быстро их опрокинули и обратили в бегство, ворвались в крепость и там завязался уличный бой. Силы были равны, половина города наша, половина Каджей, в общем переполовинили мы город. В тот день жара стояла неимоверная, и от этого так сильно хотелось пить, что просто хоть переполовинься, разорвись на части и беги на водопой. А дело, как раз, близилось к полдню, от жары и от того, что пол дня мы ничего не пили, стали мы по одному бегать на водопой. Половина с Каджами бьется, половина воду пьет, сил набирается. В это время кто-то из нас заметил, что Полкан куда-то запропастился, кинулись мы на поиски Полкана, а его то и нету нигде.

- Вы, случайно, не того Полкана искали, с которым Табити осталась.

- Да, его самого,- подтвердил Иксион,- начали мы его высматривать, в каждую щелочку заглядывать, да так ничего и не высмотрели. А потом присмотрелись, и видим, Полкан приспокойненько стоит у колодца алкан отом присмотрелись А ончто с тобой Полкан и водичку попивает. Пьет воду и врагу кулаками грозится, обидные ругательства выкрикивает. Подскочили мы к нему, спрашиваем: «Что с тобой, Полкаша, отчего вода из тебя так и льется, может у тебя контузия?» А он и отвечает: «Что вы придумали, со мной все нормально, все хорошо». «Где же, нормально,- говорим мы ему!- Если ты не весь, а только половина тебя». «Как, так не весь»,- удивляется он. «Да вот, посмотри»,- показываем. И, вправду, обернулся Полкан, смотрит, а заднюю половину тела ему враги с мясом оторвали, а он в пылу сражения этого даже не заметил. Представляешь, пьет Полкан воду, а она выливается сзади, не задерживаясь, у него в животе. Он, конечно, расстроился, говорит: «А где же моя вторая половина делась?»- присмотрелся, а его вторая половина в это время с врагами сражается. Видя такое чудо, и мы все, как один переполовинились, и от этого силы наши удвоились. Ибо теперь одна наша половина могла с врагами сражаться, а вторая преспокойненько отдыхать. А враги наши, увидав такое чудо, с криками «Полканы – спасайся, кто может», разбежались кто куда. Это с их легкой руки о нас выдумывают всякие небылицы. Так мы и врага одолели и новые качества своей натуры обнаружили в себе.

- Как же вы потом вместе склеиваетесь?- недоверчиво спрашивала Кампа.

- А это все из-за нашей врожденной цепкости, которая так характерна для нашего народа.

- Чудно все это, наверное, опять выдумал,- не поверила его рассказу девушка.

- Не веришь,- сказал Иксион,- а зря, я вот, например, сейчас с тобой иду, всякие глупости и небылицы накручиваю, а самому так и хочется разорваться надвое, переполовиниться и так поцеловать тебя в губки алые, чтобы ты и не обиделась и получила неслыханное удовольствие. Одна половина меня хочет тебя расцеловать, а вторая сдерживает другую половину. Что бы ты на моем месте сделала, какой половине отдала бы предпочтение, той, что лезет целоваться, или той, которая этого хочет, но боится признаться первой.

- Ты вот что,- отвечала ему Кампа, приняв грозный вид,- если ты думаешь, что я и взаправду дурочка, тогда можешь лезть целоваться. Только я сразу тебе хочу сказать, если твоя вторая половина не остановит первую, тогда их вместе не склеит никто….

- Вы что за солью в Тавриду ездили?- с наигранной серьезностью бурчала Табити, застегивая свои одежды, поправляя пряжки, заколки и булавки в волосах.

- Соль привезла?

- Да,- отвечала Кампа.

- Тогда, пора нам в путь дорожку собираться, спасибо этому дому, пойдем к другому,- поблагодарила она Полкана.

А тот, расплывшись в улыбке, буквально засыпал девушку тысячью приятных для слуха комплиментов, он просил ее остаться еще хотя бы на недельку.

 Только девушка сказала, словно отрезала:

- Нам пора, хорошего по немножку.

Так, распростившись с Калипидами, они погнали груженную солью арбу на дальний кордон.

- Это правда, что Каджи-демоносы Колхиды воруют Ализонок,- спрашивала Кампа у спутницы.

- Бывает,- отвечала она, плетью подгоняя онегров по пыльной дороге. Спешила, пытаясь допоздна успеть на соседнюю заставу…


                     Данко из клана Капаков


Едва на дворе начало смеркаться, Феникс открыл правый глаз, осмотрелся кругом. Все спали, вповалку лежа друг на друге, только он, да его верные Гарпии, не смыкая глаза, сидели, смотрели куда-то вдаль остекленелым взглядом. Протянув руку, он поводил пред их глазами и понял, что те, словно стойкие оловянные солдатики, спят с открытыми глазами. Толкнул одного из них, тот свалился на бок, но глаза так и остались открытыми. Толкнул второго, тот же результат, упал и спит с открытыми глазами, а в глазах, будто северное сияние, переливаются, искрится цветик-семицветик.

- Ква-торый час?- вопрошала Тешша, пытаясь встать и дотянуться до кубка с квасиром.- Ты будешь?- предложила гостью кружку.

- Нет, нет,- замахал руками Феникс.

- Ну и мучься, как знаешь, а я выпью, и ты бы выпил, станет легче.

- Я лучше нектара, так надежнее, - мычал он, пытаясь отыскать кратер с напитком богов.

Отпив хмельного квасира, Тешша закашлялась, и этот протяжный звон разбудил обитателей Юрты. Пока хозяйка колдовала у очага, Феникс вновь провалился в утреннюю полудрему. Спал - не спал, проснулся от слабого едва слышного прикосновения к его телу. Открыв глаза, увидел, что в помещении набилось множество молодых женщин, в пышных головных уборах из цветов и бус.

Женщины разглядывали его с нескрываемым любопытством, трогая руками за различные части тела, что-то обсуждали и хихикали. Такая бесцеремонность привела его недоумение.

- Что тут происходит?.

- Ничего особенного,- отвечала хозяйка,- это мои дочери выбирают себе жениха. Не обращай внимания, они просто набитые дуры, решили, что такой знатный гость может хоть одним глазом посмотреть в их сторону. Или я не права, может выберешь себе в жены хоть одну?. Так ты не стесняйся - скажи.

Осознав, что происходит, Феникс ответил:

- Пусть убираются, я жениться не собираюсь.

Но каково же было его удивление, когда на смену девушкам пришла группа слащавых юнцов, они также, присев рядышком, начали придирчиво посматриваться к гостям, и вели себя так, будто были на ярмарке женихов. От их взглядов становилось не по себе, хотя одно их недружелюбное движение или криво сказанное слово могло привести к уничтожению всего стойбища, ибо нервы демоносов после вчерашнего сдавали.

- Это тоже невесты?- спросил Феникс.

- Да,- отвечала Тешша,- если тебе кто-то из них понравился, дай знать, и они тут же приведут своих родителей.

Не выдержав подобных издевательств, Феникс засобирался в дорогу.

- Спасибо за хлеб, за соль,- вежливо благодарил он хлебосольную хозяйку.

- Подумай, кого ты нам посоветуешь в проводники,- обратился он к ней с просьбой.

- Чего тут долго думать,- отвечала она,- берите Агриппу, лучше Агриппы никто этих мест не знает. А насчет Гипербореи, я вам, ребятки, вот, что скажу. Не ходили бы вы туда, чую там дела будут неважные, да и звезды ведают, что Гиперборейские народы, которых мы называем по имени бога Ярилы-Яреями пришли в движение, будто вешняя вода с места сдвинулись, теперь их не остановишь.

- Нам деваться некуда. Мы, демоносы подневольные, наши товары: каменная соль, тростниковый сахар, душистые пряности, черный перец, везде нужны - отвечал ей Феникс. 

- Жаль с вами расставаться,- прислезилась Тешша, одаривая их теплой одеждой, одевая каждому беличью шапку, шубу горностаевую, сапожки волчьего меха, ондатровые шарфики, да норковое белье.

- Это вам от меня подарочек, уж больно вы йотунчики, все душевные, нашенские. На обратной дороге жду вас к себе в гости, такого квасира наварю, свет не видывал, только возвращайтесь живыми и здоровыми.

- А ты, милок,- обратилась она к проводнику,- вези их осторожно, а то еще растеряешь демоносиков по дороге.

- Довезу в лучшем виде,- отвечал Агриппа,- мне в Уральских горах все стежки-дорожки известные.

- Вот, я вам на дорожку блинчиков с брусникой нажарила, и вот еще возьмите мое ожерелье, бусы из кошачьих и собачьих клыков, кто знает, сразу поймет, что от меня, от Тешши оно.

- А меня многие знают,- всплакнула она на прощанье…..

И снова пылит дорога, трясет на ухабах да рытвинах.

- Цоб-цобе-цоб-цобе,- подгоняет проводник Агриппа оленью упряжку, семенящую каменной дорогой, которая лениво тянется среди широких холмов, пересекает русла быстрых рек да однообразные равнины, едва покрытые талым снегом.

 Пешком этот длинный путь можно преодолеть за несколько месяцев, а оленья упряжка домчала их за пару-тройку дней. Кутаясь в беличьи шубки, путники с огромным любопытством взирают на скучный пейзаж, то тут, то там из-под грязного снега, выглядывают рога оленей, бивни слонов да кости буйволов, обтянутые остатками сотлевшей шкуры.

- Куда мы едим, как тут можно жить?.

 Как нас встретит эта неприветливая земля, покрытая льдом да снегом?

 - Интересно,- думал Феникс,- ступала ли тут до меня нога демоноса, или я первооткрыватель этих земель, первопроходец-пионер?

- Где мы едем?- интересовался он у проводника Агриппы.

- Вы что, в первый раз в горах?- допытывался он у путников.

- Почему же в первый,- отвечали они,- не в первый, у нас, знаешь, какие горы, ого-го-го, смотришь вверх, голова отваливается.

- И все же наши, Уральские горы, лучше,- стоял на своем проводник,- смотрите. Вот, тот хребет - золотой, та гора рудой самоцветной полна, а там за рекой серебряная гора лежит, когда солнце светит она, огнем горит, переливается.

- Да, жутковато тут у вас,- согласился Феникс, пытаясь отыскать белый диск солнца, спрятавшийся за впалые ребра жирных скал.

- Все, привал,- скомандовал проводник Агриппа, спрыгнув на землю.

Путники разожгли костер, грелись, жарили мясо, разговаривали.

- Ты хоть раз бывал в Гипербореи?- интересовался Феникс у проводника.

А тот даже обиделся такому вопросу.

- Это теперь я тут живу,- отвечал он,- а раньше жил в самом центре Гипербореи, у меня там родни пол страны. Пока беда не пришла в ту землю, хорошая там была жизнь, светлая, радостная. А затем, в одночасье все рухнуло. С неба пал Алатырь-камешек, и от этого было великое смятение, многие земли ушли под воду, а те, что остались, стеной изо льда и снега от мира отрезаны, будто замурованы в лед, не пройти, не проехать, только на крылатой колеснице и можно перелететь. А все это произошло по вашей вине,- с упреком посмотрел он в сторону демоносов.- В народе говорят, что к вам, в ойКумену, должен был этот Алатырь-камешек пасть, а теперь, вон какое у нас несчастье приключилось.

- И ты все это видел?- допытывался Феникс.

- Видел вот этими собственными глазами,- указал он пальцем на свои очи,- а вот чужакам туда нечего соваться, ничего хорошего из этого не выйдет.

- Это еще почему.

- А потому, что люди Яреи сдерут с чужака шкуру и не задумаются, таковы у них обычаи.

- Неужели они такие жестокие.

- Жестоки- не то слово. Я о них такое знаю, чего, пожалуй, никто не знает.

- И что же это за такая секретная информация,- заговорщицки подмигнул ему Феникс, пытаясь выспросить, как можно больше.

- Я знаю, что Яреи настолько сильны духом, настолько готовы к самопожертвованию ради соплеменников, что им на раз хватит мужества вырвать из груди свое пламенное сердце и осветить темень ночи.

- Такого не может быть!- аж отшатнулся от Агриппы Феникс.

- Еще как может быть,- отвечал проводник,- перво-наперво, бог Ярило, пожертвовав своею жизнью, окружил Гиперборею непроницаемым для холода кругом - Колом, да северным сиянием осветил ночь темную.

- Опять сказки,- такого не может быть, не соглашался Феникс. Как это среди ночи светит солнце, а самого солнца и нет, объясни.

- Представьте себе, ночь стоит темная, а в небе, будто мираж, огни горят, переливаются - объяснял Агрипа слушателям. Должен вам заметить, это красота необыкновенная. Прямо над головой стоит божественный свет, а откуда он исходит, никто объяснить не может. Но мы, Гипербореи знаем наверняка что это бог Ярило, превратившись в северное сияние, осветил ночь темную, и тем только и уберег людей от страшной смерти. Неужели у ваших Гиперборейских богов есть неведомое нам, демоносам оружие?. Прошу тебя расскажи, мне интересно знать абсолютно все.

- А что рассказывать?- отвечал проводник, не оружием они сильны, а духом своим несокрушимым, тем духом, который от сытой и богатой жизни повыветрился у вас, у демоносов.

-И всеже я хочу понять,- что это за дух такой, что заставляет людей сплотиться в единое целое. Каждому уважающему себя демоносу хочется иметь свой отдельный дом, жить в достатке, иметь слуг, рабов и прочее, а тут какое-то коллективное помешательство.

- Не помешательство, а природный инстинкт сохранения вида, который сплачивает людей в один несокрушимый монолит, имя которому народ Ярийский. Вот я тебе один пример приведу, насколько они сильны духом, начал свой рассказ Агриппа.

- Еще до падения Алатырь камешка, гостил я у своих родственников из клана Капаков, а тут этот камень стопудовый возьми да и пади на землю. Я бы и рад домой возвратиться, да не могу, вся та земля огромной стеной изо льда окружена, и нет оттуда выходу никому, так и остался я жить у родственников, Капаков.

- А твои родственники, Капаки, царского роду или может быть правители тех мест?- уточнил Феникс.

- Да нет,- род Капаков был знатен, но не отмечен божественной властью, живут они на острове Тулья, провинция Чикомосток. Старшего из братьев зовут Манко - капака, остальных братьев звали Качи - капака, Учу -капака, Саука - капака, Аука - капака, Уанка - капака и самым младший Данко-капако. Однажды мы с моим братом Манко - капака охотились на оленей и случайно нашли осколочек от Алатырь-камешка, видать, когда он проходил плотные слои атмосферы, от него маленький кусочек взял и отвалился. Взял Манко - капака железными щипцами тот осколочек, поднял над землей, а он весь, будто из огня да полымя, горит ярче пламени. Принес его в кузницу, там братья Учу - капака, Качи - капака, Уанка-капако сковали из него жезл огненный, и таким он оказался горячим, что даже вода не способна была загасить его пламени. Лед тот камень огненный резал будто масло коровье. Возликовали люди: «Вот оно наше спасение». Возрадовались, обретя надежду выбраться из ледяного заточения. Бросив свои дома и имущество, люди устремились за Манко - капаком, который вел их вперед, освещая дорогу осколочком Алатырь-камешка. Долго шли мы по заснеженной равнине, пока не встали пред нами ледяные горы, тянущиеся в обе стороны горизонта. Отвесной стеною поднимались те ледяные скалы, сковав все проходы нагромождением крупных и мелких глыб льда. Казалось, во веки веков не пробиться нам через эту ледяную гору, и если бы не заветный осколочек Алатырь камешка, так бы и остался я навеки в Гиперборее. Ударил Манко-капако своим копьем огненым о ледяную гору, прожег ее насквозь. Казалось, вот она победа, но не тут-то было. В этот проход тут же ворвался сильный ветер, буквально на глазах засыпавший проход снегом. Сколько не пытался Манко - капака одолеть своим копьем ледяную гору, а та будто издеваясь, раз за разом засыпала все проходы снегом, сковывала льдом. Да и Алатырь-камешек начал гореть слабее, ведь от постоянного переохлаждения он начал остывать. Опечалились люди, не знали, что делать?. Тогда самый младший из братьев Данко - капака предложил укрепить проходы железом. Прорубил Манко - капака в ледяной горе три окна, а братья Качи - капака, Учу - капака, Саука - капака, Аука - капака, Уанка - капака их тут же укрепили их листовым золотом, только таким образом удалось нам вырваться из заточения. Но, даже вырвавшись на свободу, мы чуть было не погибли. Скажу вам по секрету, это было ужасное время, жутчайший холод и снежная метель, сгубили многих людей. До этого Алатырь-камешек нам дорогу освещал, а теперь остыв он едва светился. Из-за бесконечной метели приходилось идти очень осторожно, так как во льду было множество трещин и ловушек, в которых погибло еще больше людей, ведь под нами был ледовитый океан. Но мы не сдавались и через несколько дней попали в долину гейзеров, это нас и спасло. Снег таял буквально на глазах, редкий туман плыл в воздухе, струи газа и водяных паров взлетали в небо, вырываясь из земли, и чем дальше, тем больше становилось этих водяных гейзеров. Казалось, что вся земля где-то в глубине кипит и дышит. Несколько дней мы отдыхали в долине гейзеров, набирались сил, а затем снова двинулись в путь, сквозь темный и безжизненный лес, стоявший среди топких болот, от которых исходили ядовитые испарения. Этот темный лес и деревья в нем были такими большими и страшными и так густо переплелись меж собою ветвями, что сквозь них не было видно даже северного сияния. От болотистой почвы поднимались ядовитые испарения, от которых люди гибли, будто мухи от липкого яда. И все же мы шли, пробирались меж деревьев, которые стояли, плотно обняв друг друга своими могучими ветвями. Должен вам заметить, это было страшное время, и чем дальше мы углублялись в этот каменный лес, тем плотнее обступали нас чёрные, безжизненные деревья. А ночью было еще хуже, со страхом прислушивались мы к завыванию холодного ветра, который бил по вершинам деревьев, точно пел похоронную песню. Тени от костров прыгали вокруг нас в безмолвной пляске, и всем казалось, что это пляшут не тени, а торжествуют злые духи чёрного леса и гиблых болот.

- Б-р-р-р,- съежился Феникс,- ну и страсти ты рассказываешь, прямо мороз по коже.

- Это еще что,- продолжал свой рассказ Агриппа,- самое тяжелое было, когда люди совершенно сбились с пути. Никто ведь дороги толком не знал, куда идут не понятно, идут, идут в тумане ядовитых испарений, мрут по одному, падают, как мухи, все это изматывало совершенно.

- Б-р-р-р,- еще больше съежился Феникс,- ну и страсти ты рассказываешь, прямо все тело гусиной кожей покрылось.

- Вот и я говорю,- добавил Агриппа,- ничто так не изнуряет тело и душу, как тоскливые думы. Страх и ужас сковал крепкие руки, трусливые слова стали слышны в лесу, сначала робкие, тихие, а потом все громче и громче, слышались возгласы негодования.

- А что же ваш Манко-капака и прочие Капаки молчали? Не уж то не могли успокоить людей?

- Не могли,- отвечал Агриппа,- ибо от ядовитых испарений слегли они в горячке, и их пришлось нести на руках, а некоторые даже умерли. Лишь один Данко - капака крепко стоял на ногах. Обратился он к соплеменникам с такой речью: «Соберитесь с духом и внимайте моим словам. Не орлы вы, а черные вороны, перестаньте стонать и каркать, не пройти нам этот безжизненный лес с таким упадническим настроением. Так недолго и погибнуть на местах, совсем негодных, умереть среди деревьев, где вороны лишь родятся». ,…… на местах совсем не годных каменный лес тем плотнее обступали нас ения он начал остывать м сковывала льдом.Посмотрели на Данко - капака соплеменники и увидели, что он лучший из всех, потому что в его очах светилось много силы и животворящего огня. «Веди нас!»- сказали ему люди, и пошли за ним, ибо верили в него. Труден был этот путь! Света не было, его закрывали высокие деревья, их ветки, как змеи, переплелись между собой, и каждый шаг стоил людям крови. Топкое болото раззевало свою жадную до поживы пасть, глотая людей одного за другим. И вновь стали роптать люди, говоря, что напрасно молодой и неопытный Данко - капако повел их, стали упрекать его в неумении управлять ими. «Ты,- сказали они,- для нас ничтожный и вредный человек. Ты повел нас на верную гибель и за это погибнешь». «Во мне есть мужество вести вас, потому я и веду вас. А вы? Что сделали вы? Вы только шли и не умели сохранить силы для долгого пути,- отвечал им Данко - капако. Но эти слова разъярили людей еще больше. «Ты умрешь! Ты умрешь!»- ревели они. А лес гудел, вторя их крикам, и молнии разрывали ночное небо. Данко - капако смотрел на тех, которых он повел за собой, и видел, что они озверели душой. Много людей стояло вокруг него, но не было на их лицах благородства, человечьи черты улетучивались. Отчаявшись, люди часто звереют душою, разуверившиеся, они хуже любого зверя, еще миг и они разорвут Данко - капако на части, и нельзя было ждать от них пощады. Тогда в его сердце вскипело негодование. «Как же так! Ведь я люблю своих соплеменников, пытаюсь вывести их из этого леса, теней и мраков, почему они так бессердечны?». А люди, услышав его крик подумали, что он рассвирепел, и, ожидая, что Данко - капака будет бороться с ними, стали плотнее окружать его, чтобы было легче схватить и убить. Поняв их намеренье, Данко - капако воскликнул: «О, великий бог Ярей, охрани меня своею мощною рукой, дай мне силы светить людям подобно северному сиянию». При этих словах он схватился руками за грудь и вырвал оттуда свое пламенное сердце. Оно горело, как яркое солнце, и весь лес замолчал, освещенный божественным факелом. И черная тьма разлетелась от этого яркого сердечного света. Изумленные люди стояли завороженные, не веря своим глазам. «Идем!»- крикнул им Данко-капако и бросился вперед, высоко держа горящее сердце, освещая путь. Лес шумел, злился, удивленно, качал вершинами деревьев, закрывая глаза от яркого сердечного света, но его недовольный шум заглушал топот идущих ног. Люди шли быстро и смело, гибли, но гибли без жалоб и слез. А Данко-капако шел впереди и сердце его, лишенное дыма, пылало, освещая дорогу. И вот лес плотный и немой вдруг расступился пред ним, и все те люди племен Миуоки, Анасази, Ацтеки, Калапуйя, Юки, Чичьмеки, Науа, Квакиутли, Хуастеки, Итца, Ингви, Тольтеки, Ольмеки, Майя, Огаллы сразу окунулись в море солнечного света и чистого воздуха. «Какое счастье!- возликовали выжившие,- Да ведь это же благословенная земля двух (американских) материков эль-ДО ра-До!». Спасибо тебе Данко – капако скандировали благодарные люди. Но Данко - капако успел лишь окинуть взором эту благословенную землю, улыбнулся, упал и умер. Тогда люди забальзамировали его тело в душистых травах и целебных кореньях и взяли с собой. А пред ними расстилалась огромная земля, в которой они нашли огромные города, совершенно пустые и брошенные, которые стояли, удивленно взирая на невиданных пришельцев. Лишь только одичавшие демоносы народности Омаксапитау, Ольмеку, Жерараку, Укуку да Кинематины, остатки от некогда цветущей цивилизации скрывались в топких болотах да высоких горах. Напоминая о том, что раньше эта земля принадлежала им. Вскоре люди заселили пустующие города и отстроили новые. А Данко капако похоронили в огромном спиральном кургане на краю обрывистой реки Браш, и был тот курган извилистым, ибо дорога, которой прошел он свой жизненный путь, не была прямой и легкой. День и ночь идут людские племена к кургану Данко-капака, и каждый бросает на его могилу горсть земли. «Спи с миром, храбрый Данко-капако»,- бросают на его могилу горсть земли кланы Ацтеков, Антов, Новахо и Чичьба. «Мы тебя никогда не забудем»,- бросают ком земли Инка, Кельтоны,Чейены, и Понка. «Пусть земля тебе будет пухом»,- скорбят Миуоки, Омеха, Вандалы, Хопи, и Зунья. «Слава твоему горячему сердцу»,- скандируют Квикаютли, Мусгоки, Цельтали, Ингви, Огаллы.

Надобно отметить, что подвиг Данко–капако навечно остался в памяти благодарных потомков, в его честь по всей стране эль-До ра-До было устроено сотни алтарей и храмов. И каждый год на ритуальном празднике оживления Данко – капако ему в жертву приносили сотни животрепещущих сердец. Но, даже оторвавшись от своих единокровных братьев Гипербореев, народы племен Майя, Итца, Анасази, Ительмены, Алгокины, Огалла и прочие не забыли, не растратили своих корней. Они так же, как и их родственики Яреи, чтили людских богов, так же, как они носили на голове плюмажи и короны из перьев, помня свое птичье происхождение от Арктиды уточки. Так же брили головы, оставляя только пучок волос, так же использовали татуировки, покрывая ими все тело, подпиливали и преднамеренно чернили свои зубы, подвешивали к носу различные украшения. Старейшины кланов носили бороды, а воины юбки. В войнах в качестве трофеев снимали скальпы с головы противника.

Оставшуюся часть пути Феникс провел в молчании, переваривая полученную информацию:

- Странно ведут себя эти люди, не зря слово люд пошло от слова лёд, общность, монолит. Таких фанатиков, рвущих сердца из своих грудей, еще нужно поискать. А в ойКумене можно не искать, не сыщешь.


                 Кампа в Ирии


- Куда мы едем,- интересовалась Кампа у Табити,- ведь нам в другую сторону?

- Заскочим на соседнюю заставу, узнаем, что и как, переночуем, а завтра будем дома.

 Соседи встретили их приветливо, накормили с дороги и тут же поведали, что у них дела неважные, за рекой шляется огромное стадо варваров, каждую ночь переходят границу, вытаптывают хлеб, воруют скот.

- А вы куда смотрели?- ругалась Табити.

- А что мы можем поделать,- отвечали ей Ализонки,- наш участок границы очень большой, перекроем в одном месте, а эти варвары тут же находят лазейку в другом месте, воруют скот, пожирают хлеб, еще даже не созревшим, нестолько съели того хлеба, как вытоптали поле…

Весть о том, что большое стадо варваров ошивается у границы, быстро облетело всю степь. Калипиды всегда такие мирные, переменились, пришли в движение. Издревле символами своего благополучия они считали хлеб, которыми так богата Ирийская земля, и соль, столь ценимую в этих краях. Хлебом, солью встречают дорогих гостей, хлеб, соль кладут покойнику на погребальный костер. Так было всегда, так будет впредь.

 Когда предрассветные сумерки опьяняют сознание, подчиняясь все сильному богу сна Гипносу, дарующему сладкий гипнотический сон, Калипиды незаметно перешли границу, окружили стойбище варваров. Из своих укрытий Ализонки прекрасно видели разыгравшуюся трагедию. Калипиды подожгли стойбище с нескольких сторон, огонь быстро охватил камышитовые хижины, разгораясь все ярче и ярче.

Сонные варвары метались в огне, не соображая, что происходит, они, видимо, по своей наивности полагали, что это небо обрушилось им на головы. А Калипиды, громко крича, врывались в стойбище, опрокидывали камышовые хижины, копьем и мечом рубили врагов на части, раскраивали черепа сопротивляющимся. Самок Калипиды выхватывали из огня и, связав веревками, уводили в ночь превращая в своих рабынь. Раненым и убитым варварам они отрывали головы, а само тело бросали в костер, туда же летели пищащие детёныши. Вскорости, они покинули это место, оставив после себя только залитое кровью пепелище да запах горелой шерсти и мяса. Подгоняемые копьями и ударами бичей шли плененные самки, эти варварши теперь будут их рабынями. И не беда, если они не проживут больше года в объятиях пылких Калипидов, граница Ирия большая, варваров много, а чтобы они не забывались, вдоль всей границы вырос частокол из отрубленных голов, устрашая своим видом непрошенных гостей.

Ализонки наблюдали за происходящим, не вмешиваясь. Все, что вытворяли Калипиды, было вполне законно и оправдано суровой пограничной жизнью, ведь никто не проливает горькие слезы, растоптав муравья или другое насекомое. Так было и в этот раз, гибли десятки варваров, чтобы могли безбедно и в довольствии жить тысячи демоносов.

 Что поделаешь, закон жизни суров - не ты, так тебя, тут уж не до щенячьей нежности.



                    Огненный конь-Бурька


Черная грозовая туча, все время трещавшая электрическими разрядами, заставляла убыстрять шаг. То и дело приходилось бичами подгонять уставших оленей и вьючных животных.

- Давайте, давайте, быстрее,- подгонял купцов Агриппа,- вот за тем перевалом стольца царя Бярьми - город Аволон.

- Как часто ты бываешь в этих местах?- интересовался Феникс у проводника.

- Иногда бываю,- отвечал он, кутаясь в беличью шубу.

- А царя Бярьму ты видел?

- Один раз видел и то издали, а вот с его детьми Манном, Манней и Мидом знаком лично.

- А правда,- допытывался Феникс,- что, за Уральскими горами снег лежит круглый год?

- Это все сказки,- отвечал Агриппа,- так может рассуждать только тот, кто никогда не был в этих местах. Зима тут и правда сурова, восемь месяцев стоит невыносимая стужа, водоемы рек и озер промерзают до самого дна, и по ним можно ездить, как по дорогам. Такие холода продолжаются в этой стране восемь месяцев, а вот летом тут красота, и вообще погода тут отличная от других стран. Когда в ойКумене начинается сезон дождей, и гремят грозы, здесь воздух наполняется белыми снежными перьями, и оттого все вокруг кажется сказочно прекрасным.

- А какие народы тут обитают?- интересовался Феникс.

- Народов и племен тут живет уйма: Гиляки и Гиксосы, Гольды и Герулы, Геркане и Манси, Мангаллы, Гриффы и обитающие внутри гор великаны Тролли. Правит ими всеми царь Бярьма, а помогают ему в этом сыновья Манн и Мання. Когда сыновья подросли, Бярьма поделил свою страну поровну, половину земли отдал во владение Манну, вторую половину Манне.

- А почему царь младшего сына обидел и ничего ему не дал?

- Потому что младший Мид ничего и не просил, он свою жизнь посвятил наукам, а именно архитектуре и градостроительству. Вот приедем в столицу Аволон, сами увидите, какую он великолепную башню построил. Смотришь на нее и удивляешься, стоит она, наклоненная в одну сторону, и, кажется, что падает.

- Как падает?- удивился Феникс.

- Так и падает,- объяснял Агриппа,- уже давно падает и никак не упадет, такой её задумал сам архитектор Мид.

Может это не задумка такая,- уточнил Феникс,- может этот ваш Мид сэкономил на фундаменте, за это его нужно сбросить в самой верхушки башни.

- Что ты, что ты,- замахал руками проводник,- разве можно преследовать чудачество, к тому же ты просто не знаешь здешних обычаев. Гиксосы считают так: все, что стало смешным, причудливым или диковинным, не может быть опасным. К тому же Мид, такой славный малый, брось его зимой в прорубь, он и оттуда выплывет с рыбой в зубах, ведь он большой ученый.

Некоторое время караван двигался по широкой, ровной дороге, мощенной желтым кирпичом, обработанные плиты были аккуратно уложены в мерзлый грунт.

- Если поторопимся, еще до захода солнца будем в городе, - подгонял проводник растянувшийся караван вьючных животных, купцов демоносов да слуг погонщиков.

И тут, в один миг, померкло низко висящее солнце, прямо под ногами всколыхнулась земля, а в небо взметнулось жаркое пламя, превратившись в черный огненный гриб. А затем вспышка тысячи солнц заслепила взор, и от её света стало больно глазам. Все, что стояло, оказалось на земле, животные сбросили своих седоков и помчались прочь, что еще больше усилило панику. У кого были ноги - бросились бежать, у кого их не было - ползли, летели и прыгали, стараясь скрыться, убежать, улететь от этого страшного места. Бежали даже те, кто ничего не видел перед собою, ибо вспышка взрыва многих лишила зрения. Агриппе, Фениксу и Гарпиям повезло, они отлежались за большим валуном гранита, укрывшим их от ярко слепящего света. Жар был несносным, он обжигал тело даже сквозь одежду, от чего она начала дымить. Горело все, что могло гореть, кругом бушевали лесные пожарища, выбрасывая красные языки высоко в небо. Через время, когда гром взрыва рассеялся, сидящие в укрытии демоносы увидели, что по дороге мощенной желтым кирпичом изо всех ног бегут воины вперемешку с мирным населением, вначале их было не много, но постепенно их поток увеличился.

Ужасное зрелище представляли собой эти несчастные обгорелые тела, которые бежали, падали и снова вставали. Так продолжалось некоторое время, а потом их поток иссяк, и путники осознали, что они остались вообще одни - одинешеньки в этом далеком пустынном краю.

- Нужно идти,- молвил Феникс.

- Да, да,- будто в бреду, отвечал проводник Агриппа, поднялся и быстро зашагал в сторону Уральских гор подальше от всего этого кошмара.

- Не туда!- окриком остановил его Феникс и рукой, увешаной драгоценными перстнями, указал в сторону столицы Аволон.

- Но ведь там смерть,- возразил проводник Агриппа,- я туда ни ногой.

- Может, и мы вернемся домой,- подал голос один из Гарпий.

- Молчи, воин!- прикрикнул Феникс,- закрой свои уста и делай, что тебе говорят, ибо твое дело - исполнять, а не рассуждать.

Поняв свою оплошность, Ксанф покорно склонил голову, пошел вслед за Фениксом по дороге из желтого кирпича. В сумерках им открылось зрелище мимо идущего лесного пожарища. Подгорев у основания, на землю с грохотом падали вековые сосны, черными мохнатыми приведениями торчали обугленные ели, по обеим сторонам дороги свирепствовал огонь. Языки пламени с треском разносятся ветром, принимая вид, как бы огненного и всепоглощающего потока. Но Феникс упрямо шел вперед, а за ним брели молчаливые воины, преступая через обгорелые трупы, которые вповалку лежали на дороге.

Феникса заинтересовал вид убиенных, некоторые из них были обугленные, а на других не удалось обнаружить никаких следов, приведших к смерти.

- Отчего же они умерли,- размышлял он, осматривая убитых,- чем их убили, может это действие яда. А может это чьи-то злобные чары, и все здесь заколдовано, камни оплавлены, деревья и трава почернели, будто их посыпали ядом. Неужели на свободу вырвался дух бездны, испепеляющий все живое своим ядовитым дыханием.

И тут пред их глазами предстало удивительное зрелище. Вдали раскинулось широкое озеро, воды которого дымились, на его поверхности плавали рыбы, будто воду кто-то вскипятил на огромном костре. А на противоположной стороне озера, на отвесной скале, на белом, как бы расчищенном фоне, выделяется гигантская фигура, напоминающая своими контурами человека или демоноса с царской короной на голове и крестообразно раскинутыми руками. Размеры ее можно было определить только на глазок, метров 70, а то и больше.

- Боже правый, всех высший Хаос, если это не сам царь Бярьма - властилин этой земли или вернее того, что от нее осталось,- подумал Феникс.

В это время из-под обломков какого-то здания выполз израненный воин, глаза которого от страха были больше ободьев колесницы.

 Схватив его за шиворот, Феникс спросил:

- Что тут произошло?

Да только бедняга не смог ничего ответить, он весь дрожал от страха, выбивая зубную дробь. Пришлось его, как следует встряхнуть.

 Когда его удалось растормошить, обьяснил- Огненный конь, Бурька, Бурька,- и трясся, как будто в него вселилось сотня трясучек.

- А это кто?- допытывался Феникс, перстом указывая на обугленный отпечаток в скале.

Расширив свои глаза, воин затрясся, и, вскричав:

- Царь Бярьма,- упал на землю и тут же умер.

- Какое же у этих Гипербореев оружие, если они способны причинить такое разрушение,- удивлялись демоносы, осматривая цикопические развалины города Аволон.

Гигантские плиты, отколовшиеся от когда-то подымающихся к небесам храмов, да стены дворцов с оконными и дверными проемами теперь зияли черными ужасающими пустотами. Город лежал в руинах, только печные трубы, обгорелые трупы и черепа с пустыми глазницами, говорили, что здесь когда-то кипела жизнь. И тут, среди этих ужасных видом развалин, они увидели живое существо, это был чудом спасшийся воин. Он так ловко перепрыгивал с камня на камень, что Гарпиям стоило больших трудов изловить его, и только когда воин понял, что бежать ему больше некуда, остановился.

- Мы купцы ойКумены и не причиним тебе вред,- объяснял ему Феникс,- ответь, что тут происходит.

- Что происходит, что происходит,- бил он себя в куриную грудь,- разве не видишь, война у нас по вашей милости. Это вы, виновны во всех наших бедах и несчастьях,- набросился он на них с обвинениями.

- Ты, наверное, контуженный, если твой язык поворачивается молоть такую чушь,- вспылил Феникс,- в чем мы повинны, объясни.

- Я, генерал Румра, обвиняю вас на том основании, что это по вашей милости в Гиперборее упал Алатырь-камешек. Знатоки утверждают, что этот камешек и не камень вовсе, а голова самого небесного морока Апопа которого Уран громовержец поразил своим перстом огненным, и будто бы он должен был упасть в ойКумене, а упал в Арктиде, вот из-за этого у нас теперь такие несчастья. Пока демоносы пытались переварить информацию, воин, сделав паузу, выжидающе осмотрел присутствующих, заглядывая каждому в очи, добавил: Это череп самого Апопа,

- Что за бред,- сплюнул Феникс,- кто тебя надоумил такой глупости.

- Это я-то выдумываю,- обиделся Румра,- да я вот как вас теперь, видел самого царя Световита.

И поведал Румра, как он с глазу на глаз повстречался с самим царем Световитом.

- Было это так,- начал он свой рассказ,- однажды у нас прошел слух, будто бы Ярии кланов Итца, Огаллы, Миуок, Анасази, Ацтеки, Калапуйя, Юки, Чичимеки, Науа, Квакиутли, Хуастеки, Тольтеки и Ольмеки, пройдя ледяную стену, ушли в страну эль-До ра-До. И будто шли они за огненным сердцем Данко - капако. А тут снова слухом земля полнится, будто бы Галлы, Гойделы, Гесаты, Голоты, Валлы, Вандейцы, Люты, Кельты, Кимры, Непры, Ободриты, Руяне и прочие ярийские кланы ту ледяную стену прорубили. Все, как один, ушли из Арктиды, и будто бы идут они за огненным скакуном Бурькой, а ведет их сам царь Световит которого у нас обзывают коровьим выродком. Вот тогда-то и решил царь Бярьма отправить меня на разведку. Иди говорит высмотри и разузнай что надумал этот коровий сын. Пошол я на свою голову. Едва сделал шаг попал яриям в руки, моих воинов уничтожили, а меня скрутив по рукам и ногам потащили к царю Световиту. Стою пред ним ни живой, ни мертвый, легкой смерти ищу, и, правда, многие из Яриев хотели мою шкуру содрать, из скальпа сшить шапку, а из черепа кубок сделать. Но к моему великому счастью, царь Световит отпустил меня и слово молвил: «Иди,- говорит,- отсюда подобру, поздорову, передай своему правителю, что мы идем на вас. Еще скажи, что я предлагаю вам сложить оружие, испить Сурину - священный напиток мира и влиться в ряды Ярийского народа. Но если вы откажетесь испить Сурину мира, тогда выходите и сражайтесь. Ты все понял?» «Да»,- отвечал я. «Тогда ступай и передай услышанное». Как только меня отпустили, я тут же бросился к царю Бярьме с докладом. Смотрю, мой повелитель в добром расположении духа, кормит из своих рук любимых желтых змей, а те жадно глотают пищу, шипят, стараясь укусить руку дающего. «Говори всю правду,- требовал он от меня,- и не вздумай лгать, если не хочешь, чтобы с тебя живого содрали шкуру». Я ему все, как есть, рассказал о том, что Яреии пожгли свои города и вступили на тропу войны. Ведет их царь Световит, он предлагает войну или мир на наше усмотрение. Затем я рассказал, что ждать их нужно завтра к обеду, ибо Световит как раз в это время собирается напасть. Выслушал меня царь Бярьма, не поверил услышанному, приказал содрать с меня скальп, раскрыть и осмотреть мозг. «Пусть знатоки посмотрят, не утаил ли он чего-либо от нас». Меня перебрали по косточкам всего, как есть, перещупали, тщательно обследовали мой мозг и нашли его сильно изъеденным во многих местах.

- Слушай,- перебил его Феникс,- ты по сути рассказывай, а всякие там медицинские заключения оставь на потом.

- Вот я и говорю,- объяснял Румра,- обыскали меня с ног до головы и ничего не нашли. Царь Бярьма поверил, что я говорю правду, ибо страх так сильно засел в моем мозгу, что его пришлось оттуда выковыривать щипцами. Простил он меня, вернул чин и звание генеральское.

- И что же ваш царь выбрал, войну или мир?- интересовался Феникс.

