Book: Путь к счастью



Путь к счастью

Вера Кауи

Путь к счастью

1

Не успел Барт войти в комнату, как, едва взглянув в его сторону, Конни досадливо процедила: «Черт побери!» Проработав бок о бок с ним десяток лет — он был менеджером-агентом, она — подружкой-камеристкой одной из ярчайших звезд Голливуда, Конни научилась безошибочно читать по его лицу.

— Вот именно! — уныло подхватил он. — Мне придется сказать Мэгги, что она старовата для этой роли, да разве она послушает! Бежит от ролей своих сверстниц как от чумы!

— Выкладывай подробности. Кто же будет играть Джудит Кейн?

— Ясное дело — Клодия Альбиони.

— Чего ж тут ясного? Она итальянка, а играть нужно англичанку.

— У нее мать англичанка. Клодия прекрасно говорит на двух языках. А главное — ей на самом деле двадцать семь лет! Так что у нее перед Мэгги двенадцать лет форы.

— Смотря как считать. Ты-то, надеюсь, не забыл, что через три месяца Мэгги стукнет сорок пять?

— Тем хуже. Ее никак не собьешь с мысли, что можно играть двадцатилетних девушек, пока самой не надоест. Время штука беспощадная, никому спуску не даст; прекрасно, что она великолепно выглядит, но ей давно пора начать играть зрелых женщин, перейти на амплуа, более соответствующее ее возрасту.

— И ты решишься ей об этом сказать? Мэгги и не за такое давала под зад коленкой…

— Я умею с ней обращаться.

— Ага. Только в бронежилете.

Барт невольно улыбнулся. Конни умела подсластить юмором самую горькую пилюлю. Она ловко нашустрилась справляться со строптивым характером хозяйки, испытав на себе его самые неприятные стороны. Десять лет назад, когда Мэгги Кендал утвердила Уильяма Дж. Бартлета, то есть Барта, в роли своего единственного голливудского агента, Конни Кавано пребывала в должности уже пять лет. Ему было тогда двадцать девять. Прослывший «правой рукой Мэгги Кендал», Барт ощутимо чувствовал поддержку «левой руки» — Конни. Она благородно уступила ему честь и славу первой персоны при блистательной Мэгги, удовольствовавшись более скромным местом, где оставалась абсолютно незаменимой.

Но если Конни предпочитала в единоборстве с хозяйкой тактику продуманной дипломатии, то Барт шел напролом. При его внушительной фигуре и напористом и упрямом характере он был готов насмерть стоять за дело, которое считал правым. Если бы существовал словарь голливудских терминов, для определения Барта использовались бы эпитеты «надежный», «несшибаемый», «честный». Для него не подлежало сомнению, что дважды два — всегда четыре, и он никогда не согласился бы с умниками, которые дерзали утверждать, что при каких-то особых обстоятельствах это может быть иначе.

— Надо вернуть Мэгги к реальности, — помрачнев, сказал Барт. — Мне надоело предлагать ее на роли молоденьких девушек и выслушивать слова сожаления от продюсеров, которые отлично знают, сколько ей лет. Она чертовски хорошая актриса, и в некоторых ролях может быть даже великой, надо только выбить у нее из головы эту дурь. Помешалась она, что ли, на этой дурацкой молодости?

Конни снисходительно улыбнулась его неведению.

— Надо же понимать, милый мой, — возраст! Я сама страдаю по этому поводу — разве незаметно?

— Нисколько, — галантно соврал Барт.

— Это потому, что тебе еще далеко до сорока, и к тому же ты мужчина. Для женщины сорок — роковая черта, нужно немало мужества, чтобы ее благополучно преодолеть. Я, к примеру, долго не могла опомниться, когда мне дал по башке один продюсер, отобрав все мои роли и предложив сыграть какую-то характерную старуху. Это был тот еще удар. — Конни печально вздохнула. — Теперь ты то же самое собираешься объявить Мэгги. Не забудь соломки подстелить.

— И не подумаю. Выложу все, как есть, рассусоливать не стану.

— Где и когда произойдет это историческое событие? Я хочу заранее унести ноги подальше.

— А вот как только она явится. Где она, кстати?

— У парикмахера. Второй час сидит. Заметила у себя седой волос.

— Естественно в ее возрасте.

— Попробуй ей это сказать.

— Ты, как всегда, плохого не посоветуешь.

Барт невесело усмехнулся.

— Бог весть почему самой сексуальной частью моего тела мужчины считают плечо. Сколько вашего брата со слезами припадало к нему!

— Почему плечо, у тебя и ножки хоть куда, — возразил Барт. — Я думаю, сама принцесса мюзикла Сид Чарисс сочла бы тебя достойной соперницей.

Не вставая из-за стола, за которым она разбирала вырезки, присланные лондонским рекламным агентством, раскручивавшим Мэгги в Англии, Конни развернулась вместе с креслом и подняла вверх ногу — точь-в-точь как незабвенная Сид Чарисс перед Джином Келли в «Песнях под дождем». Нога была на удивление длинной, изящной и без всякого намека на варикоз.

— Я, между прочим, начинала с рекламы чулок. Увы, все прочее у меня не так замечательно, как ноги. Стручок какой-то, а не фигура. — Конни лукаво улыбнулась. — А Мэгги бесится: я лопаю почем зря, а ей приходится следить за каждой калорией. Зато ей есть что показать, — со вздохом прибавила она.

У длинноногой худышки Конни была цыплячья грудка, бедер не было и в помине, но она одевалась с изысканным шармом, вещи на ней сидели как на профессиональной модели, и женщины с формами всерьез завидовали ей. К тому же Конни — натуральная блондинка. «Я могла бы сыграть Кристл в «Династии», — хвасталась она. Ее немножко портили резкие черты лица, зато глаза искупали все несовершенства: зеленые как трава, обрамленные длинными густыми ресницами. Благодаря им она сумела сделать кое-какую карьеру. Сперва снималась в массовке, потом ее стали выводить поближе к камере, дальше пошли эпизодические роли «со словами», и, наконец, пришел черед героиням второго плана, которым достается самый остроумный текст, хотя, увы, не самый лучший партнер.

Конни познакомилась с Мэгги, когда ее назначили на роль подружки героини. Героиней была, конечно же, Мэгги. Подружились они мгновенно. Будто сошлись две половинки единого целого. Когда Мэгги покидала студию, отснявшись в трех картинах, на которые был подписан контракт, Конни последовала за ней. Со стороны казалось, что она была чем-то вроде компаньонки, верной Пятницы, но на самом деле она поистине обрела себя в роли лучшего друга. За пятнадцать лет их отношения превратились из обычной дружбы в нечто большее. Как говаривал Барт, особенно когда обе разом за что-нибудь на него накидывались, они казались сиамскими близнецами. Сам Барт вошел в свиту Мэгги после ее скандального разрыва с его предшественником. Ему пришлось посоперничать с кучей претендентов. Правда, дорожку ему расчистил тогдашний босс, владелец крупнейшего в Голливуде актерского агентства. Он прозондировал почву и выяснил, не соблаговолит ли звезда бросить на его подопечного благосклонный взгляд. Окинув взором громадную фигуру, смуглое лицо, растрепанную белокурую шевелюру и неправдоподобно синие, как море у пляжа Малибу, глаза, Мэгги милостиво согласилась его выслушать…

С тех пор он стал ее агентом. Ему пришлось немало попотеть, чтобы утвердиться в должности, — Мэгги привыкла, чтобы с ней носились как с королевой. Он был темной лошадкой, и она не поленилась самолично навести справки. Ей отовсюду сообщали, что Уильям Джон Бартлет — подающий надежды молодой человек. Впрочем, как раз молодость — он был на пять лет моложе ее самой — вызывала поначалу у Мэгги сомнения, но вскоре оказалось, что возраст совсем не мешает Барту справляться с делами, и Мэгги успокоилась. Уроженец Голливуда — отец Барта работал продюсером на студии «Парамаунт», он был там как рыба в воде. К тому же обладал редкой сметливостью и чутьем и всегда знал, что пойдет на пользу его хозяйке, а что нет. Словом, довольно скоро выяснилось, что решение предоставить шанс молодому Бартлету весьма дальновидно, и спустя два года Мэгги повысила его в должности, произведя в менеджеры.

И вот теперь он в мрачном настроении вошел в апартаменты Мэгги на Саут-стрит, в «Мейфейре», в «кабинет» Конни — так она шутя называла свою комнатушку — и, опустившись в кресло, угрюмо сказал:

— Зла не хватает — столько недель угробил попусту. На все лады расхваливал Мэгги, все ее достоинства перечислял, все триумфы! Видно, в том-то и беда, что их накопилось слишком много. А молодость тем временем — тю-тю, улетела.

— Зато остался жар души, — напомнила Конни.

— К сожалению, даже при наличии последнего в нашем деле в расчет принимается прежде всего число прожитых лет. Мэгги слишком задержалась в категории молоденьких. Она, конечно, бесподобно выглядит и следит за собой, но кинокамера — штука беспощадная. Надеюсь, мне не придется стать свидетелем того, как ее снимают через вуаль. Помнишь Марлен Дитрих в ее последней ленте? — Барт передернулся. — Я сделаю все, что от меня зависит, и заставлю ее перейти на характерные роли. Чем скорее, тем лучше. Публика скушает это с удовольствием. Я уже обеспечил тылы.

— Это уж как водится, — сухо заметила Конни. — До сих пор она всегда — или почти всегда — следовала твоим советам. Сейчас у нее самая плодотворная пора. Если, конечно, не считать двух провалов подряд, когда она тебя не послушалась. Скоро она собирается праздновать свое официальное сорокалетие. Ты сильно рискуешь, если вздумаешь напомнить ей об истинном возрасте.

— Потому лишь, что она полагает, будто возрастные роли пригасят ее блеск, что она будет только мерцать, а не ослеплять. На самом же деле Мэгги Кендал неотразима независимо от возраста. Потому она и звезда. И какого черта она так зациклилась на своем имидже! Нет, ситуацию надо переломить именно сейчас, надо повернуть ее лицом к реальности. Жаль только, что все сошлось на роли Джудит Кейн… Как раз ее-то Мэгги сыграла бы замечательно. Альбиони очень хороша собой и актриса неплохая, но Мэгги придает своим героиням нечто неповторимое. Кто лучше ее может сыграть стервозную бабу? Тут Мэгги прямая наследница Бетт Дэвис.

— А теперь пришла пора Мэгги передавать наследство в другие руки. Очаровательной англичаночке, как ее тут называют, — вставила Конни, печально качнув головой.

— Мэгги тоже англичанка. То, что она впервые за двадцать с лишним лет приехала на родину, дела не меняет. Я, кстати, рассчитываю на ее патриотизм — может, она примет одно из предложений, которые здесь получила. Ей, например, предлагают сыграть Аркадину в «Чайке» — она просто создана для этой роли.

— Это верно. Но роль опять же возрастная, — заметила, вставая, Конни. — Надо, пожалуй, хлебнуть виски. Не для поднятия духа, мужества тебе не занимать, но дурные вести легче воспринимаются, когда разбавишь их глотком-другим.

Они сидели, дружески болтая, но Конни держала ушки востро. Вскоре послышался неподражаемый смех Мэгги Кендал. Его грудные переливы мгновенно настроили обоих на серьезный лад.

— Кого это она с собой притащила? — спросила Конни.

Следом за Мэгги шел юный красавчик, который не помнил себя от счастья. И неудивительно.

Мэгги была ослепительна. На ней был темно-лиловый костюм — одно из лучших созданий Донны Каран, обнажающий ноги ровно настолько, на сколько нужно, и подчеркивающий округлость форм. Точно подобранный цвет придавал алебастровой коже Мэгги приятный теплый оттенок. Волосы приобрели в умелых руках Джона Фрида роскошный блеск меди и при каждом повороте головы переливались как струи водопада.

— Дорогие мои!

Ее появление было типичным голливудским шоу; так могла появиться Джоан Кроуфорд в зените славы. На малолетних обожателей это производило безотказный эффект. Мэгги не требовалось прибегать к каким-то специальным трюкам. Она излучала красоту и обаяние. И Барт, глядя на нее, подумал, что и сам не раз становился невольной мишенью этих токов.

Неподражаемым жестом Мэгги бросила на столик перчатки от Корнелии Джеймс и сумочку из крокодиловой кожи.

— Этот милый юноша вытащил меня из толпы поклонников, которые меня чуть не задушили, когда я выходила из салона. Если бы не он, меня просто разорвали бы на куски!

А если бы они не предприняли этой попытки, ты бы сама их разорвала, язвительно подумала Конни. Поклонники были для Мэгги важней хлеба насущного. Конни с первого взгляда поняла, что Мэгги в прекрасном настроении: истеричные поклонники и юный обожатель подтвердили, что она не утратила ни грамма своей власти над публикой, и от этого кровь быстрее бежала по жилам.

— Боюсь, единственно, что я могу предложить вам за мое спасение — немножко выпить, — сказала Мэгги молодому человеку, мягко, но властно подтолкнув его к креслу. — Я думаю, нам будет кстати бутылочка охлажденного шампанского.

— Сколько бокалов? — услужливо спросила Конни.

— Четыре, конечно, — удивленно округлив глаза, ответила Мэгги.

— Это моя дорогая подруга и доверенное лицо Конни Кавано, — промурлыкала Мэгги и, небрежно махнув рукой в сторону Барта, добавила: — А это мой агент и менеджер Билл Бартлет. Молодого человека зовут… — Она обернулась к гостю и со смешком спросила: — Как ваше имя?

— Кертис… Питер Кертис, — запинаясь и тая от восторга, ответил он, пожимая протянутую руку с длинными ухоженными ногтями.

— Питер! Какое очаровательное имя!

— Как у Питера Пэна, — поддакнула Конни, протягивая Мэгги шампанское. В морозилке всегда ждало своей очереди не меньше дюжины бутылок самого лучшего шампанского — арсенал на все случаи жизни.

Конни встретилась глазами с Бартом. «Мэгги верна себе», — сказал ее взгляд.


Час спустя, проговорив с извиняющейся улыбкой: «Какой прелестный молодой человек!», Мэгги опустилась в глубокое мягкое кресло.

— Да, — согласился Барт, — очень молодой.

Глаза Мэгги потемнели до цвета старого янтаря.

— Не забывай, друг мой, ты отвечаешь за мою карьеру, а не за личную жизнь, — произнесла она тоном героини из «Авантюристки», одной из самых знаменитых своих ролей. — И уж если мы заговорили о карьере, как дела насчет сериала?

Момент истины наступил раньше, чем он предполагал. Ему хотелось сперва подготовить почву, а потом поставить Мэгги перед непреложным фактом — необходимость сменить амплуа. Но раз уж так получилось… И он деланно безразличным тоном ответил:

— Я только что вернулся с Уордур-стрит. Там сказали, что Джудит Кейн будет играть Клодия Альбиони.

Мэгги не шевельнулась, но от Барта не укрылось, как затрепетали ее ноздри и поджались губы. Она набрала в легкие побольше воздуху и просто спросила:

— Почему?

В ее голове прозвучало многое — недаром она была великолепной актрисой — удивление, ужас, боль, уязвленность. По умению владеть своим голосом Мэгги не знала себе равных. Так же как ее чрезвычайно выразительное лицо, он был богат оттенками. И она прекрасно пользовалась им, отлично понимая всю силу его влияния. Сейчас она явно вызывала Барта на откровенность.

— Потому что ей двадцать семь лет, — твердо ответил он.

Конни, выпроводив наконец юного гостя, в этот момент как раз подошла к двери и заметила, как в глазах Мэгги сверкнула молния. Она решила остаться у входа и посмотреть, как будут разворачиваться события.

— А при чем здесь возраст? — сделав паузу, спросила Мэгги угасшим голосом.

— Возраст здесь очень важен. В начале сериала Джудит Кейн двадцать семь лет, это молодая женщина, которая после смерти отца остается влиятельной наследницей огромных богатств и вместе с тем попадает словно христианка в яму со львами. Она молода и неопытна, ей предстоит многому научиться, много познать, Клодия Альбиони — я цитирую: «молодая, трогательно чувствительна — это именно то, что нам нужно. Пробы прошли замечательно. Она отвечает всем требованиям роли».

— А я, стало быть, нет?

— Как они говорят — нет.

Мэгги вскочила словно раненый тигр.

— Я могу сыграть любой возраст! И уже играла, если на то пошло! Я переиграю эту сучку Альбиони и на сцене, и на экране, где только захотите! Это всем известно!

— Никто не сомневается, что ты чертовски хорошая актриса. И публика знает, и продюсеры, но продюсеры знают еще кое-что, о чем зрители пока не догадываются. Они знают, что всему свое время и место. Любой проект в Голливуде обсасывают, думая об одном: сработает — не сработает? И сегодня утром ассистент по актерам, режиссер и продюсер — между прочим, не кто-нибудь, сам Калли Бахман — пели мне в одни голос, что назначение сорокапятилетней женщины на роль двадцатисемилетней не сработает!

— Насколько я помню, действие происходит в течение двадцати пяти лет. А справится ли Клодия Альбиони с ролью зрелой женщины?

— Грим состарит ее до любого возраста. — Барт умолк, но решил, что надо усилить аргументацию, и добавил: — А вот омолодить тебя он не сможет — глаза все равно выдадут. Получится недостоверно.

Мэгги метнулась к Барту и прошипела прямо в лицо:

— Иначе говоря, ты смеешь утверждать, что публика не поверит мне?

Барт не стал смягчать удар.