- Вот тут-то и произошло недоразумение, - объяснял Румра.

- Дело в том, что мнение в народе разделилось радикально, одна половина стояла за войну, а вторая готова была испить из кубка мира. «Зачем понапрасну проливать кровь»,- отстаивали они свою точку зрения, и даже сыновья Мид, Манн и Мання спорили с отцом. Царь Бярьма выбрал войну. Сыновья Мид и Манн решили пойти на мировую, испить Сурину мира. А младшенький, царевич Мання, решил по своему, собрал своих подданных и ушел на восток, решив там построить новую страну Манналу. Когда страсти в стране поутихли, царь Бярьма собрал своих генералов и стал с ними советоваться: «Как отразить нашествие Яриев и сколько у нас войск?». Мне, как штабному генералу, пришлось объяснить правителю, что в нашем войске числится тридцать тысяч закованных в железо всадников, да еще сто шестьдесят три тысячи пехотинцев, облаченных в панцири из меди, и все воины храбры, как на подбор. К тому же у нас имеется одиннадцать тысяч пращников и три тысячи шестьсот тяжелых катапульт. «Тем лучше», - обрадовался царь Бярьма,- «мы еще посмотрим, сможет ли уцелеть шкура этого коровьего выродка Световита. Какой с него царь,- ругался Бярьма,- это самозванец, у великого бога Ярея не было сына, а на этот их древний обычай - следовать за огненным скакуном, я просто плюю».

- Что это за обычай такой - следовать за огненным скакуном, - уточнил Феникс.

Но Румра будто и не слышал его слов, продолжал рассказывать:

- Наутро, когда наше неисчислимое воинство выстроилось на поле брани, царь приказал войскам разделиться. Одну половину воинов и меня, он спрятал вот за тем ущельем, приказав нам: «Не высовываться, пока я вас не позову. А остальным готовиться праздновать победу, ибо в бой вас поведу лично я». С этими словами заиграли боевые трубы, ударили барабаны, выбивая тушь. Не успели часы на городской башне отсчитать полдень, как объявились Ярии. Шли они за огненным скакуном Бурькой, а Световит восседал на нём. Увидев вражье войско, царь Бярьма взмахнул рукой, и все, как один, бросились на врага, потрясая воздух громогласным ревом, полагая, что диким криком удастся нагнать на противника страх. К сожалению, психологическая атака разбилась о хладнокровие Яриев, они стояли, не двигаясь, их ледяное спокойствие остудило горячий пыл наших воинов, и, не добежав сто шагов, они остановились. Стояли, молчали, выжидали, не решались сделать первый шаг, лишь бунчуки да знамена развевались на ветру. Тогда наш правитель взял копье и бросил в сторону врага, вызывая на бой Световита: «Эй, эй, эй, где ты, коровий выродок, выходи силенками померяться, я тебя жду!». Световит спрыгнул с огненого коня Бурьки, его тут же подхватили Ярийские божичи Велес, Один, Хорсь, Тор и Рама, а сам вышел вперёд своих воинов, ожидая врага. Он был одет в одежды из длинных орлиных перьев, а на его груди в виде бус, висело несколько осколков Алатырь-камешка. «Да это же цыпленок!»- с насмешкой крикнул царь Бярьма, подбадривая своих воинов. Будто гром, тот крик раздался: «Уходи скорей к бабам! Уходи скорее к нянькам! Я убью тебя на месте!» Только царь Световит не испугался того крику звериного, отвечал врагу без страха: «Железный меч лучше слов бесплодных и острей насмешек колких, лучше действовать, чем хвастать». И начался между ними жестокий поединок. Царь Бярьма, собираясь раскроить череп врагу, бил железной палицей, которая могла разбивать утесы. Световит, однако ж, был увертлив, быстр и ловок, увернувшись от удара, сделал шаг назад и удар пришелся не по нему, а по щиту, который раскололся на четыре тысячи восемьдесят шесть осколков. Взлетев в воздух, осколки железным дождем посыпались на наших воинов, раня, убивая и калеча. Но и наши воины были не из пугливых, они продолжали неотрывно следить за поединком, который, казалось, подходил к концу. «Смерть Яреям!»- кричали они. А наш царь в это время храбро нападал на Световита, все время целил в руку, пытаясь выбить меч. Ярийский царь защищался умело, но, казалось, не мог пойти дальше этого. Бярьма наступал, сыпал удары, при этом, не забывая обзывать противника «коровьим выродком» и многим казалось, что вот-вот настанет развязка. Световит же не обращал на его издевательства ни малейшего внимания, выжидал, выискивал, примерялся к противнику. А затем изловчившись, сделал выпад, пробив мечом кольчугу, ранил его в грудь, и тот зашатался, отскочил назад, остановился перевести боль. К такому повороту событий он явно был не готов, кровь ручьем текла по его одеждам, а боль довела его до неистовства. Казалось, вид крови привел его в еще большую ярость, ибо его железная палица, способная раздроблять утесы, с ревом и воем рассекала воздух, пытаясь достать врага. Световит же, все время увертываясь, наскакивал на Бярьму то слева, то справа. В это самое время наш царь, подняв палицу, нанес такой сокрушительный удар и если бы не чудесная увертливость Световита, то он превратил бы его в лепешку. Однако он успел увернуться, и палица, со всего размаху врезалась в скалу, ушла в скальную породу, как нож в масло, и застряла там. Световит, увернувшись от страшного удара, оказался за спиной врага стоял и наблюдал, как тот безуспешно пытается вытащить свою боевую палицу из скалы. Некоторое время он, молча смотрел на противника, а затем сорвал из своего ожерелья маленький осколочек Алатырь-камешка, горевший испепеляющим огнем, и метнул пламя ярости в нашего правителя. И тут же в небо взметнулось пламя ярче тысячи свечей. Огромный черный гриб, сотканный из дыма и огня, испепелил все живое. Все, кто смотрел на это зарево, тут же ослепли. Те, кто пытался закрыться от испепеляющего жара щитами, погибли, ибо нельзя укрыться от смерти щитом. Жар пламени, будто тыкву испек горы, превратив доспехи царя Бярьмы в оплавленное железо. Благодаря волшебной силе амулетов Алатырь-камешка, Световит и Ярии ни капельки не пострадали. Будто плащом укрыл он своих воинов, уберег их от испепеляющего жара, в этом проявилась его божественная суть, ибо тоже самое свершил бог Ярило. Колом добра и света оградивший Гиперборею от холода, мрака и смерти лютой.

- Врешь, выдумываешь,- не верил ему Феникс.

- Чтоб мне лопнуть,- клялся Румра,- я своими собственными глазами видел, как царь Световит стоял посреди огня да полымя, и можно было подумать, что это стоит жнец, пожинающий кровавую жатву, а над ним летала душа царя Бярьмы, пока не развеялась меж мирами. А затем началось бегство, мы бежали сами, не ведая куда, ибо все дороги были завалены обгорелыми трупами, бежали очень быстро, ибо за нами по пятам гнались охотники за головами. Они налетали на нас с дикими криками, резали нас, словно жертвенных животных, и пока резали, пока и отставали, а затем снова настигали и рубили. Неужели, я один, кому удалось убежать от карающей руки Яреев? - срывающимся голосом причитал Румра, ладонями утирая горячие слезы.

 Неожиданно послышался топот, крики и бряцание оружия, оживив мертвый город Аволон. Колоны воинов верхом на оленях промчались по широким городским проспектам. Это были остатки армии царя Бярьмы, неизвестно, как оставшиеся в живых, и теперь спасающиеся бегством. За ними бежали пешие, они пытались поспеть за всадниками, и на них было страшно смотреть. Это были испуганные, многоглавые мутанты с опаленными птичьими крыльями, которые им больше мешали, чем помогали бежать.

 Увидев своих, Румра радостно подпрыгнул на месте и в два прыжка оказался в числе тысяч бегущих. Единственная дорога, которой еще можно было пройти вперед, теперь была запружена войсками.

Сбросив всю лишнюю одежду, Феникс скомандовал Гарпиям:

- Все, теперь давайте по воздуху, на земле слишком опасно.

И они, взмахнув крыльями, воспарили над разрушеным городом, и полетели туда, где слышался гул рогов и бой барабанов. Это огромной черной тучей двигалась людская орда. Их боевые порядки верхом на северных слонах Мамонтах, на рогатых оленях и чудовищного вида лошадях, стремительно неслись вперед, топча копытами врагов, на ходу срезая их скальпы. Это была настоящая охота за головами, казалось, их не интересовала добыча, как таковая. На драгоценности, украшения, оружие и доспехи они не обращали ни малейшего внимание, гонялись за убегающими, отсекая им головы или же срывали скальпы, опытной рукой делали это почти молниеносно.

Подлетев ближе, можно было рассмотреть их боевые знамена, развевающиеся на ветру, и самих воинов. Даже издали можно было определить, что варвары Яреи, были высоки ростом, крепки телом с множеством голов, которые болтались привязанными к седлам их коней. Трембиты, большие трубы, изготовленные из цельных бивней мамонта, подбадривали воинов, издавая громогласный рев, от которого трепетали горы. Подлетев ближе, Гарпии чуть было не попали под град стрел, которыми их осыпали воины, а так как они никогда до этого не видели луков и стрел, то не имели представление о безопасном расстоянии, на которое можно приближаться. И только когда с десяток кованых медью стрел просвистели совсем рядом, они взлетели выше, осматривая до этого невиданное зрелище.

Огромная орда завоевателей двигалась нескончаемой рекой. Они словно мигрирующая саранча были едины в своем движении, и ничто на свете не могло их остановить.

- Мать честная, курица лесная, это же настоящая Тьму-таракань,- только и смог вымолвить Феникс, ужаснувшись их численности.

Прямо из-за туч и облаков выплыли тысячи летающих колесниц, и все они сыпали сотни стрел и огненных ядер, от которых горела и плавилась земля. Но не их численность поразила Феникса, а совсем другое.

 Он собственными глазами увидел, как по небесной радуге, на крылатом скакуне Бурьке мчался воин гигантского роста о четырех головах, своим громовым мечом он рассекал черные облака, а из рассеченных туч стремительным потоком выливалась вода.

 Гипербо-ярейские воины при виде царя Световита, восседающего на белом, как снег, коне Бурьке, из ноздрей которого извергалось пламя, приветствовали его радостными возгласами:

 - Световит! Световит!

 Всадник, пришпорив своего скакуна, мчал по небесной радуге. На самом краю вершины он остановился и, приложив к лицу руку, стал всматриваться в сторону ойКумены.



                     Кампа в Ирии



По прибытии на свою заставу, к Табити и Кампе подскочила Пансифалия и в двух словах поведали все, что произошло, за время их отсутствия:

- У нас были мужчины Калипиды, они перешли границу в поисках варваров, и, никого не найдя, удалились. Только они уехали вслед им явились незнакомые нам демоносы, по виду и одежде похожи на Каджей, они растерзали нашего варвара и еще одного пленника.

С болью и обидой в сердце узнала Кампа о гибели своего любимца, за которым она так старательно ухаживала. Варвар был изувечен и висел в виде пугала, привязанный к толстой ветке дерева, росшего на невысоком холмике, который было видно далеко во все стороны. Подойдя ближе, она увидела, что к дереву за ноги было привязано еще два изуродованных тела, у обоих была содрана кожа, которая обрывками ткани свисала с их тел. Одно принадлежало варвару, которого выходила Кампа, другие, меньшие по размерам тела, принадлежали самке и детенышу.

- Что тут происходит,- ругалась Табити,- кто посмел наводить порядки у меня дома?

- Это все чужаки, они и сейчас хозяйничают у нас на заставе.

Табити, схватив меч, двинулась к заставе, за нею проследовали остальные девушки. И первое, что она увидела, в их лагере хозяйничали чужаки. Про этих уже не скажешь, Энареи бабники. Табити сразу узнала непрошеных гостей, это были Каджи, демоносы Кавказа. А среди них выделялся один, ужасного вида демонос с изувеченным лицом, держался он гордо и своенравно, чувствовалось, что он был у них за главного.

- Кто дал вам право безнаказанно прикасаться к моей добыче?- не разбирая, кто прав, кто виноват, набросилась она на чужаков, угрожая мечом.

- Лучший варвар - это мертвый варвар,- ответил главный горец по имени Риф, в его голосе сквозил холод, во взгляде мрак, во всем чувствовалось, что он привык повелевать.

- Убирайтесь отсюда,- выдавила из себя Табити, хватаясь за оружие, ее примеру последовали остальные.

- Мы два раза не повторяем,- приказным тоном молвила она, и это была чистая правда, каждый из демоносов знал, сколь опасно связываться с девами-воительницами, которых поза глаза называли Эорпата - уничтожители мужчин.

Чужакам не нужно было повторять дважды, они ушли на восток, расположившись в роще, там, где речка Орель, сделав поворот, расширялась. Там они раскинули свой лагерь, жгли костер, старались держаться обособленно, не приближаясь к Ализонкам. Что их занесло так далеко в ирийские степи, так и осталось загадкой, ибо утром их не стало, лишь только догоревший костер говорил о том, что это были живые демоносы, а не призраки из преисподни.

И снова тишина и покой воцарились на границе Ирия, только дикие звери иногда нарушали заповедную тишину. Так же беспощадно палило солнце, так же часто и неожиданно налетали холодные грозовые дожди, унылые дни тянули за собой тишину, покой и блаженство природы.

- Смотри,- прошептала Кампа, указывая на противоположный берег реки,- какая величественная картина.

К неспешной реке, важно и благородно ступая, подошло стадо пышнорогих оленей. Впереди шел громадный вожак с развесистыми рогами. Подойдя к реке, он остановился, поднял голову, с силой втянул ноздрями воздух, потом наклонился к воде и стал пить. Следом за ним в реку вошло остальное стадо. Возле самок крутились молодые оленята, напившись, они начали резвиться на мелководье, поднимая фонтаны брызг.

- Беззаботное детство,- думала Кампа,- вот так и мой сыночек Бриарей сейчас, наверное, резвится, прыгает, скачет, словно козленок, наверное, уже большой, сколько это ему сейчас, пыталась в уме сосчитать его лета, но не успела додумать, ибо мысль оборвалась.

Внезапно вожак перестал пить, поднял голову, прислушался, а затем, издав храпящий звук, бросился в сторону. За ним вслед, умчалось испуганное стадо. Сколько не прислушивались девушки, так ничего и не услышали, только ветерок колышет траву, да пронзительно кричат суслики.

 - Может пятнистая змея плыла в воде и вспугнула оленей,- гадали они.

А тем временем яркое светило дня уже давно распростерло свои жаркие объятья, даруя тепло и надежду на мирный день. Изнуренные жарой Ализонки неспешно направились к реке, чтобы умыться, набрать чистой и необычайно вкусной воды. Гипероха шла первой, у самой воды она как бы споткнувшись, упала, и застыла на прибрежном песке лицом вниз. Кампа окликнула подругу та не отзывалась, подбежала к ней, склонилась над лежащей и ужаснулась. Лицо у Гиперохи было залито кровью. Увесистый камень попал ей в висок, проломил череп, смерть наступила мгновенно, не успев даже погасить на ее лице безмятежную улыбку. И тут же над головой Кампы просвистел еще один камень, а следом за ним полетел целый град камней, под крики и рев высыпавшей на берег толпы варваров. Свалившись на землю, она кувыркнулась, перекатилась в сторону и, вскочив, метнула в ответ свой короткий дротик. Жало пропело песню смерти, и один из варваров с пронзённым горлом свалился в реку. Кампа вскочила на ноги и, пригибаясь к земле, бросилась к своим, призывая к оружию. Над головой свистели каменные снаряды, выбивая песчаную пыль. В этот миг над её головой пролетело несколько дротиков, пущенных сильной рукой Ализонок, и в толпе варваров произошло замешательство, один из них, раненый в бок, завертелся волчком и упал в воду, течение реки понесло его, расплываясь красным кровавым пятном. Второй свалился бездыханным и тут же умер. Варвары обратились в бегство, растаяли в тростниковых зарослях также бесследно, как и возникли.

Только теперь, когда все успокоилось, Кампа обнаружила, что и она получила травму. Один из камней все же достал её, содрав кожу плеча.

- До свадьбы заживет- успокоила её Табити,- а вот Гиперохе уже свадьбы не видать, теперь она невеста заупокойного бога Ямы.

Кампа склонилась над лежащей, созерцая ее увядающую красоту. Гипероха лежала, словно спала, так прекрасно было ее лицо. Кампа рылась в памяти, вырывала из цепких объятий воспоминаний каждую мелочь, все, что связывало их вместе, ведь они были подруги. И тут пред ее очами вспыхнул яркий, призрачный свет, а затем все помутилось, лишь только смутные образы да расплывчатые видения калейдоскопом огня мелькали в глазах. Затем она ясно увидела облик Ямы - бога загробного мира, он тянул к ней свои цепкие руки, пытался вырвать её душу из еще живого тела.

- Нет, нет,- отмахивалась она от бога,- ты все перепутал, я еще жива!- кричала она ему, пытаясь вырваться и убежать.

Но Яма крепко держал ее душу, не отпуская.

- Твоя судьба связана с нашим миром,- молвил он ей, едва раскрывая рот. 

- Запомни, здесь твой дом,- показал рукою бездну загробной страны,- тут ты будешь доживать свой век, и тут же исчез, будто и не было его никогда.

- Кампа, Кампа, очнись,- слышала она где-то вдалеке знакомые голоса, кто-то звал её.

- Кто это?- думала она, пытаясь найти в себе силы и вырваться из цепких объятий бога смерти.

 А затем все пропало и растворилось в небытие. Сколько длилось это состояние, она не знала, не ведала, ибо находилась в каком-то замкнутом пространстве.

- Неужели я умерла?- было первое, что мелькнуло у нее в голове, когда сознание снова вернулось в ее тело, вместе с болью.

 Эта страшная, чудовищная боль, раскалывала голову на части. От этой нестерпной боли хотелось выть.

Когда ей удалось приоткрыть глаза и сквозь пелену тумана взглянуть на окружающий мир, первое что она увидела, было голубое бескрайнее небо, огромным куполом раскинувшееся над ее головой. Голова предательски болела, боль была нестерпимой, она усиливалась еще и от тряски. Полностью овладев своим телом, она смогла приподняться на локтях, и к своему удивлению обнаружила, что ранена. Повозка неспешно тряслась на ухабах и неровностях степной дороги, неторопливые животные, впряженные в арбу, храпя, отмахивались своими хвостами от назойливой мошкары. А её подруга Табити правит арбой, хлыстом и голосом.

- Хей-йо, Хей,- подгоняет медлительных животных.

Увидев, что Кампа пришла в себя, она радостно ей улыбнулась.

- Слава всех высшему Хаосу, даровавшему тебе жизнь,- взмолилась она.

- Что со мной произошло?- допытывалась Кампа слабым, охрипшим голосом.

- Камнем тебя стукнуло прямо в голову,- отвечала Табити,- когда мы подошли к упавшей Гиперохе, варвары снова выскочили из укрытия и забросали нас градом камней. Чудом никого не убило, только тебе первым же камнем сбило с ног, думали, что ты вслед за Гиперохой отправилась в страну без возврата. Но ты оказалась живуча, выкарабкалась с того света, хотя и была очень слаба. Мы тебя два дня травяными отварами отпаивали, но слава всех высшему Хаосу, теперь, уж точно поправишься, скоро приедем в столицу Ирия - город Гееполь, там тебя живо на ноги поставят.

Её голова раскалывалась, виски истошно болели, в ушах звенело, а в теле чувствовалось сонливость и обессиливающая слабость, из-за которой немеет шея, становятся ватными ноги. Раненой было тяжело разговаривать, и она больше молчала. Табити же, в свою очередь, была рада тому, что есть хоть с кем-то поговорить и наболтала ей всякой всячины, наврала с три короба массу смешных и страшных историй, полных удивительных приключений.

Только Кампа не всегда внимательно слушала ее трескотню, она больше любовалась степью, усеянной миллионом пестрых цветов да синеющим вдалеке, лесом. В воздухе чувствовалась влага, и животные, учуяв близость реки, ускорили шаг.

Вскоре во всю свою ширь открылась великая река Эридан, раскинувшаяся подобно безбрежному морю. Её берега, поросшие камышовыми зарослями, представляли собою раздолье для всяких речных птиц и, особенно для чибисов, которые кружились в бездонном небе, протяжно крича: «Чиб-чиб-чиб».

- Что их встревожило, наверное, хищник?- думала Кампа,- так чибисы обычно уводят хищников от своей кладки, они сначала отбегают от гнезда на некоторое расстояние, и только потом взлетают и криками отманивают врагов от яиц и выводка.

Смеркалось, Табити, остановив арбу на пригорке, быстро разожгла костер, готовила пищу. Кампа, еще слабая, нашла в себе силы подняться и теперь сидела у костра, кутаясь в войлочное одеяло. Темнело быстро, все отчетливее проступали звезды, ярким пунктиром огней обозначая границы созвездий. Это было время макушки лета и главная примечательность ночного неба этой поры, конечно же, звездопад.

Сотни ярких звездочек, прочертив в небе огненные полосы, падают куда-то в бездну мироздания, и сгорают.

- Чудно,- думала она, созерцая звездное небо,- это ж надо, сколько в космосе звезд.

 Вот прямо над головою висят созвездие Единорога, вот Весов и Скорпиона груда звезд, вон там, на востоке, видна голова Дракона, а с другой стороны светится созвездие Девы.

- Знаешь, ведь я родилась под созвездием Девы,- молвила Кампа,- сколько раз я всматривалась в его очертание и никогда не могла понять, отчего его так прозвали, ну никак оно не похоже на женскую фигуру. Табити, взглянув в бездонное небо, объясняла:

- Девой созвездие назвали еще в глубокой древности, когда мать-земля Гея была еще совсем молоденькой девушкой. Известно, что в нем расположена точка осеннего равноденствия, которая совпадает с периодом уборки урожая. Поэтому наши ящуры-пращуры всегда изображали созвездие в виде девушки, держащей в руках колосья хлеба, от того и прозвали его Девой.

Между тем, наступил самый глухой час ночи, и все вокруг переменилось, стало мрачно и таинственно, отовсюду обступила темнота, в которой угадывались какие-то движения, едва уловимая суета и только огненный круг костра отделял их от этой темноты.

Внезапно в самую середину костра упал какой-то круглый предмет, рассыпавшийся искрящимся порошком, пламя вспыхнуло необычно ярко, и от костра поднялся едкий пьянящий дым. Диким чутьем, угадав опасность, Табити вскочила, схватившись за меч, отмахивалась от мрака обступившей их ночи. Свист дротика пронзил пространство, и она, даже не вскрикнув, отшатнулась назад, схватившись руками за торчащее из груди жало, упала в костер. Кампа, превозмогая дурманящий сознание дым, пыталась дотянуться к оружию, но не успела. Чьи-то руки обхватили ее сзади, заткнув рот тряпкой, заглушили крик, не дав возможности шевельнуться. Она пыталась сопротивляться, но ее подхватили сильные руки, скрутили, связали сыромятными ремнями, надели на голову мешок. И она вновь потеряла сознание, позволив похитителям без сопротивления тащить ее обездвиженное тело.

Похитители хорошо ориентировались в темноте, не нуждаясь в факелах, рысью гнали своих онегров …

 Какое время девушка находилась в забытье, она не знала не ведала, а очнулась от того, что ее вытащили из мешка, положили на землю. Она почти задыхалась, потому что, рот был заткнут тряпкой, пыталась, но не могла рассмотреть своих похитителей, ибо сверху её были набросаны какие-то тряпки. Только уши слышали, как разбойники погалдели, поворковали и, успокоившись, легли спать. Тогда Кампа начала перекачиваться под тряпьем, и понемногу выползла. В темноте догорал костер, она перекатилась к огню, легла руками на жар, надеясь пережечь ремни. Смрадный дым от тлеющих пут и жженой плоти мутил сознание. От боли она потеряла сознание. А когда очнулась, то увидела, что над нею склонился Кадж с безобразным лицом. Он монотонно шептал над нею булькающие слова, смысл которых она не могла разобрать, а затем этот урод насыпал ей в ноздри дурманящей потравы, чтобы она не могла, ни двигаться, ни разговаривать.

Сколько времени она пролежала без чувств и движения, она не знала - не ведала. Наконец, с нее сорвали мешок, набитый дурман травой, дали выпить противоядия, и она увидела пред собою все тоже уродливое лицо, напоминающее груду сложенного мяса и костей, от этого снова потеряла сознание. А когда вновь пришла в себя поняла, что находиться в заточении. Выглядывая через узкое зарешоченное окно, смогла рассмотреть, что со всех сторон ее окружает огромное озеро, в самом центре которого одиноко возвышается железная башня.

В этой башне она и заточена, и помощи ждать неоткуда.

- Как бы выяснить, кто похитил меня, и что ему нужно? - день за днем думала девушка, сидя в железной клетке.

Но узнать это, не было никакой возможности, о ней, будто бы забыли, никто к ней не приходил, лишь изредка в железной двери отворялось маленькое оконце, через которое ей ставили миску с едой и кусок хлеба, да иногда из норы выбегала полакомиться крошками хлеба маленькая мышка. Через время эта мышка и стала её самой лучшей подругой. Кампа кормила ее с рук, разговаривала с ней и, о чудо, мышь оказалась до того смышленым существом, что вскоре выучила демонический язык. Вот она-то и поведала узнице все, что знала, а знала она многое, ибо по земле слухи распространяются быстрее, чем по воздуху.

- Кто этот безобразный злодей, что похитил меня,- допытывалась узница у мышки, и та пропищала ей удивительную историю любви...


                              Риф


- Если бы ты только могла знать, сколь многогранны бывают оттенки любви, то ни за что не стала бы удивляться своему похищению,- пропищала в ответ маленькая, пушистенькая мышка.

- Причем тут любовь?- удивлялась Кампа, прикидывая и так и эдак, вспоминая, когда она могла познакомиться с таким отвратительным уродом.

- Раньше он не был таким,- пищала мышка,- раньше царевич Риф был писаным красавцем, и ни одна демоница не могла отказать ему во взаимности. Это потом, когда умер его отец, он стал таким ужасным. А произошло это так: издревле горной страной Колхидой правили два брата Еэт и Ээт одна половина страны принедлежала Еэту вторая Ээту. День и ночь думал злокозненный Ээт, как бы ему завладеть всей страной, и надумал следующее. Послал весточку брату, дескать, наш отец лежит на погребальном одру, скорее приезжай проститься с усопшим. Когда Еэт прибыл в столицу страны, город Илдамус и склонился над телом умершего, злокозненный Ээт вонзил ему в спину острый кинжал. Столь жестоко он обошелся и с сыном Еэта, малолетним царевичем Рифом, всячески унижал его, а затем заставил съесть живую крысу, вместе с хвостом. От отвращения ребенок потерял дар речи, а жестокий Ээт сразу же захватил все земли, присвоил себе города и селения со всем движимым и недвижимым имуществом, оставив наследникам умершего самую малость, только, чтоб не сдохли от голода. Долгие годы отрочества царевич Риф рос словно немой, только игра на флейте говорила о том, что он не потерял рассудок. Еще отроком царевич поклялся, что отомстит преступнику, вернет утраченные владения отца. Только все знают, как легко юность разбрасывается клятвами и необоснованными желаниями. Время бежало, скатываясь под горку, а мечты так и оставались мечтами. Что он может сделать сам, без армии, без денег. Городок, которым он владел под присмотром своей матери, был не то, что бы большим, можно с уверенностью сказать, что он был очень маленьким. А воинов, способных носить оружие, было раз два и обчелся, так что воевать он мог разве что с мышами, которых тут водилось огромное множество.

 - Почему тебя так долго не было?- допытывался царевич у своего дяди по имени Задени,- наверное, путь был очень долгим? Год назад ты поехал к святым местам в Каменную могилу, и будто сгинул там.

- Далек путь или близок узнает тот, кто его пройдет. Горькую ягоду отличит от сладкой тот, кто поест,- отвечал дядя Задени,- в дороге напали на меня разбойники, отобрали осла, деньги, одежду, пришлось добираться пешком.

 - Вот так чудеса,- удивлялся царевич,- не уж-то не перевелись еще разбойники на свете.

 - Это не чудеса, это проза жизни,- отвечал дядя,- настоящие чудеса впереди.

 - Расскажи, расскажи,- просил Риф, сгорая от любопытства.

 - Однажды я забрался в один сад, чтобы полакомиться сладкими плодами. И вдруг слышу, кто-то идет, а так как сад был царский, а вид у меня был, скажем честно, как у последнего нищего, то я спрятался в густой листве высокого дерева. Слышу, шаги приближаются, ну, думаю, все, пропал, сейчас схватит меня царская стража, отрубит голову и дело с концом. Сижу, дрожу, один глаз закрыл, другим глазом смотрю, идут по широкой дороге, обсаженной с обеих сторон розовыми кустами прекрасные девушки, одна краше другой. Щеки у них были алы, будто облиты соком граната, а кожа золотиста, как нектар, они шли так легко, будто птицы, едва касаясь земли, и среди них я увидел такую красавицу, что не ешь, не пей, а только любуйся. Если сказать, что она похожа на месяц, так у нее губы есть. Если сказать, что похожа на солнце, так у нее глаза есть. Знаешь, кем оказалась та девушка?- спросил дядя, и тут же ответил.- Любимой дочерью громовержца Урана, царевной Реей. Вот она была бы для тебя достойной невестой,- советовал он юноше.

- Хорошо бы вначале взглянуть на девушку,- отвечал царевич Риф, а то, как насочиняют, а приглядишься ближе, посмотришь внимательнее, а там…. Пху.

- Вот, можешь взглянуть,- молвил дядя, протягивая юноше портрет, самой прекрасной из всех виденных им девушек.

 Увидев прекрасную титаниду Рею, царевич сразу же влюбился в неё всем сердцем и от любви сделался еще молчаливее. День и ночь он играл на флейте грустные мелодии и любовался портретом царевны Реи. А затем, когда любовь совершенно разъела его сердце, он на последние деньги купил золотое руно, которое могло за один день пролететь столько, сколько не пробегал самый быстрый осел и за сорок дней. Оседлав златое руно, отправился в путь, в надежде увидеть свою возлюбленную. А надо заметить, что шкура златорунных баранов была легче воздуха и если бы не тяжелое золотое убранство, то она сама парила бы над землей, и никто не смог бы за ней угнаться. Мясо златорунных баранов - это пища для самых знатных демоносов, онаа обладания их бесценной шкурой которая легче всякого воздуха за нее в Колхиде идут постоянные ра легка, сочна, а вкусна до того, что просто объедение. Не зря же их откармливают одними одуванчиками, да поят только апельсиновым соком, потому и цветом они желты, будто золотом налитые. Когда же златорунные бараны подрастают, их кормят особыми травами и воздушными сливами, а из мяса дают только мотыльков, бабочек и стрекоз, отчего они и летают так высоко. Собравшись в дорогу Риф, прихватил с собою пару, тройку верных ему воинов, оседлал крылатое руно и прилетел в столицу Ирия город Гееполь, в тот самый день и час, когда красавица Рея спускалась к ручью в окружении своих прислужниц. Наблюдая за ней из укрытия, он нашел, что царевна еще краше, еще прелестнее, чем когда он видел ее портрет. В одежде из тонкой шелковой ткани, легкой, словно паутинка, она показалась ему солнечным лучиком, чистым и ясным. А её глаза цвета бездонного неба, были точь в точь такие же, как у отца Урана. В ту же секунду царевич Риф влюбился в нее без памяти, ибо в его сердце вонзилось десяток любовных молний, выпущенных шалуном Амуром.

- Я хоть и знатного рода, только беден,- рассуждал он вслух.

А титанида Рея не из простой семьи, и мы с нею не ровня, что же мне придумать, чтобы расположить девушку к себе, все время ломал он свою голову.

 А любовь, как назло, все сильнее и сильнее разгоралась в его сердце:

- По закону царевну мне никто не отдаст, а если ее взять нечестным путем, ее кровные братья Титаны меня растерзают.

 Но и любовь не давала ему покоя, а потому он перестал понапрасну ломать свою голову, начал думать по-другому:

- Если титаны разорвут меня, то пускай так и будет, за один поцелуй моей любимой я готов пожертвовать своей жизнью.

 Юноша, не смотря на то, что был из захудалого рода, все же был хорошо воспитан, образование получил самое превосходное, знал все магические науки. Вечером он пробрался во дворцовый сад, взобрался на дерево, что росло возле окна любимой, и стал ждать. Ждет час, другой, а Реи нет. Тогда он сорвал с дерева лавровый лист, свернул его в трубочку и стал дуть. Волшебные звуки вылетали из лаврового листа, и с каждой ноткой, с каждым новым звуком, все пространство дворца наполнилось чуть уловимым ароматом любви. Эти чарующие звуки проникли в сердце царевны Реи, и та забыла о покое.

 Её мысли были приблизительно такими:

- Ведь я – царевна, и каждый день слушаю музыку, но никогда сердце мое так не беспокоилось, как от дивной музыки, струящейся из окна моего сада. Что это за музыка?- спрашивала она у своих служанок.

Но те, словно оглохли, ничего не слышали и только удивлялись.

- Это лавровые листья в саду шумят,- отвечали они.

 Время шло, а музыка была так прекрасна, так чудесна, что, в конце концов, девушка не могла больше терпеть и решила про себя так:

- Какие странные звуки издают листья в моем саду, я должна пойти и непременно увидеть дерево, издающее прекрасные звуки.

 Рея тайком вышла на улицу, пошла на звуки и увидела прекрасного юношу, дующего на листок, который издавал чудесную мелодию. Девушка ни капли не смутилась видом незнакомца, а наоборот, прониклась к нему любовными чувствами. Они обменялись друг с дружкой словами, какими обычно обмениваются влюбленные.

- Я полюбил тебя в ту самую минуту, как увидел, выходи за меня замуж,- просил влюбленный юноша.

 Рея, смутившись, рассказала влюбленному юноше, что её мать - богиня земли Гея решила выдать ее замуж и жениха уже подыскала, только он мне не нравится.

- Твоя мать - великая госпожа, ей посвящены многочисленные храмы, я преклоняюсь пред ней. Скажи ? почему она не подумала обо мне, - чуть не обиделся Риф.- Кто твой жених,- открой его имя и я не знаю, что с ними сделаю.

- Это титан Анакт- правитель Милета, великан, ростом десять локтей,- отвечала царевна Рея, и еще долго и нудно перечисляла все достоинства и недостатки жениха. Только Риф уже не слушал эту трескотню, до которой так охочи девушки, он не отрывно смотрел в глаза Реи, все больше и больше проникаясь к ней любовным чувством. А затем не выдержал и, прижавшись к ее губам, нежно и страстно поцеловал. Этот поцелуй и страстные объятья растянулись до поздней ночи. Прощаясь, влюбленные договорились встретиться на следующий день, с этим они и расстались. Рея, удалившись к себе в опочивальню, была сама не своя от чувства, доселе ей незнакомого.

- Где ты, царевна, бродишь по ночам?- допрашивали ее верные служанки.

- Да так, нигде,- с небрежной рассеянностью отвечала она,- хотела для компота собрать немного ягод, кизилу, мушмулы, ежевики.

- Ну и что, собрала?.

- Да нет, не сезон,- рассеянно отвечала она, ежеминутно думая о своем возлюбленном.

 Надобно отметить, что любовная тоска съедала и сердце пылкого влюбленного, томно вздыхая, он дул в лавровый листок, извлекая чарующие звуки. И царевна Рея, разговаривая с девушками, вдруг замолкала, выглядывала в окно, прислушиваясь. Она, и только она, знала, что это не ветер шумит лавровой листвой, это играет её возлюбленный, и от этого девичье сердце наполнялось радостью.

- Рея, любовь моя,- звал поющий листок, приди ко мне, я здесь в саду.

 Но она не могла ночью выйти в сад, и от этого сердце девушки билось учащенно, переполненное тоской о возлюбленном.

 На следующий день во дворце был пир, собралось столько демоносов со всей ойКумены, что никто и не заметил отсутствие царевны.

 А она незаметно выскользнула на улицу, бросилась в объятья своего любимого. И вот миг упоительного счастья настал, они остались наедине, жадно пожирая друг друга глазами.

- Все снять?- шепотом спросила она.

 Все, все,- шептал он в ответ, сгорая от страсти.

 Покорно сбросив свои одежды, Рея стояла вся голая, серосиреневая, с той особенностью женского тела, когда оно нервно зябнет, покрываясь гусиной кожей. Он же, холодея от счастья, подхватил ее, понес и уложил на шкуру золоторунного барана и там, при свете угасающего огня, зачаровано смотрел ей в глаза и любовался. А на утро ему пришлось бежать, ибо царевну Рею кинулись искать.

 Служанки бегали по дворцу, кричали:

- Караул! Царевну похитили! Помогите! Караул!

 Отчего во дворце случился такой переполох, какого еще свет не видывал, и впрямь, было, отчего прийти в отчаяние, не каждый день бесследно исчезает царевна.

 Прощаясь с ней, юноша клялся в своей любви, обещал, что вскоре вернется, но уже не как бедный царевич, а как знатный и могучий властелин не только Колхиды, но и всего Кавказа. С тем они и простились, на прощание Риф подарил ей своих почтовых голубей и просил писать ему чаще. Сверкнув позолотой, крылатое руно взлетело к облакам, а девушка долго смотрела ему вслед глазами, переполненными хрустальной влаги.

- Как так могло случиться, что мой возлюбленный, тот, кого я люблю больше всех на свете, влачит такое жалкое сосуществование,- думала она, и сердце ее разрывалось на части.

 С самыми честолюбивыми замыслами вернулся домой царевич Риф. Всегда такой спокойный и выдержанный он вдруг закипел, забурлил. Не имея ничего, кроме твердой уверенности в победе, стал целеустремленным и деятельным. Все в его груди пылало от любви к Рее, голова горела от множества прожектов, которые он готов был осуществить немедля. Его мать, старая видавшая виды демоница по имени Шейма, только головой качала, удивляясь переменам, которые случились с ее сыном за столь короткое время.

- Что с тобой произошло,- ворчала она,- раньше ты только тем и занимался, что похищал чужих жен и дочерей, обращая их себе в наложницы. А теперь ты продал последнее и на эти деньги скупаешь все, что только может сгодиться для войны да еще подбуриваешь мирных каджей против царя Ээта. Неужели ты и впрямь готовишься к войне?

- Да,- отвечал Риф,- я обязательно верну былое величие нашего древнего рода и приумножу его славу.

- Ну, что ж, сынок,- благословила его мать Шейма,- да поможет тебе всех высший Хаос.

 Вскоре Риф собрал вокруг себя преданых каджей, вооружил их и, чуть не каждый день, делал набеги на земли царя Ээта, грабя и убивая. Ни крутые склоны гор, ни высокие башни не могли служить помехой внезапным порывам его буйного духа. И все это благодаря любви.

 Только не та первая, великая любовь к царевне Рее были его вдохновеньем, он с новой силою влюбился теперь уже в ВОЙНУ. Преступив через одну любовь, ради которой он начал эту кровавую резню, обрел другую любовь, которая захватила его целиком. Любовь к войне, к кровавой резне, грабежи и пожары, избиение и разбой стали его потребностью до такой степени, что на трезвый ум его поступки производили впечатление сумашествия. А враги, устрашенные его безудержным гневом и мощью, прозвали его Риф - львиное сердце. И впрямь, сердце его стало чуждое к мольбам, руки не знали пощады, а голова крепче железа. Во время одного из боев, когда в пылу сражения ему сплющило шлем на голове, он со всех ног примчался в кузню и, положив голову на наковальню, крикнул кузнецу:

- Бей!

И тот ударом молота распрямил шлем прямо у него на голове, после чего он вновь поспешил на поле брани, рубил, резал и убивал, своих врагов. Его гнев был настолько необуздан, что после него оставались только трупы, камня на камне не оставалось от захваченных им городов и селений. Так метр за метром он отвоевал земли рание принадлежащие его отцу, которые хитростью и обманом присвоил себе коварный царь Ээт. И вот, когда он отвоевал свои земли, осталось отвоевать чужие, а это дело не из легких, ибо у него был достойный и сильный противник. Поначалу Риф усомнился в своих силах, но его мудрая мать Шейма успокоила сына добрым словом.

- Пока ты молодел и набирался сил, злокозненный Ээт старел, ты возьмешь его голыми руками, если только впереди своего войска будешь засевать дорогу не мечами и копьями, а золотом. Блеск этого драгоценного металла откроет врата самых неприступных крепостей.

 И, правда, вскоре по всему Кавказу разнеслась молва о том, что всякий охочий вступить в его войско получит от царевича Рифа щедрые дары и нарез земли в вечное владение. Множество воинов царя Ээта бросали своего господина и переходили на службу к Рифу. И хотя его путь не был усеян лепестками роз, скорее наоборот, их острыми колючими шипами, он день за днем приближался к столице страны городу Ильдамус, в которой словно крыса в клетке сидел царь Ээт.