— Не забывай, что два последних твоих фильма с треском провалились. Какие бы ветры ни дули в Голливуде, одно остается здесь незыблемым: тебя оценивают с точки зрения твоего последнего успеха или провала. Прежде чем ты получишь свой процент от прибыли, кассовые счета пройдут через множество рук, и каждый раз строго фиксируется, сколько же ты стоишь. Сегодня утром мне очень хорошо дали понять, что на сегодняшний день эта цифра не слишком велика. Прости, но мне как твоему агенту приходится заниматься этими неинтересными вещами. Я должен продавать тебя режиссерам и продюсерам. И вот сегодня они мне без обиняков высказали, что не желают тебя покупать, потому что согласно кассовым прикидкам ты для этой роли старовата. Им нужна актриса двадцати семи лет, на том они стоят и стоять будут.

Барт сделал паузу и продолжил уже мягким и сочувственным тоном:

— В жизни каждой актрисы наступает момент, когда приходится удаляться с бала… Твои часы уже пробили полночь.

— Это кто сказал? Только мне решать, когда придет пора уходить. А ты как мой агент должен обеспечивать меня теми ролями, которые я хочу играть. Я хочу сыграть Джудит Кейн, хочу, и все! — выкрикнула она, потемнев лицом.

— Мало ли чего ты захочешь! — Барта понесло. — Зато они не хотят. Им нужна свежесть, Мэгги. Новизна, молодость. Словом, им нужна Клодия Альбиони.

Стоя в дверях, Конни наблюдала за их поединком. Голос Барта звучал твердо, черты лица выражали решимость, но в то же время в его тоне сквозило сочувствие, а в глазах виделась заботливая нежность. Мэгги явно не собиралась уступать. Она приняла свою любимую позу: ноги слегка расставлены, ступни параллельно, локти отведены, пальцы рук словно готовятся вцепиться в горло противника. На этот раз этим противником был Барт. Картину довершала гордо поднятая голова. Конни отлично знала, какое выражение написано сейчас на лице Мэгги, хотя та стояла к ней спиной. То самое, которое так любили ее поклонники. Выражение поверженной, но не сломленной героини.

— Я хочу помериться с ней силами, — внезапно отрубила Мэгги. — Пускай делают пробы. Возможно, я напрасно от них отказалась. Уж и не помню, когда мне последний раз предлагали пробоваться. Пускай сравнят и увидят, кто должен играть Джудит Кейн.

— Слишком поздно, — негромко возразил Барт, смягчая ответ улыбкой. — Сегодня подписывают контракт. — Он поднялся из кресла. — Я приложил все силы, Мэгги. Сделал, что мог. Но сейчас развелось столько молодняка, в том числе талантливого. Если бы ты переломила свое упрямство — сколько бы на тебя посыпалось ролей, которые принесут тебе огромные деньги и в которых ты будешь чувствовать себя прекрасно! Национальный театр предлагает тебе сыграть Аркадину, режиссером будет, наверное, сэр Питер Холл! И еще ведут переговоры насчет Гертруды в «Гамлете» — с самим Кеннетом Бранахом, черт меня побери!

— «Аркадина! Гертруда!» — с пронзительной горечью проговорила Мэгги. — Ты хочешь, чтобы я играла матерей?

— Я хочу, чтобы ты играла женщин своего возраста, — уточнил Барт.

— Возраст! Возраст! Возраст! — выкрикнула Мэгги. — Ты, как старик Фауст, зациклился на этом проклятом возрасте! Я, слава Богу, актриса! Я могу сыграть любой возраст!

— А почему же тогда каждый раз отказываешься от возрастных ролей? Что ты цепляешься за свою фальшивую биографию! Только слово скажи — я тебе обеспечу дюжину замечательных ролей! Какая актриса не мечтает сыграть Гертруду, Аркадину или леди Макбет? Неужели интересно всю жизнь играть Джульетту?

— Потому что я слишком молода для роли ее няньки! — отрезала Мэгги. — Ты готов поставить меня на одну доску с бабушкой Эдит Эванс! У меня еще есть в запасе время, чтобы играть то, что мне по душе и что мне прекрасно удается. Плевать мне на твое мнение! В конце концов, я всегда могу подобрать себе агента, который будет руководствоваться не своими представлениями, а моими интересами!

— С самого первого дня, когда я начал на тебя работать, я свято следовал всем твоим желаниям. Вот ты только что обвинила меня в том, что я зациклился на молодости, а сама приводишь с улицы мальчишку — да-да, мальчишку, которому едва ли исполнилось двадцать два! Может, надеешься, что тебе перепадет кое-что от его молодости?

Пощечина Мэгги прозвучала как удар хлыста.

— Слишком много себе позволяешь! — прошипела она, побелев от ярости. — Ты получаешь двадцать процентов от моих заработков. Двадцать, а не восемьдесят! Я сама распоряжаюсь своей жизнью и никто больше, слыхал? И не тебе судить, кого мне приводить в дом. Не суй свой нос дальше своих служебных обязанностей! И если ты будешь их исполнять с таким успехом, как теперь, может, мы и в этом месте поставим точку!

— Если ты не последуешь моему совету, я возражать не стану. Тогда мне тут нечего делать. Ищи себе собачонку, которая будет лизать твою туфлю и не вздумает кусаться. А сама продолжай играть молоденьких женщин, пока не придет пора отправляться на пенсию. Если, конечно, найдутся желающие смотреть на тебя в этих ролях.

Конни едва успела отскочить от двери, чтобы пропустить Барта, который стремглав выскочил из комнаты. Через секунду раздался страшный грохот: Мэгги швырнула ему вслед бутылку из-под шампанского. Внизу громко хлопнула входная дверь.

Самое время провести душеспасительную беседу, подумала Конни.

— Надо бы поаккуратнее обращаться с чужой собственностью, — упрекнула она Мэгги, которая металась по комнате, как разъяренная тигрица. — Мы ведь не купили этот дом, а взяли в аренду.

— Ты слышала? — вскинулась Мэгги. — Слышала, что он сказал?

— Как не слышать! Вы так орали, что и глухой услыхал бы. — Конни увидела осколки стекла на полу возле двери и сокрушенно покачала головой. — Слава Богу, краска не пострадала, — заметила она, оглядев дверь. — А осколков-то…

— Да черт с этими осколками! Речь идет о моей карьере. В кои веки подвернулся случай сыграть подходящую роль — и пожалуйста, она отходит какой-то итальянской шлюшке, а мне, видите ли, предлагают перейти на амплуа матерей! — Мэгги обхватила руками голову, забыв о дорогой прическе. — Господи, какую конфетку я бы сделала из этой Джудит Кейн! Эта роль будто специально для меня создана!

— Барт тоже так считает. К сожалению, Калли Бахман не разделяет вашего мнения. — Конни помолчала и с деланной беспечностью добавила: — Говорят, он без ума от этой Альбиони, потому ей и достался такой лакомый кусочек.

Мэгги резко обернулась, и Конни бросилась в глаза чудесная перемена — спасительную наживку проглотили в один момент. Уязвленное самолюбие исцелялось прямо на глазах.

— Неужто правда?

— Клянусь всем своим состоянием! — с готовностью подтвердила Конни. А про себя добавила: чем угодно поклянусь, кроме своих прекрасных глаз.

Она понятия не имела, кого сумела подцепить на крючок эта Клодия Альбиони, но раз Мэгги легче от мысли, что ее жертвой пал сам Калли Бахман, значит, так тому и быть.

— Откуда тебе известно?

Мэгги не терпелось узнать всю подноготную.

— Да я уж и не помню, — безразлично молвила Конни, старательно подбирая осколки. — Мало ли вокруг болтают.

— Но это же меняет дело! Теперь все становится на свои места. Уж мне-то ты могла бы об этом пораньше сказать.

«Только для тебя, голубушка, эту новость и держала», — подумал Конни и поморщилась — осколок порезал указательный палец.

— Жаль, что не успела прежде, чем ты начала бить посуду.

— А Барту сказала?

— Ему это ни к чему. Его дело — толкать тебя вперед и выше.

— Прямо в забвение. — Изящным жестом суперзвезды Мэгги Кендал протянула руки старинной приятельнице. — Неужели я похожа на Аркадину?

Конни взглянула на нее снизу вверх.

— При соответствующем гриме, — тактично ответила она и, снова уткнувшись глазами в разлетевшиеся по полу стекляшки, продолжила: — Это гениальная роль. Для настоящей актрисы просто подарок. — И после паузы добавила: — Для такой, как ты.

— Да, — великодушно согласилась Мэгги, — но в надлежащее время! А оно еще не пришло.

— И все же… — протянула Конни.

— Что — все же?

— Все же пробный шаг сделать не помешает. Сразу станет ясно, в том ли направлении ты движешься, может, надо скорректировать курс. — Конни опять помолчала и серьезно сказала: — В одном Барт несомненно прав: через три коротких месяца тебе исполнится сорок пять.

Мэгги прыжком перемахнула через комнату, подхватила Конни под руку и подтащила к огромному венецианскому зеркалу, висевшему над камином.

— Разве мне дашь столько лет? Отвечай! — потребовала она.

— Нет, — не кривя душой, ответила Конни и отрицательно покачала головой. — Тебе столько не дашь.

На гладкой шелковистой коже, покрытой персиковым тоном, не было не единой морщинки — если не считать тонких ниточек, заштрихованных карандашом, возле глаз и в уголках изящно очерченных губ. Никакого намека на двойной подбородок и подтяжку. Густые волнистые волосы цвета шерсти породистого ирландского сеттера.

Зеленые глаза встретились с темно-голубыми.

— Но тебе не дашь и двадцати семи, — безжалостно закончила Конни. — Нельзя прятать голову в песок, Мэгги. Сколько можно цепляться за молодость! Будет гораздо умнее, если ты проявишь дальновидность. Сделай правильный вывод из этого неприятного урока. Соверши плавный переход от амплуа молодой блестящей женщины к амплуа зрелой и не менее блестящей женщины. Послушайся Барта, он прав, как всегда бывает прав, когда дело идет о твоей карьере. Ты сможешь сыграть прорву замечательных ролей и покажешь себя, как этим чертовым продюсерам и не снилось. У тебя просто безграничный горизонт. Будет, где разгуляться. Не то что в ролях девчонок, где тебе не на чем блеснуть, даже когда играешь коварную сучонку. Ты сама всегда твердила, что боишься типовых ролей. А если — заметь, это только предположение! — если ты примелькалась в этих шаблонных ролях, всем приелась, и теперь вот их потянуло на свежачок?

Мэгги нахмурилась, но тут же вспомнила о морщинах, и лоб ее разгладился.

— Подумай хорошенько, — посоветовала Конни, возвращаясь к осколкам. — И не сердись на Барта. Он желает тебе добра. И всегда дает точную наводку. Вспомни, сколько раз ты с разлету отказывалась от ролей, которые он для тебя устраивал, а потом оказывалось, что тебе за них премии дают! Посчитай-ка, сколько призов он тебе обеспечил!

Мэгги отвернулась от зеркала.

— А сколько хамства я от него натерпелась!

— Он Овен, — значительно сказала Конни, — а ты Скорпион. Противоположные знаки. Поэтому и живете как кошка с собакой.

— Хочешь, чтобы я тебе свои шрамы показала? — вскинулась Мэгги.

— Благодарю, не надо, у меня и своих достаточно. Заработала, вас разнимая. — Конни поднялась, держа в руках мусорную корзинку с осколками. — В другой раз, если вздумаешь скандалить, делай это, пожалуйста, в словесной форме. Мне надоело подбирать за тобой куски битого стекла.

Оставшись одна, Мэгги сбросила салатовые замшевые туфли на высоком каблуке и, заметив за стеклянной дверцей бара-холодильника недопитую бутылку шампанского, налила себе бокал, осушила и налила еще.

Потом залезла с ногами на мягкий диван. Ладно, черт с ней, с Клодией Альбиони, наплевать и забыть! Но все же роль Джудит Кейн написана точно для нее, Мэгги Кендал. Никто лучше ее не влезает в шкуру таких ощетинившихся всеми иголками стервочек, которых жизненные обстоятельства припирают к стенке. Ну что с того, что она переиграла их десятки? Разве не этого ждет от нее публика?

Тут бесстрастный внутренний голос напомнил ей о двух последних провалах. Да, две последние роли никак не назовешь творческой удачей. Если уж начистоту, это был оглушительный провал. И его отголоски, безусловно, долетели до ушей Калли Бахмана. Он просчитывает кассовые прибыли до последнего пенни, и сколько ни вешай ему лапшу на уши, никуда не денешься: «Высокая ставка» и «Газетная колонка!» не окупили расходов. А в шоу-бизнесе, где тебя оценивают с точки зрения твоего последнего успеха или провала, это катастрофа.

Но провалы случаются и у других знаменитостей! И Джек Николсон сел в лужу с фильмом «Два Джейка», и Уоррен Битти с «Иштар», да и с «Диком Трейси», не говоря уж о «Красных». Да что там — у Сталлоне, кроме фильмов о Рокки или Рэмбо, почти сплошь неудачи! А у меня — впервые за целых двадцать три года два некассовых фильма. Ничего страшного, попыталась убедить себя Мэгги, что было, то прошло, надо забыть о неудаче и все начать сначала.

Но внутренний голос не унимался. Неудач-то не две, а три, напомнил он. Если Джудит Кейн уплывет к Клодии Альбиони, поднимется волна слухов и сплетен. Найдутся жалельщики: «Бедняжка Мэгги, как ей не везет — два провала подряд — и на тебе, опять ее подшибли. Неужели она сойдет с круга? Что ж, двадцать три года в суперзвездах — не так ух плохо. Теперь можно перейти на роли второго плана. Если, конечно, она не промахнется с выбором амплуа. И решится играть девчушек старше, чем она привыкла…»

Мэгги воочию увидела понимающие улыбки доброжелателей, услышала их смешки.

— Нет! — вырвался у нее яростный вопль. — Меня так просто со счетов не сбросишь! Я как-никак Мэгги Кендал, и мне рано на помойку.

Она протянула руку за бутылкой шампанского и вылила остатки себе в бокал. Впервые за много лет ее охватила паника. Если не принять решительных мер, Калли Бахман может положить начало целой серии отказов. В шоу-бизнесе всегда так: стоит кому-то позволить дать тебе пинка, как накинутся сворой и затопчут. Она успела нажить себе немало врагов, которые рады-радешеньки будут воспользоваться случаем. Надо срочно придумать что-нибудь такое, что восстановит пошатнувшиеся позиции. Но что тут придумаешь? Ясно одно, предложение Барта не годится. Перейти от ролей женщин в возрасте тридцати с небольшим к сорокалетним дамам? Конечно, когда-то придется это сделать, но не теперь же… Упаси Бог, только не теперь. Это же будет началом конца! Что бы там Барт ни говорил, но роли молодых женщин гораздо выигрышней, чем роли матрон. Мало кому из актрис удавалось проскочить этот рубеж безболезненно. Кэтрин Хепберн, например, но у нее всегда были фантастические сборы; Джоан Кроуфорд это удалось уже с меньшим успехом, а самая великая из этой тройки, бессмертная Бетт Дэвис так и не смогла укрепиться в новой категории, после сорока ее карьера кончилась вместе с фильмом «Все о Еве». Все свои знаменитые роли она сыграла в первые два десятка лет карьеры. А Мэгги продержалась уже двадцать три года…

Нет, на мне рано ставить крест, твердила себе Мэгги, пытаясь перебороть тревожные чувства. Я так просто не сдамся! Хепберн устояла, и Кроуфорд, и я смогу… Я не дам превратить себя в жалкую развалину из фильма «Что случилось с беби-Джейн?» Не дождетесь! Выход должен найтись! Только какой?

Через какое-то время Конни неслышно приоткрыла дверь в гостиную. Хорошо зная, какова бывает Мэгги в тяжелые минуты жизни — а сегодня у нее выдался непростой денек, — Конни предпочитала оставлять хозяйку наедине с самой собой. Так она восстанавливала равновесие. Ей удавалось это всегда, удастся и на этот раз. У Мэгги эластичный характер; она страстная, непредсказуемая, неуравновешенная, подчас впадает в черную меланхолию, но никогда не погружается в хандру надолго. Сейчас, наверно, она успела перебрать все косточки бедняжки Клодии Альбиони.

Картина, которую увидела Конни, поразила ее: Конни не металась с проклятьями по комнате, а спокойно сидела, удобно устроившись в мягких подушках, и смотрела телевизор. Стоя в дверях, Конни не видела экрана, зато ей хорошо была видна фигура Мэгги, и по ее прищуренным глазам, выражению лица и позе можно было уверенно заключить, что та вся поглощена тем, что на нем происходит.

Конни так же неслышно прикрыла за собой дверь. Чтобы Конни днем сидела и смотрела телевизор? Невиданное дело! Чтобы заставить ее белым днем усесться перед телевизором, да еще отвлечь от собственных проблем, должно было идти нечто из ряда вон выходящее. Независимо от масштаба проблем, с которыми приходилось сталкиваться Мэгги, они поглощали ее без остатка, и покуда не находилось решения, она ни на что другое не отвлекалась. И что-то Конни не замечала, чтобы Мэгги искала решение на телеэкране. Но лучше уж пускай смотрит в ящик, чем орет и бесится, успокоила себя Конни. Да и вообще, разве можно со стопроцентной точностью объяснить что-нибудь, когда дело касается Мэгги Кендал?

И она пошла разбирать письма поклонников.


Внимание Мэгги было приковано к экрану, на котором баснословно популярная авторша семейных саг Вирена Ричмонд отвечала на вопросы Мэри Маршал — этой хитрюги с лицом святоши, некогда пронырливой журналистки, а теперь ведущей программы «Горячее место». Несколько недель назад Мэгги пригласили участвовать в этой передаче, но она, подумав, отказалась. Она вообще редко давала интервью. И сама Мэри Маршал вместе с ее программой нисколько не интересовали Мэгги.



Ее привлекла тема разговора.

Вирена Ричмонд рассказывала, как по прошествии двадцати одного года после того, как она отдала на усыновление своего шестимесячного ребенка, он нашел ее и написал ей письмо, в котором выразил желание увидеться с ней.

— Какова же была ваша реакция? — спросила Мэри Маршал.

— Крайнее удивление — и невероятная радость. Я даже мечтать не смела о том, чтобы увидеться с ним, хотя дня не проходило без мыслей о нем. И уж тем более мне не приходило в голову, что он сам отыщет меня и захочет познакомиться. Он прислал удивительное письмо. — Глаза Вирены Ричмонд повлажнели. — Полное любви и понимания. В нем говорится, что у меня, должно быть, нашлись очень серьезные причины оставить ребенка и что, читая мои книги, он сделал вывод о том, что я не какая-нибудь черствая, бесчувственная особа и очень тепло пишу о материнстве…

— А что вы почувствовали, когда встретились с ним?

— Он оказался таким прелестным. Я расплакалась. Мы обнялись, и оба рыдали.

— Вы объяснили ему, почему вам пришлось от него отказаться?

— Да. Я все рассказала. Про то, что меня не печатали, я была несчастна и в профессии, и в жизни, что его отец бросил меня, как только узнал о моей беременности. Жить было почти не на что, я перебивалась случайными заработками, и мне ничего не светило: я получала отказы из всех редакций и, казалось, никогда не смогу написать книжку, которую захотят купить и прочитать. Словом, я была в отчаянии. Что я могла предложить будущему ребенку? Одну только любовь. А детям нужно гораздо больше. Шесть недель я терзалась, не зная, на что решиться, ревела ночи напролет. То принимала решение оставить ребенка, бороться ради него за свой успех; то, представив себе, на какие лишения его обрекаю, отказывалась от этого решения. Денег не было совсем, и мне пришлось идти в Дом матери и ребенка при Армии спасения; да и из дома меня гнали, хозяин, узнав еще, что я беременна, предупредил, что жильцов с детьми не держит… Словом, положение было безвыходное. В конце концов я решила, что надо думать только о судьбе моего мальчика. Если ему будет лучше с людьми, которые обеспечат его тем, что я не смогу дать, если у него будет отец, будет уютный, счастливый дом, значит, надо пожертвовать своими чувствами…

— И у ребенка было счастливое детство?

— Да, он очень любит родителей, которые его усыновили. И, между прочим, они сами сказали ему при достижении совершеннолетия, что у него где-то есть настоящая мать, и если он захочет ее разыскать, они отнесутся к этому с пониманием. Я всегда буду благодарна им за это. И, конечно, не стану отнимать у них сына, он принадлежит им, как и мне, они его воспитали. И у них хватило благородства пригласить меня в свою семью.

— А как восприняли это событие ваши читатели? Вы, насколько я знаю, получаете огромное количество писем. Что вам пишут?

— Да, у меня обширная почта. Мне стали писать, когда вышла в свет моя первая книжка. Видно, мне удается задевать какие-то важные струны… Но вот что удивительно: когда эта новость разнеслась по стране, меня просто завалили письмами, и ни в одном из них не было ни слова упрека или осуждения. Очень много пишут женщины, которые не по своей вине вынуждены были отказаться от своих малюток. Сердце разрывается, когда читаешь некоторые из этих писем. Кто-то просит о помощи. И я решила передать гонорар за мою последнюю книгу «Сердцебиение» в специальный фонд, который будет помогать приемным детям и их настоящим матерям найти друг друга, при условии, что они оба этого хотят. Некоторые дети вполне счастливы со своими родителями, усыновившими их, и не желают знать ту, что дала им жизнь. Мой фонд придет на помощь тем, кто в ней объективно нуждается.

И вот что еще удивительно. На протяжении многих лет я ужасно боялась, что моя тайна откроется, и это отвратит от меня читателей. Я боялась, что мне, автору саг о счастливых семьях, не простят незаконнорожденного ребенка. Но вот тайна открылась, а тиражи моих книг резко подскочили вверх! У меня обычно расходятся триста тысяч экземпляров в бумажной обложке, а «Сердцебиение» распродано уже в полумиллионе экземпляров, и это только у нас в стране! Издатели предполагают, что за рубежом продадут не меньше двух миллионов…

— Значит, это событие способствовало вашему успеху.

— Да, еще как! Времена изменились. То, что вызывало осуждение в 1971 году, никого не удивляет в 1992-м. Почти половина семей в стране так называемые неполные. Остается жалеть лишь о том, что успех пришел ко мне слишком поздно, когда я уже разлучилась со своим мальчиком. — Знаменитая романистка грустно улыбнулась. — Что поделаешь, не все в нашей власти.

— Да, жизнь полна неожиданностей, и подчас она преподносит нам радостные сюрпризы. Вот ваш сын вас нашел.

— Да, слава Богу.

— А теперь давайте поговорим о вашей последней книге…

Мэгги медленно откинулась на подушки и нажала кнопку панели дистанционного управления. «Да, — прошептала она, не сводя глаз с темного экрана, — жизнь полна неожиданностей. — На ее лице появилось то особенное выражение, увидев которое Барт или Конни не преминули бы сказать: «Ну, Мэгги что-то замышляет…»

В характере Мэгги была эдакая маккиавеллиевская жилка, которая развилась в годы ее мрачного детства, когда ей приходилось измысливать хитроумные планы, чтобы противостоять религиозному фанатизму родителей. Восхищаясь ее стратегическим гением, Барт шутил, что в прошлой жизни она наверняка была профессиональной заговорщицей. Вот и теперь ее мозг лихорадочно работал, просчитывая варианты.

— Ну так, — глубоко вдохнув, вслух сказала Мэгги. — Это как раз то, что нужно. Спасибо моему ангелу-хранителю! — воскликнула она, победно вздымая вверх сжатые кулачки. — Этот подарочек мне прямо с неба свалился, не иначе. Именно сегодня, именно в этот час показывают программу, которую я ни при какой погоде не смотрю, а тут неведомая сила заставляет меня включить телек!

Это неспроста, думала она, меряя шагами гостиную. Сама судьба подает мне знак.

Мэгги не отличалась набожностью, в детстве она на всю жизнь получила отвращение к религии, но, как большинство людей ее профессии, была очень суеверной. Она верила в руку судьбы. Только что увиденное на телеэкране воспринималось ею как недвусмысленное указание к действию. Теперь оставалось следовать ему. «Следовать, следовать!» — радостно приговаривала она, кружась по комнате. Кровь снова живо заструилась по жилам.

Подобно Скарлет О'Хара Мэгги не любила терять время зря. Но если Скарлет могла отложить думы о чем-либо на завтра, то Мэгги и думала, и действовала без всяких проволочек. Барт займется расследованием. Он в этих делах собаку съел. Он раскопает, что мне нужно, и тогда — о, тогда… Лицо ее озарилось внутренним светом, будто она оказалась на съемочной площадке у Джозефа фон Штернберга. Вся эта шайка-лейка на коленях будет умолять меня выбрать любую роль, потому что такая реклама им не снилась. Я смогу хоть дочку Дракулы играть, они будут пялиться на меня с обожанием. «Увидим тогда, чья возьмет, — громко воскликнула она, как обрадованное дитя, не в силах сдержать распиравшего ее восторга. — Это, несомненно, знак свыше. Надо быть слепой, чтобы пройти мимо такой потрясающей возможности».

Мэгги опять устроилась с ногами на диване, машинально накручивая на палец локон, как всегда, когда обдумывала какой-нибудь план. Надо предусмотреть каждую мелочь. Конечно, без помощи Барта и Конни не обойтись. Тут уж либо пан, либо пропал.

Конни застала ее на том же месте, глубоко погруженной в свои мысли.

— Ты что, в спячку впала? Сколько можно так сидеть! Уже три часа, а на пять у тебя назначено интервью с Барри Норманом. Группа уже здесь, налаживают свет и звук. Господи, да что ж ты с волосами-то делаешь!

— А? Я просто задумалась, — рассеянно ответила Мэгги.

— Может, поделишься — о чем?

— В соответствии с твоим пожеланием перебираю возможности. Размышляю, куда податься.

— Ну и?

— Кажется, нашла верную дорожку. Как только покончим с этим интервью, я вам обоим доложу.

— Обоим?

— Ну конечно, — кивнула Мэгги и жестом отпустила Конни, направляясь в ванную, чтобы переодеться. — Барт знает, что я в горячке могу ляпнуть что угодно, пусть простит меня. Обзвони пивнушки, в которых он бывает, ты же их знаешь, передай ему, что я все хорошенько обдумала и пришла к важному решению. Я уверена, он его одобрит.

Дверь в ванную закрылась за ней.


Конни нашла Барта со второго звонка. Он был в своем любимом баре. В отличие от Мэгги Барт был стопроцентно предсказуем, а потому и считался надежным. После каждого скандала он отправлялся утешиться за стаканчиком. В Англии он пристрастился к элю, и Конни уже знала, где он бывает чаще всего. Найти его было несложно — достаточно сделать несколько звонков.

— Нас ждут великие дела, — сказала Кони. — Ее опять какая-то муха укусила, и судя по всему, на этот раз — муха цеце.

— Что же она такое задумала? Сделать из «Вишневого сада» мьюзикл?

— Вряд ли. По-моему, она замахнулась на что-то грандиозное, только ума не приложу, на что. Велела тебе передать, цитирую: «Я хорошенько все обдумала и пришла к важному решению. Уверена, что Барт одобрит». Конец цитаты.

— А ты не забыла, что меня вышибли с работы?

— Она еще добавила, что ты не принимаешь всерьез ее заскоки, когда она не в себе. Да и пора привыкнуть — она тебя выгоняет не реже раза в месяц. Она не может без тебя обойтись, точно так же, как ты без нее. Так что в ее затее мы с тобой наверняка главные фигуры. Давай, впрягайся. Сегодня Барри Норман берет у нее интервью для программы «Вечер кино». А потом она будет промывать нам мозги. Приготовься внимать.

— Ладно, через пять минут буду, — сказал Барт и повесил трубку.

Конни встретила его на лестничной площадке.

— С ней черт-те что творится. Я не видела ее в таком состоянии с тех пор, как она выступила в программе «Звук и свет» в театре «Хэмптон-корт».

— Она звонила кому-нибудь? Или, может, ей звонили? С кем-нибудь разговаривала? — Барт пытался найти ключ к ситуации.

— Ничего подобного. Она смотрела телевизор.

— Да она его никогда не смотрит! Разве что показывают ее или кого-то из близких знакомых.

— Говорю тебе: она смотрела телевизор. Я своими глазами видела. Заглянула, думала, она разыгрывает «Трагическую музу», а оказалось «Ребекку с фермы Саннибрук». — И, предупреждая логичный вопрос, добавила: — Я просмотрела программы. Ничего особенного. Обыкновенный телевизионный поток.

— Но что-то, видно, ее зацепило. Иной раз достаточно бывает словечка, намека…

Раздался звонок в дверь.

— Это Барри Норман, — сказала Конни. — Пойди впусти. А я приведу Мэгги.

Конни вошла в гардеробную Мэгги. Та стояла у высокого зеркала, ослепительная в платье из фисташкового шелкового джерси от Джин Мьюир, которое мягкими складками ниспадало с ее великолепной фигуры. Пламенеющие волосы были уложены в стильную прическу, лицо тщательно подгримировано.

— Сойдет? — спросила она, как будто могли быть какие-то сомнения.

Еще бы, подумала Конни.

— Все готово, — объявила она. — Ждем явления звезды.

Оставляя за собой шлейф аромата «Эсти Лаудер», Мэгги прошествовала в гостиную, где телевизионщики приготовились к съемке. — Барри! — теплым грудным голосом пропела Мэгги, протягивая интервьюеру обе руки. — Какое счастье снова видеть тебя!


Через час с небольшим Барт и Конни вошли в комнату, которая после ухода съемочной группы с ее причиндалами снова приобрела свой уютный вид, создаваемый шелковой абрикосовой обивкой и классическим узором ковра. Мэгги стояла у балконной двери, выходящей на Саут-стрит. Она казалась погруженной в глубокие размышления. «Позирует», — недоверчиво подумал Барт.

Конни перехватила его взгляд и шепотом подтвердила его мысль.

— Она просто ослепила Барри Нормана. Мне даже показалось, что ему понадобится собака-поводырь, чтобы отсюда выбраться.

— Она в самом деле что-то замышляет, — прошептал в ответ Барт. — Только вот что именно?

С Мэгги всегда так: она такая искусная актриса, что нужно было не один пуд соли с ней съесть, чтобы определить, где игра, а где жизнь. Как правило, Барту и Конни это удавалось, потому что они провели с ней больше времени, чем оба ее мужа, вместе взятые. Для Мэгги ее искусство и было самой жизнью, и она так легко перескальзывала с одного на другое, что невозможно было с точностью сказать, в какой зоне она пребывала в каждую данную минуту. Первой реакцией Барта, когда он увидел ее стоящей у окна, было зааплодировать. Им явно предстояло наблюдать Представление.

Он понял, что не обманулся, услышав ее первые слова.

— Дорогие мои… это вы… Барт! — Ее бархатный голос ласкал слух. Она плавно подошла к Барту и приложилась губами к его щеке. — Язык мой — враг мой. Ты же знаешь, как меня заносит… У меня и в мыслях не было… Мир?

— Меня как раз волнует то, что у тебя в мыслях.

— Можешь не волноваться. — Она ласково улыбнулась. — Я очень серьезно отнеслась к твоему совету, и, мне кажется, тебе понравится мое решение.

Мэгги взяла его под руку и обернулась к Конни, которая, зная, чего от нее ждут, подскочила, чтобы та взяла под руку и ее, и так втроем они направились в комнату Конни, которая использовалась как деловой кабинет. Там велись все важные беседы.

Усадив их вдвоем на диван, Мэгги осталась стоять. Буря, которая смела Барта несколько часов назад, улеглась. Мэгги пристально изучала своих зрителей.

— Ты посоветовал мне трезво взглянуть на себя, — сказала она, обращаясь к Барту. — Я так и сделала. Я долго просидела, обдумывая всю свою жизнь — прошлое, настоящее и будущее.

Неплохой текст, подумал Барт. Интересно, кто автор? Мэгги повернулась к ним спиной, сделала несколько шагов по комнате, потом вновь подошла к дивану. Она изображала борение чувств. Барт смотрел на нее с наслаждением. На нее всегда было приятно смотреть.

— Ты, — продолжила Мэгги, кивнув в сторону Барта, — ты сказал, что мне не следует огорчаться, если придется играть женщин в возрасте. Матерей, к примеру. А ты, — она обернулась к Конни, — сказала, что я должна пересмотреть свои возможности, сделать новый выбор. Так или иначе, вы имели в виду одно: мне пора взглянуть в лицо фактам.

Они заметили, как расширились ее глаза, сделавшись почти бездонными: это означало, что сейчас она произнесет нечто страшно важное. А ведь она даже не контролирует свое поведение, подумал Барт, все эти штуки и трюки у нее выходят сами собой. Жизнь для нее — трехактная пьеса, в которой она играет главную роль.

— Именно это я и собираюсь сделать, — объявила наконец она.

Тут должны были вступить фанфары.

— Слава тебе, Господи, — с облегчением вздохнул Барт. — Тебя ждут потрясающие роли в блистательных спектаклях…

— Да, ждут, — прервала его Мэгги. — Но не сию же минуту? Сейчас мне еще не время бежать на репетицию, съемочную площадку или куда-нибудь в этом роде?

— Ну, сейчас, конечно, нет, но уже есть что обсудить…

— Вот и прекрасно, потому что я намерена кое-что предпринять и не знаю, сколько времени это отнимет.

— Ты наконец решила поддаться на уговоры и написать автобиографию? — предположила Конни. — Можно прикинуть, сколько времени это потребует…

— Пока не стоит. Я эти займусь, но не теперь. Сначала нужно сделать нечто, что добавит к ней еще одну главу.

— Уж не замуж ли ты собралась? — спросила Конни, стараясь не глядеть на Барта, чтобы не прыснуть.

Но Мэгги вопрос не показался смешным.

— Два брака — более, чем достаточно, — ответила она, и тут лицо ее опять озарилось лучезарным светом. — Тем не менее я собираюсь стать матерью!

— Боже! — выдохнул Барт, делая в уме лихорадочные подсчеты.

— Кем? — еле выговорила Конни.

Мэгги звонко рассмеялась.

— Вы оба напрасно испугались, — успокоила она их. — Речь идет о том, чтобы стать матерью уже рожденного ребенка.

— А, вот оно что, — с облегчением протянула Конни. — Ты, стало быть, собираешься взять приемыша.

В это Конни не могла поверить при всем желании. Дети и Мэгги — вещи абсолютно несовместимые.

— Опять ошибка. Я собираюсь искать ребенка, который был взят в чужую семью. Много лет назад. — Она хлопнула в ладоши, возвещая момент, когда будет молвлено главное.