 Вскоре настал день, когда многочисленное войско царевича Рифа подошло к неприступной крепости. Сердце юного царевича трепетало от предвкушения быстрой победы. Но как, оказалось, эта крепость была крепким орешком, который было не так-то легко раскусить.

- Взять Ильдамус невозможно,- говорили ему знатоки ратного дела.

- Эта крепость неприступна,- твердила молва об этом замке,- ибо это одна из самых страшных твердынь Кавказа.

 И, правда, над глубокой речной долиной, тремя уступами восходила скала, огражденная стенами и башнями.

- Это даже лучше,- отвечал им Риф,- чем труднее задача - тем доблестнее будет наша победа.

 На высотах, находящихся в выгодных местах, он приказал установить метательные машины и стал засыпать осажденных дождем из камней, огня и смерти. Чудовищные машины, осыпавшие город каменными ядрами, а также упадническое настроение, поселившееся в сердцах многих защитников, заставило их задуматься о сдаче города. В тайне от царя Ээта они предложили царевичу Рифу сдать город со всем оружием и запасами, они просили только о жизни и свободе. Риф, как и подобает великим завоевателям, тут же согласился на все их предложения. Той же ночью защитники города открыли врата, в которые, будто лавина с гор, устремились воины Рифа, и вскоре неприступная твердыня оказалась захваченной.

 Ээт и гарнизон в количестве 2 тысяч верных ему воинов укрылись в последней, самой неприступной башне и жестоко оборонялся.

 Надо отметить, им было за, что сражаться, за стенами этой неприступной башни были спрятаны несметные сокровища, а запасов еды и воды могло хватить на несколько лет осады. На требование Рифа сдать башню, враги ответии отчаянной вылазкой, перебили множество спящих воинов, сожгли сотню метательных машин, отчего в городе возник пожар и паника. Затушив огонь, Риф приказал построить четыре высокие башни, установил на них метательные машины, которые днем и ночью бросали огромные камни в осажденных. И вот настал тот миг, когда в башенной стене образовался пролом. Риф, точно голодный лев, почуявший добычу, бросил свои войска на штурм, воины ворвались в башню с такой силой, что враги были совершенно сбиты и побежали. А Риф в числе первых преследовал бегущих, сотни камней, копий и дротиков летело в его сторону, а он даже не закрывался от них щитом, пренебрежительно отнесясь к опасности.

 Опасаясь за его жизнь, верные слуги пытались остановить царевича такими словами:

- Правитель, у вас хоть и львиное сердце, но, к сожалению, не каменное. Лучше пусть все погибнут, чем вы. Всему конец, если с вами случится несчастье.

 В ответ Риф только улыбнулся и молвил:

- Царь сражается за своих воинов, воины умирают за победу.

 Не успел он окончить эту речь, как утыканная острыми шипами булава, брошенная одним из защитников башни, пробила его голову. Противно заскрежетали кости, разлетаясь во все стороны, мозги и кровь растеклись по одежде, нос, лоб, верхнюю и нижнюю челюсти оторвало от основания черепа, рога валялись по обе стороны дороги и даже ноги и руки болтались, словно плети.

 Хотя жизнь царевича Рифа висела на волоске, но он, обладая недюжей силой воли, приказал:

- Немедленно рубить головы пленным, всех умертвить,- кричал он окровавленным ртом,- казнить всех, кроме того, кто меня ранил.

 Тут же к нему подскочили санитары и унесли его с поля боя, а воины с неслыханной злобой и яростью бросились на врага, и, не считаясь с потерями, битва была выиграна.

 Башня был захвачена со всеми находящимися там сокровищами, оружием и запасами продовольствия. Казалось бы, вот она победа - живи и радуйся, но Рифу было не до праздника, а все по вине ужасного ранения.

 День и ночь самые искусные лекари колдовали над раненым, сшивая и склеивая все, что можно было склеить, причем делать операцию приходилось в огромной спешке.

 Царевич постоянно подгонял их окровавленным ртом:

- Быстрее штопайте меня, медицинские пиявки.

 Но железная булава так прочно засела в его мозгу, что вытащить ее оттуда не представлялось никакой возможности. При первой же попытке извлечь каленое железо, булава обломилась, и лекарь вытащил из черепа только древко булавы, а усеянное шипами железо так и осталось в теле.

- Оставьте её там,- приказал Риф,

И лекарь, повинуясь приказу, приладил к этой булаве все остальные органы, уши, нос глаза и волосы. Однако выздоровление не наступило, один глаз вытек полностью, лобные кости, кое-как прилепленные на голове, представляли собою сплошное рагу - месиво из костей и мяса. К тому же рука болталась, словно была привязана на ниточке, а вместо ноги ему пришлось привинтить протез, ножку от стула чистейшей слоновой кости. Все это время, пока лекари хлопотали возле раненого, войско тоже не сидело сложа руки, оно с упоением грабило город, предаваясь стихийному веселью, пировало, упиваясь победой. А Рифа резали вдоль и поперек, отпаивали горькими настойками полыни да ставили ранозаживляющие компрессы из костоеды, бузины и подорожника. И если бы не все эти процедуры, ни за что не жить ему на белом свете.

 Когда он немного оклемался, и его еще слабого на носилках вынесли из больницы, все кто это видел - прослезились, ибо лик повелителя того стоил. А он гордо, как и подобает царственной особе, возлежал в злаченом ложе, стекляным глазом наблюдая за казнью пленных врагов. Их головы так и отскакивали с плеч, а когда подошла очередь воина, бросившего в его голову булаву, он знаком остановил палача, рукой поманил его к себе и сказал следующее:

- Какое зло я сделал тебе лично, что ты меня так изуродовал?

 Тот, недолго думая, ответил:

- Ты умертвил моего отца и двух моих братьев, а теперь хотел убить и меня. Знай же, что я не боюсь смерти, мсти мне, как хочешь, я охотно перенесу все мучения, какие только ты придумаешь.

 Тогда Риф, сам не ожидая от себя подобного, велел отпустить его:

- Я прощаю тебе свои увечья, убирайся прочь!

 И тут же велел развязать ему оковы, отпустить, а в придачу ко всему, дать ему столько золота, сколько он сможет унести. Такого от Рифа не ожидал даже пленник, а уж свои и помыслить о таком не могли.

- Наверное, это последствия контузии,- решили воины.

 А пленник грязно выругался:

- Гак, Мак, Брак, в твой стеклянный глаз, плюнул и гордо удалился прочь.

 Только далеко он не ушел, за углом соседнего дома его поджидало полсотни воинов, которые содрали с него кожу, а тело разорвали на мелкие кусочки, которые тут же бросили на съедение собакам. Срубив последнюю голову, воины устроили пир, какой редко, где увидишь. Все радовались победе, упивались хмельным счастьем, выкрикивая здравицы царю Рифу.

 И надо отметить, что Риф был на седьмом небе от счастья, оно и не удивительно - ведь он теперь являлся полноправным правителем Кавказа.

 Вот только одна беда омрачала триумф победы. Сколько он ни пытался смотреть на себя в зеркало, всюду видел одно и то же, страшное изуродованное лицо, хоть так крути медное зерцало, хоть эдак, всюду одинаково страшно.

- Если девушка тебя любит,- успокаивала сына мать Шейма,- она примет тебя любого. Езжай, все у тебя будет хорошо.

 Отослав к Рее почтового голубя с запиской:

- Жди, скоро буду, твой Риф, царь всея Кахетии, Колхиды, Иберии и прочих, прочих Кавказских земель.

 Царевна Рея, прочтя письмо, чуть не упала в обморок от счастья, и всю следующую неделю грезила, мечтала о встрече. Всю ту неделю она денно и нощно жужжала матери Гее, что скоро приедет её суженый, писаной воды красавиц и прочие, прочие хвалебные слова в его адрес.

 И вот в один из дней, когда терпение буквально распирало царевну Рею, она услышала стук подъезжающего экипажа.

- О! Это мой любимый,- радостно воскликнула она, хлопая в ладоши,- Мама! Мама! Скорее сюда,- звала она богиню Гею,- это мой жених приехал свататься!

Богиня Гея с подобающим ей величием сидела в царственном троне, а рядом на троне отца Урана сидела царевна Рея, румянясь лицом, сгорала от предвкушения счастья.

 Дверь царственных покоев отворилась, и в нее с низким поклоном вошел посланец и произнес:

- Правитель всея Кавказа царь Риф желает войти.

- Пусть войдет,- дала согласие богиня Гея.

И через миг в гулких коридорах дворца послышались скрипучие шаги Еть-еть, Еть-еть, Еть-еть, какие обычно издает писклявая табуретка.

 Глаза царевны Реи светилась радостью и счастьем, еще бы её жених не только знатен и богат, но еще молод и красив. Но каково же было удивление всех собравшихся в тронном зале дворца, когда вместо писаного красавца вошло что-то ужасное с головой, не поддающейся описанию своим уродством.

 - Это и есть твой жених?- спросила богиня Гея, удивляясь выбору дочери.

 А та сидела вся не своя, бледная и ужасно растроенная.

- Где мой Риф, что ты, жалкий урод, сделал с моим любимым?- только и смогла выдавить из себя царевна.

- Это я, твой Риф,- пытался оправдываться чудовищного вида урод.

- Нет, этого не может быть,- рыдала оскорбленная в своих чувствах девушка,- ты подлый колдун и самозванец. Я не хочу видеть тебя,- чуть не кричала она, впадая в истерику, какая всегда присуща романтичным и влюбчивым натурам, коей несомненно была царевна Рея.

- Да,- молвила богиня земли Гея,- кажется, красота сегодня решила не спускаться к нам на землю.

- Я - твой любимый,- твердил Риф, оправдываясь,- а это,- показал он свою костяную ножку,- последствия контузии.

- Я не верю тебе, подлый оборотень,- только и смогла выдавить из себя Рея, лишившись чувств.

 Риф еще пытался что-то сказать, только богиня Гея остановила его.

- Довольно и того, что мы видим,- не будем больше задерживать любезного гостя.

 С этими словами она приказала гнать его со двора цепными псами, травить самозванца драконами.

- Атуй его, Атуй!

 Час спустя Риф и его верные воины, чудом избежав острых драконьих зубов, мчали во весь опор по широкой Ирийской степи, спасали свои шкуры.

 А надобно отметить, что погоня за ними была устроена нешуточная. Повозка, впряженная резвыми онеграми, гулко подпрыгивала на ухабах, неровностях проселочной дороги, отчего Рифу было еще тоскливее.

 Сколько он не смотрелся в зеркало, всюду видел одно и то же, хоть так крути медное зерцало, хоть эдак - всюду одинаково страшно.

- С такой мордой править страной,- думал он,- еще можно, а вот свататься, да еще к титаниде Рее, больше не стоит по той простой причине, что и на порог не пустят такого женишка. Но что же мне делать,- думал он, размышляя над сложившейся ситуацией. Дома все знают, что я поехал жениться, а приеду без невесты, ведь засмеют же.

 И тут на одном из ухабов, когда повозку подбросило особенно сильно, его осенила одна удивительная догадка.

- Если нельзя обладать оригиналом, нужно раздобыть копию,- решил он,- объеду всю землю, загляну в каждую щелочку, но разыщу деву, как две капли воды, похожую на царевну Рею и даже краше.

 Вот так в своих странствиях Риф случайно наткнулся на Кампу, которая ему показалась еще краше царевны, её извивающиеся змеиные волосы и пьянящий запах, пропитанный флюидами любви, буквально свел его с ума.

- Все,- решил про себя Риф,- кажется, я влюбился в эту девушку с первого взгляда.

 Некоторое время он тайком, издали присматривал за нею, примеряясь, как бы её лучше украсть. И вскоре ему посчастливилось. А когда девушку нежно усыпили дурман травою, он гнал повозку во весь опор, спешил дамой, опасаясь погони, ибо ему все время казалось, что за ним по пятам гонятся Амазонки, а им как известно в руки лучше не попадаться. 


                     Погоня


 Долго ли, коротко ли летели они, не оглядываясь, ибо им все время казалось, что за ними по пятам гонятся охотники за скальпами. Холодные, злобные Гипербореи. Лететь пришлось быстро, это уже походило на бегство, ибо медноперые стрелы свистели в воздухе, пролетая совсем рядом. Гарпии пытались бросать свои дротики, отстреливаться, но Феникс окликнул их.

- Бросьте это занятие, убегаем,- и они помчались быстрее ветра.

 Погоня длилась очень долго, когда варвары отстали, никто не знал, не ведал, ведь они летели, не оглядываясь. Но когда совершенно выбились из сил, Феникс дал знак, и они зависли в воздухе, переводя дыхание.

- Хух,- переводя дыхание, молвил Феникс,- чуть было не сцапали нас эти А-А- Арии,- по слогам выдавил он из себя,- слава всех высшему Хаосу, пронесло.

 Только рано он радовался, ибо к своему ужасу увидел, что погоня продолжается.

- Сматываемся,- в один голос вскричали перепуганные демоносы и вновь бросились спасать свои шкуры.

 Погоня приближалась. Сзади настойчиво слышалось толи карканье, толи скрип несмазанного колеса, что-то трещало и гремело, настигая их. Эти страшные звуки придали сил, и начались догонялки. Они-то взлетали к небесам, заметая свои следы, то вдруг припадали к земле и летели между деревьями, а затем снова взмывали к небесам, прячась в кучевых облаках. И все это время что-то ужасное и сгорбленное тянуло к ним свои костлявые пазуры, а оскаленная пасть изрыгала клубы сизого дыма. Но что это, рассмотреть было невозможно, ибо каждый из нас, наверняка, знает - сколь велики коготки у страха.

Преследовавшее их чудовище летело на очень большой скорости, только благодаря тому, что демоносы были проворней и все время маневрировали, оно не смогло их поймать. Дымчатая, низко висящая над землей туча, укрыла беглецов с головой, даруя надежду на спасение. Но каково же было их удивление, когда, пролетев тучу насквозь, они лоб в лоб столкнулись с огромным животным, которое неотрывно глядело им в глаза своими желтыми немигающими очами, гипнотизируя взглядом.

 Зубастое чудовище, трещало:

- Кыры, кыры, кыры, кыр,- выпуская из ноздрей клубы чарующего дыма, от которого они оцепенели и будто зачарованные смотрели глаза в глаза чудовищу, подвластные гипнозу.

 А когда их члены совершенно оцепенели, и они зависли в воздухе, будто паутинка, поддерживаемая ветром, горбатый Аист затрещал, довольно вздымая к небу свой клюв, выпустил облако розового дыма.

- Ну, хватит Метла, навоняла дышать нечем,- ругаясь и размахивая своими костлявыми ручонками, проквакало сгорбленное существо, восседающее на спине гигантской птицы.

 Наездница, оседлавшая крылатого дракона, оказалась на вид древней, сморчкоподобной старушкой. Будто гриб после дождя, встала она на свои ножки и с треском, распрямив спину, прикрикнула на птицу: Вот и пища нам на обед, выбирай себе любого, а этого не тронь, этого я сама замариную с ежевикой и мочеными яблочками,- шамкала беззубым ртом старушка, указывая своим костлявым пальчиком на Феникса,- уж больно аппетитный птенчик.

Демоносы, опьяненные розовым дымом, не могли сдвинуться с места, колдовской туман застилал им очи, сковывал волю, заставив повиноваться, но к их великому удивлению, совершенно не лишил разума, не отобрал речь и чувства. То же самое происходит с животными, попавшими под гипноз удава, все понимаю, знают, что живьем лезут в глотку, а ничего поделать с собой не могут, одним словом - гипноз.

 Необъяснимая вещь этот природный гипноз, сковывающий волю, подчиняющий своей власти. Но это природный гипноз, а ведь бывает же и колдовской.



                Шеймина мать



Отказавшись от воды и еды, пленница чахла прямо на глазах.

 С каждым днем ей становилось все хуже и хуже, и вскорости она превратилась в живого покойника, хотя при всем при том оставалась такой же ослепительно прекрасной. Риф не на шутку был встревожен ее душевным состоянием, испугавшись, что девушка погибнет от жара, который охватил все ее тело, собственно ручно отпаивал ее снадобьем, которое варила ему мать Шейма.

 Но сколько он не старался, исцеления не наступало. Тогда его мать Шейма решилась прибегнуть к последнему средству.

- Слушай,- сказала она сыну,- даже если девушка выздоровеет, то при виде твоего обличия, вряд ли жизнь ее будет краше смерти. Тут нужно особое лекарство, наговоренное на любовь, выпив которое для нее кроме тебя, никого на свете не будет краше, и, кажется, я знаю, где раздобыть такое снадобье. Отправляйся-ка ты к моей матери, она как никто другой знается на всяких заговорных чарах, ибо ей подвластны все семь пределов мироздания. Если она захочет, то одним только мановением ока, сведет небо и землю воедино. Езжай к ней и не мешкай, ибо девушка очень слаба.

 Ни минуты не мешкая, Риф отправился в путь и через несколько дней достиг цели. Смотрит, посреди черного озера стоит остров, именуемый Суликия, а на нем башня вся из черного камня, на ее черной вершине стоит черный дворец, в черном дворце на спине черного дракона сидит черная пречерная Шеймина мать.

 - Это ж надо такое увидеть,- в душе ругался царевич Риф, ибо надеялся увидеть знаменитую колдунью, о которой столько слышал.

 А увидел сгорбленную старуху, с лицом, вдоль и поперек изрезанным морщинами, которая варила суп из недозрелой капусты, положив в него ошметок сала и телячьи почки. От варева исходило жуткое зловоние, на которое старуха не обращала ни малейшего внимания. Хозяйке, вероятно, не было еще и пяти тысяч лет, но на вид она казалась в трое старше. Некоторое время она жевала телячьи почки, громко причмокивая, а когда, наконец, ей удалось все это прожевать и проглотить, она недовольно сплюнула на пол.

- Пху, не люблю варёное,- шамкала она себе под нос.

А затем подошла к столбу, к которому длинной верёвкой был привязан пленный демоносик, погладила его по рогатой головке.

- Ух, какой ты у меня жирненький, упитанный,- нахваливала его старушка. А демоносик, будто предчувствуя беду, хнычет, блеет по-козлиному, упрашивает бабусю:

- Отпустила бы ты меня домой, к отцу к матери,- и глазки его переполняются слезками.

- Какой же ты у меня очаровательный малыш,- шепчет она, поглаживая его по мохнатой холке.

- Отпустите меня, бабушка,- просит малютка,- ведь я не сделал вам никакого зла.

 Шеймина мать задумчиво посмотрела в глаза бедного демоносика, ответила:

- Какой же ты у меня милашка !- и отгрызла ему голову.

Вначале Рифу показалось, что он сходит с ума, так потрясло его увиденное. Он стоял и не мог произнести ни звука, лишь только ужасался потрескиванию и хрусту, это исчезало, перемалываясь в клыкастых челюстях, младенческое тельце демоносика. Довольно похлопав себя по животу, старушка снова подошла к котлу с варевом, ложкой зачерпнула содержимое и принялась пробовать бульон. Некоторое время Риф не решался высунуться из укрытия, ибо смятение охватило его тело и долго не отпускало. Но затем мужество снова вернулось в презренную обитель его тела, он подошел ближе, почтительно склонился перед старухой и поднес ей сундук, полный россыпи золотых и серебряных монет. Черный дракон, учуяв чужака, заерзал по земле своим хвостом, нервно царапая когтями камни, открыл пасть, оскалив желтые зубы. Появление Рифа стало полной неожиданностью для старухи. Черная ложка выскочила из ее рук, и, подпрыгивая по каменным ступеням, убежала прочь.

- Куда ты, несчастная,- прошамкала старуха беззубым ртом.

 Но затем махнула в сторону ложки рукой, строго взглянула на незнакомца, спросила:

- Эй, несчастный, кто ты такой и зачем пришел в мой дом, откуда живым хода нет.

- Я счастливый,- отвечал Риф,- что добрался сюда, несчастен тот, кому сюда хода нет. Дорогу сюда мне подсказала твоя приемная дочь Шейма.

 Услышав имя дочери, Шеймина мать радостно улыбнулась и воскликнула:

- Я ведь знала, что кто-то придет, вот, смотри, как дрожит мой большой палец,- протянула к Рифу свой большой палец,- он всегда дрожит на погоду. Как там моя любимая доченька, сколько веков я о ней ничего не слышала, хорошо, что ты пришел, расскажи, как она живет.

- О, владычица семи пределов,- почтительно склонил пред нею свою голову Риф,- меня прислала к тебе за помощью моя мама Шейма .

И он все, как есть, рассказал старухе.

 А та, внимательно выслушав, молвила:

- Трудное ты мне задаешь задание, без любви полюбить невозможно, нет таких приворотных чар, чтобы в здравом уме, в трезвой памяти, влюбить в себя нелюбимого, но я попытаюсь тебе помочь. Порывшись у себя за пазухой, достала тугой узелок приворотного зелья, развязав его бросила в огонь сноп вереску, семя хлопка и горчицы, приговаривая:

- Три - не тройка, девять - не девятка.

 Стала смотреть, как все это полыхает.

 Удостоверившись, что огонь горит ровно и неслышно, принялась прыгать возле огня, выкрикивая какие-то неясные и мутные слова с нелепыми окончаниями:

- Птырык-шмырык, птырык – шмырык,- шлепала она губами, словно обезьяна, грызущая раков.

 Риф долго смотрел за тем, как костлявая старуха исполняет танец живота и бедер, спросил:

- Ты поможешь мне или нет?

 Но та, не обращая внимания на вопрос, принялась метлой толочь воду в котле, приговаривая все те же непонятные и мутные слова с нелепыми окончаниями:

- Птырык-шмырык, птырык –шмырык.

- Так ты поможешь мне или нет?- уже настойчивее спросил он.

- А я чем, собственно говоря, тут занимаюсь,- уже на понятном ему языке ответила Шеймина мать,- если тебе что-то не нравиться, иди отсюда и не путайся под ногами.

 - А как же снадобье?- с мольбой в голосе запричитал Риф.

- То-то же,- радостно потирала руки старушка,- нужна еще кому-то моя волшебная сила,- протянула ему флакон зеленого стекла с дурно пахнущей жидкостью, приговаривая,- будешь поить ее вот этим снадобьем.

- А поможет?- с опаской допытывался Риф, искоса поглядывая на жидкость, по цвету и запаху напоминавшую яд тарантоватого Шершня.

- Это заговоренное лекарство «от любви до ненависти»,- отвечала старушка,- его нужно принимать три раза в день по две капли, и она будет твоя.

- Неужели поможет?.

- Должно помочь,- отвечала Шеймина мать,- а там, как бог даст, а теперь убирайся, топнула ногой, хлопнула рукой и тут же какая-то неведомая сила подхватила Рифа и умчала прочь. Вернувшись домой, он долго и нудно отпаивал Кампу любовным снадобьем, надеясь на исцеление, а той становилось только хуже.

- Что делать?- советовался он с мамой.

Теперь уже Шейма сама отправилась к своей матери. Время предательски отсчитывало минуту за минутой, часы растянулись до размера вечности, а Шейминой матери все не было.

 Риф уже отчаялся ждать, когда, наконец-то, блеснула молния, с неба раздался громовый глас, и среди ясного дня наступила густая, вязкая тьма. И тут же из этой вязкой тьмы сгустилась фигура Шейминой матери, в руках у нее блестела склянка с черным порошком.

 Подойдя к девушке, старуха некоторое время рассматривала её.

А затем вытащила из своих волос медную булавку, произнесла заклинание:

- Дух ивбюл, явись. Дух ивбюл, явись,- тут же вонзила в сердце девушки иглу, посыпая ее черным порошком.

 Но что это! И медная игла, и черный порошок в один миг вспыхнули ярким пламенем, руки колдуньи задрожали, она уронила склянку и с криком ужаса, бросилась бежать.

 Но Риф догнал ее и, схватив за волосы, спросил:

- Что произошло, разве ты не в силах мне помочь?

 Шеймина мать, обливаясь холодным потом, шептала, указывая на девушку:

- Она сильнее меня. Она - великая демоница, берегись ее. Она - твоя погибель. Она - погибель нашего мира. Сердце этой девушки таит в себе погибель нашего мира.

 Но от прежней любви ее я излечила, теперь она твоя, махнув платком колдунья растворилась в небытие. Лиш в зыбком и вязком воздухе еще некоторое время висели пророческие слова предсказания. Берегись ее, она - твоя погибель. Она - погибель нашего мира.

 И тут же чья-то нежная, почти невесомая рука легла на плечи Рифа.

 От неожиданности он буквально отскочил в сторону, стоял и зачарованными глазами смотрел на прекрасную девушку, на все те перемены, которые случились с нею. И, правда, случилось чудо, девушка, до того холодная, безжизненная, выздоровела. Перегорела душа, исцелилось тело, любовь вспыхнувшая в ее груди, горела искрящимся огоньком страсти. Будто легкая, невесомая пушинка парила она в воздухе, не касаясь земли.

 Приблизившись к юноше, она нежно прижалась к его груди.

- Любимый мой шептала Кампа прижимаясь все сильнее и сильнее.

- Уж не сон ли мне снится,- думал он,- такая перемена, просто жуть.

А девушка все сильнее, и сильнее прижималась к нему, осыпая страстными поцелуями, и тут в сердце Рифа вонзилось острое любовное жало, а затем жар страсти охватил его тело, разгораясь все сильнее и сильнее.

 Вот, что значит любовные чары, а вы говорите гипноз…….


                    Болотные кровопийцы.


Да уж! Гипноз - это великая сила, с этим вряд ли кто поспорит, а уж Феникс и подавно.

 Загипнотизированый он буквально висел между небом и землей, колдовские чары совершенно сковали его волю. То же самое происходит с животными, попавшими под гипноз удава, они все понимаю, знают, что живьем лезут к нему в глотку, но поделать ничего не могут.

 В призрачном свете луны и далеком мерцании звезд он отчетливо видел лицо старушки. Худые вытянутые щеки, дряблый подбородок, почти соприкасавшийся с висящим вниз носом, когда-то зеленые, но теперь выцветшие глаза с очень короткими красными веками, блистали в ночных сумерках, будто глаза зловещей птицы.

 Не может этого быть, точно такиеже глаза я видел у Тешши,

 мелькнуло в его сознании, и будто озарение молнии оживило скованную гипнозом волю. 

- Да ведь это же её родная сестра. Еле-еле найдя в себе силы, Феникс собрался с духом, молвил:

- Постой, бабуся, нас кушать нельзя, мы тебе от сестры весточку притаранили.

- От какой еще сестры,- булькала себе под нос старушка,- так я тебе и поверила.

- Тебя ведь Ягой зовут?- допытывался он.

- Раньше звали Ягой, теперь зовут зовуткою, а величают уткою. А вот, кто ты такой мне не ведомо!

 Феникс, пересилив себя, дотянулся до ожерелья, висевшего у него на шее, и протянул его бабусе:

- На вот, возьми, это тебе твоя сестра Тешша передала …..

- Что ты там стрекочешь, будто кузнечик,- ворчала старуха,- тоже мне придумал, от моей сестры, где это видано, чтобы моя сестра с такими поганками связывалась.

- Вот, посмотри,- протягивал ей ожерелье,- это твоя сестра через нас тебе привет передает.

- Что ты там мне показываешь,- бурчала старушенция,- ничего не вижу, ничего не слышу, да и знать ничего не хочу, лета-то мои немаленькие, все что знала, позабыла, а чего не знала, то мне без надобности.

 И все же, протянув свою костлявую руку, ловко подцепила ожерелье, приблизив к своему носу, что нюхала, втягивая воздух.

- Да, похоже, не врешь, от сестрицы Тешшы подарочек. Так и быть, тебя милок, не трону, а насчет вас,- она обратилась к Гарпиям. Одного пусть Метла слопает, а второго я сама приласкаю, и ехидно расмеявшись, топнула костлявой лапкой по спине дракона. Аист невольно распрямив крылья, вильнул распушенным хвостом.

 Бабка зашаталась, замахала руками, прикрикивая:

- Тише, тише, проклятущий.

 Но не смогла удержаться. Упала на спину, скатилась на хвост и, провалившись между перьями, начала падать, хватаясь за хвостовое оперение. Так, утопающий хватается за пёрышко голубя, парящее над водою.

 Застрекотав от боли, Метла клюнула старуху, и та, вырвав из хвоста клок перьев, полетела вниз, размахивая когтями, будто крыльями.

- Угробил таки бабку, проклятущий, неслись в ночи грязные ругательства.

 Только всплеск воды говорил о том, что она не разбилась о землю, а угодила в топкое болото. Над болотом царил зловещий полумрак и полное безмолвие, изредка нарушаемый жалобным криком испуганой птицы да заунывным кваканьем болотных квакш. В сумеречном свете луны было отчетливо видно бабку, барахтающуюся в болотной грязи.

- Буль, буль, тонуль,- булькала бабка болотной жижей, пытаясь выбраться из топкой трясины.

 В отблесках большой холодной луны болото блестело зловещим отблеском огня, то там, то здесь торчали одиноко стоящие древесные пни, густо поросшие лебедой и чертополохом. Над этими пнями роились полчища комаров да мошек. Вдруг, одиноко стоящий пень, изъеденный короедом и шашелем, отворил свои очища, которые тут же вспыхнули зеленым фосфорическим свечением, и узрев добычу радостно оскалил зубки.

- Это ж надо такое увидеть,- думал Феникс, рассматривая древесное чудовище,- со стороны посмотреть – пень – пнем, а на самом деле - хищник.

Если смотреть на него сверху вниз, а он смотрел на это древесное пресмыкающееся именно оттуда, то он ему представился вилкой или циркулем на двух длинных и тонких ногах. Походка его была медлительной, ползущей, а если пень начинал спешить, то казалось, что он притопывает ножками, радостно выбивая баклуши. С такого далекого расстояния рассмотреть сколько в его трухлявом рту не доставало зубов, не представлялось возможности. Но шея у него была длинная, как у страуса, а кадык выдавался так, точно готов был броситься на еду и порвать ее в клочья. Щеки пня были украшены редкой болотной растительностью, борода и усы длинными, оттопыренными в разные стороны, наверное, от страха перед находившимся по соседству зубастым ртом, который все время грозился съесть их от великого голода. Его руки-крюки, обтянутые дряблой лягушечьей кожей, болтались, как высохшие коряги. Вытягивая паучьи ноги-корни, пенек брел болотом, шаг за шагом приближаясь в бабке, которая безуспешно пыталась выбраться на поросшую мхом кочку.

 Поросший поганками нос пенька, постоянно принюхивался, а рот скалив острые зубы, хихикал и бормотал, гортанно умирающим голосом:

- Попалась-таки, птичка, ха, ха, ха.

- Ты что, трухлявая колода,- причитала старуха,- совсем ополоумел,- это же я, Яга.

 Да только пень будто и не слышал, безостановочно подбирался к старухе, приговаривая:

- Переходит, переходит, мое!

 И тут бабка возопила, не своим голосом:

- Я тебя перейду, поганка тебе в глотку. Метла, Метла, выручай.

- А как же эти,- трещала Метла, вытянув шею.

- Спасай скорее,- кричала бабка, ибо пень уже тянул к ней свои руки - крюки.

- Нок, Нок, опомнись, что ты делаешь, глухой лешак,- кричала она пню,- это же я, твоя Ягуся.

 А тому хоть бы хны, тянет к бабке руки-крюки, приговаривая:

- Переходит, переходит, мое!

 Метла, послушная зову хозяйки, мигом спланировала вниз, раззявив зубастый клюв пыталась клюнуть трухлявый пень.

 А тот зря, что глухой – услышал.

Зря, что слепой – увидел.

Ничего, что неповоротливый - увернулся и, прыгая с кочки на кочку, помчался по болоту, убегая, а за ним по пятам вышагивала Метла, раз за разом клюя его своим красным носом.

 С каждым точным ударом пенек высоко подпрыгивал, убыстряя свой бег.

- Спасите, помогите, тону,- орала не своим голосом бабка, сплевывая болотную жижу.

 Ее крик вывел из гипнотического ступора демоносов, и они, спланировав к земле, провалились в топкое болото. Так, что вначале Гарпиям пришлось вытаскивать Феникса, а уж потом, помогать бабке, которую тащило в свое ненасытное чрево топкое болото.

 Бабка, чувствуя скорою погибель, кричала не своим голосом:

 - Спасите, соколики, вовек не забуду.

 Феникс бросил ей длинное ожерелье, и та схватила его, будто спасительный круг. Ухватившись и поднатужившись, они с огромным усилием выдернули бабку из трясины, уже почти поглотившую её.

 Яга обессилено села на кочку, отряхиваясь от грязи, мхов и лишайников:

- Век не забуду,- причитала она,- а ему, пню подколодному, я это еще припомню, он у меня еще горькими слезами умоется.

- Кто он такой,- допытывался Феникс,- сколько живу, никогда такого чуда не видывал.

- Это Нок - кровопийца болотный, не прокормишь его ненасытного, сколько гибнет в болотных омутах живых тварей, а ему все мало, тянет и тянет в трясину и там пьет их кровушку, высасывает душу. Все эти пни, колоды - представители древнейших форм жизни. Было время, они правили этим миром, но, слава богу, повывелись, теперь их редко, где встретишь, хоть и деревянная у них душонка, а все же плотоядные, мясом питаются.

 - А как узнать такого Нока - выспрашивал Феникс у бабки, опасливо оглядываясь по сторонам.

- Узнать его очень непросто, он может приобретать любое обличие, превращаться во все, что угодно. Иногда - это половина лодки, в воде притопленная, или половина дерева, вот как теперь, пенёк. Он может превращаться во все, что угодно: в золото или драгоценные каменья, лишь бы приманить путника и затащить в болото. И если кто коснется такого предмета, он сразу же получает над ним власть и топит беднягу. Особенно жаден Нок до маленьких детей. Однако, особо опасен Нок после захода солнца. Бульканье, урчание болот - это верный признак того, что Нок тут, ждет, высматривает, а когда жертва поймана, он кричит: « Переходит, переходит, мое». Поэтому, приближаясь к любому водоему, невредно сказать:

- Нок, Нок, ты - пенек,

 игла в воде – мухоморы в бороде,

 ты утонешь, я плыву.

 Но лучше всего от Нока сразу чем-нибудь откупиться, хотя бы вот этим ожерельем, которое вам подарила моя сестра.

- Так вы, бабушка, теперь верите, что его передала ваша сестра Тешша.

- Да я вам, соколики, с первой минуты поверила, просто проверить вас получше хотела.

 В это время, перепрыгивая с кочки на кочку, совсем рядом промчался Нок, что-то завывая и выкрикивая. А за ним бежала Метла, пытаясь клюнуть его в темя.

- У, чурка деревянная! - грозно махала ему кулаком бабка. - Дай ему, Метла, дай. 

- Не уж то съел бы он Вас? – допытывался Феникс у Яги.

- Вряд ли, подавился бы костями - отвечала старуха язвительно хихикая.

- А дракон твой Метла не кусучий, - а то выглядит очень устрашающе.

- Что ты, милок, Метла - сама душечка, она из породы костоперых Аистов. Мать его из гнезда вытолкала, уж очень он видом был страшен, а я подобрала, выкормила, теперь он совсем ручной. Бекой его все кличут, имя у него такое – Бека, а я его Метлой называю, непоседа, кругом лезет, ну настоящее помело.

- Слушайте хлопнула в ладоши бабка Ежка, что это там за северными горами такое бахнуло? Я аж с печки свалилась, - чуть все кости не растеряла. В окошко выглядываю, ничего не видать, никак мир земной перевернулся. Думаю, может опять Алатырь-камешек к нам свалился, чтоб ему пусто было, такого натворил, в голове не укладывается. Из дому выскочила, смотрю - зарево над горизонтом восходит, будто второе солнышко, и гриб огненный прямо из-под земли вырос. Ну, думаю, царь Бярьма чудит, или мне все это спросонок померещилось.

- Не померещилось, бабуся, все так и было подтвердил Феникс, так рвануло, что даже скалы оплавились. А царя Бярьмы больше нет, уничтожил его царь Световит со своими А-а- ареями.

- Да, - с грустью в голосе молвила старушка, - такого демоноса загубили, чтоб им пусто было, я же его с малых лет помню, славным мальчонкой рос царь Бярьма. Это потом он очерствел, стал кровожадным, а так просто душка. Метла, давай сюда, - вскричала не своим голосом бабка, - сколько я буду в этом болоте куковать.

- Кыр, Кыр, - трещал в ответ Метла, продолжая погоню.

- Да брось ты этого пенька трухлявого, полетели домой, носастая.

Метла, оставив Нока, в два прыжка оказался у своей хозяйки, услужливо подставив ей спину. А та старуха старухой, но не по годам прыткая, раз-два и уже уселась на широкой спине, раз-два руками за шею держится.

 Феникс махал своими крылышками, но взлететь не мог, только жалко подпрыгивал между болотными кочками, объясняя: 

- Промок до последнего перышка, грязью перья забило не долечу.

- Долетишь,- успокоила его бабуся,- живо полезай ко мне и полетели.

Повинуясь приказу, он с опаскою взобрался на Метлу, короткий разбег и гигантская птица быстро взмыла к небу, ибо бабка все время понукала его ударами костлявых ног.

Долго ли, коротко ли, летели они при свете луны, через густой лес да болота, а только вскорости приземлились на лесной опушке. Это было время, когда гигантская красная луна и полдюжины ближайших звезд гигантов, освещали небосвод и лесную поляну, раскинувшуюся среди топких болот.

- Вот тут я и живу, - молвила Яга.

Гости обшарили глазами окрестности, кругом, сколько хватало их взора, стояли густые леса, ночной ветерок зловеще шелестел листвой, меж которой то и дело мелькали чьи-то колючие глаза да сумеречные тени. И от этого противно сосало под ложечкой, брррррр.

Жилище Яги, ветхое на вид строение, было огорожено забором, сложенным из костей, да так искусно, что сквозь этот перелаз даже мышь не проскочит, а на заборе на длинных шестах все черепа развешены: и рогатые, и безрогие, и человечьи и звериные и демонические. Увидев незнакомцев, костяные головы зашевелились, задвигали челюстями, при свете звезд и луны все это выглядело зловеще, пугало своим необычным реализмом. Костлявые руки забора трещали костяшками и, будто ползучие змеи, тянулись к путникам, пытаясь схватить добычу. Черепа с пустыми глазницами скалили выбеленные зубы и хищно рычали, рур р р р р р.

- Что это? – ужаснулся Феникс.

- Это мой заборчик, называется «не перелазь», он меня сторожит лучше всякой собаки. Через такой забор вор не пролезет и чужой не пройдет - объясняла сердобольная старушка.

- А он не кусается?

- Не бойтесь, вы же со мною, - и смело пошла отворять калитку.

Створки ворот, вместо засова, подпирала нога.

Вместо запора – рука.

Вместо замка - рот с острыми зубьями, да такими страшными, что даже приближаться к ним было опасно.

- Отворяй, - приказала ей Яга, и тут же сухожилья ноги сжались, щелкнула задвижка, врата отворились на две стороны.

- Это мои гости! - прикрикнула она черепам подзаборным. - Никого не трогать! А ты далеко не убегай, - приказала аисту Бека, - может понадобишься.

 Тот послушно затрещал кыр – кыр и отправился в болото выискивать лягушек, змей, ящериц и черепах.

Схватив добычу, он мял ее своими железными челюстями. Черепахи трещали, когда он раскалывал их панцири, жабы в ужасе кричали, учуяв своего врага, а демоносы, опасливо озираясь на все стороны, поспешно проскочили костлявый забор «не перелазь».

Жилище Яги было нескладным и ветхим строением, сколоченым из гнилых и покоробленных досок, в глубоких трещинах росла трава и полевые цветы.

- Как вы тут живете, - допытывался Феникс у бабки, - это же страшное место? Кругом болота, кости, черепа, неужели вы их сами со света белого извели?

- Что ты, милок, - чавкала своим ртом старушка, - этот дом мне достался случайно, до меня в нем жила одна богатая старушка по имени Скаптейра, вот и лезло к ней ворье разное, каждый, кто не чист на руку, норовил старушку ограбить. А у Скаптейры была служанка по имени Гамсилг, это была еще та штучка. Представляете, эта Гамсилг специально распускала слухи о сокровищах, которые будто бы здесь припрятаны. Злодеи, ничего, не подозревая о коварстве Гамсигл, попадались ей в лапы, она их убивала, а трупы выбрасывала на улицу, вот из их костей и черепов она собрала этот чудный заборчик. Но с тех пор, как солнце превратило в мумию последний выброшенный труп, прошло уже множество веков. А я, когда сюда переехала, не стала ничего менять, все оставила как есть. Люблю, знаете, старину и древность.

- Вот мы и пришли, - молвила Яга, поднимаясь по скрипучим ступенькам, - сейчас баньку устроим, - пыталась отворить ветхую дверь, с изъеденной ржавчиной петлями, державшимися, казалось, только на опутавшей их паутине.