— Я хочу, чтобы вы помогли мне найти мою дочь. Двадцать семь лет назад я отдала ее в чужие руки.

Повисло молчание. Прервать его смогла только сама Мэгги.

— Я следую твоему совету, Барт. Буду исполнять роль матери. Только не на сцене и не в театре, а в жизни. Я буду матерью своей собственной дочери. Для этого вы должны найти ее. Сама я не могу этим заняться, слишком уж я известна. А вы с Конни сможете. Я сообщу вам все необходимые сведения, надеюсь, поиски не окажутся трудными.

Барт наконец справился с голосом и остановил поток словоизлияния.

— Постой-ка. У тебя что же — имеется двадцатисемилетняя дочурка?

— Да, — простодушно ответила она, глядя в глаза.

— Давай подробности.

— Я об этом никогда никому не рассказывала. Это было в другой жизни, до того, как я стала Мэгги Кендал. Тогда меня звали Мэри Маргарет Хорсфилд.

Конни закашлялась.

— Как? — переспросила она несвойственным ей тонким голосом.

— Мэри Маргарет Хорсфилд. Это имя я получила при рождении. Эта девочка умерла, чтобы дать жизнь Мэгги Кендал. В ту пору мне едва сравнялось семнадцать, но хватило бы пальцев на обеих руках, чтобы сосчитать все выпавшие на мою долю счастливые деньки. Каждый из них был проведен в кино или театре. Счастье пришло лишь тогда, когда я стала Мэгги Кендал.

— Черт побери, — отозвалась Конни, немножко совладав с собой.

— Черт тут и правда приложил свою лапу. С помощью родителей бедняжки Мэри Маргарет. Они объявили, что их дочь — порочное создание, которое наверняка настигнет Божья кара. Бог, которому они молились, требовал неустанного самоотречения.

— Так вот почему ты всегда отказывалась от ролей благочестивых девушек! — заметил Барт, разгадав наконец загадку, которая мучила его все годы работы с Мэгги.

— Значит, в семнадцать лет ты родила ребенка, — как бы про себя повторила Конни, у которой прогремевшая словно гром с ясного неба новость никак не укладывалась в голове. — И ты его отдала в чужую семью.

— Да.

— А теперь хочешь отыскать?

— Если возможно. Новое законодательство от 1975 года это позволяет.

— Это верно, — подтвердила Конни, пытаясь нащупать логическую связь. — Тогда позволь тебя спросить: почему, промолчав почти три десятка лет, ты именно сейчас хочешь объявить на весь свет, что у тебя есть ребенок?

— Я хочу найти свою дочь.

— Это мы уже слыхали, — вмешался Барт. — Конни хочет узнать, почему вдруг это стукнуло тебе в голову.

— Вы оба пытались меня убедить, что надо трезво взглянуть в лицо фактам, играть роли, соответствующие моему возрасту, например, матерей… Так что же может быть лучше — прежде чем начать играть, я попробую, каково это в реальности.

Ее слова прозвучали очень убедительно. С ними трудно было спорить. Вообще это было в ее манере — примерять на себя характер, привычки и одежду своих героинь.

Будто прочитав их мысли, Мэгги продолжила:

— Мои слова могут вам показаться чудовищно циничными, но уверяю вас, я говорю абсолютно искренне. — Ее голубые глаза глядели прямо, и в них читалась безграничная доверчивость, которую, как хорошо было известно Барту, она могла излучать, как Мерилин Монро — сексуальность, по первому требованию. — Не подумайте, что я наигрываю, ничего подобного.

Нашла, кого дурачить, подумал Барт.

— Вы упрекнули меня в отсутствии чувства реальности, — напомнила Мэгги. — Вы ошиблись. Я столкнулась с ней с первых же лет жизни. Тогда она казалась мне отвратительной и, смею думать, остается такой и теперь. Я по уши нахлебалась этой реальности в годы так называемого «формирования личности», поэтому долго старалась ее забыть. Когда я была Мэри Маргарет Хорсфилд, я думала, что ничего не может быть хуже той реальности, в которой я выросла, но я ошибалась. Сколько таких наивных дурочек приезжают из провинции в большие города, где их быстренько приводят в чувство. Вот и меня накололи как бабочку булавкой к стенке. Я даже не знала его имени, никогда больше не встречала его, но он оставил веское доказательство тому, что я попала в его коллекцию. У меня не было ни своего угла, ни нормальной работы, ни денег, словом — ничего. О возвращении домой не было и речи: родители сочли бы меня исчадием ада и продезинфицировали бы хлоркой даже дорожку к дому, по которой я пришла обратно. Я вынуждена была сделать единственное, что мне оставалось. Рассталась с дочерью. Такова была реальность. Столь жестокая, что у Мэри Маргарет не хватило сил с ней справляться, и пришлось бежать от нее, похоронить ее вместе со своим именем. Но времена меняются, я менялась вместе с ними. Мэри Маргарет прекратила существовать, но Мэгги Кендал жива и здравствует, а ведь говорят, что, если хочешь отомстить врагу, живи счастливо!

Мэгги снова продемонстрировала зрителям, сидевшим на диване, свою изумительную походку, пройдясь по комнате, словно переполнявшие ее чувства не давали ей стоять спокойно. Барт и Конни молчали, околдованные вдохновенной игрой незаурядной актрисы.

— Я давно уже не бедная, униженная и покинутая Мэри Маргарет Хорсфилд; я Мэгги Кендал, суперзвезда. Богатая, удачливая, дважды удостоенная «Оскара». Такой матерью может гордиться любая дочь, даже если она узнает о ней через двадцать семь лет. Лучше поздно, чем никогда. — Мэгги резко развернулась и, с мольбой протянув руки к собеседникам, прямо спросила: — Вы со мной не согласны?

— Ты убедишь даже покойника, — отозвалась Конни.

— Но возникает неувязочка, — сказал Барт. — Твой официальный возраст — тридцать девять. Если ты ошарашишь публику известием, что нашла родное дитя двадцати семи лет от роду, как ты ее убедишь, что познала радость материнства в двенадцать лет?

Мэгги рассмеялась.

— Узнаю тебя, мой дорогой Барт. Тебя следовало бы назвать Томасом — сущий Фома неверующий. — Она посерьезнела и добавила: — Давайте прежде ее найдем.

Итак, она уклонилась от прямого ответа, отметил про себя Барт. Значит, его подозрения небеспочвенны. Мэгги поступает так, чтобы избежать явной лжи. Она разыграла этот спектакль, чтобы два самых близких ей человека уверовали в ее искренность, и покуда они согласно ее замыслу внимали бы ей, заливаясь слезами, она бы хладнокровно вычисляла наикратчайший путь к тому месту, где таилось сокровище…

— А с чего нам начинать поиски? — поинтересовалась Конни. — Известно хоть ее имя, кто ее удочерил, где они живут? Ну и так далее.

— В том-то и беда, — посерьезнела Мэгги, — известна только дата ее рождения, больше ничего. Я никогда ее не видела… Женщина, которая устроила удочерение, говорила, что так будет лучше. Как только она родилась, ее тут же передали в руки новых родителей. Мне о них ничего не известно. Все было сделано под большим секретом.

— Так как же нам ее искать?

— Скорее всего, надо начать с картотеки — согласно новому законодательству, мы имеем право проверить список всех приемных детей. Поройтесь в архивах, и вы найдете людей, которые ее удочерили. Я бы сама за это взялась, но пресса шагу не даст ступить. А вам никто не помешает. И вот что: мне не хотелось бы, чтобы до поры до времени всплывало имя Мэгги Кендал. Мы назовем его, когда моя дочь найдется. Устроим встречу, и там обнародуем.

— Где? — осведомился Барт.

— Так далеко я не загадываю, — заулыбалась Мэгги, и он сразу же уверился в обратном; она все просчитала наперед. Прокрутила в голове каждый шаг опасного маршрута, в который собиралась пуститься.

— И ты что же — возьмешь ее в свой дом, дашь ей свое имя? Перевернешь всю ее жизнь? Ведь твое вторжение бесследно не пройдет, сама знаешь. Об этом-то ты подумала, я надеюсь?

— Я обо всем подумала, — уверила она его, — и мне кажется, я имею все права…

— Но ты отказалась от них, когда отдала свою дочь в чужие руки. В этом случае права — не такая вещь, которую можно приобрести или продать за энную сумму. У тебя нет прав на жизнь твоей дочери. Ее приемные родители обладают определенными правами, потому что вырастили ее, но в конечном счете все должна решать она сама. Вот о чем тебе нужно подумать!

— Ты не веришь в мою искренность! — уязвленно сказала Мэгги.

— Есть подозрение, что ты пускаешься в эту авантюру не без задней мысли. Почему ты решила раскопать это дело именно сейчас? Почему не раньше, когда ты впервые добилась успеха? Почему не шесть лет назад, когда твоя дочь достигла совершеннолетия? Или еще раньше, когда ей исполнилось восемнадцать? Нет, ты говоришь об этом именно тогда, когда твои доселе незыблемые позиции пошатнулись! — Барт выпалил все это одним духом; он уже не сомневался в своей правоте. — Ну конечно же! Господи, все твои резоны шиты белыми нитками! Причина одна — пошатнувшаяся карьера. Ты нашла неожиданный способ ее поправить. Подогреть интерес публики к своей персоне, потом внимание киностудий и на пике всеобщего ажиотажа инсценировать явление новой Мэгги Кендал…

— … играющей матерей, — подсказала Конни.

— Играющей хоть черта в ступе, ибо отныне ей будет позволено все, поскольку ее величество публика будет голосовать за нее ногами, сколько бы она ни продержалась на экране. Помнишь историю Ингрид Бергман? После того, как образ ее поблек, она снялась в паре фильмов, которые были обречены на провал, но публика толпами перла в кинотеатры, чтобы посмотреть на свою любимицу; посещаемость снизилась, только когда во всех газетах появились разносные рецензии. Но когда она вновь вернулась на экран, она была не менее великой, чем прежде, и даже более! Карьера Джин Харлоу пошла вверх после смерти ее мужа при невыясненных обстоятельствах; «Метро-Голдвин-Майер» повысила ее гонорары с полутора до пяти тысяч в неделю! Реклама — бальзам для звезды. Даже если о тебе идет дурная слава, это все равно лучше, чем молчание вокруг твоего имени. Не так ли, Мэгги? Тебе ведь прекрасно известна мощь молвы. И готовность Голливуда подкармливать своих жертв, которым время от времени приходится переживать неприятные минуты. Вот и ты решила разыграть мелодраму: семнадцатилетняя простушка попадает в джунгли большого города и становится жертвой подстерегающего ее хищника.

Мэгги молча слушала его горячий монолог, и только ее тонкие длинные пальцы медленно сгибались в суставах, словно готовясь вцепиться Барту в горло.

— Да, я нисколько не сомневаюсь, что ты продумала все до мелочей, — продолжал свою обвинительную речь Барт, — только вот вряд ли ты сама доперла до такого замечательного сюжета. Признайся, кто тебе его подсказал?

Конни незаметно толкнула его локтем. Барт бросил взгляд на нее, потом опять на Мэгги и сказал:

— Понял. Ты посмотрела телевизор.

Мэгги дернула плечиком.

— Да, я смотрела интервью с популярной романисткой, чей сын, узнав, кто его настоящая мать, написал ей письмо…

— Я гляжу, ты уже усвоила соответствующий язык!

— …Она была потрясена. Я вспомнила о собственной дочери. Где она? Какой стала? И вдруг — совсем неожиданно — мне захотелось ее найти. И, — закончила она, сбрасывая со счетов все его гневные обличения, — я твердо намерена это сделать.

— Господи! — Барт как ужаленный вскочил с места. — Ты пытаешься прикрыть какой-то дурацкой мурой свой неслыханный эгоизм! Бедная девочка, которой выпало оказаться твоей дочерью! У нее же своя жизнь, которую ты собираешься подрубить под корень, чтобы подправить свои дела! Не пытайся втереть нам очки, Мэгги! Лучше хоть раз в жизни оторвись от своего изображения в зеркале и оглядись вокруг! Но сперва все же посмотри на себя внимательно, и если ты не вздрогнешь от ужаса, ты не та женщина, за которую я тебя принимал!

— Что плохого в том, что мне захотелось увидеться с собственной дочерью? — искренне удивившись, спросила Мэгги.

— Плохо, что ты вовсе не о ней думаешь, она для тебя только средство в хитроумной игре. Ты готова разыскать ее лишь за тем, чтобы она стала крючком, на который ты подцепишь и публику, и продюсеров. С чего ты взяла, что ее обрадует твое появление из небытия? Может быть, ее вполне устраивает жизнь, которую она ведет без тебя? Ведь она тебя почему-то не разыскала. Ты говоришь, такие вещи разрешили еще в 1975 году, но мне пока что не пришлось отворить двери молодой женщине, пришедшей повидать дорогую мамочку! Тебе не приходило в голову, что она даже не подозревает, что ее удочерили? Ты собираешься нагрянуть будто Суперженщина, а для нее это может оказаться шоком! — Барт сурово покачал головой. — Совершенно очевидно, что ты на самом деле ничего как следует не продумала, даже не поняла, за какое сложное дело хочешь взяться. Ты смотришь на него с точки зрения своей выгоды, видишь в нем только удачную возможность выйти из тупика, словом, принимаешь во внимание только то, чем оно обернется для тебя. Тебе плевать, что ты играешь чужими жизнями, жизнью не только своей дочери, но и ее приемных родителей.

— Неправда, я предусмотрела все последствия, и действительно хочу встретиться с дочерью. Не хочешь помогать — дело твое, — ровным голосом проговорила Мэгги, ни капельки не задетая очередным залпом обвинений, и обернулась в сторону Конни: — А где же твое золотое слово?

— Барт прав, как бы дров не наломать. Так что прошу тебя, раз в жизни прояви осмотрительность, не пори горячку. И если собираешься стоять на своем, не забывай, что посягаешь на чужие судьбы. Не надо лезть напролом.

— Повторяю, я все продумала, — продолжала настаивать Мэгги. — Неужели трудно понять мои чувства? В течение долгих лет я ничем не могла помочь моей девочке, теперь же я могу многое для нее сделать. Не захочет она — значит, так тому и быть, — развела она руками, явно не допуская этой возможности. — Я буду повиноваться ее воле, — смиренно добавила Мэгги, но тут же упрямо подняла голову, входя в роль мамаши Кураж: — И будь я проклята, если позволю вам стреножить меня на старте!

Барт зааплодировал.

— Эти слова надо высечь на скрижалях. Если не ошибаюсь, ты процитировала последнюю строку из «Ее тайны»?

Мэгги едва удостоила его взглядом.

— Итак, вы или со мной, или против меня, — просто сказала она, давая понять, что ее ничем не переубедить.

Барт покачал головой.

— На меня можешь не рассчитывать. За шестнадцать лет в шоу-бизнесе я всякого навидался, нервы у меня крепкие, но это дельце слишком дурно пахнет. Ты не права, Мэгги. Ты желаешь обманываться — воля твоя, но меня избавь. Так что валяй, сама пачкай ручки, а я тут тебе не помощник.

Барт вопросительно взглянул на Конни. Та пожала плечами и сказала:

— Кому-то надо проследить, чтобы она не сломала себе шею.

— В случае необходимости используй наручники, — посоветовал Барт и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

— Я очень надеюсь, Мэгги, что ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь, — сказала Конни, оставшись наедине с хозяйкой.

— Как всегда, — доверительно улыбаясь, ответила Мэгги.

2

Она преувеличила — так было не всегда. Во всяком случае, не в ту ночь, когда она попала, как и пророчил ей отец, в «пропасть греха». Сколько раз вдалбливал он затверженные им с детства слова Священного писания: «Гнев Господен падет на головы неправедных». И гнев этот преследовал ее каждую минуту ее детства.

Его нельзя было назвать счастливым. С тех пор, как Мэгги покинула родительский дом, она старательно пыталась забыть о нем, разве какая-нибудь роль заставляла ее покопаться в собственном прошлом: так бывало, когда ей приходилось играть несчастливых девушек. Только с головой окунувшись во взрослую жизнь, она поняла, сколь многого была лишена родителями, с рождения обуздавших ее смирительной рубашкой своих фанатичных принципов. Раньше она даже не представляла, например, что люди так много и беззаботно смеются. В их доме смех никогда не звучал. В глазах приверженцев конгрегационной церкви смех греховен, ибо подвергает насмешке мир, сотворенный Господом. Что же касается радости…

Вспоминая детские годы, Мэгги начинала понимать, что никогда не испытывала ее. В доме Хорсфилдов не отмечалось никаких радостных событий. Дни рождения почитались греховной плотской утехой, и если девочка получала приглашение от кого-либо из сверстников, ей запрещали идти. И, конечно, речи не было о том, чтобы отметить ее собственный день рождения — глупая причуда, пустая трата времени.

Не справляли Рождество. Конгрегационная церковь исповедовала Бога Ветхого, а не Нового завета. Этот жестокий Бог карал, налагал запреты и требовал беспрекословного послушания. В этой религии Дед Мороз был пережитком языческого идолопоклонничества, так же как рождественские поздравительные открытки. Все это считалось атрибутами Черной Мессы, дьявольщины. С годами, однако, Мэри Маргарет поняла, что дни рождения, Рождество и прочие праздники требовали определенных затрат, а ее родители были людьми скаредными. Это проливало совершенно другой свет на их образ жизни. Они были скудоумны и скупы и ни с кем не желали делиться как душевным теплом, так и материальными благами.

Если бы Мэри Маргарет попросили обозначить свое детство одной фразой, она назвала бы два сакраментальных слова: «а то…» «Надо получше выучить эту главу Священного писания, девочка моя, а то…» «Получше вытирай пыль, а то…» «Хорошо запомнила семь смертных грехов? А то…»

Семь добродетелей ее запоминать не заставляли. Бог ее родителей добродетелей не замечал, он видел только грехи. И был неистощим на кары. Как он любил наказывать! Девочкой она представляла его вожделенно потирающим руки при виде ее унижений. Чем больше она страдала, тем сильнее он ее любил. Мало-помалу она начала испытывать отвращение к нему, а потом и к родителям. Лишенная всех радостей нормального детства, она привыкла находить убежище от родительского фанатизма в собственном воображении.

Смышленая от природы, она смекнула, что притворным благочестием освободит себя от неусыпных назиданий и бесконечных угроз геенной огненной. Она приучилась держать язык за зубами и держать ушки востро. Но постепенно ее бунтарская натура стала брать верх над детскими страхами, а постылая жизнь под родительской крышей сделалась совсем невыносимой. Бес непослушания звал ее прочь из родительского дома, и вскоре она покинула его навсегда, никогда не вспоминая о нем как о родном пристанище.

Какой же невинной глупышкой была я в те времена, думала она, став взрослой. У нее никогда не возникало желания вернуться в страну детства. Но сейчас, войдя в спальню, чтобы сменить зеленое платье на один из любимых пеньюаров, она вдруг почувствовала, что ей не хочется спрыгнуть с поезда, который направлялся в те края. Мэгги присела перед трюмо и принялась снимать с лица грим, который требовался для телесъемки. Стирая с помощью специально для нее приготовленного крема яркий тон, она видела, как в зеркале проступают черты шестнадцатилетней Мэри Маргарет Хорсфилд: белая прозрачная кожа, с чуть заметными веснушками, зеленые кошачьи глаза — дьявольские, как осуждающе говаривала ее мать, копна морковного цвета волос в непокорных кудряшках, которые даже неласковая материнская рука не могла заставить лежать гладко.

Неужто я вправду была такой невинной овечкой, думала она, вспоминая забытые черты. Если бы я сейчас так выглядела, роль Джудит Кейн была бы у меня в кармане…

Она шумно вздохнула, будто паровоз выпустил пар. Черты лица в зеркальном отражении отвердели. Какую пустую, бессмысленную жизнь провела бы я, останься под родительским кровом, подумала она. Ничего и никого не узнала бы, они бы этого не позволили. Меня держали вдали от мира. Согласно их принципам, следовало избегать всех, кто не принадлежал конгрегационной церкви, то есть 99,9 процентов всего земного населения. У меня не было друзей, не было никакой жизни, кроме той, что допускалась церковными установлениями. Все смотрели телевизор, ходили в кино или в театр. Только не мы. Мы ходили только в церковь. У нас было радио, но слушать дозволялось только новости, ничего развлекательного. Удовольствие было запретным словом. Восьмым смертным грехом.

Читать разрешалось лишь те книги, которые не оказывали дурного влияния. А значит, ничего, кроме Библии. Мэгги сардонически рассмеялась. «Вот так я получила свои первые в жизни уроки актерского мастерства, — сказала она своему отражению. — Училась заучивать текст. Правда, я перезабыла всю библейскую премудрость, которую они заставляли меня зубрить. А ведь тогда за каждую запинку меня оставляли без ужина. Такого же скудного, как все в их холодном доме. Этот их Бог отобрал у меня все, какой же он был беспощадный…»

Мэгги вглядывалась в свое отражение и видела в нем свое прошлое. Это их безудержный фанатизм заставил меня хитрить, строить коварные планы и плести интриги, думала она. А то как иначе можно было приобщиться к книгам, познакомиться с миром, который лежал за пределами конгрегационной церкви? Впрочем, этот мир я узнавала только по книжкам, спектаклям и фильмам, и если бы не мисс Кендал, мне было бы недоступно и это. Ни одна учительница не дала себе труда обратить внимание на девчонку в форме не по размеру, с непокорными кудряшками, все они презирали меня, как одноклассницы, разве что не дразнили обидными кличками.

Чаще всего ее называли «Клячей», сопровождая слово взбрыкиванием и ржанием. А какой град насмешек посыпался на нее после того, как мать пришла в школу требовать, чтобы Мэри Маргарет освободили от уроков христианской грамоты. Она устроила страшный скандал, грозя дойти до самых верхов, так что школьный совет счел за лучшее разрешить девочке не посещать этих уроков. Кроме нее, на них не ходила только Мириам Сигал, потому что была иудаисткой. С тех пор обе девочки проводили время урока в коридоре, читая книжки. Мать Мэри Маргарет настояла, чтобы ее дочь читала только Библию конгрегационной церкви — единственно правильную, по ее мнению.

Вспоминая прошлое, Мэгги чувствовала горячий стыд и отчаяние, которое постоянно сопровождали ее в ту пору. Нет, с горечью подумала она, Христос был не самым гонимым и отверженным среди людей. Она испытала то же самое.

Так было, пока она не поступила в класс мисс Грейс Кендал, благодаря которой ей удалось вдохнуть свежего воздуха и узнать то, что она сочла за реальность. Именно в честь своей учительницы Мэри Маргарет Хорсфилд взяла имя Мэгги Кендал. Мэгги было ненавистным для ее матери уменьшительным от Маргарет, а фамилия Кендал унаследовалась от единственного человека, который сделал что-то для одинокой девчонки, слыхом не слыхавшей про «Битлз», Брижит Бардо и тому подобном.

Сочинения, которые писала ученица Мэри Маргарет Хорсфилд, открыли учительнице необычайную фантазию и тонкое языковое чутье. В ее декламации проявилось природное чувство ритма. Грейс Кендал, актриса-любительница и заядлая театралка, сразу узнала в Мэри Маргарет редкую породу прирожденной артистки. У нее был поставленный от природы голос, она прекрасно владела им, заставляя смеяться или дрожать от страха. Она могла одним жестом заставить сильнее биться сердца и покоряла блеском необыкновенных глаз. Не сомневаясь ни секунды, Грейс Кендал вступила в заговор по освобождению затюканной родителями девчонки.

Отец Мэгги — Альфред Хорсфилд — бросил школу в возрасте четырнадцати лет и с тех пор испытывал пиетет к тем, кто превзошел науки. На двери класса мисс Кендал после ее фамилии значилось: М.И. — магистр искусств. Кроме того, в ее пользу говорило и то, что отец Грейс был отошедшим от дел методистским священником. Вообще-то мистер Хорсфилд не одобрял методистскую церковь, как и любую другую, для него мандатом истинности обладала только одна — конгрегационная, но однажды ему случилось услышать проповедь преподобного Кендала. Это было в пасхальную субботу. Проповедь произвела на него глубокое впечатление. Преподобный Кендал читал ее на площади. В результате, когда мисс Кендал обратилась к Хорсфилду с письмом, где извещала, что его дочь — очень способная ученица, и если с ней поработать дополнительно, она сможет рассчитывать на университетскую стипендию, он посоветовался с главой конгрегационной церкви, а тот, в свою очередь, обратился к Господу, который милостью своей дозволил мисс Кендал брать Мэри Маргарет на экскурсии в музеи, картинные галереи и знаменитые храмы, кои, будучи творением недостойных рук, все же строились во славу Господа.

Так Мэри Маргарет вырвалась за пределы провинциального городка, затерянного в болотной глуши, увидела Лидс и Брэдфорд, Хэррогейт и Шеффилд, куда они ездили на автобусе или поездом. А кроме музеев, галерей и храмов — театры: знаменитый театр «Альгамбра» в Брэдфорде, Дворец искусств в Лидсе, великолепный репертуарный театр в Хэррогейте. Ей удалось увидеть многие постановки гастролирующих трупп, которые выступали даже в лондонском Вест-Энде. Но чаще всего они бывали в кинотеатрах, и если театр девочка полюбила за то, что там можно было увидеть живых актеров, то кино произвело на нее впечатление своим волшебством. Грейс Кендал была членом киноклуба, где они посмотрели «Гамлета» с Лоренсом Оливье. Мэри Маргарет вышла тогда из зала другим человеком.

Отец пытался заставить ее предаться в руки Господа. Но в тот вечер Мэри Маргарет избрала себе новую религию и отдалась ей со всей страстью новообращенного верующего. Отныне она стала поклоняться одному божеству — Мельпомене. Судьба ее решилась. Она стала актрисой. Великой актрисой.

Грейс Кендал сразу поняла, что произошло. С тех пор робкая, замкнутая девочка преобразилась до неузнаваемости. Действие, разыгрывавшееся на сцене или экране, захватывало ее целиком. По пути домой она без устали делилась впечатлениями от игры Бетт Дэвис, Кэтрин Хепберн или Элизабет Тейлор — любой актрисы, которую они только что видели, и Грейс зачарованно слушала, дивясь, откуда в этой девочке столько понимания и дерзости, позволяющей ей по-своему толковать роли. И еще ей очень убедительно удавалось разыгрывать перед родителями сценки, которые они придумывали вместе с Грейс, чтобы усыпить их бдительность.

Родители не подозревали, что мисс Кендал снабжает Мэри Маргарет книгами, которые хранились в школе и буквально проглатывались на переменках и во время урока христианской грамоты. Девочка жадно впитывала знания, по которым истосковалась ее душа, которую держали на голодном пайке. Хорсфилды гордились тем, что у них умная дочка, которая сможет поступить в университет, но терзались тревогой насчет того, чему ее там будут учить, в этом греховном мире. Эти мысли занимали все их существо, и они неустанно молились вместе с братьями и сестрами во Христе о спасении Мэри Маргарет в опасном для ее души окружении.

К шестнадцати годам Мэри Маргарет набралась достаточно знаний. Но житейского опыта у нее не было совсем. И вот когда отец обнаружил у нее в комнате экземпляр книги «Любовник леди Чаттерли», только что разрешенной к изданию Верховным судом и одолженной Грейс Кендал, разразился грандиозный скандал, потому что при недостатке знаний опыта у Альфреда Хорсфилда хватало. Злополучную книгу торжественно предали огню на специальном собрании всей паствы конгрегационной церкви. Поскольку Мэри Маргарет упорно отказывалась назвать имя развратителя, зная, что мстительные, как и их Бог, Хорсфилды не дадут спуску Грейс Кендал, ее заставляли подолгу молиться и каяться, прося о прощении. Ей часами не разрешали подыматься с колен и морили голодом. А отец с матерью просили Господа о снисхождении к падшей, хотя всем было ясно, что даже держать такую книжку в доме, не то что читать, было уже страшным грехом. Само собой разумелось, что ни о каком университете и речи быть не может.

Одними словами дело не обошлось. Отец отстегал ее ремнем. Такое наказание полагалось за наиболее вопиющие преступления.

Ему пришлось опустить ремень прежде, чем он дождался от дочери просьб о прощении. Уползая на четвереньках к себе в спальню, она не проронила ни слезинки: ужасную действительность девочка превратила в художественную реальность. Во время экзекуции она представляла себя героиней Сопротивления, попавшей в лапы гестаповцев, от которой требовали имена и явки.

Закрыв за собой дверь в ванную — запираться нигде было нельзя во избежание тайных грехов, — она прикладывала мокрое полотенце к побагровевшей коже, чтобы наутро не так заметны были синяки, твердо зная, что уйдет из этой змеиной ямы. От этого зависит ее будущее. Но как это сделать? Когда? Куда идти? Ясно, что одной ей с этим делом не справиться. Нужна помощь. Помощь человека знающего и готового поддержать ее на первых порах, пока она не устроится, материально.

Она была совсем неопытной и по-детски доверчивой. Но в глубине души у нее жила уверенность, что она непременно станет знаменитой актрисой. Это казалось неоспоримым, как заход и восход солнца. Надо только сделать первый шаг по верному пути. И чем скорее, тем лучше.

Преодолевая боль, она забралась в холодную жесткую постель, легла на живот и стала обдумывать побег. В ее распоряжении было: природный талант, решимость реализовать его, неплохое здоровье и незаурядное воображение. Помех на пути осуществления плана набиралось, похоже, побольше: у Мэри Маргарет не было ни денег, ни одежды, ни друзей, ни родных — родители отвергли всех близких, не принадлежавших конгрегационной церкви; не было у нее и профессии и пристанища. Она нуждалась в сообщнике, и им мог стать единственный человек, на которого она могла положиться.

Выходило так, что покидать родительский кров ей придется раньше, чем планировали они с мисс Кендал. Мэри Маргарет рассчитывала, что это будет связано с поступлением в университет, при условии, что она получит стипендию. Теперь мечты об университете отошли на задний план, а уезжать надо было немедленно.

Наутро она, как всегда, отправилась в школу в купленной матерью форме на три размера больше, чем надо, и, представ перед мисс Кендал, показала ей следы побоев на спине и руках.

— Отец нашел у меня «Любовника леди Чаттерли», — хладнокровно пояснила она оторопевшей учительнице. — Он устроил неожиданную инспекцию.

— Что устроил?

— Внезапный осмотр комнаты. Я несу полную ответственность за состояние моей спальни. Время от времени отец надевает белые перчатки и проводит рукой по поверхности мебели, чтобы проверить, нет ли пыли. Я хранила книжку на шкафу. Он наткнулся на нее, когда осматривал шкаф.

— А что бывает, если он обнаруживает пыль?

— Тогда мне приходится убирать весь дом.

— Боже милостивый!

— Бог, в которого верят мои родители, совсем не милостивый, — заметила Мэри Маргарет, взяв инициативу в свои руки. — Если отец найдет в моей комнате хоть пылинку, меня лишают карманных денег. Зато он может расщедриться аж на шесть пенсов, если я собираюсь потратить их на какую-нибудь брошюру конгрегационной церкви.

— Пора и нам чем-нибудь его одарить, — резко сказала Грейс Кендал. — Он заслужил хорошую встряску.

— Нет! — вскинулась Мэри Маргарет. Она делала ставку на острое чувство справедливости этой женщины. — Не надо, мисс Кендал, так будет хуже! Лучше помогите мне уехать. Я потому и показала вам свои синяки, чтобы вы убедились, каково мне приходится, а ведь это не в первый и не в последний раз. Мне одно остается — бежать. Терпение мое кончилось. Связываться с отцом бесполезно, бед не расхлебаешь. Я хорошо знаю принципы их церкви: в доме своего земного отца я должна беспрекословно подчиняться его воле. А он слушается только своего Бога. Этот Бог повелел ему выбить из меня грехи. Я боюсь оставаться в этом доме, потому что в следующий раз, когда ему вздумается меня проучить, не стерплю и раскрою ему башку чем-нибудь тяжелым. А мне не хотелось бы коротать свою жизнь в тюрьме, у меня другие планы!

— Но куда же ты денешься? Чем займешься?

Грейс Кендал не спросила ее: «Справишься ли ты в одиночку со своей жизнью?» Этот вопрос не требовал ответа. Мэри Маргарет Хорсфилд под силу было справиться с любыми трудностями. В свои шестнадцать лет она была преисполнена внутренней стойкости, которая подогревалась ее дьявольскими амбициями. Да и сколько лет было Жанне д'Арк, когда она спасла Францию от завоевателей? А Скарлетт О'Хара в начале романа «Унесенные ветром» тоже было всего шестнадцать, в то время ее ровесницы становились женами и матерями. Затянувшееся детство — выдумка наших времен.

— Я попытаюсь поступить в какую-нибудь лондонскую актерскую школу, — сказала Мэри Маргарет. — Я скопила немножко денег, работая по субботам.

Она работала в буфете при продовольственном магазине. Отец настаивал, чтобы она вносила свою лепту в семейный бюджет, и отбирал все ее жалованье. Выведенная из себя его мелочной жадностью, девочка утаила от отца, что ей дали прибавку, и целых полгода потихоньку откладывала эти деньги. Накопленной суммы хватало как раз на автобусный билет до Лондона.

— На мой взгляд, на твоего отца можно найти управу в лице закона, — гнула свое Грейс Кендал, ее чувство справедливости взывало к удовлетворению.

— Нет, умоляю вас, мисс Кендал, только не это. Иначе мне никогда от них не освободиться!

Да, подумала Грейс, девочка доведена до отчаяния. Но странно, в ней нет ни капельки страха, одно только озлобление. Крайнее озлобление. По ее звенящему голосу и по тому, как она схватилась за руку учительницы, видно, как ее захлестывает злость. И сила ее от отчаяния. Девочка она, конечно, разумная, продолжала размышлять Грейс, но она не отдает себе отчета в том, что делает. Нельзя бросать ее на произвол судьбы. Надо по крайней мере проследить, чтобы она вступила на верный путь, не сбилась с дороги в самом начале. Не зря же меня в Оксфорде учили!

Грейс закусила губу. Сообразительность, сметка — дело хорошее, но они не заменят жизненного опыта, а без него в этом мире как в темном лесу. В и самой решимости этой девчушки есть какая-то одержимость. Ну что же, значит, ее сила питается огнем тщеславия. Пусть будет так, сил ей потребуется немало. Один Бог знает, сколько…

— Я пришла просить вас помочь мне, — умоляюще проговорила Мэри Маргарет. — Пожалуйста, мисс Кендал, помогите мне.

— Но тебе только шестнадцать лет, и ты ничего не знаешь об окружающем мире. Лондон — огромный, чужой тебе город, совсем не похожий на наш уютный городок, где все друг друга знают. Ты приедешь в незнакомое место, где ты никого не знаешь, с жалкими грошами в кармане. Я глаз не сомкну, тревожась за тебя. Ты даже не представляешь, каких дурных людей ты можешь встретить.