Лишь только дверь отвалилась в сторону, в лицо ударил запах сырой плесени, все говорило о том, что здесь, по крайней мере, лет сто никто не появлялся.

- Боже правый и левый, как вы тут живете? - клопотался Феникс. - Тут уборка генеральная и ремонт капитальный нужен.

- А кто же мне, старой, поможет, никого у меня нет, сама, все сама. Хоть бы вы над моею старостью сжалились, помогли прибраться в доме.

- Не беспокойся, бабушка, мы тебе поможем, - заверили гарпии Балий и Ксанф и, вооружившись веником отправились наводить порядок.

Ксанф толкнул дверь плечом, и трухлявое дерево рухнуло к его ногам, подняв целое облако пыли.

- Потише, окаянные, вы мне дом сломаете, - ворчала старушка. 

Гарпии, выждав время, пока рассеется облако пыли, смело шагнули внутрь помещения, завешенного густой паутиной. Целые полчища пауков с большими круглыми глазами скалили свои зубы и злобно шипели, шорохи и звуки доносились отовсюду, такой звук бывает, если растревожить улей свирепых пчел. По стенам носились тени отвратительных на вид пауков сороконожек, которыми эти мерзкие существа карабкались по потолку. С противоположной стороны комнаты, из самого темного угла, донесся душераздирающее «Ммрууу», и тут же прямо пред ними возникло слабое мерцание двух зеленых огней. Это с полки, висящей на стене, спрыгнул большущий, жирный кот, он потянулся так же, как это сделал бы любой другой кот, а затем в один миг превратился из доброго домашнего любимца в свирепую рысь, ощетинившуюся когтями.

- А ну, брысь оттуда! - выругалась Яга и бросила в кота веником, тот убежал. - Не обращайте внимания, убирайтесь быстрее, мы ждем.

Вооружившись тряпками и вениками, Гарпии принялись за уборку, пыль была вековая, паутина висела коврами, пауки были зубастыми, мыши недовольно пищали, выглядывая из своих нор. Под ногами валялось все и вся, казалось самые ненужные вещи, какие жалко выбросить на свалку, в надежде, что они могут когда-то пригодиться, были собраны в этом месте. Они были разбросаны повсюду, валялись на полу, висели на стенах, были рассованы по большим, не закрывающимся, сундукам.

Когда же им удалось немного убраться, то, к своему великому удивлению, увидели за занавеской, сидящую в кресле, мумию, одетую в истлевшие тряпки. На ее голом черепе отражались яркие звезды и луна, а из пустых глазниц росли одуванчики. Гарпии, не из робкого десятка, и то с минуту стояли, буквально пригвожденные к месту, рассматривая этот ужасающий облик. Голова мумии была запрокинута, рот открыт, а в нем торчат редкие кривые зубы. От порыва ветра тряпки одежд у мумии рассыпались, и тут скелет, затрещав скрипучими костями, поднялся с места, протягивая свои костяшки, которые издавали отвратительные щелкающие звуки, напоминавшие последний хрип умирающего, двинулась к ним. Руки у мумии беспрестанно ходили колесом, ладони поворачивались и так и эдак, голова свисала до самой земли, мумия все время пыталась запрокинуть её обратно, но та настойчиво падала в сторону. В пурпурном свете луны и мерцании звезд вся эта картина представляла собою реальное воплощение ожившего кошмара. Словно водопад с неба, обрушился на их головы поток пыли, запорошив очи, переливался зыбким золотом. Будто в полусне пред ними роились грезы и смутные виденья, поросшие цветущей тишиной. А оживший скелет подходит к ним все ближе и ближе.

- Полюби Скаптейру чернявенький, - шептали ее уста, - полюби Скаптейру - протягивала она свои костлявые руки все ближе и ближе.

 Вот уже и дыхание смерти приблизилось к ним, и от этого похолодело внутри.

 - Иди сюда, я соскучилась, - щелкал зубками скелет.

 Пауки недовольно ш-ш-шипели, мыши пи-пи-пищали, и даже полосатый кот р-р-р-рычал, выглядывая из печной трубы.

От увиденного у Гарпий шерсть встала дыбом, и они, барахтаясь в паутине и задыхаясь в пыли, выскочили наружу.

- Там у вас мумия живая, вот она, смотрите,- возбужденно объясняли они, указывая пальцами.

- Не обращайте внимания, это Скаптейра, она не вредная. Иди на место! – крикнула Яга на скелет.

И тот послушно удалился на свое место.

- Это бывшая владелица дома, Скаптейра, - объясняла она демоносам.

- А почему вы ее не схороните, что она здесь делает?

- О! Я очень суеверна, с первыми жильцами дом обретает душу, серьезно и немного романтично, - объяснила Яга,- вот потому все брошенные дома такие неживые, бездуховные, а у меня красота - в каждом шкафу по скелету.

- Не дом, а душегубка. Разве вам не страшно каждый день находиться рядом с живым мертвецом? - интересовался Феникс.

- Что ты, милок, бояться нужно живых, а мертвых бояться не стоит.

- Но как тут можно жить? Ума не приложу, кругом грязь, паутина, скелеты, ужасы, трухлявый Нок.

- А я тут и не живу, - объяснила Яга, - я живу в другой половине дома, а в этой оставила все, как и при жизни Скаптейры. К тому же от этой мумии я свою выгоду имею, пока меня дома не будет, влезет сюда злодей-лиходей, посмотрит, поседеет от страху да и другому дорогу закажет, ведь в лесу живем, кто тут у нас только не шастает. А теперь прошу ко мне, - и она хлопнула в ладоши, приговаривая:

- Эй вы, дубы-колдуны – ноги куриные, разверните избу ко мне передом, а к лесу задом.

Изба послушно зашаталась на месте, затрещала дубами-колдунами, начала поворачиваться.

- Она у вас что живая? – удивился Феникс. - Вас по голосу узнает и поворачивается.

- Зачем живая, - отвечала Яга, - нисколечко не живая, нужно знать, где какой рычажок, нажать, тогда колесики завертятся, шестереночки закрутятся, но этого я тебе не скажу, это мой большой секрет.

Несмазанный механизм трещал, что-то внутри крутилось, шумело, изба двигалась, и к великому удивлению, с другой стороны дома оказалась еще одна дверь.

- Вот здесь я и живу, - сказала она.

 Вытащила из кармана старый ржавый крючок, ловко вставила его в замочную скважину, дверь с огромным треском отворилась, и они очутились внутри.

Каково же было удивление путников, когда после ужасов и скелетов они шагнули в чистое и уютное помещение, с жарко натопленной печкой да превосходным запахом жареных пирогов. Внутри все было великолепно убрано, потолок и стены облицованы мрамором, мебель сделана из дорогого черного дерева с инкрустацией золотом и полированным камнем, пол, будто из стекла, по которому и ступать-то страшно, такой он был чистый.

- Вытирайте ноги! - прикрикнула на них старуха, а сама вытащив из кармана серебряную дудочку и призывно свистнула.

И сейчас же, будто из ниоткуда, появились слуги - ушастые зайцы, мохнатые белочки, суслики, хомячки и забавные морские свинки.

Уважьте гостей, вымойте и напарьте в баньке, - приказала им хозяйка.

Тут же эти забавные зверьки куда-то ускакали и вернулись с мылом, водой и тазиками. Отворив боковую дверь, Яга отправила их париться в баньку.

- Мойтесь, парьтесь, я сейчас вам парку подбавлю.

Банька по-черному, что может быть лучше. Зайчики прыгали с тазиками. Белочки помогли снять грязные одежды. А хомячки да морские свинки смывая грязь терли их тела мочалками, березовыми вениками массажировали тело, то напаривая его добела, то обливая холодной ключевой водою, снова парили и разминали. А затем, подхватив под белы ручки, бросали их в бассейн с парным молодильным молоком, выдоенным у болотных козодоев. Горячий парок разминал кости, возвращая силы в измученное тело. Оно горело и радовалось, наслаждаясь блаженством, становилось сильнее и крепче, каждая клеточка дышала, каждая венка пульсировала жизнью, теплом, добром и светом.

А когда чистые и напаренные они снова вошли в горницу, то их взору предстала совершенно другая старушка, изменившись до не узнавания. Хромоты и ковыляния - как не было, и лицом она будто помолодела лет так эдак на триста. Хозяйка важно хлопотала по кухне, в которой было много всякой утвари, а на многочисленных сковородках и в кастрюлях что-то кипело и жарилось.

- Присаживайтесь, сыночки, - указала им на роскошно оббитые диваны, застеленные богатыми коврами. Вот лесные фрукты, ягоды, шишки, желуди. Вот пенный Кавос, угощайтесь, а я сейчас вас таким супчиком угощу, что вы его всю жизнь помнить будете, - сказала она и свистнула.

В тотже миг все в ее доме ожило и запрыгало. Множество поварят-белочек шустро взбирались вверх по стенам и спускались оттуда с различными специями, пряностями и приправами. Огонь в очаге весело трещал, сковороды дымились и шипели, распространяя щекочущий ноздри аромат вкусностей. Яга все время бегала назад и вперед, а поварята пристально следили за нею, и каждый раз, когда она совала свой длинный нос в котелок, в котором что-то кипело и булькало, они услужливо ставали на задние лапки, ожидая команды.

- Пора, - свистнула хозяйка, и поварята устремились в кладовую, где был устроен ледник, вытащили оттуда большущую рыбину.

Присмотревшись, Феникс узнал в этой рыбине Русалку - деву морского народа. Точно это была не Маракухия и не Чхарурия, Вуташа, Ганика, Ведьава, Джата, Ручика, Исикус, Никси и прочие демоносы подводного мира, а именно самая настоящая Русалка.

- Вот так чудеса, - удивлялся Феникс, рассматривая крупную особь, размером с молодого бычка, бледной кожей с крапинками, как у макрели, почти без чешуи, какая бывает у прочих рыб, кроме вобылей, линей, икситосов, сомов или угрей.

Длинные, черные, как смоль, волосы напоминали морскую водоросль, а сросшиеся вместе трехпалые ступни ног образовывали собою рыбий хвост, короткие ручки имели по три пальца с когтями на каждой руке и больше напоминали плавники.

Все это говорило, что перед ними действительно была Русалка - дева морского народа.

- Вот так чудо! - воскликнул Феникс удивленно. - Это же настоящая Русалка, даже в ойКумене они теперь встречались редко.

Как она оказалась тут в этих широтах, так и осталось загадкой. Издревле Русалки вселяли панический страх на всех жителей ойКумены, и даже теперь, когда эта рыбина казалась безопасной, демоносы посматривали на Русалку со страхом.

 И надо заметить, что этот страх был обоснован теми ужасными историями, которые слагали о них. Русалку встретить очень не просто, ибо большую часть своей жизни они проживают под водой, в самых глубоких морских впадинах Саргасова моря, там их родина, утонувшая миллионы лет тому назад. Туда каждый год плывут Русалки чтобы отложить кладку яиц, из которых появятся маленькие головастики, через 2-3 года они превращаются в, так называемых, подростков с полупрозрачными телами. И теперь, уже окрепшие, они устремляются за теплым морским течением назад, в Европу, а это не много, не мало – шесть тысяч километров через океан. Проделав столь далекий путь, они расползаются по водоемам, тут и живут, а когда достигают половозрелого возраста, начинают шалить.

- Как это шалить? - уточнил Феникс.

- Очень просто, - объясняла Яга, - топят наших мужчин.

- Не правда это, - пыталась оправдываться Русалочка, - они сами в воду лезут.

- Врешь, негодница! - прикрикнула на рыбу старушка. - Представляете, эти рыбы выползают на сушу, водят хороводы, танцуют, поют песни, приманивают к себе женихов. И каждый, кому доводилось видеть их танцующими, мог заранее попрощаться с жизнью. Очарованные неземной красотой русалок, демоносы тут же забывают, что жить под водой они не могут, лезут за ними в омут, где и топятся.

- Наговаривают на нас больше, чем есть на самом деле, - пищала рыбина.

- Молчи, негодница, - аж топнула ногой старушка, - сейчас мы из тебя котлет наделаем. Вы только поглядите, какой прекрасный экземпляр, такие большие Русалки - уже редкость, все больше – угри попадаются.

- А правда, что у вас в ойКумене демоносы переводятся, мельчают прямо на глазах? - распрашивала она у гостя.

- Да уж, ммм, - задумавшись, отвечал Феникс, - есть такая проблема, у нас в ойКумене с каждым новым поколением, которое производят на свет демоницы, детеныши вылупляются слабыми, растут хилыми, часто болеют. Что уже мы не делали, даже яйца стали бить с тупого угла, чтобы не травмировать ребенка. Наши ученые доказали, что в зародыше у яйца есть воздушная полость, и если бить яйцо с тупого угла, ребеночек рождается нормальным, потому, что воздух смягчает удар. Но многие придерживаются старых обычаев - разбивают яйца с острого угла, чем наносят потомству непоправимый вред и увечия. У таких демоносов детки рождаются с родовыми травмами, отстают в развитии. Но поделать с этим, я бы даже сказал, варварским обычаем, ничего нельзя, бьют яйца по-старинке, и все тут.

- Что у вас там, в ойКумене, с мозгами не все в порядке, я знаю не понаслышке, - вставила свои пять Русалочка.

Только Яга быстро закрыла ей рот, прикрикнув:

- Можешь не стараться, нас тебе соблазнить не удасться, сегодня ты у нас будешь лучшей закуской.

- Не ешьте меня, - причитало несчастное существо, издавая жалостливый писк и стенания, некое сочетание гоготания и свиста.

- Да не скули ты так, не убивайся почем зря, никто тебя живьем есть не собирается.

Подскочив к рыбине и вцепившись своими когтями в ее спину, она начала рвать ее шкуру полосами, в этом ей помогали снующие туда-сюда белочки, зайчики, хомячки и морские свинки.

- Я с тебя, паршивка, всю шкуру спущу, - ругалась Яга, - ишь, повадилась у меня по болоту шастать, женихов у моей дочери отбивать.

- Я смотрю у вас тут, на болотах, любовные страсти кипят во всю, - заметил Феникс.

- А ты, демоносик, о нас плохо не думай, ничто плотское нам не чуждо, представляешь, эти вот русалочки каждую ночь выползают на берег, танцуют, веселятся, сманивают наших мужчин. А они, настоящие дураки, подсматривают за ними, а им только этого и нужно, защекочут его, паршивки, с собой утащат, только их и видели. А вот намедни вообще у нас один случай произошел, очень печальный. Только-только она хотела рассказать эту историю, как раздался щелчок. Щёлк, клац, бамц громко звякнула дверная лямка, и в просвете, быстро распахнувшихся дверей, показалась рослая смеющаяся девушка с корзинкой, полной клюквы. Обеими руками она бережно поддерживала полосатый передник, из которого выглядывали три крошечные головки с красными шейками и черными блестящими глазками.

- Смотри, мама, зяблики опять за мной увязались! - воскликнула она, громко смеясь, - посмотри, какие смешные у них глазки. Давай их откормим, а потом зажарим, - радостно молвила девушка.

 Но, увидев чужаков, вдруг замолчала и вспыхнула густым румянцем.

Её тонкие брови недовольно сдвинулись, а глаза с вопросом обратились к матери, как будто спрашивая: кто это такие - может женихи?.

- Это моя любимая дочка Еленька, - объяснила Яга гостям, указывая на девушку. Еленька была круглолицая, краснощекая девушка, с небольшими оленьими рожками на голове и такими же красивыми ножками и пухленькими ручками.

- Эти демоносы от моей сестры Тешши привет привезли, сейчас их рыбкой будем потчевать. Яга рвала шкуру русалки, потроша несчастную деву, а та извивалась, как только могла, при этом истошно пищала. Когда Еленька пришла ей на помощь, вдвоем они ее быстро выпотрошили, перенесли рыбину на огромную сковороду. Голову русалки засунули в большой горшок со льдом, а саму тушку отправили в печь, причем печь была так хитро устроена, что Русалочка изжарилась в считанные минуты, при этом голова Русалочки осталась цела и невредима. Приятный аромат жаркого распространился по округе, щекоча ноздри, поднимая аппетит и настроение.

- Сейчас мы тобою подзакусим,- сказала хозяйка, сняв свой поварской колпак и фартук, уселась к столу.

А белочки и зайчики быстро приправили рыбину специями, клюквой, морошкой и тут же подали ее как главное блюдо к столу. Такого чуда - чудного, дива - дивного демоносы еще не видели. Русалка была изжарена полностью, а старуха, как ни в чем небывало, резала её на дольки, оставляя только костлявый хребет. При этом рыбина все время двигала жабрами, открывала рот, пытаясь плакать. Не дав ей испортить обед, Яга заткнула рот яблоком.

- Посиди пока, остынь немного и хорошенечко задумайся над своим поведением. Если будешь портить мне аппетит, съем полностью, а если моих гостей сказкой потешишь, превращу тебя в белочку или в морскую свинку, и будешь ты у меня жить припеваючи. Может, и вы у меня жить останетесь? - с хитрецой в голосе вопрошала Яга, искоса поглядывая на свою дочку Еленьку, - у меня дочка на выданье, жених нужен.

- С великой радостью остались бы у вас, - отвечал Феникс, - но, к сожалению, никак не можем. Ведь мы, купцы, в ваших краях случайно, нам домой надобно.

- Жаль, - бурчала под нос сердобольная старушка, раскладывая гостям по тарелкам куски сочного мяса. - Я вот все хотела вас спросить. Вы у Гиксосов были?

- Да,- отвечал Феникс,- но их царя Бярьму в живых уже не застали. Световит его по стене размазал, только мокрое место от Бярьмы и осталось.

- А Световита вы видели?.

- Мы видели много Гипербореев, но был ли в этой многотысячной орде варваров Световит, мы не знаем, уж больно все они на одно лицо.

- Жаль, - интересно знать, какой он с виду? Наверное, красавец - мужчина, вот бы мне зятя такого, я бы за ним, как за каменной стеной, свой век доживала, нянчилась с внучатами.

- Вы тут все о Световите разговариваете, а видеть его никто из вас не видывал, - молвила Русалочка прожевав яблочко,- а я его видела, своими собственными глазами.

- Врешь, поди, плутовка! - прикрикнула на нее Яга, - где уж тебе его видеть. Световит - это тебе не пескарь какой-нибудь морской, не треска речная.

- Видела, видела, - не сдавалась Русалочка,- я тогда еще совсем юной угрицей жила с отцом да матерью в (японской) стране восходящего солнца. Эта островная страна Тринакрия полностью принадлежит богу солнца Гелиосу, днем его никогда дома не бывает, а ночью он туда возвращается. Кроме Гелиоса на острове живет множество эфирных богинь, но среди них самая прекрасная - розовоперстая богиня утреней зари Эос. Вот, между богиней утреней зари Эос и Световитом такая романтическая история приключилась, что не выскажешь словами.

- А ты выскажи, - настаивала Яга, - все, как есть, поведай, уж больно я про любовь слушать люблю.

Но Феникс запротестовал:

- Между богиней Эос и Световитом не могло ничего такого быть, ты, наверное, спутала Световита с кем-нибудь другим, или придумала все это для пущего словца.

- А я утверждаю, что было, - настаивала на своем Русалочка, - и даже видела его своими глазами. 

- Да ну бред это все, - махнул рукою Феникс, аргументируя свои доводы философскими измышлениями:

- Издревле от пращуров-ящуров бытует в народе мнение - карась любит, чтобы его жарили в сметане. Вот только мне никогда не приходилось слышать об этом из уст самого карася.

- Не слышал? - удивленно расширила свои глаза старушка. - Так сейчас услышишь. А ну, рыбка моя, расскажи нам все, что знаешь, да только зубы не заговаривай, а то съем, гам-гам-гам, - щелкнула своими, честно скажем, немаленькими зубками.

Русалка, глотнув горькую слезу, затрещала без остановки:

- Зря вы мне не верите, изжарили всю, а теперь еще и насмехаетесь. Если бы вы имели уши, то услышали удивительную историю о том, как Световит оказался в стране восходящего солнца. Поговаривают, что однажды, малолетнего царевича Световита пытались утопить. Законопатили его в дубовый бочонок и бросили в море синее, а он не по годам был крепок да силен духом. Разбил в щепки бочонок тот дубовый, быстро взобрался на гребень волны, сидит, думает, чем бы ему заняться, когда смотрит, плывет по морю кит. Подплыв к нему, царевич забрался на него верхом, ухватился за китовый ус и стал править им будто ездовым животным. Подымая гигантские волны, возил его морской исполин по морям и океанам не один десяток год. А когда Световит вырос настолько, что кит уже не мог выносить его тяжести, стал просить: «Отпустил бы ты меня». «Ладно», - согласился Световит, потому что увидел прекрасный остров, над которым вставало огромное желтое солнце. Бросился в воду и поплыл, а так как пловец он был отличный, то быстро добрался до берега. Остров и впрямь оказался великолепным, вы только представьте себе эту красоту - высокие снежные горы буквально купаются в долинах, покрытых огненно красными цветами, желтыми тюльпановыми деревьями и, конечно же, изумительная по своей красоте, Сакура.

- Боже, какая красота, - томно вздохнула бабка Ежка, - только я одного не могу понять, отчего его в бочку законопатили.

- Все дело в том, - объясняла Русалочка,- что в Гиперборее после гибели бога Ярила установилось двоевластие, ибо народ не имел законного наследника, а дочерей Яровых на царство ставить не хотели, вот и выбрали люди Позвизда. Этот Позвизд давно уже терся возле Яра и его жены Леды и знал, что Световит никакой не коровий сын, а самый, что ни наесть настоящий сын бога Ярилы. Придя к власти, задумал Позвизд дело лихое. Приказал своим слугам бросить мальца в огонь, да не сгорел Световит, сидит в огне да угольками тешится. Разозлился Позвизд, приказал его к дереву подвесить, чтобы значит извести мальца. А Световиту все нипочем, висит на дереве да ножичком кору режет, играется. Вот тогда и решил он его в море утопить, но не тут-то было, выплыл Световит у страны восходящего солнца.

- Бред все это! Бред! - возмущался Феникс. - Как можно такому верить, а тем более рыбьим рассказикам.

- Это я-то обманываю, - расплакалась Русалочка, - вы с меня шкуру живьем содрали, в печке изжарили да еще и насмехаетесь.

- Ладно, ладно, - успокоила её старушка, - мы тебя слушаем внимательно, только рассказывай.

- Так вот, - продолжала она своим напевным голосом, таким, каким русалки обычно мужчин в воду сманивают. - Вышел на берег Световит, увидел, что не песком устлан берег морской, а золотыми крупицами, и камни под ногами не какие-нибудь серенькие камушки, а сплошь и рядом каменья самоцветные. Ходит Световит по бережку, любуется красотами. Вдруг слышит, прямо над собой громкий голос: «Будь осторожен».

Осмотрелся, огляделся по сторонам, однако не приметил ни одного живого существа. Лишь одинокое стоящее дерево шумело своею листвой, а под ним лежала гора обглоданных скелетов.

 Пошел туда Световит и, обратясь к истлевшим костям, спросил:

-Не вы ли предупреждаете меня об опасности?

- Да, - ответил один полуистлевший скелет, - я своей жизнью предостерегаю тебя об опасности, в этих краях обитает страшный демонос Теньгу, он оберегает остров от чужеземцев. Когда я и мои товарищи причалили к острову и отдыхали на берегу, Теньгу околдовал нас волшебными чарами, а затем погубил, вот о чем я хотел тебе предупредить.

Световит же, ни капли не смутившись, отвечал:

- На все воля моего отца – бога Ярила, он оберегает меня от зла.

В этот самый миг пред ним будто из-под земли возник змееподобный демонос Теньгу. На его змеиной шее вращалась огромная голова с бычьими ушами, брюхо и спина от старости поросли толстой чешуей, а когти были длиннее хвоста.

- Что ты тут делаешь? - спросил Тенгу, разинув пасть, примеряясь к добыче.

Световит даже виду не подал, что слышит его.

- Ну, нахал, сейчас ты узнаешь, с кем связался! - грозно рычал старый Теньгу и принялся напускать волшебные чары.

Нельзя не отметить тот факт, что даже Световиту стоило больших трудов противостоять этим колдовским чарам. Первым делом его начал одолевать сон, неожиданно появилось ощущение чего-то, превосходящего любое воображение, в глазах плясали желтые круги солнца, искрились голубые звезды, все это смешивалось и затем распадалось на части. Так происходило бесконечное количество раз, и вскоре мир утратил свои привычные очертания. Но Световит выстоял, справился с колдовским гипнозом. От злости красное лицо демоноса еще больше налилось кровью.

- Сейчас я тебя есть буду! - говорит Тенгу. - Я растерзаю тебя, наглец, - рычал змееподобный демонос, при этом ноздри его раздувались, глаза горели фееричным свечением.

Но и Световит был не промах, схватил дракона за длинный язык, поднял вверх ногами, намереваясь ударить головой об большой камень, и воскликнул:

- Прощайся с жизнью, ибо пришел твой смертный час!

Взмолился Теньгу, стал упрашивать:

- Отпусти меня, юноша, я подарю тебе все, что ты пожелаешь.

Да только Световит пуще прежнего его за язык таскает, а тот кричит от боли, по земле качается, но чем больше вырывался, тем хуже ему становилось. От боли Теньгу храпит, о землю бьется, словно муха в паутине.

- Отпусти меня, - просит, - я дам тебе столько золота, сколько ты сможешь унести.

- Зачем мне золото, - ему Световит отвечает, - если нет у меня дома, где его хранить, и еще больнее язык сжимает.

- Отпусти меня, - просит старый Теньгу, - я дам тебе столько жемчужин, сколько ты сможешь унести.

- Зачем мне жемчужины, если нет у меня жены красавицы, некому их подарить, а самому носить незачем, и пуще прежнего язык сжимает.

От боли Теньгу когтями себе грудь царапает.

- Отпусти меня, - проситься, - я подскажу тебе, где ты найдешь красавицу, краше которой и быть не может.

- А правду ли ты говоришь? .

- Верь мне, - просит Теньгу, - лучше сам себе «Харакири» сделаю, чем обману тебя.

- Кто же это? – допытывался Световит.

- Отпусти, - просит Теньгу, - тогда скажу.

Пришлось ему отпустить язык дракона, и тот, отдышавшись, признался, что это богиня утренней зари розовоперстая Эос.

- Живет она во дворце бога Гелиоса и лишь один раз в неделю, Эос покидает дворцовую ограду подходит к морю купаться.

- Я хочу взглянуть на эту красавицу, - молвил Световит.

- Что за нужда тебе смотреть на замужнюю девицу, - отвечал Теньгу.

- Как это замужнюю! - рассердился Световит. - Значит, ты меня обманул, а с обманщиками я поступаю очень строго.

При этих словах он снова схватил дракона и пуще прежнего сжал его длинный язык да так сильно, что тот просто взвыл от боли.

- Отпусти меня, я все тебе объясню. Да, она замужняя, и в тоже время одна одинешенька. Давным-давно, когда только создавался этот мир, богиня Эос страстно влюбилась в прекрасного юношу по имени Титон, что означает – «начало, конец дня и полдень», вскоре они поженились. Любовь Эос была безмерной, желая делить с Титоном вечное счастье, она упросила небесных божичей даровать ему бессмертие, но по рассеянности, свойственной всем влюбленным, ей даже в голову не пришло попросить о вечной молодости. Шло время. Век за веком увядала красота Титона. И сколько не старалась заботливая жена откармливать его сладкой амброзией, отпаивать божественным нектаром, он старел, покрываясь глубокими морщинами. Впали когда-то прекрасные щеки, его звонкий голос стал хриплым и дребезжащим. Не могла больше любить Титона вечно юная Эос, она сохраняла к нему лишь жалость, поэтому и держала его во дворце за занавеской, чтобы не страдать от горьких воспоминаний. А Титон, сидя в уголочке, все дряхлел, день ото дня уменьшаясь в размерах, и постепенно превратился в маленького черненького сверчка. С тех пор и жил сверчек у Эос в доме, да и в других старых домах его порой можно встретить, это все Титона гордое племя, свистит, напоминает о своем присутствии, напевая унылую песенку. А богиня Эос за это время, от сотворения мира до наших дней, нисколечко не изменилась, она по-прежнему также прекрасна и молода.

- Хотел бы я на неё взглянуть, чтобы убедиться, такова ли она хороша, как ты о ней рассказываешь, - молвил Световит.

- Увидеть ее невозможно, уж очень строго ее охраняют служанки, - отвечал Теньгу.

- Тогда скажи мне, к какой хитрости я должен прибегнуть, чтобы увидеть ее.

- Если хочешь увидеть богиню, укройся недалеко от берега моря. Когда царевна придет купаться и сбросит свои одежды, похить их и хорошенечко спрячь. Станет молить тебя златокудрая дева, чтобы ты вернул одежды, но ты не отдавай, пока царевна не поклянется, что одарит тебя поцелуем. Если только она тебя поцелует, сразу влюбиться, уж такой у нее характер, а если она кого полюбит, то верна ему будет до самой смерти. Только запомни, - напутствовал Теньгу, - нужно остерегаться встречи с ее братом Гелиосом, испепелит он тебя своим жарким пламенем, обратит в прах и угли.

- Ладно, - согласился Световит, отпуская язык дракона, - буду остерегаться её брата.

Старый Тенгу аж запрыгал на месте, крутнул хвостом и был таков. А Световит, недолго думая, направился разыскивать богиню Эос и ближе к вечеру увидел прекрасный дворец, сложенный из золотого кирпича. Это было жилище бога солнца Гелиоса. Световит сумел рассмотреть, что из городских ворот к воде спускается широкая серебряная лестница. Тут он и решил дожидаться встречи со златокудрой красавицей.

Богиня утренней зари была девой необыкновенной красоты. Свет ее красоты можно было сравнить со светом луны, только не с тем бледным и холодным светом какой обычно бывает у луны, а золотым, животрепещущим. Но и не испепеляющим жаром, каким обычно греет нас полуденное солнце, а ласковым и нежным. Её лицо было подобно распустившейся розе, свежее и прекрасное, алые губы возбуждали любовь у каждого, кто хоть однажды её видел. Восседая на высоком престоле в окружении служанок, богиня Эос развлекалась и шутила с ними, а когда это занятие ей надоело, спросила:

- Скоро ли мы пойдем купаться в море?

- Лишь только закончим приготовления, - отвечали служанки и тут же отправились готовить всевозможные умащения для тела, а также шафран, который придает волосам небывалую красоту и блеск.

Когда служанки исполнили свою работу, они уложили умащения в алмазную шкатулку, изукрашенную драгоценными каменьями, взяли золотой гребень, усыпанный самоцветами, банные полотенца, тапочки, и ранним утром, когда на небосводе еще не померкла луна и яркие звезды, богиня утренней зари в сопровождении своих служанок отправилась к морю. Придя к морю, девушки сбросили свою одежду. Умастили тело душистым маслом, намылили голову шафрановым порошком и бросились в море. Там начали плескаться и плавать, брызгая друг дружку водою. И была среди них одна, что красотой своей могла затмить солнечный свет. При виде такой прелести, великий трепет объял Световита. Он смотрел из укрытия на прекрасных девушек, любовался их красотою.

- Надо действовать, - решил он про себя.

 И, выбравшись из укрытия, похитил волшебный наряд царевны, а также платья всех ее служанок. Все это он спрятал за большим камнем, а сам направился к морю. Войдя в море, он никем незамеченный, подплыл к царевне и обнял рукой ее стан. В сильном испуге Эос бросилась к берегу, и ее волосы разметались, подобно охапке нераскрывшихся цветов.

 Выйдя на берег, царевна крикнула служанкам:

- Там кто-то есть, он касался моего тела!

Служанки поспешили успокоить свою госпожу:

- Никого там нет, тебе все почудилось.

А Световит тем временем выбрался на берег, прогуливаясь под раскидистыми деревьями, стал лакомиться спелыми плодами и срывать душистые цветы.

 - Царевна увидев незнакомца приказала своим служанкам: -Быстрее одевайте меня, сюда идет какой-то юноша.

Слуги бросились искать одежды, но, сколько не искали, не могли их найти а увидев приближающегося юношу, укрылась за цветущим деревом Сакуры.

 Световит тем временем приблизился к девушкам, сделал удивленное лицо, спросил:

- О, прекрасные девушки, почему вы здесь прячетесь?

Ничего не ответили служанки, лишь улыбнулись и потупили взор, прикрываясь цветами и листьями деревьев.

 Тогда он снова повторил вопрос, но уже с шуткой:

- Может то, что вы потеряли, нашел посторонний и спрятал.

- Откуда на нашем острове посторонние? - думала богиня Эос, ведь остров так надежно охраняется, этот юноша, точно небожитель, наделенный волшебной силой. Нельзя не отметить, что её поразил несказанно прекрасный лик юноши и статная фигура.

 Обращаясь к нему, она сказала:

- О, добрый сердцем юноша, возврати наши одежды, я дам тебе все, что пожелаешь, злато, серебро, драгоценности, все это будет твое.

- Ничего этого мне не нужно, - отвечал Световит, - подари мне поцелуй, и я отдам ваши одежды.

Богиня Эос смутилась пуще прежнего и молвила так:

- О, юноша, достойный казни, отдай наши одежды, и я исполню твою просьбу.

- Поклянись, что не обманешь меня, и я верну ваши платья.

- Лучше уж исполнить его желание, - просили служанки госпожу.

- Хорошо, я дарую тебе все, чего ты попросишь, только прежде поведай, чей ты сын и как попал сюда.

- Зовут меня Световит, родителей своих я не знал, но люди говорят, что я коровий сын, ибо нашли меня в яслях у коровы.

- Дожилась, - думает богиня Эос, - не уж-то мне придется целоваться с коровьим сыном.

 Но так как злато, серебро не интересовали юношу, пришлось ей поклясться поцелуем, взамен одежды. И все же вид этого прекрасного юноши и манеры держаться говорили о том, что он не из простой семьи.

- Надо бы посмотреть в волшебное зеркало, узнать его судьбу.

Одевшись, богиня Эос молвила:

- Еже ли ты желаешь получить обещанное, отправляйся вместе с нами во дворец.

Вернувшись во дворец, богиня приказала служанкам отвести Световита в горячие термии, вымыть тело в душистых травах и переодеть в прекрасные одежды.

 Свершив омовение, служанки одели его в златые, расшитые серебром одежды и, почтительно склонившись, молвили:

- О, прекрасный юноша, наша госпожа зовет тебя.

Они провели его в сад, в котором росли прекрасные деревья, стволы которых были из чистого золота, листья изумрудные, а плоды из голубых сапфиров. Когда легкий ветерок шелестел в древесной листве, слышался звон, касавшихся друг друга листьев, который напоминал сладостные звуки арфы. И на каждой ветке сидел златоголосый соловей, услаждая слух прекрасными трелями, а в прозрачном, словно чистейший изумруд пруду, резвились разноцветные рыбки. Выпрыгивая из воды, они поднимали сотни искрящихся брызг, отчего глазам было больно смотреть на такую красоту.

Немало подивился Световит всем этим чудесам. А богиня Эос, ожидая его в летней беседке, глядела в волшебное зеркало, пыталась узнать его судьбу. Надобно отметить, что волшебное стекло поведало ей прошлое и будущее Световита. Если верить предсказанию, выходило, что Световит – единственный сын бога Ярия и вскоре станет великим правителем, чуть ли не всей Европы, Азии и Африки, и её мужем.

- Ну уж, нет, - залившись краской румянца отмахивалась Эос от услышанного, - не может такого быть.

- Почему не может, - отвечало волшебное стекло, - чем он тебе не жених.

И правда Световит был сказочно прекрасен, и даже без поцелуя богиня утреней зари влюбилась в него всем сердцем.

- И, конечно же, одарила его страстным поцелуем, нежным и трепетным,- томно вздохнула дочь бабы Яги, - вот так любовь, вот так чувства, - аж всплакнула Еленька.

- Конечно же, поцеловала, - подтвердила Русалочка, - а как же иначе, ведь судьбой им было предсказано стать мужем и женой.

Слушая эти сказки, Феникс начал потихоньку выходить из себя, сначала из него выходило сопение, потом бормотание, и наконец, нечленораздельные звуки.

- Ты, наверное, на сковородке пережарилась, - вспылил он, - и, вообще, я больше не желаю слушать этот бред. Богиня утренней зари, розовоперстая Эос и какой-то мужлан - коровий сын, это немыслимо.

- А мне нравится, я вообще люблю такие душещипательные истории, - молвила Яга, подкладывая им в тарелки разносолы.

Пища и впрямь была очень вкусной, ежевика хрустела на зубах, сморчки так и таяли во рту, а грузди, а лисички, а сладкие коренья, а кедровые орешки, да под клюквенный Кавос - это что-то.

- Ешьте, детки, поправляйтесь, сил набирайтесь, - приговаривала хозяйка, подкладывая им разные вкусности.

Феникс жевал сморчки да грузди, запивал их хмельным Кавосом, но из головы никак не выходило услышанное.

- Это ж надо, насколько глубоко проникли Гипербоареи в ойКумену, мало того, что за Уральскими горами устроили войну, так еще и к нашим богиням женихаются, а это уже ни в какие ворота не лезет.

 Тонкий, пытливый ум дипломата анализировал полученную информацию, и как не крутил её Феникс, как не поворачивал, а по всему выходило, что её нужно скрыть и ни в коем случае не разглашать, дабы не подорвать веру в богов и богинь ойКумены.

- Представляешь, дочка, эти демоносики меня из трясины вытащили, чуть меня этот полоумный Нок в болото не уволок. Спасители вы мои, вот бы тебе, дочка, жениха такого, как этот - дружески хлопала она Феникса по плечу.

В этот самый миг в печную трубу впрыгнул кот и начал лащиться, тереться о ноги старухи, что-то мурлыкая.

- Ну, кого там еще принесло, будь он не ладен.

А кот Баюн еще больше мурчит, на дверь хвостом указывает.

Пойдем котик, поглядим, кого там нелегкая принесла, - ругалась Яга, пройдя в дверь.

Только хозяйка за порог, как тут же на стол огромная черная жаба вскочила, за еду принялась, жует, чавкает и все время жалуется приквакивая:

- Квак мне плохо живется.

- Квак меня плохо кормят.

- Квак меня обижают, все в тепле живут, у очага едят, а меня как собаку на порог не пускают, от зверья лесного ласки не вижу, день ото дня в болоте сижу, а мне хочется тепла, уюта.

Так она жаловалась, пожирая продукты, а когда насытилась, на пол прыгнула, ква-квакнула на прощанье и к дверям поскакала. Только она дверь отворила, как тут же два больших рябых скворца влетели в дом, сделав круг, устремились за жабой и давай ее клевать, приговаривать: «Квар-квар-кан-фырк-фарк-ванн-гынн-вон-сгинн».

Еленька, дочка Яги, даже глазом не повела в сторону болотной жабы, хотя на Феникса и Гарпий эта сцена произвела сильное впечатление.

- Больно у тебя матушка крикливая, - молвил Феникс, чтобы хоть как-то разговорить смущенную девушку.

- Не обращайте на нее внимания, она всегда такая, шумит, пыхтит, ведь даже ее имя Яга означает - крикливая, ругательная, горлопан и матерщинник. А так она добрая и ласковая, всегда последним поделится, вот и сейчас приведет, наверное, какого-то проходимца, накормит его, ведь она очень доверчивая, всякому рада радешенька.

- И давно с ней такое творится? – допытывался Феникс.

- Издревле, - отвечала девушка, - с тех самых пор, как попала сюда, она ведь не местная. Если вы не знаете её историю, то я вам расскажу. Жила она там, в глухой тайге, а от чего да почему, не спрашивайте, так уж получилось. Жила впроголодь, каждый день бегала к реке посмотреть, нет ли на берегу дохлой рыбы, только этим и питалась. У старушки, что жила в этом доме, была служанка по имени Гамсигл. Эта Гамсигл была очень кровожадной, хитростью завлекала к себе всех, кого только могла, усыпив, высасывала их кровь и забор из костей строила. И вот однажды увидела она мою матушку, решила её окрутить и со свету белого извести.

Пришла к ней и начала расспрашивать:

 - Я, - говорит, - знаю, что ты из далекой страны, там ты была жрицей чистилища.

- Да, - отвечает моя доверчивая матушка, - чистилище в моей стране называется Ступой. В этих Ступах у нас покойников хоронят в сидячем положении, я там была жрицей. А тебе, откуда это известно?

- Да так, - отвечает Гамсигл, - одна сорока на хвосте принесла. Я вот что хотела у тебя узнать, а правду говорят, будто на этих ступах можно летать по воздуху, будто на кораблях плыть по морю?

- Да, - отвечает моя мать, - могут, если только не мешают комары да мошки.

- Хочешь, я тебе такое место укажу, где прохладно и нет комаров да мошек,- предложила коварная Гамсигл.

- Покажи - согласилась моя доверчивая матушка, - а далеко ли отсюда?

- Да нет, вверх по реке есть очень хорошее место, там ветерок всегда продувает, а рыбы просто жуть.

 Так она ей голову задурила, а затем в лес увела, шли они, шли, а только в пути их ночь застала.

- Заблудились, - говорит Гамсигл, - давай переночуем, а с утра дорогу поищем.

 Устроили они ночлег на краю обрыва, и тут заподозрила моя мать что-то неладное, говорит она этой Гамсигл:

- Ты ложись подальше от обрыва, а я лягу с краю.

 Та же только этого и ждала, с радостью согласилась, легла подальше от обрыва, а моя мать с краю.

Когда Гамсигл заснула, моя мать перелезла через эту кровопийцу и говорит ей:

- Подвинься, а то я могу свалиться с обрыва.

 Гамсигл спросонок не разобрала, что сама лежит на краю, подвинулась и свалилась вниз глубокой пропасти, так и разбилась злодейка.

- Неужели это, правда, что твоя мать умеет в ступе летать? - переспросил Феникс.

- Да, - подтвердила Еленька, - в загробном мире все жрицы чистилища на ступах летают, но мы-то на земле, а не в потустороннем мире.

Тут как тут в трубе дымохода опять что-то отчаянно завыло, закружило и столбом дыма ударило в очаг, подняв тучу пепла.

Что это? - всполошились демоносы.

«Может северные люди Ярии тут объявились? - в страхе подумал каждый, а Гарпии, те вообще за свои мечи да копья схватились.

 Но, к счастью, все обошлось, это в трубу ввалилась Яга, а с нею влетело что-то такое, от чего мурашки забегали по коже. Яга раздраженно отряхнула свой передник от пыли, на все лады ругала пришельца.

- Чего тебе надо, противный карлик, ступай прочь, чего привязался.

А тот ни в какую, преследовал ее словно хвостик, куда она, туда и он.

- Вот посмотрите на это чудо-юдо, говорит, что сбежал от Яреев, говорит, что он генерал Румра. Я сказала тебе, ступай прочь своей дорогой, - раздраженно ругалась она, - с меня, ты, мерзкий урод, своим кривлянием ничего не получишь. Вы только посмотрите на этого оборванца, у него язык поворачивается назваться Румрой, да я его знала, как облупленного, красавец был мужчина, а ты, на себя посмотри, чудовище.

Пришелец был и впрямь не очень складный, голова круглая, будто тыква, лицо плоское, сплющенное, с прорезями вместо носа и змеиными глазками, спина и шея, сплошь покрытая остроконечной растительностью, короткий хвост и жесткая вьющаяся шерсть на таком же приплюснутом туловище.

- Вы только посмотрите на этого самозванца, Румрой он называется, куда тебе сморчку до Румры, он же генерал, а ты кто, пху, - сплюнула на пол и растерла ногой.

Феникс, до того молча наблюдавший эту сцену, вступился за несчастного и молвил:

- Верь ему, это и есть Румра, я встречал его там, в разрушенном городе, - указал он рукою куда-то вдаль.

Но Яга больше для вида, чем для дела, продолжала придираться к бродяге.

- Вот ответь мне, только честно, если ты генерал, где же твое бравое воинство? Отвечай! - с напущенной строгостью прикрикнула старуха.

- Какой я генерал, - чуть не плакал бедняга, - моя страна завоевана Яриями, от моей армии осталась горсть воинов. 

- Представляете, мы бежали через лес, голод мучил нас, и мы ели древесину, жевали соленый пырей, ящериц, крыс, червей да дробленые камни. Мы ели мясо, едва поставленное на огонь, когда мясо было готово, его хватали и ели прямо над огнем. А Яреии устраивали на нас облавы, срывая наши скальпы, и мы снова бежали. Мне грустно и страшно рассказывать о печальной участи моего народа, - рыдал Румра, и слезы градом катились у него из больших, лишенных век глаз.

- Хватит рюмсать, - как могла, успокоила его, сердобольная старушка, - а-то сама разрыдаюсь.

- Но ведь это же отвратительно и страшно, - причитал Румра, размазывая слезы по впалым щекам, - от нашего прекрасного города остались одни руины, жители, все до одного, погибли, а от моей армии ничего не осталось. Мы разбивали кирпичные стены, искали живых, но нам в наследство оставались одни копошащиеся черви да обгорелые скелеты. И не было возможности никому помочь, ибо за нами по пятам гнались охотники за головами, - срывался истерическим плачем Румра.

- Ладно, не канючь, - успокаивала его Яга, - садись за стол, наедайся от пуза, а затем в баньку отправляйся, вижу, что не врешь.

Тут она его за стол усадила, угощать принялась.

- Я не сам, со мною мои воины, из тех, кто остался в живых.

- Зови сюда остальных, - утирая слезы платочком, разрешила она, - только не плачь, не надо, а-то, и я сейчас разрыдаюсь, пускай все проходят.

- Я ведь говорила, - шепнула Фениксу дочка Еленька, - стоит только матушке расчувствоваться, она всех бродяг готова накормить.

Румра тихонько свистнул, и в помещение ввалилась орава оборванцев, многие из них были без скальпов, по всему было видно, что они очень голодны, ибо жадность, с которой они хватали со стола закуски и объедки, удивляла.

Пока гости насыщали свою утробу, хозяйка встала из-за стола и, прихватив с собою Феникса, вышла на улицу.

- Мы за Ревень травой сходим. - сказала на прощание Яга и вышла ытилась встала и Еленьку . – Пойдем, травы нарвем, - предложила она Фениксу.

- А зачем она нужна?.

- Травы лучше других знают, что в мире делается, ибо по земле слухи быстрее распространяются, - объяснила старушка.

Выйдя на улицу, она подвела Феникса к клетке, в которой сидел огромный жирный тетерев.

- Посмотри, какой он у меня упитанный, - радовалась Яга, тыча в тетерева своим пальчиком.

 А тот и впрямь был красавец, жирненький, пухленький, закутанный в плащ длинных тонких крыльев. Голова его была похожа на баранью, с закругленными рогами, а три красных глаза светили в темноте, подобно парящему болотному огню.

- Такой жирненький, упитанный, - толкала она в зверя своим костлявым пальчиком.

 Тетерев, будто и не замечал старушку, тихо и жалобно напевал грустную песенку. Пел он о том, что нет ему житья на белом свете, всю жизнь нападают на него и черная жаба и скворцы пересмешники, а клыкастая лиса, та просто спит и видит, как бы его съесть.

- Что ты мне ту тоску наганяеш, - возмутилась Яга, - разве у меня тебе плохо живется, разве я тебя плохо кормлю, и не стыдно тебе меня перед гостями позорить.

Тетерев запрокинул свою голову и затоковал:

- Если ты такая добрая, отпустила бы ты меня погулять, вдохнуть свободы. Кругом такая красота: на речках крякают утки, лутки, чирки, шилохвости, наконец, чем я хуже, без умолку кричащих кавык. Чем я их хуже? Скажи, скажи, - токовал тетерев, - небось, кормишь меня для того, чтобы я разжирел и стал вкуснее, а ругаешь за то, что слабо жирею.

- Глупец, - отвечала Яга, - я держу тебя в клетке для того, чтобы ты веселил меня и моих гостей, да еще предсказывал, когда целебные травы наберут силу. А будешь кудахтать, живо украсишь собой лапшу, а, ну отвечай, поспела Ревень трава или нет.

- Если рвать травы, то только сегодня, - протоковал тетерев, - сегодня в полночь травы набирают великую силу.

- Вот и отлично, - молвила старушка, - пойдем, соберем целебных трав, они растут вон там за болотом, на лужайке.

- Зачем куда-то идти ночью, - пытался отговорить старушку Феникс, ему не нравилась эта затея шляться ночью по болотам, полных кровожадных Ноков и прочей нечисти.

- Ничего ты в травах не понимаешь, - бурчала старуха, - не может быть, чтобы Ревень трава нам не рассказала того, что другие не знают. Трава эта растет потаенно и при дневном свете теряет свою силу. Только в чародейную ночь, когда реки текут серебром, а деревья разговаривают друг с другом и переходят с места на место, можно отыскать говорящую Ревень траву, - объясняла она, увлекая вглубь болот.

Кругом стояла тихая ночь, большая луна взирала на землю, пытаясь рассмотреть ее сквозь пелену синего тумана. Синий туман был похож на обман, отчего все кругом имело вид призрачной таинственности. Только где-то в дальнем болоте кричал дергач, да порой сова завывала в гущине леса, да еще в камышах дрожали чьи-то глаза. Черные деревья, лишенные снизу ветвей, поднимались из воды мутной и черной громадой, отражаясь в ней, как в туманном зеркале, принимали вид уродливых творений да сказочных животных. В камыше раздавался жалобный крик водяной курочки, да где-то злобно каркал черный ворон, его зловещее карканье повторялось отголосками, и от этого перья вставали дыбом, щетинясь, будто иглы у ежа.

В сумраке ночи, глаза Яги призрачно мерцали, она упрямо всматривалась в темноту.

- Что там? - испуганно допытывался Феникс, распушив свои перья.

- Ничего хорошего, - успокоила его старуха.

А сама подозрительно долго стояла, всматриваясь в темноту. И ему все время казалось, что кто-то наблюдает за ними.

Он сам стоял и нервно вслушивался в ночь. Стоит и слушает. А вокруг все тлеет искрами светляков, и кажется, кто-то крадется, скрипит жилами, гремит когтями, осторожно шурша чешуей о траву.

- Я, кажется, что-то слышу, - едва управляя своим голосом, прошептал Феникс.

- Не бойся, это наверно лягушка выползает на берег, или еж в лесу точит иглы о дерево, - успокаивала его старушка.

- А если это Трамбацумба? - прошипел он.

- Какая такая Трамбацумба, - удивилась старуха, оттопырив свои очи, пропитанные чем-то вроде чёрной меланхолии.

- Я не знаю, - отвечал он шепотом. - Но ты только представь, вот прямо сейчас, вот за тем деревом, спряталась эта ужасная Трамбацумба, стоит, слушает, а потом Гам-гав-гам, и нету ноги.

Яга поначалу вздрогнула, но затем пришла в себя, отвечая:

- Пху на тебя, типун тебе на язык, на ночь глядя, ужастики выдумывать. Пошли, - приказала она, осторожно ступая по редким досточкам, брошенным через топкое болото.

В одном месте Феникс оступился, коготок, скользнув по жердочке, провалился в трясину густо поросшей куриной слепотой. Яга, старуха старухой, тут же среагировала, вытащив его из болотной тины.

- Осторожно, места тут, знаешь какие, никто искать не будет - бесполезно. Обостренное чувство опасности, подстерегающее их на каждом шагу, искало выход. Чтобы хоть както снять нервный стресс Феникс начал расспрашивать Ягу о пленнике глухаре.

- Кто такой, этот тетерев?

- Да один хохмач местный, - небрежно отвечала Яга, остановившись отдохнуть на запруде из сваленных в кучу бревен.

- И чем же он смешон?

-Всем.

-Все их семейство обхохочешься: два брата - дегенерата, две сестрички - истерички, два племянника - шизофреника, а этот тетерев - настоящий параноик. Живут они вон за тем лесочком, там и пропитание себе добывают.

- А что там, за лесом? - интересовался Феникс.

- Там за лесом живет столько безумных, чокнутых и ненормальных, сколько тебе не доводилось видеть за всю свою жизнь. Помимо глухарей, йопырсов и тетеревов там водятся шизофреники, которые вяжут веники, а параноики там рисуют нолики, - отвечала она, ехидно хихикая.

- Я на полном серьезе спрашиваю, а Вы надо мной издеваетесь, - обиделся Феникс.

- Не обижайся, - я всегда свои страхи смехом пугаю. А насчет тетерева дело было так:

- Поймала его моя дочь Еленька, да есть не стала, не голодна была, мышами полевыми объелась. Вот и решила развлечься, говорит:

- Рассмешишь меня, отпущу.

 А он, что удумал, не зря его тетеревом кличут, подлетел ко мне и сел на голову, а я в это время раков из сетки выбирала, нагнулась, выпутываю. Пока сообразила, что к чему, он уже тут как тут, знай, сидит себе, токует, одним словом - параноик.

 А Еленька увидала, что тетерев меня клюнуть хочет, схватила палку и кричит мне:

- Мама, не шевелись, я сейчас его убью!

 Бросила палку, но промахнулась, удар пришелся мне по голове. И теперь у меня вмятина на голове величиной с кулак, хочешь потрогать? Вот потрогай, потрогай, - просила она, наклонив свою мохнатую голову.

Но тот отказался, объяснив: дескать я далек от медицины, и вообще плохо разбираюсь в черепно-мозговых травмах.

Некоторое время они брели почти на угад, едва ориентируясь в сгустившихся сумерках, плеск воды, шуршание ветвей, туманные мерцания, образы и звуки сливались в единое целое. А блеск недружелюбных глаз преследовали их повсюду, и чем дальше они шли сквозь болота, тем мрак становился гуще, предметы теряли свой прежний вид, принимая новое обличие.

- Куда мы идем? Мне страшно, - молвил Феникс, - что можно искать в ночи на болотах?

- Не дрейфь, касатик, - хихикала бабка, - уже пришли, вот он сенокос.

И впрямь, пройдя совсем немного, они вышли на свежескошенную поляну, залитую бледным, лунным светом. Сквозь морщинистые светотени, отбрасываемые ветками деревьев, жесткой щетиной топорщился дрок, тимьян, ладанник, и другие разновидности ароматических губоцветий.

Бабка Ежка осмотрелась во все стороны, недовольно хмыкнула и говорит:

- А ну посмотри, у тебя, у молодого, глаз вострее, видишь ты кого-нибудь или нет.

Феникс осмотрелся и никого не заметил.

- Ничего не вижу.

Тогда она как закричит, как засвищет по звериному:

- Ах, вы ж, волчья сыть, травяные мешки, чтобы вас всех разорвало! Спите окаянные ушастики, а работать, кто будет?

Тут, в чаще леса, раздался треск, загудел сыр-бор, посыпались листья, забегали по поляне ушастые тени, загудели пучеглазые совы.

- Нет, не спим, - отвечало множество заячьих голосов.

- Спите, длиннохвостые, чтобы вас трухлявый Нок живьем пожрал, самое время сенокоса, а вам спать. А ну, лодыри, косы в руки, живо за работу.

Дивно было наблюдать, как эти ушастые тени бегали по сумрачной поляне, как они косили траву, при этом мурлыча себе под нос песенку: 

А нам все равно.

А нам все равно,

Мы волшебную,

косим Трынь-траву.

- Зачем ночью траву косить? – допытывался Феникс.

Яга, недолго думая, ответила:

- Сила этих трав от лунного света напитана, а днем это уже не лекарство – бурьян.

- Скажи какие они травы косят?.

- И траву Колюку, обкуришь такой травой свое копье, меч, или другое оружие, и оно разить врага будет без промаха. А еще Тирличь траву, кто ее носит на себе, на того в век колдовская хворь не прицепится. А еще Плакун траву, вырежешь из её корня морду дракона, будешь на груди носить, и все тебя будут, как дракона бояться, а кто не испугается, так заплачет. Ежели выпить отвара Голубец травы, то в лес можно ходить без оружия, всякий лесной зверь тебя будет бояться и обходить десятой дорогой. Есть еще трава Кочедыжник или папороть хвощевой, цвет его всеми кладами владеет. Есть еще Разрыв трава. Коли дотронешься ею до замка или двери железной и молвишь нужные слова, так разрыв трава и разорвет эту дверь на куски. Но нам с тобой нужна именно Ревень трава, - обьяснила бабка и что-то долго высматривала среди зарослей густой ежевики.

Наконец она нашла то, что искала, толкнула в бок Феникса, шепнула, тихим загадочным голосом:

- Вот она.

Феникс преклонился через бабкино плечо, пытаясь лучше рассмотреть Ревень траву. А та, ничего не подозревая, лежала себе под кустиком ежевики, спала, укутавшись душистыми листьям.

- Давай, давай, - подталкивала Феникса бабка, - бери ее осторожненько, и сразу выдергивай с корнем.

- Почему ее называют Ревенькой ?.

- Рви, не спрашивай, - отвечала старуха, шепотом.

Только Феникс хотел дотронуться до тоненького стебелька, как тот встрепенулся, будто очнулся ото сна, изогнулся, отклонился в строну, будто хотел убежать, и в руки не давался, злобно стискивая свои колючие зубки.

 Растение шипело врагу проклятья, гудело как шершень:

- Только тронь меня своими грязными лапищами, тут же ты руки лишишься, - шипела Ревень трава.

И тот же час, сотня таких же Ревень трав, показав свои черные лоснящиеся рыльца, поднялись над землею, загудели, завыли по-волчьи:

- Только тронь, злодей, подружку, мы тебя везде достанем, - злобно гудели травы.

- Рви быстрее, - тормошила его Яга, - и бежим!

Повинуясь ее приказу, Феникс изловчился, схватил за стебель и выдернул из земли корень. Крик отчаяния огласил поляну, все кругом зашумело, зашаталось, что-то треснуло и старый, сухой дуб, который одиноко стоял на поляне, надломился и рухнул в болото.

- Бежим! – вскричала Яга, прибавляя ход.

Ничего что дряхлая, не беда что старуха, рванула так, не угонишься. Но Феникса два раза упрашивать не нужно, бежал, а за ним по пятам неслось страшное ругательство, крик да топот. Деревья злорадно шумели, листва с шумом падала им на голову, стаи ночных мышей с криком кружились меж ветвями.

- Спасай свою шкуру, уноси скорее ноги! - подгоняла его бабка.

А ему дважды повторять не нужно, бежал и все время боялся:

 - Не дай бог отстать от бабки, потеряться на болотах, провалиться в трясину, или угодить в пасть к Ноку.

 Но и траву он не бросил, крепко держал в руках, а та больше не стонала, не угрожала, а лишь грызла его руку своими колючими зубками.

- Скорей на запруду! - кричала бабка, перепрыгивая пни да колоды.

Подскочив к болоту, она опустилась на колени и стала жадно пить воду. Феникс стоял чуть живой, с ужасом оглядываясь по сторонам. И тут из воды вынырнуло космато-усатое существо, с которым Яга столкнулись нос в нос, а за ним бульк-бульк вынырнула еще одна голова с носом будто свинное рыльце, а дальше больше бульк-бульк-бульк показалась дюжина черных усатых рыльц. В полутьме было трудно разобрать, кому принадлежат эти зубастые морды. Яга, та вообще с малолетства была не то пришибленная, не то подслеповатая, долго и неотрывно всматривалась в незнакомцев, как будто видела их в первый раз. А те в свою очередь тоже не отличались особой храбростью, медлили, пока один из них не собрался с духом, положил ей руку на плечо и молвил:

- Матушка, тебе нездоровится, ты выглядишь сегодня бледнее обычного.

Яга тут же подпрыгнула на месте и с криком ужаса:

- Трамбацумба! Трамбацумба! – бросилась бежать, не разбирая пути-дороги.

 Усатую морду незнакомца перекосила гримаса неподдельного ужаса, большущие глаза стали раздуваться, вылезая из орбит, и от этого Фениксу стало жутко. От неподдельного ужаса у него раскрылся рот, оттуда вырвался душераздирающий крик, теперь он уже не бежал, летел, перепрыгивая через все преграды. А усатые морды смотрели им вслед, удивленно оттопырив свои красные бельма.

- Что это с бабкой? – спросил самый глазастый Бобер.

- Совсем ополоумела, - ответил второй Бобер и, покрутив лапкой у виска, нырнул в тину темно-бурых водорослей. За ним бульк бульк бульк пропали остальные рыльца, и тишина, все концы в воду. Лишь круги на воде, говорили о том что это был не призрак, и не Трамбацумба.

Ноги сами вынесли беглецов из болота, проскочив забор из тысяч извивающихся костлявых рук, которые даже не успели ничего сообразить, они, разгоряченные, вломились в избушку, и обессилено навалившись на дверь, прикрыли её своими телами.

- Хух, спаслись, - тяжело дышала Яга, - я уж думала - конец нам пришел, ты видел этих страшил?

- Да, - отвечал Феникс,- это были бобры.

- Какие еще бобры, - бурчала бабуля, - лихо одноглазое, кровожадные Выждры вот кто это такие.

-Ревень траву не уронил? .

- Как же ее уронишь, она своими зубилами мне так в руку вцепилась, не оторвать, всю кисть изгрызла, крови потерял, наверное, целую бадью.

- Не бойся, - молвила Яга, - я тебя живо вылечу, ибо владею искусством врачевания недугов. Еленька, помоги мне, - крикнула дочку, - успокой этот бурьян.

И та, изловчившись, схватила зубастое растение и тут же увязала ей рот сыромятными ремнями.

 А бабка взяла руку Феникса, омыла ее водою мертвой, имеющей зеленый оттенок, а затем брызнула на руку светлою водою, живою.

 И начала заговаривать рану ….




                    Любовный треугольник



Все это время Риф находился во власти колдовской любви, окунувшись с головой, в море страсти, чувств и эмоций. Сколько бы он не упивался любовью Кампы, все ему казалось мало, ибо концентрация любьви превышала все допустимые нормы. День за днем он утопал в ее роскошных волосах и не мог найти выхода из ее покоев, ноги сами несли его обратно. Так затянуло его волшебное колдовство в омут любовной страсти, что он уже не мог с собою ничего поделать. Не мог больше думать ни о чем, кроме как о ней, о его любимой. Любовное зелье так прочно засело в его мозгу, будто зубастый короед денно и нощно грызло сознание, что прямо хоть в петлю с головой. Любовь, любовь и еще раз любовь к Кампе стало его дыханием, заменив собою все и вся.

 А в это самое время его страна, завоеванная ценой большой крови, буквально трещала по швам, и с каждым днем отовсюду приходили самые неутешительные вести. Не чувствуя твердой руки правителя, демоносы бунтовали. То там, то тут вспыхивали восстания, которые удавалось усмирить ценой большой крови. Но даже там, где число его сторонников было велико, слышался недовольный ропот.

- После контузии наш правитель совсем умом рехнулся,- говорили в народе,- раньше он был воин, а теперь обабился, тряпка тряпкой.

 На площадях и улицах то и дело переговаривались, перешептывались:

- Наш правитель стал подкаблучником у своей любовницы, долой такого правителя.

 А он как на зло ничего не мог с собою поделать. То он порывался куда-то бежать, то искал спасение в чужих обьятьях, то пил горькую, да только ноги сами несли его обратно. Эта любовь стала его обузой, сознание говорило, что он гибнет, ведь с каждым днем его все сильнее и сильнее влекло к ней. Это влечение становилось столь сильным, что он даже хотел наложить на себя руки или убить свою любимую и тем разрешить этот любовный треугольник. Он, Она и колдовские чары любви. И все же Риф, как настоящий мужчина нашел в себе силы, в порыве отчаяния и душевных мук, схватил меч и, взмахнув им, рассек Кампу пополам. Однако, обе половинки, упав на землю, превратились в две такие же прекрасные девушки и тут же бросились обнимать и целовать его. От одного вида этой удвоенной красоты ему стало страшно, тошнота подступила к горлу, бросив меч, он бежал прочь.

 Его мать Шейма, поразмыслив над сложившейся ситуацией, молвила так:

- О, мой сын, ты хотел при помощи колдовства влюбить в себя девушку и вот теперь пожинаешь печальные плоды. Даже убив её, ты не можешь освободиться из заключения, в которое сам же и угодил по воле любовных чар, и теперь тебе нет спасения, даже если у тебя будет тысяча жизней.

- Но что же мне делать? Как справиться с ее колдовскими чарами? Рвал на себе волосы Риф.

- Есть только одно средство,- объясняла Шейма,- снова прибегнуть к колдовским чарам.

 Произнеся заклинание: Батман, Батмак, Кандю, Кандуюк, Реливе, чох, чох, она призвала свою мать колдунью. И тут же грянул гром, разверзлись небесные врата и Шеймина мать, восседая на черном драконе, снизошла с небес, разбрасывая во все стороны семена хлопка и горчицы. Колдунья коснулась ногами пола, отпустила своего черного дракона, и тот улетел.

- Чего звала?- спросила колдунья у своей дочери.

 Пришлось Шейме объяснять, что по вине любовных чар гибнет её сын, ибо нет земных сил, чтобы бороться с этой страшною бедою.

 Колдунья опасливо осмотрела девушку, обнюхала её с ног до головы и молвила:

- У меня нет противоядия от ее любовных чар.

 - Как это нет,- вскипел Риф,- раз есть чары, должно быть и противоядие.

- А разве я не говорила тебе, что она - твоя погибель. Разве я не предупреждала, что ее сердце таит в себе погибель нашего мира. Я бессильна, что-либо сделать, это не в моей власти,- отвечала колдунья, собираясь уходить.

 Не по нраву Рифу слушать эти обидные речи, которые звучали подобно диагноз страшному недугу. Отбросив в сторону нормы приличия и подсознательный страх перед силою колдовства, вскричал, пылая гневом,- Умела зачаровать, сумей отвести приворотные чары. В ответ колдунья так посмотрела на наглеца посмевшего повысить на нее голос, что из ее глаз вырвал поток испепеляющей энергии. И еслибы не мать Шейма сумевшая заслонить его своим телом, не жить ему на белом свете. Погибнув сама, она спасла жизнь сыну, буквально пронзенная насквозь. Но перед смертью успела шепнуть, - очерти колдунью огненным кругом. Подскочив к колдунье Риф очертил ее магическим кругом, из которого нет выхода, ибо сила его в первородстве стихий бытия. Как только он это сделал – прямо из под земли, от самого медного дна поднялось неизреченное пламя, обожигая старуху огнем. Она бросилась бежать, но не смогла найти выход из огненного круга, заслонывшего собою четыре предела вселенной. Невидимая завеса плотной стеной удерживала ее в огненном пламени, которое жгло колдунью насквозь. Туре, Кае, Фоно, Руе, тук, тук орала старуха не своим голосом, металась в огненном круге будто побитая собаченка, искала выход а находила….. огонь, жар и страдания

 Насладившись видом мести, Риф ступил в огненный круг и, схватив старуху за волосы, вытащил наружу.

- Скорее освободи меня от любовных оков,- грозил он ей,- а то не жить тебе на белом свете.

- Смилуйся,- молила старуха, выговаривая непонятные слова Туре, Кае, Фоно, Руе, тук, тук.

 Сообразив, что колдунья пытается его одурачить или заколдовать, он поволок ее в глубокую темницу и привязал за волосы к крючку на потолке, а руки и ноги заковал в кандалы.

- Говори,- властно приказал он,- иначе не миновать тебе мук огненных.

- Есть только один способ избавиться от любовных чар, но помочь себе можешь только ты и никто другой.

- Говори,- приказывал Риф, грозя ей смертью.

- Немедленно собирайся в дорогу,- молвила колдунья,- и, пройдя расстояние в несколько дней пути, ты достигнешь (индийской) страны Ракшаси. На твоем пути встанет дремучий лес, где растут дивные деревья и текут чистейшие воды. Войди в этот лес, углубись в его чащу и через два дня и две ночи попадешь на поляну, окруженную столь высокими деревьями, что длина их тени равна длине двух расстояний полета копья. В тени одного из этих деревьев есть деревянный желоб, из которого струится сладкий сок Росички. Вот от этого-то дерева ты должен отломить ветку. Потом сразу же отправляйся назад, на обратном пути ты встретишь буйвола и осла. Ударь осла веткой Росички, а Буйвола оседлай и скачи что есть духа, хватай девушку и снова отправляйся в путь, скачи, пока не достигнешь самых дальних пределов пустыни Тар. Там ты должен отыскать одиноко стоящую гору, именуемую «горой распушенных волос», возле которой бродит множество призраков. Но ты не бойся, пока у тебя в руках будет ветка того дерева, ни один из них не посмеет к тебе приблизиться. Поднявшись на ту гору, разруби девушку на куски, тем же мечом вырой ей могилу. Только так ты и сможеш избавиться от любовных чар.

- Послушай меня, подлая обманщица,- молвил Риф,- если ты хоть в чем-то меня обманула, то я посажу тебя в самую мрачную темницу, в самый дальний её угол, по сравнению с этой она тебе покажется курортом. Оставив колдунью, заточенной в темнице, и приставив к ней свирепого стражника, Риф отправился в путь.

- Чудные дела творятся в этих неведомых землях,- удивлялся он, пробираясь сквозь заросли тропического леса, сплошь поросшего чёрными, красными, а также тиковыми и можжевеловыми породами деревьев. Как же здорово у нас дома, кругом, куда ни глянь, родные для глаза кипарисы, лавр, эвкалипты да веселый щебет сладкоголосых птиц. А тут, в этой (индийской) стране Ракшаси, птицы тоже щебечут, только голоса у птиц резкие, хриплые, будто они кого-то боятся, чего-то опасаются. У нас дома в ночном лесу стоит почти ничем не нарушаемая тишина, а здесь все наоборот. В момент наступления сумерек, с криком возвращаются с прогулки звери и птицы, долго и протяжно трещат цикады, стонут саламандры, квакают гигантские жабы, завывают Сычи. Уже два дня и две ночи он пробирается сквозь густые заросли, разыскивая заветное растение Росички. Вся его еда - кислые плоды дикого крыжовника да волосатые гусеницы-шелкопряда, которых он собирал с деревьев или жевал сладкие стебли тростниковых лиан.

 Однажды ему повезло, он вышел на полянку и был приятно удивлен, увидев огромные аппетитные плоды, свисающие прямо с веток деревьев. Плоды своей формой напоминали амфоры, от которых исходил щекочущий ноздри аромат меда.

-Какой же нектар дозревает в этих амфорах?- с любопытством думал путник.

 Но достать плод было делом нелегким. Ибо они росли на большой высоте, и сколько он не пытался взобраться на дерево, у него ничего не получалось. Тогда Риф нашол палку и попробовал сбить хотя бы одну медовую амфору. Только он бросил палку, по деревьям с шумом и гамом запрыгали хвостатые обезьянки, одна из которых угодила прямо в горловину амфоры. И о диво! Будто какая-то неведомая сила втянула её внутрь. Горловина амфоры молниеносно закрылась, только внутри были слышны приглушенно рычащие звуки, что-то трещало, шумело, а через время амфора раскрылась, и оттуда на землю посыпались обглоданные косточки обезьянки.

- Боже ж мой, да это же растение-мясоед Бунга-Бунга - эти плотоядные цветы иногда называют Непентес – цветы-пожиратели. Я сам только что чуть не угодил им на обед, нужно быть на чеку,- испуганно думал Риф, продвигаясь вперед очень осторожно.

 Больше он на вкусные плоды и не смотрел, голодал, грыз натеки древесного клея, личинки жуков, плоды или семена растений, пока не вышел на болотистый лужок.

- Наконец-то подумал он,- выбрался из этого темного леса, теперь можно успокоиться душой, погреться на солнышке.

 Лишь только его нога ступила на болотистый лужок, отовсюду к нему потянули свои головы растения-змеи. Высунув раздвоенные языки, они раскачивались на ветру, источали манящий аромат меда. Казалось бы, вот она – пища, о которой мечтает каждый голодный путник. Только протяни руку, утоли голод, но только чей, свой или чужой ? В детстве Риф получил хорошее образование, поетому сразу догадался, что это лианоподобное растение - Дарлингтония, его еще называют растение-кобра. Цветы Дарлингтонии выделяют пахучий мед, он-то и служит приманкой. Всякая живность, которая попадется на эту удочку с медом, тут же будет проглочена зубастым листом, чему он стал наглядным свидетелем. Пестрокрылый попугай, не подозревая о подвохе, уселся на листок и был проглочен коварным растением. Десятой дорогой обходил он это лужок, но чем дальше продвигался, тем больше плотоядных хищников попадалось ему на пути. Теперь уже Риф не сомневался, что подлая колдунья специально послала его в этот лес, но так как выхода у него не было, решил, во что бы то не стало, добиться своего.

 На одной из полян дорогу ему преградил цветок Сарацения. За невысоким деревцем притаился плотоядный хищник, раскинул свои ручки-крючки, сидит, поджидает добычу. Стоит только наступить на такой листочек, тут же услышишь над собой Хлоп, и ты уже внутри листка, словно в бочке с кислотами, которые потихоньку растворят твое тело, а, наевшись досыта, выплюнут твои рожки, и будут ожидать следующего счастливчика. А счастливчики попадаются нечасто, уж очень много в этом лесу конкурентов на сытный обед.

 Рядом с хищными цветами Сарацении притаился не менее опасный хищник Росолист. Это растение выделяет удивительно липкую и тягучую смолу, от которой не оторваться во век. Хищник предпочитает прятаться в засаде у водопоев, куда всего охотнее приходят крупные звери, испить чистой водицы. На каждом ее круглом листочке сидит по двести голодных щупалец, Хвать, Хвать и все, заглотил прилипшую жертву, нет больше косули или кабанчика.

 А Пузырьник, тот просто настоящий водяной зверь, ты только нагнешься испить водицы, а он тебя ухватит своими усищами, в пасть свою ненасытную затащит, в воде утопит, и даже косточек твоих никто не найдет.

- Вот так лес в этой (индийской) стране Ракшаси,- думал Риф, пробираясь все дальше и дальше.

А навстречу ему попадались растения, одно страшнее другого. То Альдрованда пыталась его ухватить своими листьями, сплошь и рядом усеянными острыми зубами. То неказистая с виду Толстынка - небольшое такое растение с маслянистыми листочками, посмотришь, сплюнешь - ничего интересного. Но стоит только к ним прикоснуться, как листочки сворачиваются трубочкой. Хвать, хвать, и ноги как не бывало. Хорошо, если только ноги, а если откусит хвост, пропадай пропадом, такая жизнь. Хвост - гордость любого Каджа, без хвоста никак нельзя.

 Сколько ужасов он тут насмотрелся и не счесть. Видел, как на ветку дерева опустились птицы носороги - самец и самка, и как они были проглочены чудовищным сорняком.

 Видел, как в пасти этих ненасытных растений пропадали слоны и даже носороги, хотя и отчаянно сопротивлялись.

 Не один день пробирался он сквозь этот лес, поросший плотоядными растениями. От страхов поседел, пока не добрался до нужной полянки, обрадовался, вот оно - заветное деревце.

- Но как же к нему подступиться, сожрет - не задумается,- рассуждал Риф.

 И правильно думал, теперь он был стреляный воробей и его на мякине не проведешь.

 Большие круглые листочки этого дерева выглядят зловеще. Ствол тонкий, длинный, без листьев, лишь только на вершине гроздьями колышутся красно-белые цветы. Эти цветы так любят солнечный свет, что тянутся к солнцу, достигая гигантских размеров. Только набежит тучка на солнце, цветы раз и закрылись, не любят они тени. Риф внимательно присматривался к цветам, покрытыми кровавыми волосками. По краям листьев волоски длиннее, посредине короче и на конце каждого волоска прозрачной росой блестит сладкий нектар. Из-за этой росы и называют это плотоядное растение - Росичкой.

- Что же делать? Как же быть?- думал, гадал Риф, пока не додумался, ведь хитрость была его отличительной чертой.

 Недолго думая, схватил за хвост мохнатую обезьяну и бросил на съедение чудовищу, а оно своею липкой росой ухватило её хвост. Хочет обезьяна вырваться, кричит, брыкается да не может вырваться, приклеилась. Липкая густая слизь крепко держит её, растягивается в нити, но не отрывается, чем больше дергается зверь тем крепче прилипает. А кровавые волоски на листьях удлиняются, увеличиваясь в размерах, тянут свои липкие змеиные головы к обезьяне, которая в смертельном страхе из последних сил пытается вырваться, и визжит до хрипоты, только все зря.

 В один миг щетинки хватают жертву за горло, сжимают грудь и через несколько минут жертва уже окутана липким соком. Затем Росичка перетаскивает тело обезьяны от края листа прямо в рот, и страшное чудовище начинает свою трапезу. Пока Росичка была занята обедом, Риф подскочил к ветке и срубил ее своим мечом, бросился в обратный путь и вскоре выбрался из этого плотоядного леса. А Росичка будто и не почувствовала того, что с нею произошло, чавкала и грызла обезьяну. А когда выплюнула косточки, страшно удивилась, не узнав родного леса.

- Где я?- неустанно причитало зубастое растение.

Да только Риф не слушал хищника, убыстряя бег и, вскоре добрался до спасительного осла. Ударил его веткой Росички – а та, будто только того и ждала, вмиг проглотила осла, а затем принялась глотать всех мелких зверушек и уже готовилась пожрать всех крупных. Только и Риф не спал, тут же надел ей железный намордник, вскочил на буйвола, и был таков.

- Ну, подлая колдунья, держись,- ругался Риф, пылая жаждой мести,- послала в лес к чудовищам, теперь я с тобой уж точно поквитаюсь.

 Но к своему великому разочарованию, прийдя домой, не обнаружил колдунью. Темница была пуста, стража убита, лишь только обескровленный труп лежал посреди темницы.

 Присмотрелся Риф к ссохшемуся телу и чуть не вскрикнул от ужаса, да ведь это Майрамби - его лучший друг. В другой раз он, наверняка, устроил бы другу пышные похороны, но сейчас ему было не до щенячьей нежности, все его мысли были заняты Кампой.

 Связав девушку тугими ремнями, он снова пустился в дальний путь, разыскивая пределы пустыни Тар и высокую гору, именуемую «горой распушенных волос».

Надобно отметить, что путь его был очень тяжелым. От бархана к бархану, от одной песчаной горы до другой вела его кривая дорожка. Даже птица не знает, где конец этой дороге, ветер и тот не знает, где конец пустыне, не зря же демоносы называют эту пустыню Тар-черными песками.

 Всю ту длинную дорогу Риф с тоскою вспоминал своего друга Майрамби, размышляя, как он очутился в темнице, и что с ним произошло. Но сколько не думал, так и смог разгадать эту загадку.

 Эта загадка так и осталась тайной для всех, но только не для нас………………………

….Пока Риф бегал, странствовал в дальних странах, его государство все больше занепадало. Обеспокоенный долгим отсутствием своего правителя, знатные Каджи отправил на его поиски демоноса по имени Майрамби, дескать, вы старинные друзья, кому, как не тебе знать, где искать Рифа. Много дней провел он в поисках, обошел все пределы Кавказа, всюду побывал, все повидал, но нигде не смог отыскать хотя бы его след. И вот после долгих поисков, уставший и измученный он пришел к железной башне, одиноко стоящей посреди большого озера. Майрамби знал, что в этой башне Риф хранил свои самые ценные сокровища, поэтому первым делом решил осмотреть темницу. Почему его туда потянуло, он и сам не смог бы объяснить, но упрямо спускался вглубь подземелий. Какая-то незримая сила влекла его к себе.

- Иди сюда, иди,- манил чей-то неосязаемый голос.

 В глубоком подземелье было устроено сотни дверей, да только Майрамби знал, что ему нужна именно эта, сто первая дверь. И каково же было его удивление, когда, отворив запоры самой мрачной темницы, увидел яркий свет, струящийся, будто из ниоткуда.

 - Чудеса,- только и смог выдавить из себя Майрамби.

 Ибо обнаружил, что не в темнице он, а внутри прекрасной комнаты, богато украшенной златом и серебром. И мебель, и убранство комнаты говорило о том, что эти покои принадлежат царице. Нельзя передать того удивления, которое охватило тело Майрамби, когда он увидел закованную в кандалы прекрасную девушку, о которой можно только мечтать. Её курчавые волосы были привязаны к крючку на потолке, а на руках повисли железные кандалы, под бременем которых она согнулась. Лицо девушки выражало крайнюю степень сострадания, а из раковин её очей, жемчужной нитью струились хрустальные слезы. За спиной у девушки сидел черный стражник, прижав к своим губам трубу, он готов был всякую минуту поднять тревогу. При всем при этом, его глаза были закрыты, он спал крепким сном, и его храп был отвратителен.

 Почувствовав сострадание к пленнице, Майрамби подошел ближе и спросил:

- О, красавица, кто ты и почему томишься здесь в неволе?

- О, прекрасный юноша,- пропела прекрасноликая дева,- этот чернокожий злодей коварством и обманом заточил меня в темнице. Если бы ты только знал, сколько горя я терплю от этого мучителя, даже смерть не стала бы для меня освобождением.

- Нет, не бывать этому!- воскликнул Майрамби, вытащив из-за пояса меч, взмахнул и рассек черного стражника пополам. А тот даже не успел проснуться.

Освободив девушку от оков, спросил:

- О, прекрасная дева, я полюбил тебя с первого взгляда. О, любовь моя, я поражен твоею красотой. Мой разум сокрушен твоим волшебством. Откройся мне, скажи, как тебя зовут.

- Спаситель мой,- отвечала девушка,- нет предела моей благодарности.

 Она подошла к юноше очень близко и, прижимаясь к нему губами, прошипела:

- Я тоже люблю тебя.

 И только тут Майрамби почувствовал смрадное дыхание, исходившее изо рта девушки. Он инстинктивно отвернул свою голову в сторону, пытаясь отстраниться, при этом обнажил шею. И в тот же миг острые клыки вонзились в яремную вену жизни, сильная струя крови брызнула на стены темницы. Вскоре безжизненное тело повалилось на пол.