— Значит, мне конец, — бесцветным голосом отозвалась Мэри Маргарет. — Я убью его. Я так его возненавидела, что успокоюсь, только когда он сдохнет.

Из какого же это фильма? — на миг задумалась Мэгги, прервав цепь воспоминаний. Лицедейство было для Мэри Маргарет Хорсфилд естественным, как дыхание. Никогда было не разобрать — когда она играет, когда просто живет. Но в данном случае она, несомненно, играла, так случалось всегда, когда ей недоставало опыта — его заменяли инстинкт и фантазия. Наблюдая за ней, Грейс думала, какой замечательной актрисой может стать девочка, когда поднаберется жизненных наблюдений. И тогда я, мечтала она, смогу с гордостью говорить, что знавала ее в давние времена… Но сейчас ей пришлось задать еще один необходимый вопрос:

— А как же мама? Она наверняка…

— Она во всем подчиняется отцу. Такая же фанатичка, как и он. Вы себе не представляете, как этот спрут — конгрегационная церковь — мертвой хваткой держит своих верующих. Их мысли, поступки, даже сами жизни принадлежат ей. Со стороны нипочем не понять, как затягивает это ханжеское болото!

Мэри Маргарет скривила губы в улыбке, ставшей потом фирменным знаком Мэгги Кендал. В голосе ее зазвучали интонации Кэтрин Хепберн в роли Марии Стюарт. Она с пафосом продекламировала:

— Если вы откажете мне в помощи, я должна буду действовать на свой страх и риск. Я покидаю дом своего отца, мисс Кендал. Да поможет мне Бог — их или чей другой, — но здесь мне нет места!

От волнения на ее белоснежной коже выступили красные пятна.

Ну что ж, трезво решила Грейс Кендал, главное, чтобы ей было лучше. И вслух сказала:

— Хорошо. Сделаем так. Пока что я не скажу тебе ни да, ни нет, но если отец снова подымет на тебя руку, немедленно приди ко мне. Поняла?

— Да.

— Ну и отлично. А теперь давай присядем и спокойно обсудим, как тебе быть.


Тем временем преступление Мэри Маргарет, которая осмелилась читать книгу, которую и брать-то полагалось не иначе чем щипцами, подверглось обсуждению совета общины, который вынес свой вердикт: это греховное существо следует на время отлучить от церкви. Это означало, что с ней не будут разговаривать, на нее не будут смотреть, с ней вообще никак не будут общаться. Она станет в одиночестве есть свою пищу, а во время посещения церкви — трижды в день по воскресеньям — ей полагается сидеть на отдельной скамье вместе с другими отлученными.

Знали бы они, как мне пришлись по душе эти меры, вспоминала теперь Мэгги, улыбаясь своему отражению в зеркале. Отлучение значило, что она могла, не опасаясь чужих посягательств, замкнуться в себе и отгородиться от их жалкой жизни, которую и жизнью-то нельзя назвать, разве только существованием. Она могла наконец погрузиться в мир своих грез. Как она смеялась в душе над их ханжеской моралью! Им было невдомек, что, когда они воссылали Господу свои жаркие моления о моей заблудшей душе, я не слышала ни слова. И какое это было счастье — запрет сидеть по вечерам в одной комнате с родителями! Вместо этой нудной обязанности можно было пойти к себе и почитать Шекспира, Оскара Уайльда или Бернарда Шоу. Каждого из трех конгрегационисты занесли в список запрещенных авторов, и книжки приходилось прятать под половой доской под кроватью — на тот случай, если отец опять сунется с обыском.

Улыбка потихоньку сходила с лица Мэгги Кендал. Как только я могла выносить такую жизнь в свои шестнадцать? — с тоской думала она.

Прежде чем приступить наконец к осуществлению их совместного плана, Грейс Кендал сделала последнюю попытку выяснить, нельзя ли примирить Мэри Маргарет с родителями, но ответы, которые она получила от своей подопечной, не оставили надежды на возможность такого исхода событий. С другой стороны, и закон обнаружил здесь свою несостоятельность. Мало ли как ведет себя чета Хорсфилдов за стенами своего дома: их дом — их крепость, как сказал ей один компетентный специалист, главное, что репутация у них была вполне солидная. Альфред Хорсфилд прослужил на одном месте (он был сборщиком арендной платы) целых восемнадцать лет, и его весьма уважали за кристальную честность и пунктуальность. Его жена Мэри тоже слыла почтенной особой, а что касается их, мягко говоря, крайних религиозных взглядов, то это личное дело каждого. Словом, все сходилось на том, что Грейс Кендал не удастся законным путем отобрать у четы Хорсфилдов их дочь.

Вот если бы эти события происходили теперь… Мэгги иронически усмехнулась. Служба социального обеспечения в мгновение ока вытащила бы меня из этого гадюшника, а моих дорогих родителей укоротили бы в два счета. Но тогда было начало шестидесятых годов. Теперь маятник качнулся в противоположную сторону и возникла по-своему нелепая ситуация. Теперь родители не имеют над ребенком никакой власти, непонятно, как его можно воспитывать в таких условиях. Тогда же бесправной стороной были дети, и мне не оставалось ничего другого, кроме как тайком сбежать.

Что я и сделала.

Подавив сомнения и уговорив себя тем, что невыносимые условия существования заставили Мэри Маргарет повзрослеть раньше времени и воспитали в ней здравый смысл, Грейс Кендал постаралась помочь чем могла. Она собрала адреса и телефоны всех актерских школ в Лондоне, отметила имена их руководителей и отличительные черты, но самое главное — связалась со своей однокашницей, которая жила в Хемпстеде и согласилась приютить на первых порах подопечную своей подруги, помочь ей либо поступить в драматическую студию, либо подыскать подходящую работу и продержаться, пока она не проложит себе путь в театр.

У Мэри Маргарет было пять фунтов, по пенсу сэкономленных от прибавки жалованья, Грейс Кендал дала ей еще пятнадцать. «У тебя каждый пенни будет на счету, — предупредила она. — Лондон не то, что Лидс. И будь осторожна, карманники так и шныряют. Сюзанна — типичная ученая дама, ужасно рассеянная, но в отличие от твоего папаши она атеистка. И сердце у нее золотое. Она если и поворчит, то беззлобно. Тебе опасаться нечего. — Грейс ласково улыбнулась. — Она встретит тебя на вокзале Виктория. Я ей тебя описала и послала вашу последнюю классную фотографию, где обвела твое лицо кружочком, так что она наверняка тебя узнает. Как только доберешься до Хемпстеда, позвони мне, а через недельку черкни пару строк.

— Обязательно, обещаю вам. И когда-нибудь я вам за все отплачу. Это я тоже обещаю.

Лицо Мэри Маргарет озарилось надеждой; она увидела перед собой землю обетованную.


В июле 1963 года, когда закончился учебный год, Мэри Маргарет Хорсфилд перестала существовать. В последнюю ученую неделю она потихоньку уносила из дому свою небогатую одежонку. Багаж был нетяжелый: юбка — носить женщинам брюки строжайше запрещалось церковной общиной, две блузки, теплая кофта, чистое белье, пара школьных ботинок и форменное пальто. Грейс Кендал дала ей рюкзачок, в котором все и уложилось.

В субботу утром Мэри Маргарет, как обычно, вышла из дому, сказав, что идет на работу, но вместо этого села на автобус, который направлялся в Лидс, и там перестала зваться своим именем. Билет до Лондона оплатила Грейс Кендал. Как только автобус вырулил со станции и взял курс на юг, она почувствовала такое облегчение, словно у нее выросли крылья. В ночь перед отъездом она не сомкнула глаз, да и волнения предыдущих дней давали себя знать. Какое-то время она боролась со сном, положив голову на рюкзак, как на подушку, и теснясь на сиденье рядом с грузным мужчиной, который занял большую часть ее места. Но как только она смежила веки, сон одолел ее. Она проспала всю дорогу до вокзала Виктория. Ее разбудили голоса пассажиров, заторопившихся к выходу. Она открыла глаза и поняла, что прибыла в Лондон.

По прошествии почти трех десятков лет Мэгги в подробностях помнила свое возбуждение в тот незабываемый день. Помнила, как жадно выглядывала она из окошка автобуса, предвкушая новую жизнь. Теперь все страшное позади. Остался в прошлом абсурдный оруэлловский мир, описанный в романе «1984». Нет больше жестокого, немилосердного, безликого Бога — конгрегационной ипостаси Большого Брата из того же романа. Теперь никто не лишит ее удовольствий, никто не назовет их греховными. Свобода! От всего этого кружилась голова. Свершилось! Она свободна, начинается жизнь, настоящая жизнь, и каждая ее секунда будет такой, какой она сама захочет.

— Ну давай, милашка, сваливай, автобус дальше не идет, — нетерпеливо подогнал ее водитель.

— Ой, простите!

Мэгги подхватила свой рюкзачок и выскочила из автобуса, жадно высматривая в толпе фигуру Сюзанны Финли, которая, как было условлено, должна была ждать ее на стоянке автобусов из Лидса. Но вокруг никого похожего на нее не было.

Своих часов у Мэгги не было: это ненужная роскошь, — говорили ей, — и она отыскала большие часы на здании вокзала. Автобус прибыл вовремя. Где же ее покровительница? Тут она вспомнила слова Грейс Кендал, которая предупреждала ее, что Лондон — огромный город, и Хемпстед находится далеко от вокзала Виктория. Она осталась стоять на условленном месте. Все пассажиры, разобрав багаж, разошлись и автобус отъехал в гараж. А она все стояла и ждала, покуда к ней не подошел инспектор, который уже давно наблюдал за странной девчушкой.

— Если тебе нужен автобус в Лидс, он будет не скоро.

Мэгги смерила его взглядом, как Бетт Дэвис Джорджа Сэндерса в фильме «Все о Еве».

— Нет, я жду не автобуса. Меня должны встретить, — сказала она.

— Что-то запаздывают твои встречальщики. Ты тут уже добрых полчаса торчишь. — Он заметил, как она закусила губу. Совсем ребенок. Нет, не похоже, чтобы она клиента снимала. Одежка не та. — А откуда ты? — спросил он уже гораздо мягче.

— Из Лидса.

— И тебя здесь должны встретить?

— Да, вот у этого знака. — Она храбро улыбнулась. — Наверно, пробка на транспорте.

— Возможно: час пик. Ну подожди немножко.

Он кивнул и отошел.

Прошло еще полчаса. Часы показывали полшестого. Мисс Финли должна была подъехать час назад. Что-то неладно. Мэгги нащупала в кармане клочок бумаги, на котором Грейс записала имя, адрес и номер телефона Сюзанны Финли. Оглядевшись, она увидела телефонную будку. Ей еще никогда не приходилось пользоваться телефоном-автоматом, но над аппаратом висела инструкция. Услышав гудок, она испытала чувство облегчения, но оно быстро сменилось тревогой: трубку никто не снимал. Что же случилось? Почему мисс Финли за ней не приехала? Ведь с ней обо всем договорились. Грейс Кендал показала ей письмо от мисс Финли, в котором та писала, что с удовольствием предоставит кров подопечной своей подруги.

Мэгги тогда не подозревала, что ровно в четыре, переходя Финчли-роуд, чтобы спуститься в подземку, погруженная по обыкновению в свои мысли, Сюзанна Финли была сбита автомобилем, вылетевшим из-за стоявшего на остановке автобуса. Она погибла мгновенно.

Мэгги медленно повесила трубку и закусила губу. Но тут дал себя знать ее здравый смысл. Подхватив рюкзак, она прошла в зал ожидания. Там висела большая карта Лондона, которую можно было бесплатно изучить, а девушка в справочном бюро подробно объяснила, как доехать на метро до Хемпстеда.

Мэгги перешла Финчли-роуд почти в том же месте, где недавно нашла свою смерть Сюзанна Финли. Аркрайт-роуд, где она жила, Мэгги нашла сразу. Дом мисс Финли был большой, внушительный. И пустой. Мэгги позвонила в дверь — в ответ яростно залаяла собака, но никто не спешил открыть ей и радостно приветствовать: «А вот и ты! Слава Богу, добралась!»

Мэгги не отрываясь звонила в звонок, пес за дверью исходил лаем, но дверь оставалась закрытой. Мисс Финли не было дома.

Неужели она забыла? Мисс Кендал говорила, что ее подруга рассеянная. Нет, вряд ли. Наверно, они просто разминулись. Раз так, надо еще подождать. Все равно идти больше некуда.

Она присела на выложенное красным кирпичом крыльцо и принялась ждать. Вспомнила, что у нее есть при себе бутерброды. Мисс Кендал приготовила их в дорогу, но поскольку в дороге она спала, а потом ей было не до еды, они остались нетронутыми. Мэгги сунула руку в рюкзак и вытащила пакет. Хлеб с ветчиной и помидорами. Бутерброды размякли, но выглядели вполне съедобно. Только сейчас она почувствовала, как сильно проголодалась.

Мэгги потеряла всякое представление о времени, но начинала замерзать — и вдруг увидела подъезжавшую к воротам машину. В глаза бросилась крупная надпись над ветровым стеклом — ПОЛИЦИЯ. Она не мешкая сорвалась с места и бросилась в кусты. Сердце ее бешено стучало, в голове вертелась одна мысль: родители пронюхали, куда она делась, и сообщили в полицию. Ее ищут.

Но как им удалось так быстро ее разыскать? Наверное, сообразила она, уже много времени прошло с тех пор, как она должна была вернуться с работы. Они позвонили в магазин и выяснили, что она вообще туда не являлась. Родители стали гадать, куда же она делась, и, конечно, обратились к мисс Кендал, потому что других друзей у нее не было. Ее запугали, принудили сознаться в том, что она помогла их дочери бежать.

Все это пронеслось в голове Мэгги, пока она скрючившись пряталась в кустах, с ужасом наблюдая, как полицейский, выйдя из машины, прошел по тропинке и взошел на крыльцо, где она только что сидела. Он несколько раз позвонил. В ответ раздался хриплый лай. Тогда он обошел дом кругом.

Мэгги не шевелилась. Сердце ее билось так сильно, что, казалось, кусты начинали дрожать. И вдруг она заметила, что на ступеньках крыльца валяется бумага из-под бутербродов. Она поднесла к губам сжатую в кулачок руку и больно закусила ее. Полицейский вышел из-за дома и вернулся к машине, не заметив бумагу.

Когда машина отъехала, Мэгги медленно поднялась и, дрожа всем телом, стала медленно считать до ста, чтобы успокоиться. Ее вырвало.

Почувствовав себя в состоянии идти, она первым делом подняла улику — бумагу из-под бутербродов и сунула в карман. Выйдя за ворота, Мэгги посмотрела в обе стороны шоссе. Оно было пустым. Только невдалеке брела женщина с собакой. Приняв деловой вид, Мэгги прикрыла за собой калитку и размеренным шагом пустилась в путь. На самом деле ей хотелось бежать со всех ног, но она знала, что этого делать нельзя.

Все равно назад не вернусь, твердила она себе, преодолевая желание убыстрить шаг. Ни за что не вернусь, ни за что! Она повторяла эти слова как заклятие, пока не вышла к повороту на Финчли-роуд и бесцельно побрела, пока ее ноздри не затрепетали, почуяв запах кофе. Она пристрастилась к кофе у мисс Кендал, родители пили только чай. И теперь ей до смерти захотелось выпить чашечку горячего крепкого кофе с молоком.

Заглянув через окно в маленькую кофейню, которая была такой уютной и привлекательной, она увидела, что висевшие там на стенке часы показывают восемь. Из посетителей она заметила только мужчину, который сидел в глубине, уткнувшись в газету. За стойкой хлопотала юная девушка, примерно ее возраста, хорошенькая и разбитная. У нее было бледное, как бумага, лицо, черные глаза, на губах помада какого-то мертвенного цвета; волосы взбиты надо лбом наподобие Пизанской башни. Мэгги, набравшись храбрости, толкнула дверь и вошла.

Девушка бросила нее быстрый взгляд и устало спросила:

— Что желаете?

Сразу было видно, что этот вопрос ей приходится задавать тысячи раз на дню, и ей порядком это надоело. У нее был характерный акцент, который Мэгги сразу узнала.

— Чашку кофе, пожалуйста.

— Черный, экспрессо, капуччино?

Мэгги благодаря мисс Кендал знала эти названия и спокойно ответила:

— Капуччино.

Ей подали большую чашку с горкой взбитых сливок наверху. Кофе был такой, о каком она мечтала — горячий, ароматный, но цена ее ужаснула. В Лидсе точно такая чашка стоила в три раза дешевле. Мэгги с огорчением вспомнила предупреждение мисс Кендал насчет того, как осторожно надо быть с расходами. Сколько же может стоить комната? И где ее искать? Ей вспомнилось еще одно наставление мисс Кендал: «Если попадешь в затруднительное положение, обращайся в полицию. Многие молодые девушки теряются в большом городе. Полицейские должны не только ловить преступников, но и помогать честным гражданам. Так что в случае чего — не стесняйся. Тебе подскажут, как быть, и помогут». У Мэгги вырвался истерический смешок. Как же, они помогут! Беглянка Мэри Маргарет Хорсфилд сама явится им в руки! Она до крови прикусила губу.

Взглянув украдкой на девушку за стойкой, она поймала на себе ее изучающий взгляд.