- Мое имя тебе лучше не знать, утирая кровь,- сказала сгорбленная старуха.- Запомни, для тебя я просто знакомая.

 При этих словах старуха вырвала у Майрамби печень, и заливаясь истерическим смехом, с огромным аппетитом стала поглощать ещё теплую плоть. Утолив голод, она завертелась волчком и растаяла в его стремительном вращении. Превратившись в черную птицу, испустила пронзительный крик и улетела к себе домой.



                   Долгие проводы –горькие слезы


Пора и нам возвращаться домой, решил Феникс и тутже засобирался в дорогу. Бабка Ёжка в начале возражала, надеясь, что гости останутся еще на несколько дней, но Феникс твердо стоял на своем. Кроме дорожных припасов с грибами да ягодами, радушная хозяйка вручила ему Ревень траву.

- Забирай её и помни, эта трава знает все секреты, может предсказывать будущее и никогда не ошибается.

-Если бы она еще и не кусалась, цены бы ей не было, - отвечал Феникс, поглаживая свою перебинтованую руку.

-Ну не будь таким злопамятным, - оправдывалась бабка, - если сможешь ее разговорить, она тебе расскажет такое, о чем ты даже не подозреваешь. Отвезешь моих гостей, куда скажут, - приказала Яга аисту Бека.

И тот послушно подставил им спину. Когда они уже сидели на широкой спине Бека, а тот распрямил свои крылья, собирался взять разбег. Бабка подскочила на месте, как будто ее кто-то ужалил.

- Стойте окаянные! - вскричала она срывающимся голосом - какже с вами прощаться, я платок дома забыла, - и убежала в избушку.

Ожидая возвращения, они в последний раз бросили взгляд на эти сказочные болота, и на миг им показалось, что все кругом притаилось и будто чего-то ждет, выглядывает. Трухлявый Нок, выглядывая из-за болотной кочки, вертел своим крючковатым носом, бобры с огромным усердием грызли дубовое бревно, хор болотных гадов соревновался с голосистым Глухарем. И среди всего этого многоголосья самой голосистой была никем не признанная Черная певунья. Ее высокое мелодичное: Ква - ква – ква, эффектно выделялось из общего многоголосья: Ква-ква-квааа.

Жаль, думал Феник, пропадет никем непризнанный талант. Всегда недовольные скворцы глядели на них с удивлением, а Еленька, не скрывая слез, протянула Фениксу меховые рукавицы.

- Я их для себя вязала, да вам они нужнее.

И тут из избушки выскочила бабка Ёжка, ее красные глаза были полны слез, она плакала и бесконца шмаркалась в платок.

- На кого ж вы меня покидаете, - причитала сердобольная старушка, - остаюсь тут в этом болоте одна одинешенька, кто меня добрым словом согреет, - плакала она, шмаркаясь.

И до того ее слезы были правдивы, а рыдания заразительны, что в один миг рыдали все от Еленьки до трухлявого Нока, а жабы так те просто заквакались слезами, но среди них самой лучшей плакальщицей оказалась Черная жаба-певунья. Такой в их памяти осталась бабка Ежка по-прозвищу крикливая, о которой болтали много лишнего, будто бы она умеет летать на ступе. Но вы этому не верьте, это все ложь, на ступе она не летала, а вот метла ее летала будь здоров. Аист Бека, взмахнув крылом, тутже вознес их выше облаков, то расстояние, что самый быстрый онегр пробежит за неделю, он пролетел за сутки. Не долетая до Ирия, гигантская птица, спланировав, опустилась на землю. К сожалению посадка была неудачной. Попрыгав по кочкам, Бека завалился на хвост, стряхнув на землю седоков.

-Осторожно, не дрова везёшь, - пищала Ревень трава, - чуть всю душу из меня не вытряхнул окоянный.

-Сам балбес, - затрещал своим гортанным голосом аист Бека и клюнул обидчика в голову. - Дальше не полечу, - категорично заявил он, расправляя крылья.

-И на том спасибо, - вежливо поблагодарил его Феникс.

-Прощайте, - изрыгнув клуб чёрного дыма, гигантская птица взмахнула крылом и растворилась в небытие.

-Сам ты балбес, - грозила ему вслед Ревень трава, - это ж надо быть таким балбесом, чуть не угробил да еще и клюнул одним словом. Балбес.


                      Болбос


Однажды один джин, по имени Болбос, поймал в пустыне Тар живого бурундучка, зубы у зверька были большие, желтые, язык острый как шило, на мордочке шерсть черная, а на лапах когти медвежьи. Не стал убивать его Болбос, сделал в его носу дырочку, продел в ту дырочку нитку и стал водить по дому зверушку. А бурундучек оказался резвым, веселым зверьком, быстро привык, стал ручным. Он проворно бегал, рыл коготками землю, прыгал, играл, плясал, поднимая хвост, и все глядя на него, смеялись от души. Только мать Болбоса не смеялась, сидела хмурая, но со временем и она полюбила бурундучка, он сделался её любимцем и та с большим удовольствием кормила его сладким шербетом, поила медвяным питьем. А зверёк рад-радешенек, так забавно воздух нюхает, ну просто умора. Старуха вечно подшучивала над сыном:

-твой бурундучек с тобой одно лицо, и видом он такой же осанистый, и повадки у вас одинаковые.

Только Болбос на ее слова не обижался, знал, что она шутит, в медное зеркало смотрелся, собою любовался.

-Не правда матушка, я лучше бурундучка, и если он пытается на меня быть похожим, нет в том моей вины. Все знают, что звери часто стараются походить на своих хозяев, вот и бурундучек такой же как все.

-Спать пор, - ворчала старух, - завтра мне чуть свет нужно встать, выдоить верблюдиц, испечь лепешек. Работы в доме тьма-тьмущая, а тебе бы все с бурундучком забавляться, гаси свет, делай ночь.

Жар знойного дня постепенно спадал прохладой ночи, владелец постоялого двора, по имени Болбос, вдоволь натешившись своим бурундучком, лег спать. Но едва успел сомкнуть очи, как в двери его дома постучался некий чужестранец, попросил его выйти.

-Гак, Мак, Брак, - на чем свет стоит, ругал Болбос, всех небесных олухов, тревожащих его сон, но оделся и вышел.

Выйдя на улицу увидел перед собою ужасного на вид Каджа. Обратясь к нему, чужестранец сказал.

- Ты хозяин постоялого двора?

-Да, - отвечал Болбос.

- Мне немедля нужны несколько верблюдов, я готов тебе щедро за них заплатить.

- Ныне все мои верблюды в расходе, - отвечал Болбос, - не знаю, хватит ли тебе той малости, что осталась.

 Окинув Болбоса нетерпеливым взглядом, чужестранец вынул из-за пазухи тугой кошель и, протянув его, приказал.

-Седлай самых быстрых верблюдов, мне нужно как можно быстрее добраться до горы, именуемой «горой распушенных волос».

 Поначалу Болбос изрядно струсил, однако золотой песок, звенящий в тугом кошельке, убеждал лучше всяких слов. Снарядив верблюдов, чужестранец погрузил на них подозрительного вида мешки, и они отправились в дорогу. Не знамо, не ведомо сколько они ехали без сна и отдыху, пока не достигли подножья высокой горы, вершина которой касалась красной луны, тогда чужестранец остановился и сказал.

-Подожди меня здесь, я вскоре вернусь.

 Гора, вершина которой касалась красной луны, издали казалась зловещей на красно-кровавом очертании, то и дело появлялись контуры зловещих теней. Что это? Рассмотреть было невозможно, только вой, визг да грозное рычание говорило о том, что там не меньше зверинца кровожадных хищников, и все они очень голодны. Устрашившись этого ужасного места, Болбос запротестовал.

- Ни за какие деньги я здесь не останусь.

- Не хочешь, не надо, - согласился чужестранец, наградив его золотом, строго настрого приказал, - оставь верблюдов, а сам ступай прочь, однако не вздумай оборачиваться назад.

Исполнив его приказание Болбос вначале шел бодро. Но с каждым новым шагом, ночь все больше и больше пугала его своей чернотой. Страшные звуки и кошмарные видения то и дело вспыхивали над вершиной горы, окутанной вуалью мрака, время как будто остановилос, и от этого становилось еще ужаснее. Незнамо почему, ноги сами отвернули вправо, но и там было не лучше, а чернота еще ужасней, от этого поджилки его коленок тряслись, а зубы выбивали нервные дроби. Затем он свернул в лево, но от этого ему сделалось еще кошмарней, живот скрутили спазмы, а силы, казалось, навсегда покинули его бренное тело, даже бежать и то не было никакой возможности. Так он прошел еще немного, а за следующим барханом повернул вправо, и вышел как раз за спиною у ужасного на вид Каджа, стал потихоньку за ним подглядывать.

 В отблеске кроваво-красной луны ему отчетливо было видно, как тот снял с верблюда поклажу, развязал один мешок, вытащил от туда прекрасную девушку, взвалил себе на плечи, понес на вершину горы, именуемой «горой распушенных волос». Там он бросил девушку на землю и, выхватив из ножен меч, произнес.

-Прости меня любимая, не о такой убийственной любви я мечтал, она наполняет мое сердце ядом, только смерть исцелит мою душу! - при этих словах он ударил девушку мечем.

 После он стал рыть яму, приговаривая заклинание: «Чирин, фирин, фиргулин, чирин, чох, чох, чох». Зарыв девушку землей, бросил на ее могилу меч, начал возвращаться назад. Болбос, испугавшись его грозного вида, бросился бежать. Только и Риф бегал быстро, а когда догнал, хотел убить. Начал искать меч и, не найдя его, влепил сильную пощечину, будто рассек ему лицо камнем. В тотже миг, светлый мир померк пред его глазами, и он потерял сознание. Когда Болбос с болью в каждом мускуле очнулся из небытия, то некоторое время лежал неподвижно, глядя, как сверкающие золотом облака сталкиваются в бездонном небе. Голова болела и раскалывалась, поднявшись с земли, он отправился домой. Шел долго, и всю дорогу ночная сцена жестокого убийства не выходила у него из головы. Воспоминания о прекрасной девушке легкой рябью колыхалось в его воспаленном мозгу. Очаровательное лицо луно-ликой красавицы, словно живое стояло перед его очами. Не вынеся такой пытки, Болбос решил, что не сможет жить, если ещё хоть раз не увидит ее, развернулся, пошел обратно и в сумерьках приблизился к той кровавой горе. Все такой же зловещей была эта страшная гора, именуемая в народе «горой распушенных волос». Все также цеплялся за ее вершину кроваво-красный диск луны. Некоторое время Болбос стоял, не решаясь, сделать шаг, а затем, собрав в кулак все свое мужество, стал подыматься вверх. Много страхов терзало его душу, страшные видения мелькали пред его очами. Вначале предстало пред ним четыре животных исполненных очей спереди и сзади. Первое было подобно льву. Второе - родственно тельцу. Третье имело лицо схожее с обезьяной, а четвертое животное было сродни летящему орлу. И каждое из четырех чудовищ имело до шести крыльев вокруг, а внутри они были исполнены очей, и изо рта их выходил огонь, дым и сера. С ревом, криком и гоготом они бросались друг на дружку, дрались между собой и пожирали один другого, остервенелые в своем гневе, рычали, жгли огнем, вселяя в душу Болбоса животный страх. Но на перекор всем страхам и ужасам, какая-то неведомая сила толкала его вперед. Разогнав руками видения, он подошел к свежевырытой могиле и, разрыв ее, увидел, что девушка еще дышит, от этого сердце Болбоса сильно забилось. Он бережно извлек ее из могилы, промыл, перевязал раны, и о чудо, будто от прикосновения живой воды ее раны затянулись, от них не осталось даже и рубца. Тут девушка открыла глаза и Болбос поспешил ее успокоить:

- не бойся, милая, твоего врага здесь нет.

 Но девушка, едва открыв глаза, сказала:

- отвези меня поскорее к моему любимому, и вновь потеряла сознание.

-Да ты что, - запротестовал Болбос, - твой любимый если нас увидит, живьём в землю зароет.

Поспешно заровняв могилу, снял с себя одежду, облачил в нее девушку с волосами словно живое кубло змей, отправился домой, постоянно оглядываясь по сторонам. По прошествии некоторого времени здоровье снова вернулось к Кампе, красота умножилась и засияла сильнее прежнего. А Болбос, надо отдать ему должное, влюбился в девушку без памяти, обьявил, что вскоре женится на ней и до того ухаживал, что просто больно было на него смотреть. Казалось, он боготворил Кампу, сдувая пылинки с ее головы. А девушка будто и не замечала его ухаживаний, ходила как зачарованная, все время печалясь о своем любимом. Балбос успокаивал ее как мог, а она только рыдала, так продолжалось не день и не два. Даже любимый бурундучек не мог развеселить Кампу, он так проворно бегал, так старательно прыгал, и все, глядя на него, от души смеялись. Только будущая невестка не смеялась. Мать Болбоса, пожилая, умудренная годами демоница из рода Пери вначале молчала, считая девушку достойной невесткой. Уж не потому ли невестка всегда чем-то недовольна, что не наедается, пришло на ум свекрови, попробую накормить ее досыта. На следующий день она приготовила вкусную кашу на смеси свежего и заквашенного верблюжьего молока, и подала его не в миске, а прямо в горшке.

-Покушай милая досыта, сколько живешь у нас в доме, а еще ни разу ты не ела вволю, хоть ныне накормлю тебя.

Невестка не заставила себя долго упрашивать, ела кашу, хоть и без аппетита, отрешенно, но все же съела весь горшок без остатка, а когда доела, тут она и развеселилась, заливаясь смехом. Старуха еще больше удивилась, спросила:

- что тебя так рассмешило?

 А Кампа, заливаясь истерическим смехом, отвечала.

-Вспомнила веселые глаза бурундучка, - смеялась она, - ха-ха-ха да хи-хи-хи.

Да, не повезло с женой моему сыну, решила демоница. А когда на едине с сыном она все выпытала, все выспросила, то сильно разгневалась на Болбоса и принялась его допекать. День за днем она донимала, распекала, пиляла и грызла сына.

- Как можешь ты связывать свою судьбу с этой демоницей, она даже не из рода Пери. Не зря бывший любовник изрубил её в клочья, видать были к тому веские причины. Оставь ее, пока не поздно.

Но Болбос никак не мог расстаться с нею, видать часть любовных чар передалась и ему. Однако назойливый укоры матери в конце-концов возымели действие, его любовь постепенно истрепалась, растворившись во взаимных укорах, прериканиях и склоках, которые прочно поселились в когда-то дружной семье Болбосов. Даже бурундучек, казалось, дулся на хозяина и больше не радовал его своими танцами. От всего этого ноги сами несли его подальше от дома. В один из дней, когда Болбоса не было дома, старуха опоила девушку дурман-зельем и, привязав к спине дикого верблюда, отпустила животное в пустыню Тар.

- Отрубить бы голову этой мерзавке, - кричала старуха, - а не то она своими чарами погубит мне сына, умри же в пустыне от зноя, ибо такая мука хуже всякой смерти, а такое возмездие хуже ударов меча!

 Но случилось так, что в бескрайней пустыне верблюд набрел на небольшой оазис с водой, а Кампа ухитрилась развязать веревки. Так она и осталась жить в пустыне у оазиса. Днем она постилась, проводя все время в молитвах, а вечером разговлялась сьедобными травами, дожидаясь прихода смерти. Что творилось в ее душе, никто доподлино не знал, не ведал, многие думали, что она просто сошла с ума, или же стала святой. Ибо слух о том, что в пустыне живет прекрасная демоница, которая стала святой отшельницей, быстро разлетелся по стране Тарон, и многие девы, пери, джины и шейтаны специально приезжали посмотреть на Кампу, как на чудо. А всему виной были любовные чары не до конца снятые даже после того, как ее изрубили в куски, и живьем зарыли в сырую землю. Она по-прежнему была в плену волшебства, и только великая любовь могла исцелить её душу. Ведь не зря же в народе считают, что клин–клином вышибают, это сказочное лекарство по сильнее иных микстур.



 Допрос с пристрастием


-Говори всё, - с неприкрытым интересом допытывался Крон у Феникса - удалось ли тебе проникнуть в Гиперборейские пределы и повидать людей севера, в существовании которых я совершенно не верю.

-К сожалению нет, - отвечал Феникс, - в самой Гиперборейской стране я не был, и все чем располагаю это лишь рассказы тех, кто там побывал.

-Неужели, рассказам этих очевидцев можно доверять.

- Я думаю можно, ведь если живут у нас на юге какие-то человекоподобные приматы, то почему бы им не жить на крайнем севере.

- Ну и пусть себе живут, лишь бы нас не трогали, - отвечал Крон, как бы между прочим.

-Я тоже обеими руками за, - соглашался Феникс, - только после падения Алатырь камешка, эти многочисленные Гиперборейские народы пришли в движение. Вначале из страны обетованной ушли Инки, Майя, Ацтеки, Огалла и прочие кланы, их вывел Манко Капако. К нашему счастью они ушли в сторону (американских) материков эльДо раДо и окупировали их.

-Мать чесная, курица лесная, - хлопнул в ладоши Крон, - окупировали эльДо раДо.

- Но это еще не все, - сыпал подробностями Феникс, - вторая часть людей: Галлы, Валлы, Анты, Кельты, Люты, Непры, Гойделы, Ободриты, Кимры, Руяне и прочие людские кланы двинулась в наши пределы. И я могу с уверенностью сказать, что им удалось окупировать огромные северные територии, присоединив к себе многие народы. Например, мне доподлинно известно, что к ним присоединились племена Аргипеев, Гиксосов, Маны, Герканы, Мансы, Гиляки, Гольды, Мангаллы, Герулы, Гриффы, их ведет царь Световит

- Ужас, ужас и еще раз ужас, - не осознавая, а лишь предчувствуя, беду повторял Крон раз за разом. - И ты видел все это своими собственными глазами?

- Вот как тебя, - отвечал Феникс, - они ползут, как саранча, и нет им конца и краю.

- Ну а человеческого царя Световита ты случайно не встречал, каков он из себя?

- Нам удалось повидать множество А-А-Ареев, - по слогам молвил Феникс, ибо демоносам было тяжело выговаривать букву «Я» из-за своей врожденной особености организма. - Был ли в этой многотысячной орде царь Световит, я не знаю, но кое что о Световите мне все же удалось узнать.

Феникс хлопнул в ладоши, и по его приказу молчаливые стражники внесли мешок, по всей видимости набитый травою.

-Сейчас повелитель, я тебе покажу кое что интересное, - порылся он рукою в мешке и извлек от туда неказистое с виду растение.

-Мать чесная, курица лесная, - не сдержался Сабскаба, хватась за свою семижильную плеть, - неужели это та самая Ревень трава.

-Она самая, - отвечал Феникс, развязывая путы, связывающие ей рот.

И тутже жалобные стенания огласили все пространство дворца:

-Убили меня душегубцы, живьем из земли вырвали изверги, не жить мне больше на свете белом, не видеть солнышка ясного, - причитала Ревень трава, заливаясь горючими слезами.

- Так вот ты какая, Ревень трава! - восхищенно молвил Крон.

-Сейчас я её усмирю, - пообещал Сабскаба, замахиваясь семижильной плетью.

-Только не плетью, только не плетью, - прикрыл траву своей грудью Феникс, - она легкоранимая, если расплачется во век ее не остановишь.

И правда, Ревень трава тутже огласила дворец жалобными стенаниями:

- Убили меня душегубцы, живьем из земли вырвали изверги, не жить мне больше на свете белом, не видеть солнышка ясного, - заладила она зычным голосом.

-Прикажи ей замолчать, - взмолился Крон, закрывая уши руками.

Пришлось Фениксу успокаивать траву:

- Хватит рыдать, - просил он растение, - можно подумать, с тебя тут шкуру живьем снимают, расскажи нам, что было, поведай, что будет, и я лично отпущу тебя в чисто поле.

-Что вы хотите знать? - роняя слезы спросила бедная узница.

- О царе Световите расскажи, кто он такой и как появился на свет.

-Точно отпустите? - переспросила Ревень трава с надеждою в голосе.

-Слово титана, - обещал ей Крон, - все расскажешь, отпустим.

- Ну если так, тогда слушайте, - согласилась Ревень трава, рассказав, как от выплеснутых помоев в коровьих яслах родился сын бога Ярила - Световит.

Рассказала, как пал с неба Алатырь камешек, отчего вся Гиперборейская страна покрылась тьмою, льдом да снегом, лишь только несколько островов да вершина мира, гора Меру, благодяря своей тектонической активности, уберегли род людской от неминуемой гибели. Поведала как верховный бог Ярило спасая людей от беспросветного мрака, воспламенился огнем праведным, осиял землю северным сиянием. С тех пор только бог Ярило, будто солнышко красное, светит людям, и землю согревает от мороза да холода лютого, молвила Ревень трава и умолкла, попросив воды.

 В течение нескольких минут лицо Крона сохраняло жестокое и мстительное выражение, а затем он встал с кресла и, расхаживая по комнате, приговорил

- Вот так история, никогда такой не слышал, - недоверчиво качал он головою, - тут есть над чем задуматься. - А может твоя трава все выдумывает, - с надеждой в голосе обратился он к Фениксу.

 А тот только пожимал плечами, отвечая:

-почём я знаю, за что купил за то и продаю.

-Нет, это определенно сказочки, - стоял на своем Крон, - я этому абсолютно не верю.

-Это еще почему? - спросила Ревень трава обижено.

-А потому что это слащавые сказочки и ничего болие.

-Ах так, - еще больше обиделась Ревень трава, - да я за свою сознательную жизнь, никому плохого слова не сказала, если не веришь, сходи в лес к моим сестрам, там все меня знают только с хорошей стороны. А ты, йотун-демонос, мало того, что с корнем меня из земли повыдернул, так еще и лгуньей обзываешь, не буду вам больше ничего рассказывать, хоть ешьте меня, хоть режьте, не услышите от меня, как Световит сумел поднять Алатырь камешек, который до него не смог поднять никто.

-Как ему удалось изгнать из Гипербореи злобного Позвизда и его гадких слуг? Как ему удалось обьединить людские кланы и вывести их с умирающего континента? И всеже, рассуждая здраво, я считаю тебя обманщицей, - молвил Крон, - потому что твои слащавые истори, сказки и выдумки.

-Зря ты мне не веришь, зря обижаешь, - всхлыпывала Ревень трава, и вообще, что ты о нас о травах знаешь. Ты думаешь мы так себе пылинки былинки, бурьян придорожный. Вот вы нас своими копытами топчете, а знать того не знаете, ведать не ведаете какие среди нас растений, умные травы попадаются. Папороть трава знает, где спрятаны клады, ветка лозы подскажет, где спрятана вода, а мыгун трава.

Только Крон не стал ее слушать.

- Не смешите меня, не надо, - замахал он руками, тебя послушать, так вы все окажетесь грамотными, образованными, один только я дурак, что слушаю весь этот бред.

-А я ей верю. - вступился за Ревень траву Феникс, - ведь, и правда, травы своими корнями пьют соки земли, а землей слух быстро ширится. Вот живой пример, взять хотя бы жителей подземного народа: Тельхинов, Гномов, Цвейгов и Эльфов, от чего они такие умные, - задавал он вопросы и сам же на них отвечал. - Они такие умные потому, что в земле обитают, все свои познания черпают из матери земли. Ты еще не успел о чем-то подумать, а они уже всё знают, ты только собираешься что-то сделать, а у них уже это давным давно готово, вот потому они и опережают нас в своем развитии.

Ревень трава с благодарностью посмотрела на Феникса и тутже добавила.

- Тельхины умные не от того, что в земле живут. Они умны в главном, все свое умение, все свои знания они не используют против себе подобных, как это происходит с вами, живущими на поверхности земли. Они никогда не воюют, никого не убивают, а вы так и хотите извести всю траву, а деревья срубить под корень. Рубите нас, топчите ногами, но знайте, наши запасы не безграничны, когда превратите планету в загаженную муссором пустыню, умоетесь горькими слезами, да поздно будет. Хотите я вам предскажу, как все это будет выглядеть через сотни веков, когда обезвоженная земля иссохнет, а все живое будет искать спасения в трещинах на дне морей и океанов. Будете кольчатыми червям ползать в грязи, вот тогда-то и вспомните о нас травах да поздно будет.

- Ты нам зубы не заговаривай, - вступился за Крона Сабскаба, - ты нас прекращай стращать да запугивать, - грозил Ревень траве своею плетью.

- Огорчила ты меня, очень огорчила своими дерзновенными речами, - молвил Крон, переменившись в лице.

 Сабскаба взмахнул своей плетью. Хлесткий удар семижильной плети сбил с лап испуганную Ревеньку. И она, растянувшись на мраморном полу, заскулила от боли.

- Убили, без ножа зарезали душегубцы проклятые, - рыдала она.

 Сабскаба вновь занес плеть для нового удара. Только Крон жестом остановил его.

- С травами сражаться не велика честь, пристрой её в какую нибудь клумбу, пусть всегда будет у меня под рукой, её советы могут пригодиться.

 Когда за Сабскабою захлопнулась дверь, Крон пронзительным взглядом посмотрел на Феникса, спросил.

- Ну и что будем делать? Кругом одни сказки, легенды и домыслы, ни малейшего представления о противнике, как прикажешь с таким лютым врагом сражаться. Я на тебя так надеялся, думал, что ты все узнаешь, а вместо этого ты мне притащил этот бурьян, толку от которого, как от козла молока.

Феникс стоял, будто побитая собака, виновато поджав хвост, молчал, не зная, что ответить в свое оправдание.

- Отвечай, чего молчишь, - строго допытывался Крон.

- Это правда, я не был в сказочной Гипербореи, все что рассказываю о ней, только миф да легенды, но у меня есть оправдание. Там война идет, кто же пустит к себе в дом чужака во время военных действий. Царь Бярьма вон каким воином был и тот пал от рук Световита.

- Да уж, - мечтательно молвил Крон, - хотелось бы мне одним глазком взглянуть на этих А-А-Ареев. Чем они отличаются от наших варваров, наверное ничем, такие же волосатые, не отесанные варвары, под три метра ростом, а возомнили из себя не весть что, таких в курятник и весь разговор.

-О, великий титан времени, не спеши с поспешными выводами, эти люди очень могучий народ, они отлично вооружены, их мечи крепки, а луком владеет каждый. Я вот смотрю у нас, в ойКумене, лук и стрелы еще не получили широкого распространение, а там каждый мужчина и даже мальчик владеет им в совершенстве.

Крон с обидой в голосе отвечал.

- Ты же знаешь, мы, демоносы, мирный народ, войны у нас большущая редкость, зачем спрашивается нам мирным демоносам умение владеть луком и стрелами. Лучше ответь, как нам уберечь свои земли от этих коварных захватчиков?

 Феникс, не долго думая, ответил.

- Я видел Ареев, вот как тебя сейчас, и могу с уверенностью сказать, что сила их несметная, а наш народ морально не готов к такому повороту истории. Демоносы, словно малые дети, наслаждаются золотым веком, не подозревая, что наступает смена эпох, я бы даже сказал ледниковый период.

- С меня достаточьно! - схватился за голову Крон, - Нужно его во чтобы то ни стало вызывать.

-Кого вызывать, - вопрошал Феникс, - ты хочешь вызвать царя Световита? - высказал он предположение и самже испугался своих слов.

-Какого еще Световита, отца моего, громовержца Урана, нужно вызвать из космоса, только он сможет обьединить всех демоносов в единый кулак и поставить этих варваров на место, загнать их обратно за Уралов пояс. Отец им покажет, где раки зимуют, - пылал гневом титан Крон, - он их согнет в бараний рог. Гак, Мак, Брак, Так их перетак, - сыпал он грязные ругательства.

 А Феникс в это время с огромным сожалением смотрел на Крона и думал, боже, какая святая невинность, он даже не подозревает, что это верховный бог Ярило заставил Урана громовержца оградить ойКумену Уральскими горами, а не наоборот, но промолчал, кивал головою.

- Да, нужно вызывать Урана, он поможет. Немедленно послать гонца в Сваргу, - решительно молвил Крон и пронзительно посмотрел в глаза Фениксу.

Только Феникс на отрез замотал головой, отказался.

- Я устал с дороги, мне нужно отдохнуть, набраться сил, лучше отправить письмо с ближайшей пролетающей кометой, будет быстрее и проще.

-Ну что ж, пусть так и будет, - согласился он, - завтра же отправлю послание в небесную Сваргу, к отцу Урану. 



                      Уран громовержец


Горько рыдала богиня земли Гея, провожая своего мужа на войну с проклятым мороком Апопом. На вопрос, когда ты вернешься, отвечал её муж Уран.

- Как всколыхнется море синее, всплывет над водою бел горюч камень, расцветет на том камне куст ракитовый, запоет на том кустике соловушка, вот только тогда и вернусь я обратно.

 Крепко обнял Уран жену свою Геюшку, посмотрел в ее карие очи, молвил.

- Жди меня ровно шесть веков, если я не вернусь с чиста поля, знай, что нету меня в живых, выходи тогда замуж за любого боржича, не иди лишь за Ярила буйного.

-Никогда, пала к его ногам верная жена, никогда ни за кого не пойду, тебя я родила, взрастила, выкормила, тебя одного люблю, ни о ком не помышляю, ты у меня один суженый.

Шесть веков ждала верная жена мужа с войны. День за днем бежит, будто дождь дождит. Неделя за неделей тянется, травой разрастается. Год за годом летит, будто речка течет, не вернулся Уран с войны, сгинул там в беззвесности. Ждала его верная жена долгих шесть веков, каждый день к берегу моря ходила, выглядывала, может всколыхнется море синие, всплывет бел горюч камень, зацветет на нем куст ракитовый. Но не всколыхнулося море сине, не всплыл на море бел горюч камень. Плачет она, побивается, слезами горючими море соленое орошает, не вернулся муж с войны, видать сложил буйну голову в битве с черным мороком.

 А Уран громовержец, в это самое время, и думать забыл о своей жене, гуляет он на пиру, на свадебке. И была та свадебка пышною, парят меж небесами молодожены, Уран с Дивою, а подле них светлою стаею летают птицы небесные. Не простые то птицы, то все Сварожичи небесные, да всех высший Хаос, сотворивший нашу галактику. Ничего этого не знала богиня земли Гея, верность мужу хранила, каждый день о нем думала, верила, что вернется. Как прошло на земле шесть веков, стали к ней женихи похаживать, стали они вдову подговаривать.

- Что тебе жить Геюшка молодой вдовой, выходи за меня замуж, - уговаривал ее Тавр-царь морской. - Чем я тебе не жених, царство мое великое, царство мое богатое, так и кишит всякой живностью. Там и крабы с огромными клешнями, и налим губошлёп, и севрюга, и щука зубастая, и осетр великан, и белорыбица всем рыбам царь. Мне служат дельфины, для меня поют русалки и разные чуда морские.

Только Гея верной мужу была, ибо очень сильно его любила, отвечала она царю Тавру.

- Многие ко мне сватались, всем я отказывала, и тебе откажу.

-Прошло уже шесть веков, - вновь принялся уговаривать ее царь Тавр, - не вернется к тебе Уран громовержец, все сроки вышли.

Но Гея не соглашалась она ссылалась на то, что только мужу верна:

- любо мне гулять по поднебесью с громом и молнией, играть радугой небесною, а ты оставь меня в покое, я ждала мужа шесть веков, еще шесть веков подожду, а там видно будет.

 И вновь день за днем бежит-будто дождь дождит, за неделей неделя – травой растет, год за годом – речкой течет, еще шесть веков проходит. Не вернулся Уран с чиста поля, море синее не всколыхнулось, не поднялся камень, не расцвел на том камне куст ракитовый, не запел на нем соловей-соловушка. Теперь уже без опаски решил просвататься царь Тавр к вдовушке, собрал он сватьев да сватушек, приехал в город Гееполь, стал уговаривать невесту. И надо отдать ему должное, настойчив был жених, сумел таки уговорить богиню земли, склонил ее к свадебке. А вскоре у них родились детки Циклопы с одним глазом во лбу: Арг, Бронт и Стероп, и три громадных как горы великана Гекатонхейра, названных так потому, что 50 рук было у каждого из них, (к томуже месяц в котором они появились на свет был высокосным - 50 дневным). Против их ужасной силы ничто не может устоять, их стихийная мощь не знает предела. Еще смалу они ломали все, к чему прикасались, и чтобы хоть как-то усмирить их стихийную силу, поила Гея своих деток маковым отваром, да успокой травою. А когда подросли, отправила их в страну Тарон, к своему брату, царю Тартару в услужение. Дескать, военная служба сделает из них настоящих демоносов.

В это самое время, прилетела в Сваргу небесную комета хвостатая, пинесла письмецо малое, а в письме том буковки нацарапаны. Развернул Уран громовержец записочку читает. « С нижайшим поклоном пишет тебе твой сын Крон, отец наш небесный возвращайся скорее домой, ибо дела у нас на земле совсем разладились, наступает ледниковый период и прочее, прочее, неприятности.» А в конце письма приписочка. К нашей матушке, к твоей жене богине земли Гее царь Тавр в гости зачастил, год за годом сватьев шлет, сватается. Долго ждала тебя наша матушка, немного не дождалась, убедил ее царь Тавр, будто ты уже не вернешься и к свадьбе склонил. Узнав о том, что жена Гея ему не верна, вскипело громом и молнией сердце Ураново, забурлила в нем кровь горячая. Оседлал он крылатых змиев, Офиона с Эвриномом, закричал на них по-звериному, засвистал по-соловьиному.

-Уж вы верные мои скакуны, быстрее несите меня домой.

Бросилась ему на грудь молодая жена Дива, стала упрашивать, не ехать.

-Останься со мною муж мой Уранушка, нарожаю я тебе детишек малых, будем жить с тобой в любви и согласии.

Да не послушался бог Уран свою молодую жену, отвечал ей на прощание.

- Я только на Землю слетаю, наведу дома порядок, с женой разведусь и сразу же назад ворочусь.

 Первое время Уран громовержец летел домой, пылая гневом, чуть было не загнал змиев досмерти. Но как это часто бывает в дальней дороге, постепенно остыл, сменил гнев на милость, стал рассуждать здраво. С чего бы мне так гневаться, сам себе думает Уран, ведь этож я первый клятву нарушил, нашел себе молодую жену Дивушку, теперь мне о ней нужно заботиться. А то что Гея вышла замуж за царя Тавра, это даже лучше, пусть себе живут, как знают. Вот прилечу на землю, первым делом дам Гее официальный развод, улажу дела и снова в Сваргу ворочусь. Долго ли, коротко ли летел Уран в нашу солнечную систему, нам этого знать не дано, не ведомо. Только в один из дней предстала пред ним планета Земля во всей своей первозданной красе, которую можно увидеть только из космоса.

- Вот он дом родной! - воскликнул Уран, и от нахлынувших чувств его сердце учащённо забилось, а изо рта вырвался радостный крик. - Здравствуй милая Земля, я вижу тебя закрытую голубым покрывалом воздушного океана, ты еще мирно спишь освещенная тусклою луною, но я уже ясно вижу твои бездонные моря, океаны, земную твердь и снежные шапки гор! Снижаемся! - хлестнул он шелковой плетью драконов, и колесница, рассыпая искры, умчалась вниз, к земле, скрытой за розовыми облаками.

Чем больше входила колесница в плотные слои атмосферы, тем больше раскалялась от трения. Будто огненный смерч пронеслась она над землей, подымая невообразимый ветер, гром и молнию.

-Приземляйся! - приказал Уран драконам, и те пали на землю, будто звезда падучая.

 От этого, огромная Ирийская степь загудела словно барабан, и такой грохот по всей округе пошел, будто гора о гору стукается. Удар звуковой волны всколыхнул море синее, всплыл над водой бел горюч камень, расцвел на том камне куст ракитовый, запел на нем соловей-соловушка. Приземлился Уран громовержец в светлом Ирии, встал ногами на землю и покачнулся.

 От долгого пребывания за пределами земного притяжения, все, будь он божич или последний демонос, освобождается от земного веса. Находясь в невесомомсти, тело получает полную свободу передвижения, постепенно ослабляя мышечный тонус. А на земле ему приходится заново учиться, ходить, привыкать к земному весу. Особенно тяжелыми выпадают первые часы после приземления, тело вроде наполнено свинцом, ускоренно бьется сердце, кровь отходит от головы, перед глазами возникает серая мгла, которую сколько не разгоняй, хоть метлой. хоть веником, ничего у тебя не выйдет. Смешно и комично выглядели первые шаги Урана, впервые за столь долгое время ступившего на родную землю. Он был больше похож на игрушку–неваляшку, встать нельзя-сидеть невозможно, а идти нужно. Собрав всю свою недюжую силищу в один кулак, сделал шаг, затем еще один. А его верные змееныши, Офион с Эвриномом, те вообще на брюхе ползают по земле, качаются, пришлось огреть их пару раз по загривку, чтобы не корчили из себя умников, хлестнуть еще разок для поучения. Подействовало. Стали змии поскакивать, с горы на гору перескакивать, а реки широкие помеж ног пускать, мчат его в город Гееполь. А там уже знают, что Уран громовержец на землю вернулся, ибо многие видели, как всколыхнулось море синее, всплыл на море бел горюч камень, расцвел на том камне куст ракитовый, запел на нем соловей-соловушка, а это все верные признаки его возвращения.

 Собрались в царском дворце многие демоносы, накрыли столы, ждут, выглядывают бога небесного. Богиня земли Гея вся не своя, ждет, волнуется, а её муж Тавр, зная крутой нрав Урана громовержца, вообще места себе не находит, мысленно ожидая самой печальной развязки. И правда, появление Урана громовержца, явившегося во дворец, не предвещало ничего хорошего, ибо в своих руках он сжимал меч огненный. Предчувствуя беду, многие гости бросились бежать, спасать свою шкуру. А царица Гея в ноги кинулась, стала умолять бывшего мужа простить её, что пошла за Тавра.

-Видно так род судил, видно так судьбой завязано, - оправдывалась она.

 Да и царь Тавр, найдя в себе мужество, встал на защиту своей жены, говорит Урану таковы слова.

- Ты прости Гею за то, что пошла за меня, ведь мы думали, что ты на войне погиб.

Отвечал ему Уран громовержец.

- Ту вину, что на Гее женился, я тебе прощаю, не прощу тебе другое – то, что ты сказал, будто не вернусь я на землю. Вот за эту вину - не прощу тебя, но и наказывать не стану. Живите, как знаете, - спрятал меч в ножны, махнул рукой, молвил, - Талак, Талак, Талак, - троекратное повторение этого слова придавало разводу законную силу.

«Талак, Талак, Талак», означает развод.

 Сказал, словно отрезал. Оседлал змиев, отправился к себе в Сорочанск, на гору Олимпийскую.

-А я знаю, - молвил змий Офион, - где твоя жена Гея спрятала свой выводок, одноглазых Циклопов и сторуких Гекатонхейров.

-Ну и где? - спросил Уран без особого интереса, ибо ему и правда, все это было безразлично.

-В Азии, у царя Тартара, она как чувствовала, что ты вернешься и можешь порубить их в куски.

- Думаешь, я не хочу им головки пооткручивать, - отвечал Уран, - только не буду этого делать, пусть живут.

- А я бы слетал, - заметил Офион, - и повыклевывал этим Циклопам их поросячьи глазки.

- Ну и храбрец же ты, - заметил Уран, - с детьми воевать.

-Тоже скажешь с детьми, да ты наверное не в курсе каких деток наплодила твоя жена Гея. Одни только сторукие Гекатенхейры чего стоят, а одноглазые Циклопы, те вообще, чудовища, не зря их царь Тартар в свою личную охрану взял. Они способны одним только видом устрашить сотню врагов.

-Ну и пусть себе устрашают, - отвечал Уран, - мне какое дело до Тартаровых страхов, вези меня в Сорочанск, - и взмахнул плеточкой. 


                          Тартар


А тем временем, в Азии, во владениях царя Тартара происходили удивительные вещи.… У Кидана, главного надсмотрщика за поголовьем царских верблюдов, вот уже несколько дней как потерялась часть племенных животных. Оседлав самого быстрого верблюда, Кидан поехал искать в пустыне пропажу. Так он путешествовал долго и нудно, но нигде не нашел пропавших верблюдов, пока не приехал к какому-то затерянному колодцу, одиноко стоящему в небольшом оазисе. Там он увидел красавицу с волосами, словно живое кубло змей. Девушка была само заглядение, и как две капли воды похожа на умершую жену царя Тартара…. Кидан немало подивился такому чуду и обратился к ней с речью:

- ты из рода призраков, или может быть богиня снизошедшая с небес.

-Я демонического рода, - отвечала ему девушка, - но больше о себе я ничего не знаю, и даже имя мое мне не ведомо, поэтому вынуждена жить в этой дикой пустыне. Только служение небесным Сварожичам да всех высшему Хаосу дает пищу моему телу. Сила веры заменяет мне хлеб и воду.

-О праведница! - воскликнул караванщик, беспокоясь о её судьбе, - доверься мне, и я отвезу тебя в столицу царя царей, где ты будешь в большей безопасности нежели здесь.

-Только на всех вышнего Хаоса творца нашего я уповаю, - отвечала девушка, - и никто другой мне не нужен.

Понял Кидан, что уговорить девушку невозможно, оставил ей дорожный припас, который был с ним, а сам отправился на поиски пропавших верблюдов. Поскольку его осенила благодать этой праведницы, он вскоре нашел потерянных животных, и с радостным сердцем поспешил в столицу Азии, город Баальбек. А случилось так, что по дороге домой он встретил самого царя царей, великого Тартара, охотившегося в тех местах. Больше всего на свете царь Тартар любил охоту. С рассвета до заката пропадал в лесу, ставил ловушки для птиц, рыл волчьи ямы, расставляя западни и капканы. Весной хорошо, зимой хорошо, летом хорошо, а осенью еще лучше, любил повторят Тартар. Осенью спадает зной, осенью снова расцветают цветы, осенью созревают яблоки, гранаты и зеленый инжир, арбузы и золотые дыни. Но самое главное, осенью все звери особенно откормлены, на таких жирных животных одно удовольствие охотиться. И вот, как-то раз, когда он взобравшись на самую верхушку дерева, подстерегал дичь, из чащи выскочило стадо диких кабанов. Тартар прицелился и метким броском копья, уложил сразу троих. Но в ту минуту, когда он в восторге от своей удачи стал слезать с дерева, из чащи леса послышался громкий свист и грозное рычание, царь-царей вздрогнул и замер, испуганно оглядывался по сторонам. Да сомнений быть не могло, то приближался царь зверей, полукабан, полужираф Каипора. Он видно желал взглянуть хозяйским глазом на свое кабанье стадо. С каждым шагом все ближе и ближе приближалось чудовище, уже не только треск валежника, а еще и храп да топот копыт, слышался совсем рядом. Тартар ни секунды не мешкая, снова взобрался на дерево, и как только рогато-клыкастая голова Каипора показалась из чащи, прыгнул ему на спину. Хуже прежнего взревел Каипора, вставал на задние копыта, брыкался, ломал деревья, но и Тартар был не промах. Словно энцефалитный клещ вцепился он своими ручками-крючками в мохнатую спину чудовища, в самый короткий срок сумел обьездить его, и даже научил выполнять несложные команды: сидеть, лежать, рысь, галоп. Но особенно ему нравилось, когда Каипора бежал аллюром, ведь он был прирожденный иноходец, и Тартар не отказывал себе в удовольствии прокатиться с ветерком. Он как и все Таронцы любил быструю езду, особенно на тройке с бубенцами под звуки сладкоголосых кифар. Таким царя-царей в своей бледно желтой короне встретил караванщик Кидан.

В правой руке царь держал длинную железную рогатину, вонзая её острие в бока Каипора с гиканьем и свистом:

- Хей-хо-хей-гали-гали, - скакал по лесу.

Не доезжая до караванщика, Тартар огрел своим жезлом царя зверей по загривку, отчего тот, издав пронзительное храпение, упал на правый бок и тутже издох.

-Наконец-то скопытался царь зверей Каипора, теперь я тут самый главный, - рявкнул Тартар с воинственным видом.

 И впрямь, вид у него был самый что ни наесть воинственный и грозный. Только один недостаток портил облик царя, голова у Тартара была совершенно голая и ничего на ней не росло кроме маленьких рожек.

 Ему бы рога поразвесистей, тогда бы равных по красоте ему не было, подумал Кидан и, пришпорив своего верблюда, помчался к царю-царей, а тот, увидев караванщика, замахал своею рогатиной, которой только что лишил жизни Каипора. Воскликнул.

-Ага! Плут, нашел ты пропавших верблюдов или нет!

- Да, - с поклоном отвечал караванщик, - благодать праведниц, которая поселилась в пустыне Тар, помогла мне найти утерянных животных.

- Какой еще праведницы, - удивился царь, - а ну расскажи.

В двух словах он рассказал о своих приключениях, о красоте и святости демоницы, о дивном запахе, которым благоухает её тело.

-Этот запах слышно даже за версту, - клялся Кидан.

- Не слабо она пахнет, - подивился Тартар и тутже приказал собираться в дорогу.

 Пока он собирается, мы успеем подробнее рассмотреть колоритную фигуру царя Тартара, ведь каждому не терпится узнать, что оно такое. Владыка вечности, обласканный судьбою, которая дала ему все, в чем демоносы видят счастье, жил в лучшем городе своей страны Баальбеке и правил огромной страной, которая раскинулась от края Африки до высоких предгорий Кавказа. Его горячо любимая жена Эдема, олицетворение плодоносящего начала, год за годом рожала ему сыновей наследников: Шамишму и Сахару, Эмена и Неемена, Ома, Лома, Хуваву и прочих. Тартар очень гордился сыновьями, казалось, бы его жизнь должна быть безоблачной, но неизлечимая болезнь царицы Эдемы, которой она случайно заразилась, только усиливалась, и от этого жизнь царя была безрадостной. День за днем ей становилось хуже, боли сделались все сильнее и болезненнее, царица чувствовала, что ее дни сочтены. Немало лекарей со всех концов страны пытались помочь царице, но болезнь делала быстрые успехи, жизнь ручьем истекала из ее тела. И вот, в ночь большой луны, жизнь царицы Эдемы угасла, а с нею в могилу ушла великая любовь правителя Тартара. Схоронив жену, царь осиротел, осунулся, радости жизни больше не прельщали его, он стремился к уединению. Затворясь в своем дворце, он проводил в одиночестве долгие мучительные часы, завидуя судьбе земледельца, весь день гнущего спину на пашне, участи кочевника затерянного в жаркой пустыне. В такие минуты скорби и печали, он находил успокоение в работе. Надо отметить, что Тартар был искусным кузнецом–ювелиром, особенно ему нравилось плавить драгоценные металы, отливать из злата-серебра прекрасные ювелирные украшения, некоторые из них и до сих пор радуют наш глаз. Укрывшись от посторонних глаз в кузнеце, творил, ваял и лепил точную копию своей жены Эдемы, да сколько не старался, ничего путнего у него не получалось, не было сходства. И тогда он на время забрасывал работу, предаваясь горькому похмелью, пьянствовал ночи на пролет, а с рассветом снова брался за дело, и вновь разочаровано бросал работу.

-Нету сходства, не живая выходит жена Эдема, хоть и блистает златом-серебром.

Так продолжалось не день и не два, да все бестолку, и вот однажды, когда он уставший забылся в тревожном сне, перед ним возник образ его жены Эдемы сияющий несказанным светом. Окутанная божественной благодатью, она протягивала к нему руки, шептала.

-Любимый мой, ты сердцем воспрянь, полюби другую, меня не заменит железная дева.

 Будто просветление настало в мозгу у Тартара, он снова стал прежним, перестал отказывать себе в удовольствиях, рыбная ловля и травля диких зверей стали его излюбленным занятием, которому он предавался до само забвения. Во время одной из охот, когда ему удалось снять шкуру с царя зверей Каипора, к нему с радостной вестью примчался караванщик.

- Эта девушка как две капли воды похожа на покойницу Эдему, верь мне мой повелитель, это не мираж и не обман зрения, - клялся Кидан.

 Тартар же безмерно возрадовавшись такому известию, не мешкая, собрал свиту и отправился в путь. Пышный почет, с которым он выехал на поиски девушки, растянулся на множество верст. В дороге их нагнала большая чёрная туча, хотя с неба не упало и капли воды, вся его свита: джины, пери и шейтаны возликовали, дождь на дорожку - это добрый знак. Только царь был недоволен, черная туча - это не к добру, и будучи от природы суеверным, ибо еще во младенчестве был неоднократно пуганый громом и молнией, приказал отыскать того, кто навел на них черную тучу. С рвением бросились слуги исполнять приказ, и вскоре, пред царских очей предстал один нищий, по имени Махаки. Вид у дервиша был не очень, тело суглобленное, одежда ветхая, ноги короткие, обувь рваная, нос словно приплюснутый пятачек, волосы седые, глазки колючие, совсем маленькие, и все время скалятся, будто спрашивают, может чего рассказать позанятнее. Строго посмотрев на бродягу, Тартар, не раздумывая, велел живьем содрать с него шкуру, а труп бросить псам на поживу. Взмолился Махаки, припал к его ногам.

-Пощади и помилуй меня, великий правитель, надежда и чаяние всех девов, джинов, пери и шейтанов, никакой беды за мной нету, я бедный дев и вся моя вина только в том, что суждено мне было оказаться в этом месте, в этот час.

- Кто ты, - сурово спросил Тартар, - и почему навел на нас чёрную тучу?

- Я вовсе не наводил на его царское величество чёрную тучу, это не в моей власти, ибо колдовству я не обучен, мое ремесло разъезжать по деревням, рассказывать сказки, продавать овощи и яйца, с того я и живу.

-Сказочник говоришь, вот мы и проверим, какие такие сказки ты сказываешь, взять его с собой, - приказал царь и отправился дальше.

 Так проехали они ещё немного, а под вечер решили разбить лагерь среди холмов, в сухой долине. Тартар призвав дервиша, усадил его возле себя, угостил черным будто смоль напитком Шаубе. Взглянул Махаки в кофейную чашку, а в ней самого напитка словно и не было, едва дно чаши покрывал коричневый ободок. Вот так царское угощенье, только и успел подумать Махаки, а царь уже интересуется.

- Скажи сказочник, что это у тебя за ездовое животное, с виду будто Тарпан, а приглядишься и не животное вовсе, а ходячая тыквиная грядка.

А скакун у Махаки, и взаправду, был необыкновенный, весь утыканный большими и малыми тыквами.

- Я вам поведаю, отчего он такой, - отвечал бродячий дервиш, отпив черный будто смоль кофейный напиток, именуемый Шаубе. Он лизнул его самую малость и тутже почувствовал во рту неслыханную горечь, будто проглотил добрую порцию Хны. Горечь наполнила рот, но скоро пропала, а через какой-то короткий промежуток времени с Махаки стало происходить что-то необыкновенное. Он вдруг почувствовал себя свежим и легким, во всем теле распространился необычный прилив энергии, и даже дышалось как-то по особому. Не смог удержаться Махаки и спросил, что я только что выпил. А Тартар только многозначительно улыбнулся, ответил:

- самый, что не есть наилучший черный Кофе или Шаубе, как его у нас называют.

- А почему его было так мало, почему его не дают полными чашками?

Тартар многозначительно посмотрел на сказочника, загадочно улыбнувшись, молвил.

- Если бы ты глупец выпил этого Шаубе целый стакан, то сразу же умер. Это тебе не сурагат из кореньев Цикория и одуванчика, это тебе не напиток из толченных финиковых косточек, а настоящий Шаубе, его нужно пить очень маленькими порциями. Я сам когда-то выпил его целую кружку и чуть не погиб. По стенам, по потолку пол дня бегал, еле остановился.

- А скажи почтенный царь всех царей, как тебе удалось явить миру столь чудесные свойства этого напитка?

- О, это очень занимательная история, - отвечал Тартар, - когда я был маленьким и пас ягняток за селом, то обратил внимание на необычную резвость коз, питавшихся листьями и плодами кустов, растущих по склонам гор. Танцующие козы меня сильно удивили, я нарвал этих плодов целую охапку, приготовил отвар и выпил на свою голову. От крепчайшего Шаубе у меня был такой прилив энергии, что я свои копыта чуть не постирал о стены и потолки дворца, с тех пор пью только по-немножку. А ты сказочник меньше спрашивай, а больше рассказывай, что у тебя за животное такое.

- Ой боюсь–боюсь царского гнева, - отвечал сказочник, закрывая голову руками. - Мой Тарпан, резвый скакун, любит побегать, порезвиться, только уж очень горячий, как разойдется, как разбежится, то ни дороги не разбирает, ни колючих кустарников. Однажды, влетел он в кусты колючего терновник. Весь изрезался, покололся. Я первым делом принялся его лечить, натер золой, пусть думаю заживают его раны. А когда натирал, то не заметил, что вместе с золой в его тело попали и тыквенные семечки. И какого же было мое удивление, когда через время он весь оброс тыквами. И тыквы, я вам скажу, были отменные, их у меня охотнее всего покупают, даже лучше чем яйца. Их тоже мой тарпан высиживает.

- Твой тарпан и яйца высижиывает, никогда о таком не слыхивал.

-Это длинная история, дело в том, что мой тарпан не простого роду, а знатного, его еще во младенчестве выседела курица прямо из яйца, и от того у него такая наследственность, что не день, то несколько яичек высидит. А мне и ладно, пусть несется лишь бы молчал, а то как заведет свои бесконечные разговоры, просто уши болят, до того он рассказчик хороший.

- Ну ладно врать, - не поверил ему Тартар, - вижу мастак ты выдумывать, хоть куда небылицы городить. Ответь, что это за тобой собаченка бегает, будто и не собаченка вовсе: не рычит, не лает, не кусается, и вид у нее какой-то странный. Я лично никогда не видывал собак покрытых рыбьей чешуёй.

- Махаки, не долго думая, ответил:

- мне скрывать нечего, расскажу все как на духу, ничего не утаивая. Однажды я был очень голоден, поэтому решил наловить побольше рыбы и нажарить. Встал я не свет, не заря, отправился к реке, забросил невод, вышел невод только с тиною речною. Снова забросил невод, вышел невод с травою речною. В третий раз забросил невод, вытаскиваю, смотрю, а в неводе сидит два пескаря и до того жалостливо на меня смотрят, глазешками своими хлопают, будто приговаривают, не ешь нас, пожалей. Тут я подумал, поразмыслил. Столь малы были пескари, что жарить их, только зря дрова жечь, взял и пустил их в бочку с водою, пусть думаю, поживут, свету белому порадуются и мне приятно. Стал я их кормить день за днем, а они так ко мне привыкли, что в один из дней выпрыгнули из бочки и поскакали за мною по дорожке. А вид то у них смешной, лапками по земле бьют, хвостиком машут, беззубым ротиком чавкают, ну просто умора, не стал я их проганять, сам к ним привязался, вот с тех пор они за мною словно хвостики бегают, куда я, туда и они.

Тартар немало подивился рассказу Махаки, но виду не подал, решил вывести его на чистую воду.

-Все то ты врёшь и выдумываешь, я видел только одного пескаря, а ты говоришь, что их у тебя два, признавайся, куда второй подевался.

Махаки не долго думая, отвечал:

- мне скрывать нечего, расскажу всё, как есть поведаю. Правда это теперь у меня только один пескарь, а раньше их было два. Второй пескарь долго бегал за мной, служил верой и правдой, бывало сбежит куда-то мой Тарпан, а пескарь его отыщет и назад приведет, вобщем, не заменимый был пескарь. И вот, как-то раз довелось мне переходить по бревнышку речку, а бревнышко было склизким, от зеленой плесени. Я перешел, а пескарь возьми да и подскользнись, упал в воду и утонул. Видать, за то время пока он за мной бегал, совсем одичал и плавать разучился. Так грустно окончилась его судьба, он наверное жил бы и по сей день, если бы не подскользнулся на этом склизком бревнышке, и вот теперь, я опасаюсь за жизнь последнего пескаря, чуть только увижу речку, сам по воде иду, а его на руках несу.

- Да, дивные чудеса на свете происходят, - молвил Тартар с видом мудреца, - живет вот также какой-нибудь джин, а потом упадет в воду, ищи его, свищи, утонул бедняга. Ну, все, хватит о грустном. Ты мне лучше сказочку расскажи какую-нибудь по занятнее или небылицу позамысловатее, а то все о грустном да о невеселом.

Тогда певец Махаки достал свою сладкозвучную Кифару, ударил по струнам и песню завел.

-Во славном городе Баальбеке, у ласкового царя Тартара приключилося горе горькое, осиротел наш светлый царь, закручинился. Чтобы отвлечься от дум скорбных, отправился в кузницу, стал ковать благородный металл, серебро, золото да платину. Не смотрите, что наш царь знатного роду, что белы руки у правителя, от бога мастер, кузнец, ювелир. Своими собственными руками огонь в кузнеце разводит, пудовым молотом плющит благородный металл. Один раз ударил, сделал золотое дерево. Второй раз молотом стукнул - серебряный цветок смастерил. Третий раз стукнул - жемчужная трава из под молота вышла. Так день за днем ковал наш правитель, пока не смастерил прекрасный сад, который он назвал в честь любимой жены Эдемы. А в саду Эдемском диковинок не счесть, там реки текут хрустальные, деревья растут золотые, трава чисто серебро, а луга драгоценными каменьями усеяны.

Царь Тартар жестом остановил певца, слово молвил.

- Вижу в народе на меня наговаривают много лишнего, неужто простые демоносы взаправду думают, что я сам, вот этими руками выковал Эдемский сад.

 Вытянув свои руки-крюки, он показал их всем присутствующим.

-Ты хоть имеешь предсталение какой обьем работы я должен был проделать, чтобы отлить серебряную траву, златые кусты и цветы из драгоценных каменьев, а сам дворец изукрасить изумрудами да сапфирами. В этом нелегком деле мне помагало сотни мастеров-литейщиков, тысячи гранильщиков и прочих мастеров ювелиров.

-А я и не берусь утверждать, что все это ты сотворил, - отвечал сказочник, - это сказка, быль. Только одно могу сказать с уверенностью, наш народ любит тебя, верит в силу твоего гения, от этого и приписывают тебе Девы, Пери, Джины и Шейтаны все самое что ни на есть лучшее.

- Ну если так, тогда сказывай дальше, - разрешил правитель.

Покорно склонив голову, Махаки вновь ударил по струнам, песню завел.

- Взял царь кусок железа, стал калить металл в горниле. На дворе рябин наделал, на поляночке дубочков, на дубах большие ветки, желудей на ветках много, золотые веток листья, а на ветках по кукушке. Как начнет кукушка кликать, выйдет золото из клюва, а с боков все медь стекает, серебро стекает книзу на холмочки золотые, на серебряные горки.

-Складно, очень складно, твоя златоголосая Кифара песни обо мне сказывает, - похвалил Тартар певца и чашу бодрящего кофе ему пожаловал. – На, промочи горло, тогда и песня сложится.

-Не я песни складываю, отвечал Махаки, - не сладкоголосая кифара их распевает. Это благодарный народ Баальбека песни о своем любимом правителе складывает.

Отпив бодрящее питье, промочив горло, вновь песню завел сказатель.

-Так ковал правитель злато, накалял металл в горниле, обращал песок он в жемчуг, камни делал с чудным блеском и цветочки золотые. Сделал он пруды в полянах, на прудах крикливых уток, златощеких, среброглавых.

-Д, было дело, - перебил певца царь Тартар, - славный у меня получился Эдемский сад, весь из меди, золотом украшен, драгоценностями усыпан, а цветы. Кто их видел, дара речи лишался. Чего я там не наковал, не сам конечно, мне помогали кузнецы, паяльщики-лудильщики. Но и я свое умение приложи, дни и ночи огни пылали, в котлах словно суп злато-серебро кипело. Ну да сказывай дальше, не останавливайся.

 И снова запела сладкоголосая Кифара.

-Славный вышел сад Эдемский, только нету утешенья, без жены кузнец страдает. Постарел он без супруги, два три месяца проплакал, но когда настал четвертый.

- Не было такого, - хотел было возразить Тартар, да остановился, промолчал.

-Но когда настал четвертый, наложил углей в горнило, бросил золото расплавить, раздувать мехи пустился. Раз качнул, качнул другой раз и потом при третьем разе посмотрел на дно горнила, на края горящей печки, что ж выходит из горнила, что в огне том происходит. Вот овца из печки вышла, побежала из горнила, шерсть из золота и меди, все любуются овечкой. Но правитель не доволен, это волку нужно только, я жену хотел из злата, ждал из серебра супругу. Вновь овцу в огонь кидает, прибавляет больше злата, серебра еще бросает, раздувать мехи пустился. Раз качнул, качнул другой раз, и потом при третьем разе посмотрел на дно горнила, на края горящей печки. Что выходит из горнила, что в огне том происходит. Из огня верблюд выходит златогривый, среброгорбый, а копытца все из меди. Все верблюдом восхищались, но правитель недоволен. Это тигру нужно только, я жену хотел из злата, ждал из серебра супругу. Вновь бросает наш правитель этого верблюда в печку, прибавляет больше злата, серебра еще бросает, раздувать меха принялся. Раз качнул, качнул другой раз, и потом при третьем разе посмотрел на дно горнила, на края горящей печки. Что выходит из горнила, что в огне там происходит. И о диво! Из огня, из жара печки, дева красная выходит с золотыми волосами, с превосходным чудным станом, так что прочим стало страшно, ведь она была живая.

- Да, было дело, - подтвердил царь Тартар, - такая красавица вышла, просто пальчики оближешь, заглядение.

- Я вот что думаю, - спросил Махаки, - а зачем тебе нужно было ковать её из железа, почему нельзя было ее из глины вылепить, как все другие делают, проще, дешевле и надежней.

По всей видимости сказочник позволил себе лишнего, ибо Тартар буквально вспылил, как будто его задели за живое.

-Слушай ты, Махаки, твое дело басни рассказывать, а не думать, это нам, царям, думать положено, а вам, всяким Махакам, думать неположено, только исполнять повеление. Собрал бы я вас всех мыслителей в одном каменном карьере, выдал бы каждому лом по-тупее, да гранит по-тверже, чтобы много не рассуждали. Сказывай дальше сказки, да помалкивай.

Покорно склонив голову, Махаки ударил по струнам, вновь запела, загудела сладкоголосая Кифара. Стал трудиться наш правитель над чудесным изваяньем, он ковал не спавши ночи, днем ковал без остановки, ноги сделал ей и руки. Но нога идти не может, и рука не обнимает. Он кует девице уши, но они не могут слышать. Он уста искусно сделал и глаза ей как живые, но уста без слов остались и глаза без блеска чувства. И промолвил наш правитель: «хороша была б девица, если б речью обладала, дух и голос бы имела». Положил красотку деву на верблюжье одеяло, на пуховые подушки, на постель свою из шелка, только в копоте девица, не отмыта от горнила. Натопил он жарко баню, стал девицу мылить мылом от нагара золотого. Сам помылся с наслажденьем, искупался, лег с ней рядом на пуховую перину, на златой своей кровати, на подставках из железа. Но в ту ночь уснуть не смог он, рядом с ним лежит железо, холодит его металлом. Взял великий наш правитель одеял число большое, да принес платков он кучу. Только вот беда какая, он с того согрелся боку, что покрыто одеялом, но с железного металла только холод проникает, лишь мороз проходит страшный, этот бок уж леденеет, уж твердеет словно камень. И решил тогда правитель, не годна жена такая, лучше отдать её кому-нибудь. Да только никто из царей соседних государств не соблазнился таким подарком. Брось в огонь ты эту деву, отвечали ему цари и царевичи, оглянись, посмотри какие нас окружают демоницы, все как на подбор красавицы, и заметь, все они живые, не то что эта железяка, - допел сказочник, умолкла песня. – Ну, что понравилась тебе моя песня, - почтительно склонив голову, спросил Махаки.

-Душно тут у вас, - ответил царь и вышел из шатра на свежий воздух.

Прохлада ночи отрезвила его ум, вот, значит, какие песни обо мне народ складывает. Какие же все таки они жестокие эти Девы, Пери, Джины, Шейтаны, что им известно о всех моих горестях и печалях. Царевые слуги, дети богини земли Геи, сторукие Гекатонхейры и одноглазые Циклопы взирали на господина с нескрываемым сочувствием, они лучше других знали, что творилось в его душе.

-Что прикажет господин, - спросили они, - может утопить этого сказочниках в нечистотах?

- Седлайте онегров, - приказал царь, - хочу перед сном проветриться.

- Зачем же на ночь глядя, останавливала его стража, - посмотри на небо повелитель, не иначе гроза будет, вот какая туча все небо закрыла.

 Седая царская борода шевелилась под ветром, большие, всегда тоскующие глаза смотрели вверх в горы, куда подымалась каменистая дорога.

-Седлайте онегров! - приказал он тоном не терпящим возражений, ему отчего-то стало не по себе.

 Все верно рассказал в своих песнях сказочник Махаки, вот только концовку приврал. Не дарил он никому деву, да и не ложился с нею в кровать, и в бане ее не парил, что толку от железяки, а вобще сказочник прав, так наверное все и выглядело со стороны. И ему стало немного стыдно за самого себя. Стоя на вершине холма, среди редкого кустарника, он полной грудью вдыхал свежий воздух, его верные стражники Гекатонхейры и одноглазые Циклопы стояли рядом и упрашивали его вернуться в лагерь.

-Завтра тяжелый день, нужно хорошенько выспаться, а то не дай бог дождем вымочит, простудишься.

Только царь не слушал их речи, он вдыхал густой тягучий аромат фиалок и любовался сумеречным светом луны.

-Красотища тут необыкновенная, спать будем здесь, - приказал он, и верные слуги устроили лежбище на вершине горы.

 С соседних гор дул теплый ветер, пропитанный запахом фиалок, а над ним занималась зеленовато-багровая зарница, робко выглядывающая сквозь черную тучу, и что-то зловещее было в ее черноте. А надо заметить, что черная туча, которая все время тянулась за ними по пятам, сгущалась, становилась все тяжелее и тяжелее, она тенью двигалась за караваном, несла в себе бремя стихии. Разбухнув до невероятных размеров, она стала так тяжела, что уже не смогла переползти горы, и розразилась сильнейшим ливнем. В горах потоки дождя усилились, превратились в стремительный водяной шквал, с грохотом, шумом и треском, он устремился в долину, сметая все на своем пути. Спустя несколько часов, Тартар поснулся от шума дождя, молнии то и дело сверкали малиновым светом, громовые раскаты катились по небу из конца в конец. Ливень, прошедший где-то в горах антиЛивана, дал начало могучему потоку, мгновенно обрушившемуся на ничего не подзревающих демоносов и буквально смыл спящий лагерь с лица земли. Все, что они брали с собой ценного в дорогу, утонуло в стремительных потоках воды камней и грязи, там же утонули почти все слуги и вьючные животные.

- Что будем делать повелитель, - слезно вопрошали слуги, - все наше добро и провизию смыло водой, нужда и лишения ждут нас в пустыне.

Только царь Тартар непривыкший отступать ни перед чем, ободрил своих стражников.

-Меч прокормит воина, щит защитит от невзгод.

 И, пришпорив скакуна, отправился в путь. Вскоре бескрайняя и однообразная пустыня-Тар приняла их в свои объятья, серый песок и камни даже ночью излучают жар, напоенный сильным ароматом верблюжьей колючки. В это время года пустыня Тар особенно прекрасна, колючка стоит молоденькая, зеленая, а по всему ее бескрайнему пространству рассыпаны мириады крупных белых цветов. Даже старые, усеянные шипами деревья зазеленели напоенные водою дождя, отчего, казалось, будто к ним снова вернулась молодость. Дорога петляла между бесконечными барханами, и чем дальше они углублялись в пустыню, тем больше она становилась обезвоженной от все испепеляющего жара. Пришлось экономить на еде, а с водой стало совсем туго, она закончилась. В поисках живительной влаги пришлось отклоняться в сторону от маршрута, а добравшись до колодца, путники обнаружили, что он совсем высох. Тартар не верил своим глазам, как это в колодце нету воды, она должна быть там, на то он и колодец, чтобы в нем была вода. Мучимый жаждой, он заглянул в колодец, не осталось ли там хоть капли влаги, и ему ясно привиделось отражение. Что-то блестело внутри колодца. Это вода, подумал Тартар и обрадовался. А надо заметить, что в этом самом колодце сидел сам Ярабартбарт, туда его загнала стая бродячих собак, и он, едва спасшись, сидел в колодце, а сверху на него рычали и скалили зубы злобные хищники. От такого у кого угодно в голове может сделаться нервное расстройство. Нет, это не собаки, все гораздо хуже, это гиены, думал большой паук Ярабартбарт, сидящий в прохладном колодце, пережевывая свой любимый красный перец.

- Брысь отсюда, - погрозил он своим кулачищем лысому верзиле, всунувшему свою поганую морду в колодец. - Думаешь если у тебя зубы словно начищенная лопата, глаза как у совы, морда как у жабы, а усы и борода словно у горного барана, то ты безнаказанно можешь сунуться в мой колодец. Ну погоди! - Грозил ему Ярабарбарт из глубин колодца. - Посмей только съесть мой красный перец! И тебе не поздоровится.

 А царь Тартар смотрел в колодец и, ничего не понимая, хлопал ушами.

- Вот наглец, - кричал ему паук, - ты что себе воображаешь, если у тебя такие большие глаза и каждый из них смотрит куда хочешь, так ты значит умнее всех. Ну уж дудки, не со мной тебе тягаться, у меня глаза не хуже твоих, я могу одним глазом смотреть вправо, другим назад, а ты подлый шакал завидуешь мне, потому что ты жалкое, презренное существо и ничтожная личность. Знай же, что меня не зря прозывают Ярабартбарт, я буду защищать свой колодец до последнего стрючка красного перца.

 При этих словах он набрал полный рот перца, прожевал его и плюнул перченной жвачкой прямо в лупоглазые очи, и до того метко плюнул, что попал прямо в зеницу ока. Тартар отскочил от колодца. Скорчился от боли, глаза его горели и плавились. Он тер их руками, посыпал песком и пеплом, но ничего не помогало. В правом глазу летали пестрые мушки, а в левом прыгали кривоногие живчики.

-Не иначе здесь все заколдовано! - кричал он, протирая глаза, вскочил на своего резвого скакуна и был таков.

Так, путаясь в обезвоженной пустыне, они брели незнамо куда, а песчаная пыль тутже заметала их след. Воины, которых царь отправлял на поиски воды, не возвращались обратно, где они и что с ними произошло никто не знал, не ведал. Может погибли? Только верить в это не хотелось, ибо все знают, что хороший Джин и в огне не горит, и в воде не тонет, ничем его не прошибешь. Не зная, не ведая в какую сторону идти, пришлось прибегнуть к колдовству. Если кому-то из вас случайно довелось заплутать в пустыне, и ты не знаешь в какую сторону идти, нужно. Закрыть глаза, три раза повернуться в одну сторону, затем три раза крутнуться в другую, произнеся магическое заклинание. «Керембаебаеь барембаеьь баебаеььь еь- еьь- еьььь-ььььь, там куда будут смотреть твои глаза и будет выход». Тартар лично крутнулся на хвосте в одну сторону, затем повернулся в другую и, остановившись, указал рукою на юго-восток, куда уходило большое красное солнце.

- Нам туда, - ободрил словами своих измученных воинов. - Вот он верный путь!

 Уже не гнал, а толкал своего обессиленного скакуна, а его воины, сторукие Гекатонхейры, одноглазые Циклопы понуро брели следом. Все знают сколь великая сила магического заклинания, ибо только осел не верит в его могущество. Не успели они пройти несколько стадий пути, как им повстречалось большое селение. Можете представить их непомерную радость и беспредельное ликование. Впереди виднелось жилье, значит, там живут Шейтаны. Где живут Шейтаны, всегда есть вода, ведь без воды Шейтаны жить не могут. Когда-то их пращуры-ящуры выползли из воды, так что воду Шейтаны предпочитают всем другим стихиям природы. Только к великому разочарованию царя и всех спутников, селение оказалось заброшено. Сотня-другая полуразрушенных хижин, скелет верблюда из высохших костей, да обломки разбитой посуды, вот и все, что было когда-то большим, процветающим селением, да еще полу разрушенный колодец. Сколько не пытались углубить его воины, ничего не смогли добиться, вода ушла, а с нею и жизнь. Все пали духом, рот пересох сам собою, и даже ругаться не было сил, а ездовые животные тарпаны с онеграми издохли в туже минуту, как только узнали, что сегодня воды не будет. В миг полного отчаяния, когда казалось, ничто не в силах им помочь, черная, необъяснимо расплывчатая тень затмила собою солнце. Это над их головой пролетела прыгающая обезьяна, летевшая незнамо куда. Завидев страждущих, летчики-Аваторы стали сбрасывать им бурдюки полные воды и тем спасли многих. Тартар же так обрадовался спасителям, что на радостях подпрыгнул выше всех, сумев вскочить в корзину обезьяны, его примеру последовали остальные, а обезьяна, набитая словно бочка угрями, домчала их к небольшому селению, именуемому Камкарара.

В это время года в Камкараре во всю кипела работа, жители были заняты сбором урожая. В этом году особенно много уродилось волосатых гусениц и таких жирных, что жители не могли съесть все, что собрали. Они раскладывали гусениц на кусках коры, сушили их на солнце, набивали сушеными гусеницами корзины и вешали их на деревья, про запас, на чёрный день. Так что по прибытию царя, ему устроили пышное празднество, накормили, напоили от пуза, а он, проголодавшийся, истощённый, смог отдохнуть, набраться сил, сменить одежду и снова отправиться в путь. Днем они прятались от жары и солнечного зноя, а ночью быстро двигались вперед, и на седьмой день пути сумели отыскать тот заветный колодец и девушку.

К великому удивлению царя-царей, вместо демоницы он увидел старца, который всем своим видом, ну никак не был похож на прекрасную, луноликую девушку, как две капли воды похожую на покойницу Эдему. Казалось, топот полусотни копыт совсем не потревожил старика, глуховатый старик с лимонного цвета лицом преспокойно лежал на брюхе, читал священную книгу, сделанную из пальмовых листьев и лениво двигал челюстями. Хруст его коренных зубов больше напоминал звук разгрызаемых орехов, чем молитву к всех высшему Хаосу. Завидев царя-царей, старик сперва бросился на колени и, подняв руки над головой, открыл рот и закрыл глаза. Он долго что-то бормотал сквозь зубы, да так быстро, что Тартар никак не мог разобрать ни одного членораздельного звука, и принял его речь за хрип глухонемого.

-Ты кто такой? - поинтересовался он у старика.

-Я бедный Дев из рода Джинов, все мое богатство это молитва и пост, привратностями судьбы я был заброшен в эти пустынные края. Еще в глубоком детстве злая колдунья своими чарами превратила меня в верблюда, заставила перетаскивать на своей спине грузы.

- Не может этого быть! - удивленно воскликнул Тартар, - неужто не вывелись еще на белом свете колдуньи.

- Может и вывелись, а может и нет, мне того знать недано, - отвечал старик, только наложила она на меня страшное заклятие: «Быть тебе верблюдом до тех пор, пока не поцелеет тебя самая красивая девушка на свете».

-Вот так заклинание! - с ужасом в голосе молвил Тартар, - лично я даже за большие деньги верблюда целовать не стану, а уж девушка и подавно.

-Так оно и было, - тяжело вздохнув, отвечал старик, - всю свою сознательную жизнь я прожил в верблюжьей шкуре, думал уже никогда не верну свое прежнее обличие. Если бы не моя спасительница, она поцеловала меня.

- Что вот так прямо взяла и поцеловала в губы, - брезгливо поморщившись, спросил царь Тартар.

- Да, прямо в губы, - подтвердил старик. - Дело в том, что я в обличии верблюда спас ее от лютой смерти, и в благодарность за спасение она поцеловала меня, тут злые чары и рассеялись. Теперь я снова принял нормальное демоническое обличие, а девушку после этого стали называть великой праведницей.

-Вот так чудеса творятся на белом свете, - продолжал удивляться Тартар, оглянувшись вокруг, спросил, - как вы тут живете, кругом пустыня, нет ни плодов, ни деревьев, а вода горькая и скверная?

-Да, - соглашался бывший верблюд, - нету у нас плодоносных деревьев, нету хорошей воды, помог бы ты нашему горю, ибо велика твоя воля, а возможности безграничны.

-Так тому и быть, помогу, - пообещал великий повелитель.

 Что-то крикнул своим сторуким Гекатенхейрам, и не успел старик моргнуть глазом, как будто из под земли выросли прекрасные раскидистые деревья Чинары с толстым могучим стволом и листьями, с одной стороны зелеными, а с другой – белыми. По велению повелителя, по его же хотению, был высажен прекрасный сад с финиковыми пальмами и фиговыми деревьями. То что раньше было колодцем, сторукие Гекатенхейры расчистили вширь, углубили вкось, и он превратился в широкую полноводную речушку, весело несущую свои воды в жарких пустынных землях. Откуда ни возьмись слетелись залетные птицы те, что наполняют звоном и песнями наши леса. А одноглазые Циклопы тутже разожгли походные костры и принялись жарить на вертелах молочный бегемотиков и прочую живность. На запах жаренного мяса из пустыни начали подкрадываться хрептоногие хищники и гиены падальщики. Жизнь постепенно возвращалась в эти пустынные места. Сытно отобедав, напоив старика прекрасным кофе, чем расположил его к себе окончательно, царь-царей поинтересовался, а где же прекрасная демоница, о которой в округе все только и говорят.

-В это время она предается молитвам, уединившись вон за тем высоким барханом, - отвечал старик.

 Ни минуты не мешкая, Тартар погнал своего резвого скакуна прямо в пустыню, увидел молящуюся девушку и ахнул, он представлял её именно такой, вылитая жена Эдема и даже лучше. Природная грация чувствовалась в каждом ее движении, каждый поворот головы доказывал, что перед ним само божество, само совершенство воплощенное в прекрасной демонице. В один миг, он безумно влюбился в эту девушку с волосами шевелящимися, словно живое кубло змей. А запах, этот пьянящий, дивный запах исходящий от ее тела, затмил все его сознание, он перехвативал дыхание, и, казалось, жизнь вдруг остановилась. По всем признакам в его сердце вспыхнул огонь любви, и это пылкое чувство с каждым минутой поглощало его все больше и больше, разгораясь в пожар. Когда девушка завершила молитву, то увидела пред собою восседающего на белом онегре бородатого старичка в царских одеждах, и в тотже миг, первая искорка любви возгорелась в ее сердце.

-Неужели это он, мой прекрасный принц на белом скакуне, о котором я столько мечтала, - думала Кампа.

А царь-царей, соскочив на землю, обратился к девушке с такой речью.

- О прекрасная нимфа, как ты можешь чувствовать себя щ

счастливой в этом пустынном краю, почему ты предаешься молитвам здесь, разве не лучше молиться в храме у алтаря.

- Я сознательно покинула тот мир с его большими и шумными городами. Уединение придает мне силы, укрепляет душу, поэтому я сама его ищу. В суете сложно привести в порядок мысли, трудно понять какая власть скрыта в тебе самой, определить пути и средства ведущие к духовной мудрости. Все это возможно только в уединении. А ты, великий царь, оставь меня в покое, чтобы я могла молиться за тебя и за вечность твоего царствования.

 Только Тартар не был бы Тартаром, если бы не был им.

-Если правдой поступиться, - подумал он, - значит, кривда одолела, если женщине уступить, не мужчина значит ты.

 Он тутже велел построить каменный алтарь, украсил его златом, серебром и стал молиться вместе с нею. День за днем он молился всех высшему Хаосу сотворившему мироздание, но думал только о ней, не представляя свою жизнь без нее. Надобно отметить, что и Кампа влюбилась в него всем сердцем, и пламя её любви разгоралось все сильнее и ярче, затмевая своим блеском колдовские чары. Казалось, еще миг и она полностью исцелится от страшного недуга, и память вернется в ее истерзанное тело. Но время шло, а окончательного выздоровления не наступало, кто она и как оказалась в этом месте, она не знала, не помнила, настолько сильны оказались приворотные чары любви.

- Я каждый день восторгаюсь твоею красотой, - напевал ей Тартар вечерами, - твой лик затмил мой разум, единственное мое желание сделать тебя счастливой. Если ты только захочешь, то сможешь сочетаться со мною законным браком, а союз с тобою укрепит в моем сердце набожность.

От этих слов в душе Кампы будто что-то перевернулось, она просветлела разумом, пелена колдовских чар окончательно спала с ее глаз. Не зря в народе говорят, клин - клином вышибают. Любовь – это все побеждающее чувство вернуло ей прежнее сознание, за исключением одной маленькой детали, память не совсем вернулась к ней, откуда она родом, она никак не могла вспомнить, сколько не старалась - не шло на ум. Ну хоть колдовских чар лишилась, и на том спасибо, успокаивала она саму себя. Проведя три недели в благочестии и молитвах, она настолько сблизились с Тартаром, породнясь с ним душой, что казалось, прошло не три недели, а пролетела целая вечность. За это короткое время, что они провели вместе, они нашли общие интересы, успели прижить общие привычки и поведать друг другу все тайны из былой жизни.

- Ради твоей благости я прибыл в эти места, но теперь нам следует отправиться в город Баальбек, чтобы жителям столицы досталась крупица твоей праведности, - просил её царь Тартар.

-Если такова твоя воля, я поеду, - отвечала Кампа, - но только в качестве твоей законной жены.