— С вами все в порядке? — обеспокоенно спросила она Мэгги. Вид у девчонки был какой-то запуганный, щеки залила смертельная бледность.

Мэгги взяла себя в руки. Знакомый акцент девушки за стойкой приободрил ее. Она что-то невнятно пробубнила.

— Ба, да ты из Лидса! — воскликнула девушка. — Правду говорят, мир тесен!

Обе рассмеялись. Они нашли общий язык.

Официантка доверительно перегнулась к Мэгги через стойку.

— Тебя, вижу, поманили огни большого города? — спросила она, явно настроенная поболтать. Мэгги колебалась — стоит ли ввязываться в беседу? Все-таки, хотя девушка и была землячкой, из Йоркшира, но Грейс Кендал не советовала ей доверяться незнакомым. Но девушка не отступалась и атаковала ее следующим вопросом: — Ты, может, сбежала?

— Ну вот еще, с чего ты взяла! — поспешно ответила Мэгги. — Я нервничаю, потому что меня должны были встретить на вокзале. Одна леди, но тут неподалеку живет. Не встретила. Я сама сюда добралась, а дома никого нет. Хотела позвонить, пока искала автомат, почувствовала запах кофе. Не могла устоять. У меня с утра маковой росинки во рту не было.

— А где твоя знакомая живет?

— На Аркрайт-роуд. — Улица была длинной, и номер дома Мэгги предусмотрительно не назвала. Девушка удивленно подняла брови.

— Да, там народ солидный живет. Ты уверена, что ничего не перепутала?

— Конечно. Мы обо всем условились. Она должна была подойти к приходу автобуса. В полпятого. Я ждала-ждала, потом позвонила ей домой — никто не ответил. Тогда решила сама ехать. А ее дома нет. Я там ждала, опять без толку. Очень пить захотелось…

— Тебе, наверно, надо домой позвонить, а то родители волнуются.

— Мои родители умерли, — сказала Мэгги, покончив с ними раз и навсегда. — Я с тетей живу. Но ее сейчас дома нет. Она по субботам всегда ходит в театр. А вы когда закрываетесь?

— В одиннадцать. Ужасно не люблю допоздна работать.

— Тогда я ей успею позвонить. Она к одиннадцати должна вернуться.

Наберу какой-нибудь номер наобум, подумала Мэгги, скажу, что никто не отвечает. А пока можно будет посидеть в тепле, потягивая вкусный кофе и обдумывая дальнейшие шаги. Выпив еще две чашки, без пяти одиннадцать она подошла к аппаратуре, набрала случайный номер. Трубку не сняли.

Она вернулась за свой столик с несчастной миной на лице. Новая знакомая сочувственно спросила:

— Не везет тебе сегодня, да?

Мэгги собралась с духом и выпалила:

— А где тут у вас ближайший полицейский участок?

Она понимала, что пускается в авантюру, которая может кончиться неизвестно чем, но порукой ей была доверительность, которая установилась между ними. Страха в душе не было, напротив, она чувствовала необычайное возбуждение, то возбуждение, которое ей потом не раз приходилось переживать на сцене или перед кинокамерой: недолгое сомнение, а потом твердая внутренняя уверенность, что все кончится удачно.

— А зачем тебе он? — недоверчиво спросила официантка.

— Мне негде ночевать. Говорят, к ним можно обратиться за помощью…

Мэгги сделала ставку и выиграла. Совет Грейс Кендал был дан человеком, который рассматривал полицию как институт, призванный охранять граждан и спешить им на помощь. В глазах девушки за стойкой полицейский участок был тем местом, который следует обходить как можно дальше.

— Чего-то я не слыхала, чтобы кто-нибудь за здорово живешь сам лез им в пасть. Ублюдки они порядочные. Знаешь что? Пойдем ко мне в Кэмден-таун. Рини — это моя сеструха — возражать не станет, мы с тобой вместе ляжем, у нас две спальни, а утром вернешься сюда и твоя знакомая наверняка будет дома.

Стараясь не выдать радостного облегчения, Мэгги скромно проговорила:

— Это очень любезно с твоей стороны, но…

— Я бы не стала тебя приглашать, не будь ты моей землячкой, — откровенно сказала официантка. — Кроме того, я на своей шкуре испытала, каково впервые очутиться далеко от дома. Я-то сюда приехала, когда мой папашка женился на одной мымре, и эта тварь захотела от меня избавиться. Я ее терпеть не могла, и вот приехала к сеструхе. Она-то слиняла, как только эта стерва переступила порог нашего дома. Так что у меня хоть было, куда податься, не то что тебе. Но у тебя тоже обойдется, наверно, вашей знакомой что-то помешало тебя встретить, заболела, может, или что. Если завтра ей не дозвонишься, звякни тетке.

Мэгги развернула свою легенду, превратив Грейс Кендал в незамужнюю тетушку, которая ее воспитала. Дорри (уменьшительное от Дорин) внушала ей доверие, хотя мисс Кендал и предупреждала, что не стоит полагаться на незнакомых. К сожалению, выбора у Мэгги не было. Либо ехать к Дорри, либо ночевать на улице.

В одиннадцать явился хозяин кафе, крикливо одетый итальянец, которого Дорри называла мистером Леоне. Он снял кассу, пересчитал выручку и запер все двери и ящики. Дорри представила ему Мэгги как свою кузину из Йетли. Мистер Леоне пристально оглядел ее с ног до головы и сразу потерял к ней интерес. Дорри заискивающе попросила их подвезти. Он высадил их на углу улицы, где жила сестра Дорри.

— Работать с ним — врагу не пожелаешь, ни слова нельзя поперек сказать, но если выручка приличная, он ничего, не наезжает, — поделилась Дорри с Мэгги.

Они подошли к небольшому домику с террасой. Дорри вошла первой и повела Мэгги по длинному узкому коридору, в конце которого находилась захламленная гостиная, заваленная кучами неглаженного белья, стопками журналов и газет, заставленная переполненными пепельницами. На диване возлежала молодая белокурая женщина. Растрепанные волосы, покрытые лаком, давно нуждались в свежей краске, халат требовал стирки. Увидев Мэгги, она ничуть не удивилась.

— Моя сестра Рини, — представила ее Дорри.

Не отрывая глаз от телевизора, Рини помахала рукой и пропела:

— Дор, поставь чайник. Умираю выпить чайку.

Кухонька была заставлена грязной посудой.

— Черт, чем ты целый день занималась? — прокричала Дорри сестре. — Небось в телек лупилась. Никогда ничего по дому не делает, — пожаловалась она Мэгги.

Мыть посуду Мэгги было не привыкать. Правда, ей еще не приходилось видеть столько немытых кастрюль и тарелок.

— Немножко горячей воды, и все будет в ажуре, — бодро сказала она.

Пока Дорри готовила чай, она перемыла все тарелки, горшки, кастрюли и даже бутылки и банки.

— Я вижу, ты в этом деле не новичок, — сухо откомментировала Дорри.

— Это было моей обязанностью дома, — честно призналась Мэгги.

Когда Дорри провозгласила «чай готов», Мэгги успела почистить раковину. Ей было приятно, что она может чем-то отплатить за гостеприимство.

На стол поставили блюдо с печеньем и чашки с горячим крепким чаем. Телепередача, в которую была погружена Рини, закончилась, но телевизор не выключали. Он работал все время, пока они пили чай, и Дорри пересказывала сестре историю Мэгги, которую та прерывала поцокиваньем языка и замечаниями вроде «бедняжка», дожидаясь, когда начнется еще какая-то интересная программа.

— Будь как дома, — без всякого выражения сказала она. — У нас тут полная свобода.

Мэгги настояла, чтобы ей позволили вымыть чайную посуду. «Сила привычки», — пояснила она.

— Никогда не видела у нас на кухне такой чистоты, — заметила Дорри и ядовито добавила: — Немудрено, что Билли сделал ноги.

— Билли?

— Ну да, это муж Рини. Бросил ее год назад. Живет с какой-то потаскушкой на Кентиш-таун. На детей, правда, кое-что выделяет. Он их всегда любил, Билли этот. Электриком работает, деньжищи калит будь здоров. А то хоть плачь — Рини нипочем не хочет отрывать свою задницу от дивана. Живем на то, что Билли даст, да я заработаю.

— А сколько у нее детей?

— Двое. Билли и Кэти. Они спят в комнате Рини. А ты сегодня со мной ляжешь. — Дорри зевнула. — Ну, пошли, что ли. Спать хочется смертельно. Слава Богу, завтра воскресенье и у меня выходной.

— А ты что — и по воскресеньям ишачишь?

— Не каждое. Через одно. За это отдельно приплачивают.

Они поднялись по лестнице, старательно обходя дыры в линолеуме. Дорри открыла одну из дверей. «Ванная», — показала она Мэгги. Мэгги поежилась. Чистота была одним из пунктиков у ее родителей. За ней следили особенно строго. В комнате Дорри было довольно уютно, на постели чистое белье. Рини оказалась женщиной добродушной, а Дорри по меньшей мере пыталась таковой казаться.

Мэгги достала из рюкзака туалетные принадлежности — подарок мисс Кендал — мыло в упаковке, шампунь, зубная паста и щетка, жестянка с душистым тальком — роскошь, которой она не знала в родительском доме.

— Хочешь первой пойти в ванную? — вежливо спросила она.

— Зачем? — равнодушно отозвалась Дорри. — А, ты про туалет… Иди сама, я сперва волосами займусь.

Когда Мэгги вернулась в комнату, Дорри накручивала последнюю бигуди.

— Надо бы перманент сделать, — сказала она, — но пока не могу себе позволить. — И, с завистью посмотрев на густые вьющиеся волосы Мэгги, добавила: — Везет же некоторым.

Дорри отправилась в ванную, а Мэгги нырнула в кровать. Матрас посередке был продавлен, ночью они будут скатываться друг на друга, но все-таки это постель, говорила она себе. А то пришлось бы сейчас гулять по улицам. Видно, судьба ко мне добра.

Дорри выключила свет и легла рядом. Они тут же скатились друг к другу, и обе рассмеялись.

— Хорошо, что ты не парень, — сказала Дорри. И, помолчав, спросила: — А у тебя есть дружок?

— Нет.

Мэгги даже поговорить как следует ни с кем из ребят еще не приходилось, во-первых, потому, что училась в женской школе, а во-вторых, общение с ними запрещалось церковью.

— У меня тоже нет. Был один, да одна дрянь увела. Но я бы все равно с ним спать не стала. Смотри, что с Рини приключилось. Билли на ней женился, когда она уже ходила с пузом. Нет, это не для меня. Меня никто не обрюхатит, пока колечко не наденет на пальчик. — Она широко зевнула. — Ну ладно, спокойной ночи.

— Дорри?

— А?

— Спасибо тебе. За то, что меня подобрала. Никогда не забуду твоей доброты.

— Да чего там. Ты тоже так поступила бы. Может, отплатишь мне тем же.

Мэгги повернулась на бок и уютно свернулась, чувствуя спиной тепло Дорри. Ей еще ни с кем не приходилось делить постель, но сейчас было так уютно, так спокойно и хорошо. А могло бы ведь быть хуже. Гораздо хуже. Но назад пути нет. Да и к мисс Финли тоже. И мисс Кендал звонить нельзя — вдруг телефон прослушивается? Мэгги видела много фильмов, где, разыскивая пропавшего, полиция первым делом прослушивала телефонные разговоры. Сама разберется. Разве не свободы она хотела? Беда только, что свободы оказалось сразу слишком много, и в ней очень трудно было ориентироваться. Значит, надо жить своим умом и надеяться на удачу. Завтра будет новый день…

Она зевнула, улеглась поудобнее и безмятежно провалилась в сон.

3

Барт отправился прямиком в бар, откуда его недавно вытащила Конни. Эль очень благотворно сказывается на умственной деятельности, а ему надо крепко подумать.

Сидя в своем излюбленном уголке пивной «Голова королевы», он думал о том, что на этот раз Мэгги, можно сказать, подписала контракт на бурлеск «Безумные мелодии». Бог знает сколько безумств пришлось ему пережить, работая с ней, но сейчас она хватила через край. Для нее были обычными прыжки от бешеного энтузиазма к периодам меланхолии, она скакала по жизни как горная козочка, только как бы ей на этот раз не оступиться и не угодить в пропасть. Это будет конец. И тут он ей не попутчик. Пускай сама предпринимает это путешествие в прошлое. Ей-то, конечно, плевать, что они разойдутся, горько подумал он, одним глотком резко понижая уровень пива в кружке. Это в ее характере: она не привыкла просить, уговаривать. Либо ты с ней заодно, либо пошел вон, плакать не станем. В отличие от большинства людей ее не пугала перспектива остаться в одиночестве. Мэгги почти всю жизнь была одинокой.

Он раскусил ее характер, когда она стала первым клиентом только что организованного им самим агентства. Бывший босс, с негодованием вспоминая свой опыт общения с нею, предупреждал Барта: «Она пожирает агентов на завтрак! Это же Мэгги Кендал, а не Лилиан Гиш!» Но ему самому удалось продержаться целых десять лет.

Ей интересен один человек во всем мире — она сама, размышлял Барт, потягивая пиво. И дочка ей нужна, чтобы взбодриться. Что она о ней знает? Место и дату рождения. Разве этого достаточно, чтобы ее найти? Как, например, ее зовут? Где она живет? Да и жива ли? Прошло двадцать семь лет. Мало ли что могло случиться за это время?

Да, черт побери. Барт передернулся, вспомнив, что ему довелось стать свидетелем провала одного из бредовых замыслов Мэгги. Понадобилось немало времени и много трудов, чтобы ликвидировать последствия бедствия. Это внезапно ожившее воспоминание гвоздем засело у него в мозгу. Он поставил на стол кружку и в задумчивости уставился на нее.

А что, если найденная дочь не захочет признать свою родимую матушку?

В таком случае Мэгги придется пережить один из тяжелейших ударов, которые ей когда-либо приходилось принимать на себя. Неприятности с ролью Джудит Кейн, конечно, не в счет. Это мелочь. Такое потрясение просто размажет ее по стенке, подорвет все жизненные силы. Во всяком случае, надолго. И тогда у него появится возможность вмешаться и помочь, как помогал он ей раньше. Он сумеет обеспечить ей еще лет пятнадцать-двадцать на артистическом Олимпе. Мэгги Кендал — звезда, причем она обладает кое-чем еще, что выделяет ее из звездной среды: у нее талант великой актрисы. Так вот, если долгожданная дочурка отвергнет бедную матушку, Мэгги нужно будет на кого-то опереться. Например, на Уилла Бартлета.

Он любил Мэгги уже много лет и не испытывал никаких иллюзий на сей счет, прекрасно понимая, что эта любовь неразделенная.

Мэгги доверяла ему, полагалась на него, он ей нравился, и она называла его своим лучшим другом. Она даже в каком-то смысле его любила. Но это была не та любовь, о которой он мечтал. Не та, которой он любил ее. Мэгги могла сводить его с ума, приводить в ярость, разжигать в нем огонь, а порой, наоборот, исцелять измученную душу, воплощать в себе саму нежность и теплоту, даже саму отверженность. Словом, в ней было все. Кроме одного: любви.

Конни предполагала, что, когда Мэгги была юной и впечатлительной, какой-нибудь сукин сын нанес ей незаживающую рану, и с тех пор она зареклась от любовных приключений. «Во всяком случае, — утверждала Конни, — оба своих брака она заключила без всякой оглядки на любовь, из чисто рациональных соображений. И никаких романов у нее не было, я, по крайней мере, не замечала ничего подобного. А все почему? Потому что любовь, с ее точки зрения, — слишком рискованное мероприятие».

Барт, помнится, рассмеялся, когда Конни все это ему выложила.

— Рискованное! Вот уж чего она не боится! Для нее риск — родная стихия! — возразил ей Барт.

— Да, но только когда это касается ее карьеры, — не сдавалась Конни. — Но бьюсь об заклад, ты не назовешь случая, когда она рисковала бы собственным благополучием!

Нет, риск тут ни при чем, размышлял Барт. Просто Мэгги лишена эмоций. Его всегда поражал тот факт, что женщина, столь страстная в своем творчестве, никогда не проявляла никаких чувств к мужчинам в жизни. Хотя бы к тем, кого он знал.

А может, Конни права, и Мэгги здорово обожглась когда-то? И с тех пор чувства в ней притупились, умерли. Да нет, чушь это все, одернул он сам себя. Мэгги не такова, чтобы кому-то с налету удалось сбить ей холку. И с тех пор, как она здорово отшила парочку продюсеров, которые к ней клеились, никто не пытался ее закадрить. Все дело в том, что ее чувства без остатка отданы искусству. К сожалению.

Ну что ж, это можно принять в качестве сценарной основы, но сюжетец следует еще доработать. Необходимо продумать мотивировки. С чего же начать? Что я вообще знаю о Мэгги наверняка, спросил себя Барт. Господи, я ведь даже не подозревал, что некогда ее звали Мэри Маргарет Хорсфилд. И в шестнадцать лет она забеременела. Она, конечно, всегда скрытна до чрезвычайности. И единственное, что рассказывала о себе, — что ее воспитывала тетка, старая дева. Родители рано умерли. Когда мы познакомились, тетки, по ее словам, тоже уже не было на свете. А почем знать, может, она жива и здорова? И живет где-нибудь поблизости. Мэгги никогда не скажет ни словечка сверх того, что она позволяет тебе знать о ней. Я никогда не был в ее родном городке. Даже не знаю, где он находится, мне лишь известно, что он где-то в Йоркшире. А это ж гигантская территория. Во всяком случае, для Англии. Каждый раз, когда кто-нибудь спрашивает ее о детстве, она отмахивается, говорит, что это неинтересно.