-Твоя воля для меня закон, - покорно склонил свою плешивую голову царь-царей.

 И выйдя из шатра, приказал готовиться в путь. Но бывший верблюд, а теперь старик отшельник остановил его.

- А какже я? - мычал он обиженно.

-А что ты! - удивился Тартар, - ты в мои планы не входил, но если хочешь, можеш быть на свадьбе посаженным отцом, говори, чтобы ты хотел для своей названной дочери.

И тот, не долго думая, ответил.

- Негоже царю брать невесту из бедной семьи, вначале построй мне новый дворец, и я с огромной радостью отдам за тебя свою названную дочь. Кроме того, жених должен собрать цветы семи разных соцветий, сплести из них венок и вручить его мне, этим венком я благословлю жениха и невесту, тогда ваш союз будет счастлив на веки.

 Тартар, выслушав старца, скривился, но ничего не ответил, вернулся к своим приближенным Гекатонхейрам и одноглазым Циклопам. Отдал распоряжение, а сам отправился искать цветы. Не пришлось ему долго разыскивать цветы, они нашлись сразу, еще быстрее сторукие Гекатонхейры воздвигли большой и прекрасный дворец. А когда все было готово, Тартар в сопровождении пышной свиты и лучших музыкантов отправился за невестой. У порога вновь отстроенного дворца была совершена брачная церемония. Бывший верблюд, а ныне названный отец, прочел слова скрепляющие союзом их души и разбросал над головами молодоженов семицветие ландышей, фиалок, гибискусов и пыжмы. Причем сила этих слов в сочетании с семицветьем цветов настолько крепко связала их брак, что разорвать его не смог бы никто.

-Пусть Сварожичи небесные да всех высший Хаос даруют тебе много счастья, - сказал он, обращаясь к девушке. - А ты царь-царей береги её, она у тебя клад, который не каждому дано отыскать.

В тотже день царь и юная царица собрались в обратный путь. А отшельник на прощание вручил девушке пустынную кошку и сказал.

- Прежде чем переступишь порог своего дворца, ты должна с этой кошкой трижды обойти дворец, и только после этого входи смело, счастье и благополучие не покинут тебя в новом жилище.

Тартар с большим уважением отнесся к словам седого мудреца, взял кота, посадил его в золотую клетку. А своим слугам, сторуким Гекатонхейрам, приказал по секрету.

-Отправляйтесь в Колхиду, правдой – неправдой, любым способом привезите ко мне подлого царя Рифа.

 Наверное не стоит напоминать, что Тартаровы слуги были все как на подбор сильные, крепкие телом, им дважды повторять ненужно, быстро оседлали своих скакунов и отправились в путь.


                  Баальбек



Путь домой всегда намного короче. На крыльях любви домчали их быстроногие скакуны в столицу Азии, великий и прекрасный город Баальбек. Еще издали, среди покрытых кедровыми лесами антиЛиванских гор, взору Кампы открылось великолепное зрелище: столпы, поддерживающие небеса к небу, взметнулись высотные, многоэтажные дома Баальбека. Множество храмов, алтарей и колоколен блистали на солнце белизной и золотой отделкой, вызывая восхищение. И посреди этого великолепия возвышался огромный храм, подымающийся так высоко, что казалось, своми куполами он упирался в бездонное небо. Взору девушки открылись мощеные камнем дороги, ведущие в город, прекрасные арочные дамбы и акведуки, снабжавшие горожан пресной водой, текущей с гор по этим ажурным дамбам, а затем по сложной системе водостоков и канализации выводилася за пределы города. По широким дорогам, ведущим к городу, спешили караваны вьючных животных груженые товарами, коими была столь щедра земля Таронская. Проехав между двумя рядами высоких Кедров, они въехали в гигантскую арку, своим видом и красотой поражающую воображение. Златой всадник в блестящих доспехах, восседая на резвом скакуне, пронзал острым копьем варвара присмыкающегося у его ног.

-Это ты? - удивленно вопрошала Кампа, созерцая статую, - воистину, любовь горожан к тебе не знает границ.

Тартар в ответ только хитро улыбался, щурил свои зелёные очи. А далее ее взору открылся великолепный город, изрезанный прямыми часто изгибающимися улицами, просторными домами из обожженного кирпича и камня. Правильно расположенные и ориентированные с севера на юг, с востока на запад улицы разбегались на четыре стороны света, что говорило о сознательно-продуманной планировке. Больше того фасады домов были вытянуты в одну линию, а углы домов округлены на поворотах, что позволяло разъезжаться даже самым большим колесницам. Этот древний город издали был похож на огромный лабиринт, утопающий в садах, цветах и зелени. Все дышало великолепием отделки, прекрасным вкусом зодчих, а также исключительным изяществом планировки. Но больше всего город украшали самодовольные лица жителей Баальбекцев, они будто муравьи заполонили главную улицу, прозванную в народе Шляндра – от слова шляться, прогуливаться. Весть о прекрасной невесте царя мигом разнеслась по стране, все кто способен был передвигаться, устремились в Баальбек, каждый хотел воочию увидеть невесту, насладиться свадебным празднеством. Город буквально заполонили приезжие, и они не обманулись в своих надеждах, такого торжественного шествия горожане еще никогда не видели. Тридцать тысяч шествующих воинов участвовало в процессии, на каждом их них были парадные, ярко-желтые одежды. Впереди шли трубачи и барабанщики, сзади воины с серебряными звоночками, рожками, лютнями и флейтами, размахивая павлиньими веерами-опахалами. А дальше двигались знатные сановники, все как на подбор рогатые Джины, разбрасывающие в народ сладкие пряники, и на каждом из них были волосатые шапки, украшенные малиновыми киточками, мишурой да перьем. За сановниками шли хвостатые Пери, они несли тысячи сундуков с драгоценностями и изумрудным каменьем. Это был выкуп, который царь Тартар вносил самому себе за невесту, ибо Кампа еще полностью не оправилась от чар и ничего не помнила о том, где она родилась, и кто ее родители. Это и к лучшему, думал царь, меньше родственников, крепче сон. Многотысячные толпы сограждан радостно приветствовали брачующихся, старики и дети бежали следом за золотой колесницей, торопясь, спотыкаясь и падая на землю, растоптанные копытами зевак, глазеющих на царя и царицу. Тысячи лепестков роз и ярких красочных цветов бросали демоницы, высунувшись с лоджий и балконов многоэтажек. Тысячи восторженных горожан подбрасывают в небо лепестки роз, приветствуя царский почет, каждый хочет лицезреть луноликую царицу Кампу. А та, сидя в златой карете, с любопытством разглядывала прекрасный, величественный город Баальбек. Из-за пышности отделки и циклопичности построек прозванный первым чудом света. Горделиво взметнулись в небо высокие многоэтажные здания, высота которых достигала 12—14 этажей, но среди них возвышались и настоящие монстры, достигавшие 30 этажей, своими размерами похожи на горы.

-Почему они такие высокие? - интересовалась Кампа, ошеломленная и раздавленная их циклопическим величием.

-Это наши небоскребы-Инсулы, - отвечал Тартар, - самые высокие здания в мире. Инсулы –это многоэтажные здания, строительство которых возникло вследствиии потребности в дешевом жилье для миллионного населения города, ибо земля в столице стоит недешево. Еслибы не специальные законы, запрещающие строить выше тридцати этажей, то предела бы высотным домам не было.

Кампа с огромным любопытством рассматривала высотные строения, первые этажи которых занимали лавки или харчевни, а верхние жилища горожан. Инсулы с их оконными проемами, лоджиями и балконами приковывали взор, будоражили воображение. Незря Баальбек считался не только одним из самых прекрасных городов современности, но и крупнейшим ремесленно-торговым центром. Здесь находились мастерские, в которых изготавливались золотые и серебряные украшения, а также отливали из свинца, олова, меди и их соединений орудия производства: топоры, тесла, пилы, ножи и долота. Ковали мечи, кинжалы, наконечники для копий и дротиков. Все это можно было купить на базарах, где местные изделия соседствовали с привозными товарами. Цветочный дождь сопровождал брачующихся на каждой из улиц города, а проехали они каждую улицу не один и не два раза. Изрядно покружив по городу, царский кортеж приблизился к главному храму для совершения свадебного обряда. Главный храм поражал своими размерами и высотой. Своим видом он был подобен высокому, размашистому Кедру. Высоко задрав голову, стояла пред входом в храм маленькая девушка, раздавленная этим гигантским строением.

-Какой фундамент нужен для для такой махины? - интересовалась она у мужа.

-О, это самое интересное, - не переставая улыбаться и приветствовать горожан, объяснял ей Тартар. - Не только для храма, но и для любого из высотных зданий Инсул готовят специальные фундаментные камни. Недалеко за городом, в каменоломнях, вырубуют 1000 тонные блоки, от туда их доставляют в город и бережно укладывают в основание здания. Камню в 1000 тонн не страшны никакие нагрузки, тем самым вес здания не превысит предела напряжения не только кирпича, но и камня. На эти огромные блоки насыпают слой песка в несколько сантиметро, а уже потом на песке строят здание любой высотности.

- А зачем нужно такие фундаментальные глыбы песочком посыпать? - интресуется любознательная Кампа.

- Все очень просто, в случае землетрясения здание в буквальном смысле скользит на основании. В стенах не образуется злокачественных напряжений, поэтому они не обваливаются да и смотрятся внушительно Ампирно, - объяснял жених невесте. - Казалось бы, можно без особых усилий положить десяток камней, но Баальбекские строители очень любят применять при постройке большие каменные глыбы, причем, чем глыба больше, тем лучше.

-А также украшать их рельефной резьбой и надписями, — уточнила Кампа, рассматривая химерные рисунки сплошным ковром украсившие стены.

- Наши зодчие обычно изображают окружающую действительность по принципу, что вижу, то и рисую, до чего могу доторкнуться, то изображаю, посмотри, разве не похожи все эти изображения крылатых зверей и рыб с головами драконов на нас, Джинов.

- Да, есть такое сходство, - отвечала Кампа.

- Вот я и говорю, что наши мастера своей реалистичьностью достигли вершин в искусстве.

Тартар все говорил и говорил, а она вдруг почувствовала себя статуеткой отлитой из металла. На голове корона, шею сжимала огромная пектораль, в ушах массивные золотые серьги да платье из чистого золота, тяжелые золотые браслеты на руках, кольца на пальцах, златые сандалии на ногах. Не было даже крошечного участка ее тела не покрытого желтым металлом да россыпью драгоценных камней. Все это сжимало, давило, душило.

-Что с тобой? - заботливо спросил Тартар.

- Мне не по себе от этих одежд, они меня душат, - отвечала Кампа.

-Наряд не понравился невесте, - удивленно воскликнул царь, - я велю отрубить головы всем ювелирам, резчикам по камню, гранильщикам, чеканщикам, лудильщикам и паяльщикам, изготовлявшим все это одеяние, а главного портного повешу вниз головой у раскрытой пасти дракона, пусть повисит, подумает что же он сотворил.

Кампа нежно и трогательно коснулась руки мужа, молвила.

- Никого казнить не надо, просто во всем этом я не могу ступить и шага, а мне ещё нужно будет подыматься на такую заоблачную высоту и, вообще, жарко в таком наряде.

- Царица требует перемену платья, - приказал правитель, и тутже у входа в храм был сооружен шатер.

 Рабыни извлекли из сундуков, баулов и мешков множество пышного убранства на любой, самый изысканный вкус. Кампа просила рабынь, как можно скорее снять с нее все златое убранство, оставив себе только маленькое кольцо с большим жабьим камнем. Сбросила глыбы из золота и камней, именуемые царственные сандалии, взула сандалии по проще из тех, которые столь изящно смотрятся на ее маленьких копытцах, и сразу почувствовала облегчение. На голову ей одели золотой ободок в виде короны, который затерялся среди ее пышного кубла змей. Шею украсили бусы, а грудь – мелкий бисер. Посмотрев на свое отражение в медном зеркале, она осталась довольна. В таком виде невеста была мила и прелестна. Нежная кожа оттенялась легким платьем, слегка расшитым редкими золотыми нитями, усеянными жемчугом цвета Трибитрин.

-А если в таком платье я взойду к алтарю, ты возьмешь меня в жены? - с озорными нотками в голосе спросила она ошалелого от счастья жениха.

Тот минуту не знал, что ответить, в этот миг им овладело безудержное ощущение счастья.

-Ты прекрасна, - только и смог молвить царь, подняв ее на руки, преодолел тысячу ступеней храма к алтарю, где влюбленных обвенчали жрецы Авгуры.

 Скрепляя брачный союз, жених и невеста обменялись перстнями. Тартар принял от невесты зеленый нефрит с большим жабьим камнем. Кампе пришелся по вкусу большой перстень с кроваво-красным рубином, тутже был составлен брачный договор: «Ясноликая царица, состязующаяся блеском с утренней зарей, красотой и совершенством превосходит луну, а гибкостью стана ветви ивы. Брачуясь с великим царем-царей Тартаром, обязуется любить его всю жизнь, разделить с ним горе и радость. Последовать за ним даже в преисподню, если этого пожелает супруг, ведь в действительности, когда мы умираем, мы не умираем, потому что воскресши душой, продолжаем жить в потустороннем мире подобно богам» - бубнели жрецы свои молитвы. Незря в народе говорят. Стал богом— значит умер.

- Ну и ну, - прошептала Кампа на ухо Тартару, - это что же получается, все умершие становятся богами, а кем же считать живых богов. Допустим Урана-громовержца, ведь он жив и совсем не собирается умирать.

-Считай его вечно умершим, - ответил ей муж, совершенно не подозревая о том, что имя Урана лучше не вспоминать в суе, ибо он уже вернулся на землю.

- Отныне вы муж и жена, - обьявили жрецы волю богов, и новобрачные, окрыленные своим счастьем, выпорхнули из храма. Где их поджидали дивной красоты семнадцати ярусные носилки, сооруженные из слоновой кости, эбенового дерева, изукрашенные тончайшими шерстяными тканями Суф, Сахлат, Айналбанат и Парчой с прекрасным золотым шитьем, на которых слуги повесили множество светильников –люксонов, излучавших яркое сияние. Заботливые слуги с почестями усадили государя с супругой в носилки, раскрыли над их головами царственные зонты, украшенные нитями жемчуга и с радостным криком и шумом двинулись по запутанным лабиринтам улиц. И всю дорогу слуги осыпали их лепестками роз, семенами проса, сарго и душистым шафраном. Тартар и Кампа, несмотря на разницу в возрасте, были одинаково хороши, и своей красотой могли поспорить с луной и солнцем. Невеста была сказочно прекрасна, в ту пору ей исполнилось всего триста годков, и она просто сияла молодостью. Ее пышные змеиные волосы, ниспадая локонами до пояса, лоснились на солнце. Алые губы напоминали треснувший плод граната. Лоб - луну в ночь новолуния. Щеки - спелый плод манго. Нос - бутон жасмина. Подборок - пчелиный рой, свисающий с ветки граната. Движение её рук, приветствующих народ Баальбека, были полны изящества. Лицо же излучало столь яркое сияние, что глазам было больно смотреть на нее, и в тоже время невозможно было отвести взор от подобной красоты. На ее фоне, лысый царь Тартар смотрелся тоже очень эфектно. А город буквально кипел от страстей и восторженного ликования, площади и улицы утопали в цветах, стены домов, выкрашенные в праздниный цвет, искрились и горели всеми цветами радуги. Празднично одетые горожане били в барабаны и тарелки, гудели в лютни и свирели, разряженные демоницы громко кричали от радости, пели обрядовые песни и плясали зажигательные танцы, обольстительно потрясая своими животиками. Казалось, само небо и земля раскалывается от шума и гама, ибо целый день на площадях звучала праздничная музыка. А когда пришел вечер, и слуги зажгли фонарики с пьянящей камфорой и благоухающими духами, царь и царица, уставшие, но счастливые, испив из чаши близости, удалились в брачные покои и всячески услаждали друг друга. Изумляясь во сне ли они, иль на яву.

Шесьтдесят дней длился праздник, и все это время вокруг них подобно мотылькам вились Девы, Джины, Пери и Шейтаны с дарами и подношениями. Великолепный пир не имел пределов, по всюду звучали праздничные мелодии, а гостей толпилось столько, что их гул достигал до седьмого неба. Шесдесят дней, которые провел в веселье и радости народ Баальбека, запомнились надолго. Знатоки из числа горожан, имевшие доступ на дворцовую кухню, поговаривали, что мясо для свадебного пира готовилось в девяносто восьми котлах. И еще говорили, что все красавицы из царского Гарема чуть не лопнули от зависти, ибо Кампа затмила их всех своею красотой, благородством и копной змееподобных волос. Все эти дни царь с царицею присутствовали на многочисленных пирах и забавах, где день и ночь гулял народ. День и ночь молодожены были в гуще народа, не покидая и не пропуская ни одной мало-мальски стоящей пирушки. Жизнь текла быстро, дни были пестры, и каждый приносил с собой что-нибудь новое. Наконец через шестьдесят дней веселья, устав от всей этой круговерти праздников пиров и банкетов, царь решил отохнуть.

-Любимая, я приготовил тебе свадебный подарок, пойдем, я хочу, чтобы ты его увидела, - увлекая за собою жену, отвел ее в темницу дворца.

Там, в грязной, сырой и вонючей темнице, лежал закованный в кандалы узник, ноги узника были босы, тело в струпьях, одежда в лохмотьях.

-Что это? - удивленно вопрошала Кампа, а Тартар усмехаясь с издевкой посмотрел на колодника и молвил.

-Вот тот негодяй по чьей вине ты испытала столько горя.

И правда, закованный в кандалы царь Риф выглядел раздавленным и сильно похудевшим. За все те шестьдесят дней, что он провел в темнице, он стал похож на крысу в клетке. Почти ослепший, он словно крот, прислеповато щурил глазки, стараясь рассмотреть вошедших. Узнав царя Тартара, он хотел что-то крикнуть, но не смог, голос сорвался на визг: « Кхы Кгы Кхы». В конце концов он справился с голосом, прошипел тихим трескучим голосом.

-Прошу от царя-царей великой милости. Какое преступление, какой проступок я совершил, что терплю позор и унижение?

Тартар затопал ногами на узника, и гневно прикрикнул.

- Молчи злодей, говори правду, ибо истина блистает светом, а ложь заикается и хромает.

- Но я ничегошеньки не…..

- Молчи злодей, - оборвал его на полуслове царь-царей, ложь всегда можно отличить от истины, а в присутствии царицы не возможно мошенничать.

И только теперь подслеповатый узник сумел разглядеть царицу. Узнав Кампу, он лишился дара речи, ибо пред царицей он был жалок, смешон, раздавлен и чувствовал себя скользским слизняком. Кампа смотрела на узника ничего не выражающими очами, при всей своей ясности ума она не могла вспомнить, откуда знает этого демоноса, и знает ли его вообще….. Молчанье затянулось, Риф в ожидании приговора дрожал как флюгер в безветренный день. Пропасть обреченности наполняла душу сумраком, серым и мягким как зола. Молчала и Кампа, она смотрела на узник, не понимая кто это, с каждой минутой напряжение возростало. Разрядив атмосферу, царь Тартар обратился к царице.

-Вручаю его жизнь в твои руки, можешь сама насладиться видом его мучительной смерти. Зная, что ты не искушена в искусстве убивать, хочу предложить тебе сто рецептов казни, - загибая пальцы, начал перечислять самые изощренные виды, при этом лицо у него было добродушное.

Его маленькие глазки лучисто улыбались, казалось, из-под рыжеватых бровей высовываются два острия, и точно ножницы стригут что-то в воздухе. Кампа долго слушала, ничего не понимая из того, что обьяснял ей муж, а затем выдавила из себя.

-Кто этот демонос, и зачем нужно его убивать, - недоумевая допытывалась она.

-Это твой мучитель, - объяснял Тартар - он с нетерпением ждет казни, ибо смерть будет ему избавлением от ужасов тюрьмы. Можно повесить его на дыбу, можно переломать ему все кости, можно содрать с него шкуру и еще живого изжарить на медленном огне, можно устроить ему смерть богатую - денежную.

-И такие бывают, - удивлялась Кампа, - расскажи, как это богатая смерть.

 Тартар крутил, вертел своими руками, показывая на пальцах.

-Берем монетку (Китайской) страны Чин Мачин, она большая с дырочкой внутри, прикладываем к телу, щипчиками хватаем кусочек плоти и то, что удалось вытащить из денежки ножичком, так Чик, Чик, Чик. Хочу заверить тебя, что денежная казнь очень занятная и длится годами.

-Фу, какая гадость, - ответила Кампа и наморщила свой царственный лобик, а змеи на ее прелестной головке так и задвигались, так и зашипели.

 Тартар, видя, что здоровье еще не совсем вернулось к жене, поспешил загладить свою возможную вину и начал вилять хвостом.

-Ты теперь царица и ничто царское тебе не чуждо, хочешь убей его быстро, хочешь убей медленно, на все твоя воля. Как ты хочешь, чтобы его казнили?

 Кампа, смущаясь, отвечала.

- Высокий ум царя опережает других в вынесении любого приговора. Возмездие за зло и есть зло, подобное ему. Покамест ты жив – не обижай никого. Пламенем гнева не обжигай никого. Если ты хочешь вкусить покоя и мира, вечно страдай, но не убивай никого. И вообще, я этого демоноса вижу впервые, а вид его струпьев и гнойных ран вызывает у меня отвращение, позволь мне уйти отсюда.

 Видя, что Кампа совершенно его не узнает, узник воспрянул духом, видать, когда он изрубил ее в куски, зацепил и сознание, а раз так, значит можно расчитывать на спасение.

- Прости и помилуй меня великий царь-царей, - скулил Риф, ползая на коленях, сколько позволяла ему цепь, - прости меня, не виноват я ни в чем пред тобой.

Тартар грозно на него прикрикнул.

- Молчи гиена, твои злодеяния не имеют прощения, что ты можешь сказать в свое оправдание, отвечай.

Узник ползал на коленях, вымаливал себе пощаду.

- Я совершенно не хотел причинить ей ни какого зла.

-И для этого ты изрезал ее ножищем-кинжалищем, а затем живьем закопал в землю. Отвечай.

-О, великий царь, пощади, я хотел спасти ее душу, снять колдовские чары.

 И Риф пустился в объяснение механизма снятия колдовства, рассказав о красоте загробной жизни.

-Чтобы избавиться от злых чар, в могилу нужно опустить бренное тело умершего, после трех дневного пребывания под каменной плитой душа покидала землю и, освободившись от суетных забот и страстей, возносилась на небо. Правда, путь туда непрост, сначала душе предстояло побывать в потустороннем царстве, затем она вновь пускалась в путь, поднимаясь к высшим небесным сферам, переходила с одной из них на другую. По пути с первого неба на второе душа должна была преодолеть самое трудное препятствие, узенький подвесной мостик–нитку, перекинутый через глубокую пропасть. Если она падала вниз, то навечно оставалась в этом мрачном ущелье. Если душе удавалось благополучно миновать его, то она навсегда оставалась свободной.

-А какже тело, что происходит с ним? - вопрошал Тартар.

-В земле под камнем тлеет лишь бренное тело, а душа обитает в царствии небесном. Из космических высей бессмертная душа может наблюдать за …

Риф не успел договорить, глаза Кампы на миг блеснули огнем, в их глубине вспыхнула искра сознания и тутже угасла.

-Я вспомнила этого злобного Каджа, - сказала она властным голосом, - убей его тем же способом, какой он уготовил для меня.

-Какая радость, - обрадовался Тартар. - Я уж было думал, что ты захочешь пощадить его, посадив на кол, или утопить в нечистотах, а ты явила миру неслыханную праведность своего сердца и великой души. Так и быть, порадую твою душу, повеселю твое сердце, - и тутже приказал. - Раздробить ему голову каменной палицей.

-Сделать это немедля? - поинтересовался одноглазый стражник - Циклоп.

-Нет, отправляйтесь на туже самую «гору распушенных волос», убейте его на том же самом месте, где он содеял злодияние, - приказал правитель.

- Опять в пустыню, - недовольно поморщились одногдазые Циклопы, но молча схватили за ноги узника и отправились выполнять приказание.

Бесконечные просторы пустыни, солнечный зной и беспощадная жара изматывают последние силы, а тут еще нужно тащить на своем горбу этого почти дохлого узника. Не раз и не два порывались одноглазые Циклопы и сторукие Гекатенхейры, оторвать ему голову, но не осмеливались нарушить приказ.

 Но вот, словно мираж в пустыне показался зеленый Оазиса. Это было диво, среди песков пустыни росли три десятка пальм, а между ними из бесплодной почвы пробивался родник, журча холодною водою. Здесь усталые путники сделали привал. А надо отметить, что по дороге к месту казни, Риф как и подобает воину, вел себя мужественно, все время высматривал лазейку, куда бы можно было ускользнуть, или норку куда бы можно было спрятаться и забиться. Но в пустыне таких норок и щелочек было немного, да к томуже он был связан по рукам и ногам, и убежать ему было очень непросто. Одноглазые Циклопы зорко за ним присматривали.

- Ишь какие глазастые, думал, рассуждал узник, - так и смотрят, так и зыркают, их так просто не проведешь, тут нужна великая хитрость.

А божество проведения, услышав искренние мольбы о помощи, ниспослало ему удобный случай. В этом небольшом оазисе, где росли высокие развесистые деревья Тек, Алое и Сандал, цвели пышные цветы, журчал ручей, стражники нашли целую гору невысиженных лисьих яиц и тутже решили ими полакомиться. Они ели яйца, а скорлупу бросали в Рифа, и от этого им было почему-то очень смешо. А когда они насытились яйцами, то решили закусить зелеными муравьями, которых тут было полным полно, они взад и вперед сновали к муравейнику, перетаскивая на своих спинах волосатых гусенец. Эта пища так понравилась одноглазым Циклопам, что они начали разворачивать муравейник, ели этих хрустящих зеленых муравьев и лакомились волосатыми гусеницами. Поняв, что лучшего момента может и не представится, Риф заплакал, причитая.

- Бедный я, бедный теперь моя жизнь не стоит и выединого яйца.

-Почему это? - поинтересовались Гекатонхейры, пережевывая зеленых муравьев, заедая их лисьими яйцами.

-Потому что прийдется мне несчастному погибнуть здесь, в этом Оазисе, а я всегда мечтал умереть с почестями.

- Это еще почему? - удивленно вопрошали глазастые Циклопы.

-Потому, - отвечал Риф, - что вы сейчас же умрете, а я тут связанный пропаду и сгину в безызвестности.

- Что ты выдумываешь, - злились Циклопы, - почему это мы умрем, а ты сгинешь в безызвестности?

- Потому, - отвечал Риф, - кто ест лисьи яйца, тому нельзя есть зеленых муравьев, а кто ест зеленых муравьев, тому нельзя есть лисьи яйца, первый раз вижу демоносов, которые пожирают лисьи яйца после зеленых муравьев и остаются живы.

 Некоторое время пока Циклопы размышляли над сказанным, Риф буквально дрожал от нервного напряжения, клюнут они на его уловку или нет, клюнут или нет, ожидая ответа, он с хрустом обгрызал когти на руках. Циклопы некоторое время мерили его свирепым взглядом, соображая, а затем им сделалось дурно, их глаза помутились, стали черные, колючие. А после случилось не предвиденное, они все как на подбор помчались пугать кусты, подымая страшный рев и утробное стенание. От их громогласных звуков многие птицы попадали с деревьев. Даже птенцы, которые только-только вылупились из яиц, очень скоро научились летать, а другие тутже разучились летать, хотя и летали рание. Долго смеялась над такими неудачниками птица Кукабурра, особенно было весело Казуарам, Дроздам и Синицам, а вся округа тутже наполнилась ревом, гоготом да птичьим щебетом. Но затем произошло нечто страшное, манговые деревья закачались и загудели словно в бурю, от взмахов множества крыльев летучих лесиц. Эти крыланы все свое время проводят зацепившись своими лапами один за другого, целыми гронами висят они на деревьях, свисая вниз головой, днем они отсутствовали, а на ночью возвращались домой, в Оазис. И каково же было их огорчение, когда возвратясь домой, они не нашли свои яйца.

- Где наши яйца? - орали лисицы не своим голосом, отворя пасть с острейшими зубками в несколько рядов.

Распрямив свои кожистые крылья, они ринулись вниз, выискивая злодея. Словно испуганные духи проносились крылатые творения матушки природы между ветвей деревьев. Во множестве бросились они к Рифу, сцапали его своими пазурами и взлетели в пламенеющее зарею небо. Черными полосами прочертили они своими крыльями небосвод и скрылись в неизвестном направлении. Циклопы, услышав свист и хопанье крыльев, выбежали из перепуганых кустов и увидели, что летучие лисицы уносят Рифа, а он, словно вечерняя звезда, несется по небу. Сторукие Гекатонхейры бросились за ним в погоню, да только куда им угнаться за лисицами, они летели так быстро, что за ними тянулась едва заметная струйка дыма. Когда свист крыльев стих, а дымный след рассеялся, им ничего не оставалось делать, как вернуться обратно в Баальбек. А Риф улетал все дальше и дальше, он прекрасно знал повадки летучих лисиц, они всегда в это время года улетали в Колхиду, так он и спасся.

-О, великий повелитель, измена! - выщипывали из своей бороды клочья шерсти одноглазые Циклопы.

- Где измена, - испугано кутался в свою царственную мантию царь-царей, - где враги? - таращил он свои одутловатые очи во все стороны.

-Измена, измена, - ламали руки сторукие Гекатонхейры, - снова крылатые лисицы творят измену.

-Опять! – вскричал, негодуя на чем свет стоит, царь Тартар, - будь у меня подлиннее руки, я бы сам им крылышки то по обламывал, - грозился он им, но делал это не со зла, а так, для пущего словца.

Он отлично помнил давнюю историю войны между птицами и полевыми мышами, которых в народе прозвали лисицами за их гигантские размеры. Когда между птицами и грызунами возникла война, летучие мыши, то снимали крылья и присоединялись к полевым мышам, то снова цепляли крылья и присоединялись к птицам. Они примыкали к тем, на чьей стороне было преимущество, причем делали это всегда. А когда война окончилась и был заключен мир, ни птицы, ни полевые мыши не захотели принять в свое общество предателей. Пришлось им с позором уйти в пещеры, прятаться там от дневного света и выходить наружу только в темное время суток.

-Их всех нужно уничтожить за измену, - причитали Циклопы.

 - Или стереть в порошок, - советовали Гекатенхейры, - только прикажи, мы тутже снарядим армию и флот на борьбу с этими крылатыми пресмыкающимися, уничтожим их малой кровью с большими потерями.

-Не нужно войны, - отвечал царь-царей, - я думаю, это досадное недоразумение или всего лишь маленькая месть со стороны летучих крыланов.

Так подумав, поразмыслив, Тартар решил оставить в покое лисиц. Но чтобы загладить вину, сам сделался лисицей и стал подлащиваться к жене.

- А теперь приятный сюрприз для моей курочки, - с веселыми и задорными нотками в голосе щебетал он словно малый ребенок.

-Опять сюрприз! - с ужасом в голосе спрашивала Кампа, - снова кого-то нужно распять, утопить или повесить, с некоторых пор я побаиваюсь твоих сюрпризов.

- Не бойся любимая, это приятный сюрприз.

 И он увлек её из дворца на свет божий, усадил в расшитое золотое руно и по его команде:

- От винта!, - оно воспарило к небесам и помчалось под облаками. Так они летели, созерцая бескрайние земли Тарона: дремучие, кедровые леса, высокие горы да глубокие реки.

-Куда мы летим? - допытывалась Кампа.

- Я хочу показать тебе всю мою страну, вот смотри, под нами антиЛиванские горы, богатые строевым кедровым лесом, а там, - он указал в сторону страны Джинай, - оттуда привозят золото, там его столько, сколько песку в море. Из страны Офир везут лазурит. Из Либии - корунд и топаз. Сердолик и бирюзу привозят из страны Реченцу. Серебро - из Бессе и Муарше. Золото и сапфиры - из Харасбада и Парила. Слоновую кость - из Эфиопии и Нубии.

- Так куда же мы летим, - допытывалась Кампа, - в Джинай или Нубию?

- Нет, моя милая, в прекрасную и богатую страну Эдом, - отвечал Тартар. - Вот смотри, - молвил он, - под нами залив Акаб, от него нужно свернуть вправо, взять курс к юго востоку до страны Офир, а там уже рукой подать до Эдома.

 Некоторое время они летели, любуясь красотами, пока их взору не открылся дивный остров с прекрасным дворцом, отражающимся в водах чистейшего озера.

 Не прошло и несколько часов, а золотое руно уже плавно приземлилось посреди большого острова, именуемого Элизиум, сплошь поросшего дивной красоты деревьями и растениями невиданных форм и вида, из серебра и злата. Ноги ступали по камнях и не каким-нибудь камушкам, а самым настоящим алмазам, грудами лежащие просто неба. Там было множество фруктовых деревьев с чудными плодами, что ими нельзя было надивиться, одни из них были молочно-белого цвета, подобно жемчужинам, другие были совершенно прозрачны, но переливались всевозможными цветами. Тутже на ветвях висели огромные бриллианты, отливая красным, зеленым, голубым, фиолетовым или желтоватым цветом. Призрачно сверкали рубины, изумруды, топазы, аметисты, сапфиры и многие другие драгоценные и поделочные камни. Кампа, никогда прежде не видившая таких драгоценностей, вначале приняла их за простые стекляшки, но так как они были удивительно красивы, а Тартар загадочно улыбался все время, вглядываясь в лицо жены, она догадалась, что все это взаправдашнее-настоящее.

-Вот чудеса, - не переставала восхищатся она, вглядываясь во все ее окружающее великолепие, осторожно ступая по усыпанным серебряным песком аллеям, засеянными полудрагоценными газонами и кустами самых различных видов, да великолепными, никогда не вянущими деревьями из злата и серебра.

 Куда ни бросишь взгляд, всюду маленькие беседки и арки из цветного стекла и горного хрусталя, на каждом шагу серебряные скамьи, искуственные гроты или жемчужные пруды, ручьи, каскады, фонтаны, изящные мосты с небольшими памятниками. Здесь было соединено вместе все, что только может представить в своей голове воображение самого искуссного художника, даже всякого рода птицы и животные на воде и газонах блистали своей драгоценным опереньем. Перья у одних были подобно золоту, у других багряные, у третьих красное, у иных синие или зеленое. А еще были птицы белые как снег и голоса у всех птиц разные, ибо пели и щебетали они разные песни, одни громким голосом, другие тихим, а третьи тонким, иные неживым, ибо каждая птица исполняла свою партию, но вместе все это выглядело очень красиво. И от их трелей душу охватывало такое великолепие, какого Кампа отродясь не слыхивала.

- Что это? - удивленно спрашивала она, стараясь не пропустить ни малейшей диковинки.

-Нравится? - наслаждаясь произведенным эффектом, спросил Тартар, глядя в горящие восторгом глаза жены, - согласись, нет ничего лучше неувядающих красок цветов, вечно зеленых деревьев. И пусть они неживые, зато они всегда в цвету, вечная весна, вечное блаженство и буйство красок царит в этом Эдемском саду. Вот это и есть мой подарок тебе, - с любовью в голосе молвил царь, это плата за твою любовь. Кампа посмотрела в полные любви глаза мужа, ответила.

- Мою любовь ничем не купить, я или люблю, или ненавижу, помни об этом.

- Пусть так, - согласился Тартар, - все равно это мой подарок тебе от чистого сердца. Ведь ковал я его задолго, как повстречал тебя, еще не зная о твоем существовании, я творил его для своей будущей жены. А теперь пройдем, я покажу тебе этот прекрасный дворец, он то и есть тот сюрприз, о котором я тебе столько рассказывал.

Тартар взял ее за руку и повел бесконечной вереницей комнат, вестибюлей и огромных зал, в одних комнатах между розами и зеленью били благоухающие фонтаны. В других - стены и потолки представляли собою редкую живопись. В третьих - стены были увешаны золотой, серебряной посудой и всевозможным драгоценным оружием. В яхонтовых вазах стояли рубиновые цветы, отовсюду несся благовонный аромат, которым было пропитано все. На полах в живописном беспорядке лежали драгоценные подушки, служащие для сидения, и шикарные ковры какие редко где встретишь. Долго ещё водил он молодую жену по дворцу, поражающему воображение, пока не привел ее в зал восторгов и иллюзий, каждая стена большого шестиугольного зала представляла собой огромное полированное зеркало. Зритель внутри этого зала видел себя затерянным в толпе своих двойников, причем все эти двойники, блистая своим драгоценным убранством, буквально слепили глаза.

- Вот так чудо! - воскликнула восхищенная Кампа, увидев сотню-тысяч своих отражений.

-Это еще не все, - молвил Тартар, протягивая жене золотой ключик. - Отвори этот сундук, - попросил он.

 Кампа послушно отомкнула алмазный замочек, скрытая пружина подняла кованую серебром крышку. Будто в белой пене утонули руки в нежных одеждах и платьях, чего тут только не было: и меха, и шелк, и легкие газовые ткани.

-Все эти наряды только для тебя, моя дорогая, одевай каждый день новые, носить их не сносить, только знай, сколько бы ты не меняла наряды, для меня ты самая красивая.

- Спасибо, - отвечала ему Кампа, примеряя меха и платья.

- А теперь я хочу показать тебе нечто, - молвил Тартар и, взяв ее за руку, увлек за собою, - пойдем, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Отворив дверь из цельного изумруда, они прошли во внутренний сад.

- Смотри какая красота, - показал он на потолок, который своим хрустальным куполом закрывал огромный сад, посреди которого был устроен фонтан.

 Вода в фонтане была разных цветов: красная, синяя, розовая, зеленая, желтая, смешиваясь пузырилась и благоухала чарующим запахом. Надо заметить, что запах, исходивший от разноцветных вод бассейна, был точь в точь такой же как и у Кампы, а изваяние златой девы, стоявшей в центре бассейна, и лицом, и фигурой, и даже змееподобные волосы были точно такие же, как и она.

- Это твоя первая жена? - удивленно спросила Кампа, - о которой я столько слышала.

-Нет, это ты, вернее твой образ, который возник в моем сердце, задолго до того как мы встретились.

 И правда, теже черты лица, тотже гибкий стан, теже крепкие бычьи ноги и такие же извивающиеся змеиные волосы.

- Отныне все это твое, прими его в дар и умоляю тебя, не отвергай мою любовь.

-Я принимаю этот щедрый дар, а с ним и тебя, - ответила она, наградив его страстным, горячим поцелуем.

 Но тут, будто молния среди ясного неба, резонул глаза яркий свет, словно разом вспыхнули десяток ламп-люксонов.

-Что это? - удивленно спросила она, закрываясь руками, - что происходит, конец света?

-Не бойся, - успокаивал ее Тартар, - это богиня молвы –Осса к нам пожаловала.

 И правда, тутже раздался легчайший шелест крыльев и аурное облако, сотканное из дымчатой пелены, распространилось вокруг. Хотя саму богиню Осса никто не видел, но природный инкстинкт подсказывал, что она тут, рядом.

-Говори, с чем пожаловала, - вопрошал царь-царей.

Невидимая богиня молвы, взмахнув крыльями, пропела.

-Благая весть, благая весть, наш бог Уран-громовержец целым и невредим вернулся на землю.

- Уран вернулся, - аж присвистнул Тартар, - это ж надо, все-таки вернулся живой! А когда вернулся?

- Позавчера вернулся, всех к себе на светлый Олимп созывает, так что собирайся в дорогу, - прозвучали удаляющиеся шаги у него за спиной.

Яркий свет погас и все стихло.

-Надо ехать, - с грустью в голосе молвил Тартар, - далеко до Олимпа, а делать нечего, надо ехать.

-Ты на долго? - спросила Кампа, страшась долгой разлуки с любимым.

-Туда и обратно, - заверил ее любящий муж.



                  Олимп


 Седой Олимп - обитель богов, одна из самых высоких вершин ойКумены высотой 2 917 метров - гордо вздымает к небесам свои сорок две вершины, с которых стекает вниз чистая студеная вода, и все окрестности, леса, поля и селения ею полны.

 Пьет воду из горных источников и столица ойКумены - городок Сорочанск, названный так в угоду детям титана Океана - сорокоподобным драконам Эвринома и Офиона. Если кто не знает или забыл, напомним - змиеподобных детей титана Океана и титанаиды Климены в свое время взял себе на воспитание Уран-громовержец. Так Эврином с Офионом и остались жить в столице, вернее там, где они свили свое гнездо, и возник маленький городок Сорочанск. А вот местное население чтобы выделиться из толпы приезжих демоносов, называют Сорочанск на свой манер - Сероникос. Маленькие особнячки, белокаменные здания с маленькими внутренними двориками - вот характерная черта Сорочанска, затерявшегося среди сорока двух вершин Олимпа. Тут на головокружительной высоте, даруя желанную тень и прохладу, зеленеет листва ака