Когда он разговорился об этом с Конни, та пожала плечами: «Ну что же, понятно: провинциальный городок, тихая жизнь, тоска зеленая. Я сама родом из захолустья. Есть такой городишко — Меридиан, штат Огайо. Население одна тысяча триста шестьдесят четыре человека. Тоже вспоминать не хочется. И никогда я туда не езжу».

— Но ты же все-таки нет-нет, да расскажешь что-нибудь из детства. Да и я тоже. А Мэгги — никогда, ни полсловечка.

— Значит, ей неприятно это вспоминать. Может быть, ее раннее сиротство нанесло ей сильную травму.

Вспоминая теперь тот разговор, он удивился, как же ему раньше не пришла в голову мысль о том, что в самой Мэгги Кендал что-то неладно. Дождался, когда она сама преподнесла ему новость на блюдечке с голубой каемочкой: в раннем возрасте она перенесла то, что на сегодняшнем модном псевдонаучном жаргоне называется «эмоциональной дисфункцией». Свой тяжелый опыт она постаралась запрятать глубоко в подсознание. Зачем же теперь в этом копаться? И не только копаться, но беззастенчиво использовать, чтобы залатать прореху в карьере.

Объяснение Мэгги шито белыми нитками. Если ей всегда было так тяжело вспоминать о прошлом, почему она вдруг так откровенно выложила всю подноготную? Встреча с дочерью непременно всколыхнет пережитое, и если она старательно избегала этого столько лет, почему не боится теперь встретиться лицом к лицу с похороненными проблемами?

Как многие представительницы ее профессии, она была суеверна. Она соблюдала огромное количество предосторожностей, ритуалов и всего прочего, чем актеры пытаются отгородиться от несчастий и провалов. Она бы нипочем не стала оживлять несчастное прошлое, если бы оно вправду было таким. Ему никогда не забыть, как однажды, побелев как бумага, она сидела в гримерной, отказываясь выйти на сцену, потому что потеряла свой талисман. И просидела так, пока его не нашли. Он поднял кружку и, нахмурясь, уставился в нее. Как бы то ни было, причина не в материнских чувствах. Это сюжет не дешевой мелодрамы, а триллера в духе Хичкока.

Не забывай, твердил он себе, Мэгги — актриса, тут никогда не разберешь, где жизнь, а где игра. Может быть, разгадка в том, что она — инструмент, с помощью которого люди изживают свои страхи и прочие проблемы. Жаль, что для меня она в этом качестве ни разу не постаралась…

Чем явственней по ходу размышлений эль «Сэмюэл Смит» прочищал ему мозги, тем тверже Барт убеждался в том, что имеет дело вовсе не с тем случаем, о котором говорила Конни, — мол, «у сердца свои резоны». Мэгги не высказала ни единого сомнения насчет того, что намеревалась предпринять, никаких опасений по поводу той сумятицы, того смятения чувств, которую вызовет ее поступок. Никакого сочувствия приемным родителям своей дочери. Да и ей самой.

Он не рассчитывал на то, что она спросит у него или кого другого совета. Если она когда-либо и советовалась, то исключительно относительно своих ролей. Но его беспокоило, что она была совершенно глуха к последствиям шага, который готовилась сделать. Но и это было вполне в ее духе. Она всегда видела перед собой желанную цель и непременно достигала ее, даже если для этого приходилось пустить в ход тяжелую артиллерию.

Как могла Мэгги, удивлялся Барт, проявлять такую эмоциональную глухоту в жизни, в то время как на сцене просто пылала страстью? Однажды он поделился своим недоумением с Конни, и та, недолго думая, отрезала: «Мэгги может такие эмоциональные глубины обнажить, что куда тебе Мариинская впадина!»

— Да, но только на подмостках. Когда она перестает существовать как реальная женщина и начинает жить жизнью своей героини. Причем я заметил одну любопытную деталь: по-моему, она никогда не достигает подлинной агонии в борении чувств. В таких случаях она выезжает за счет своей блестящей техники. И все верят, что это подлинное переживание.

— Кроме тебя.

— Да. Кроме меня. Я глубоко убежден, что она переживает, так сказать, головой, а не сердцем.

Барт был не одинок в этом мнении. Два-три тонко чувствующих критика тоже заметили, что в некоторых ролях Мэгги демонстрировала именно технику, а не подлинное переживание, хотя все вокруг твердили о ее «сокрушительной эмоциональной искренности». Но в том и беда, думал Барт, что искренности-то как раз тут не было и в помине. Однажды в какой-то пьесе, когда даже видавшие виды осветители утирали слезы, он оставался абсолютно нетронутым. Ее героине не хватало чего-то очень важного, и, как ему показалось, сама Мэгги даже не догадывалась, чего именно. Что же, может, она и в самом деле не способна на глубокое чувство, размышлял он. Это ведь не каждому дано. Возможно, именно поэтому она и пошла в актрисы. Многие замечательные актеры и актрисы стали таковыми потому, что им была невыносима собственная индивидуальность, и они прятали ее под масками придуманных персонажей. И разве не сказала ему Мэгги однажды: «Я чувствую себя по-настоящему живой, только когда играю».

Но как бы то ни было, решил он, осушив вторую пинту пива, я должен быть рядом. Она у меня в крови. И я не могу допустить, чтобы она кинулась в эту авантюру без руля и без ветрил. Сколько людей может пострадать от ее необдуманных поступков! Если все пойдет наперекосяк, — впрочем, почему «если», наверняка так и будет — мне, по крайней мере, следует быть вместе с ней. Сама она не снизойдет, чтобы меня упрашивать, а мне не впервой идти на мировую.

Тут ему в голову пришла еще одна мысль. Если он ввяжется в эту историю, им с Конни придется заняться раскопками этого дельца. Мэгги права, ей самой браться за это нельзя — пресса житья не даст. Но пока они с Конни будут этим заниматься, Мэгги останется без их бдительного присмотра. Следовательно, на это время ее нужно плотно чем-то занять. Он перебрал в памяти все предложения от более-менее надежных продюсеров и режиссеров, которые получил в последнее время, и в куче всякого заведомого хлама, вероятных хитов и возобновляемых постановок застолбил то, что надо. Ангажемент: шесть недель по восемь представлений в неделю. Нагрузочка под завязку. Отодвинув пустую кружку, он накинул плащ и отправился на Саут-стрит.


Конни все так же сидела за столом, перебирая почту. Увидев его, она откинулась в кресле и спросила:

— Что так долго?

— Где она?

— В ванной.

— Хорошо.

— Настроение средней паршивости.

— Я хочу с ней поговорить.

— Известное дело, — вздохнула Конни.

Барт прикрыл дверь, придвинул стул к столу, за которым сидела Конни.

— Вот у меня какой план…

Он обрисовал свой замысел.

— Гм, — скептически процедила Конни.

— Думаешь — мимо?

— Почему же, план хорош. Если только тебе удастся ее уговорить. Она ведь играла в «Кошку на раскаленной крыше», помнишь?

— Да, в телепостановке, в Нью-Йорке. А я предложу ей новехонький спектакль. Кошка-Мэгги будто для нее написана.

— Да, и театр неплохой. Она играла там в «Аплодисментах» после того, как Лорен Бэкол ушла из театра. В Лондоне ее обожают, публика готова смотреть на нее даже в «Алисе в Стране чудес». Так что спектакль наверняка будет гвоздем сезона.

— Самое главное — мы изолируем ее от прессы. Так что если ее задумка провалится, никто ничего не узнает.

— Мне казалось, ты вообще не одобряешь эту затею.

— Так и есть. Это чистое безумие. Но я не могу бросить ее на произвол судьбы. Кроме того, когда она дергает за поводок, меня спасают мускулы — я в более выгодном положении, чем ты. И мне бы хотелось, чтобы ты приглядела за ней в мое отсутствие. Черт знает, насколько я пропаду в этих поисках. Кстати, помоги мне разыскать архив, где хранятся акты усыновления-удочерения. Раньше он располагался в Сомерсет-хаус, но, кажется, куда-то переехал…

— Ты собираешься выяснить у нее детали — кто, как, где, когда?

— А то с чего же начинать-то?

Конни покачала головой.

— Я всегда подозревала, что у Мэгги есть какая-то тайна, но мне в голову не приходило, что это может быть незаконнорожденное дитя. Какая банальная история! Мне казалось, у Мэгги тайна должна быть необыкновенная — убийство, шантаж, в общем, нечто жуткое. А оказывается, наша Мэгги — заурядная падшая женщина. — Конни шумно вздохнула. — Вот так и гибнут идеалы.

— Я вспомнил, что произошло в тот год, когда Мэгги забеременела: 1963-й. Это был тот самый год, когда, согласно Филипу Ларкину, началась сексуальная революция.

— Валяй дальше.

— Только что цензура разрешила «Любовника леди Чаттерли». И состоялись первые концерты «Битлз».

— Про «Битлз» и леди Чаттерли я слыхала, а кто такой этот Филип Ларкин? — Конни удивленно подняла брови. — А, конечно. Совсем забыла: ты же у нас колледж окончил. А я только среднюю школу. В семнадцать лет я ездила с бродячей труппой. Но это было не в 1963-м, а в 1953-м. А ты что делал в 1963-м?

— В школе учился. Мне было десять лет.

Конни оперлась подбородком на руку.

— И что?

— Это было в Пасадене, штат Калифорния. Там было здорово.

— Я бывала в Пасадене. В пятидесятых.

— Интересно, где была в этом году Мэгги. Она ведь не сказала, заметила?

— Я же говорила, в ее жизни был какой-то мерзавец…

— Возможно…

— Без всяких сомнений! И эта рана до сих пор не зажила.

— Ерунда, — вяло отозвался Барт.

— Клянусь!

— Спорим?

— Ставлю тысячу девятьсот шестьдесят три доллара!

— Идет!

Они пожали друг другу руки.

— А теперь поди и спроси у нее самой, — сказала Конни.

4

За долгую артистическую карьеру Мэгги Кендал пришлось ответить на массу вопросов. Но в то воскресное утро в июле 1963 года, когда она проснулась в незнакомой комнате, рядом с чужим человеком, оттеснившим ее на край продавленной кровати, при тусклом свете, просачивавшемся сквозь мутные стекла, она в отчаянии задала вопрос самой себе: что я здесь делаю?

Спасаюсь бегством, был немедленный ответ. Так что нечего хныкать. Надо быть благодарной. Но тут она подумала, что принесет ей новый день, может быть, встречу с полицией? И она закусила губу. Она почувствовала себя на краю пропасти, которой ее так часто стращали. Пропасти, полной пропащих душ, как говорили родители. И она почувствовала себя пропащей душой.

Эти люди, проявившие к ней неожиданную доброту, все же были чужими. И весь город кишит чужими. А она — беглянка. Обратиться ей не к кому. Мисс Финли как в воду канула. Мисс Кендал далеко. Так что единственное, что ей остается, — притаиться пока здесь. Если разрешат.

Она взглянула на будильник. Девять. По меркам ее предыдущей жизни поздно. Ее мать считала, что всякий, кто поднимался с постели после семи, был лентяем. В доме было тихо. Не спалось только Мэгги. Она жаворонок. Как откроет глаза — все. Она осторожно выскользнула из постели, взяла халат и тапки — тоже подарок мисс Кендал — и тихонько спустилась вниз. Поставила чайник и заварила чай.

Сидя за столом с чашкой чая, она пыталась обдумать план на будущее. Вдруг отворилась дверь и на пороге появились двое ребятишек в замызганных свитерах и штанишках.

— Привет, — сказала Мэгги.

— А ты кто? — спросила девочка, которая, видно, была посмелее. В ее словах звучало не удивление, а любопытство.

— Я Мэгги. Подружка Дорри.

— А!

Удовлетворившись ответом, они подошли к столу, и девочка, ей было лет десять, взяла пару чашек, налила чаю, добавила молока и сахару. Потом придвинула стулья, подала одну чашку брату, другую взяла себе и с надеждой спросила:

— А ты завтрак готовишь?

— Может, мама приготовит или Дорри?

Девочка поглядела на нее так, будто хотела сказать: «Ты что, с луны свалилась?»

— А что бы вам хотелось на завтрак?

— Яичницу с ветчиной.

— А где у вас продукты?

Девочка хихикнула. Братец, пока не проронивший ни звука, тоже.

— Да нет никаких продуктов! Как говорит мама, одно дело — что ты хочешь, другое — что получаешь.

Мэгги, чутко воспринимавшая токи, исходящие от других, среагировала мгновенно.

— Тут где-нибудь поблизости есть магазинчик?

Девочка кивнула.

— Там можно купить продукты?

Она кивнула еще раз.

— Тогда иди оденься и проводишь меня, мы купим и ветчину, и яйца.

Девочка подхватила братца, и они быстро исчезли за дверью. Мэгги проверила содержимое буфета и полок. Пусто. Банка консервированных бобов, еще одна — с горошком, полбанки сливового джема, пачка маргарина — вот и все. Еще удалось найти полбатона белого хлеба. В ящике за окном с полкило сосисок. Это мы трогать не будем, решила она. Потраченные пара шиллингов могут оказать ей более ценную службу.

Через несколько минут явились ребятишки — неумытые и непричесанные, но переодетые. Девочка надела ситцевое платье, которое давно было пора постирать и подштопать, кофту с продранными локтями, а мальчик — длинные шорты и свитер с множеством затяжек. Обуты оба были на босу ногу.

— А ты что же не оделась? — упрекнула девочка Мэгги.

— Один момент.

Мэгги поднялась наверх. Дорри по-прежнему спала. Мэгги зашла в ванную, умылась, зачесала волосы назад и спустилась вниз. Ботинки она надела уже внизу.

— Ты не бойся шуметь, — хриплым голосом, напоминающим контральто Марлен Дитрих, успокоила ее девочка. — Они спят как убитые.

— Как тебя зовут?

— Кэти. А он Билли, — ответила девочка и с надеждой спросила: — А ты наш новый жилец?

— Может быть. Посмотрим, — сказала Мэгги и как бы между прочим добавила: — А у вас много жильцов перебывало?

— Много, — равнодушно ответила Кэти.

Мэгги со своим цепким умом сразу кое-что скумекала.

— Итак, идем в магазин, — скомандовала она.

В магазине было буквально все. Мэгги взяла ветчину, дюжину яиц, хлеба, полфунта масла, банку мармелада, жестянку растворимого кофе и пакетик шоколадных конфет.

— Мама всегда покупает по воскресеньям газеты, — сказала Кэти.

— Какие?

Кэти взяла со стенда «Ньюс оф зе уорлд» и «Пипл».

— И давай Билли комикс купим!

Глазки и голосок у Кэти были сама невинность, но Мэгги распознала в ней родственную душу. Билли уже деловито выбирал «Денди» и «Беано».

Вернувшись в дом, дети каждый со своим комиксом мигом исчезли, а Мэгги пошла в кухню. Прежде всего, надо было вычистить газовую плиту, иначе готовить на ней было просто невозможно. Домашняя работа была Мэгги не в тягость. Она с ранних лет имела в доме свои обязанности. Работала она быстро. Поначалу мать относилась к этому с подозрением: быстро хорошо не бывает, говаривала она. Но к Мэгги это не имело отношения. Тщательно посыпав покрытую грязным жиром плиту порошком, она быстро очистила плиту. А заодно отскребла грязь с поверхности деревянного стола и вычистила сковородку, на которой собиралась жарить яичницу.

Привлеченные запахом, в кухню пришли ребятишки и уселись за стол, с нетерпением ожидая, когда она поставит перед ними еду. Оба мгновенно очистили тарелки и подобрали остатки кусочком хлеба. Потом намазали на хлеб мармелад.

— Ну как, сыты? — спросила наконец Мэгги.

Кэти кивнула, вытирая губы рукавом. Билли по своему обыкновению промолчал.

— Дорри проснулась, — объявила Кэти, осушив чашку с чаем. — Ей бы тоже чайку.

— А мама спит еще? Кэти взглянула на часы, стоявшие на полке.

— Еще только пол-одиннадцатого. Она раньше двенадцати не встает.

Они с Билли углубились в свои комиксы.

Дорри сидела в постели, накручивая волосы на развернувшуюся папильотку.

— А ты ранняя пташка!

— Привычка, — коротко ответила Мэгги, протягивая ей чашку.

— Ой, какая прелесть! Кэти говорит, ты их завтраком накормила. — В голосе Дорри прозвучало недоверие.

— Да, надеюсь, им понравилось.

— Еще бы! Еще бы не понравилось! Они яйца с ветчиной видят только в те дни, когда их папаша приносит денежки. А моя получка идет неизвестно на что. — Она подула на чай. — Рини страшная транжирка. Прокуривает массу денег, остальное тратит на газеты да журналы. Дети сами себе предоставлены.

— Тебе тоже приготовить завтрак? — спросила Мэгги, почуяв, что она на верном пути.

— Не отказалась бы от гренков с ветчиной.

— Пять минут, — ответила Мэгги.

Войдя в кухню, Дорри первым делом включила транзистор. Зазвучала музыка. Мэгги почувствовала прилив сил — музыкальный аккомпанемент сразу ее взбодрил. Заметив ее реакцию, Дорри согласно кивнула:

— Я тоже люблю «Бич Бойз».

Ей было невдомек, что Мэгги слышит эту группу впервые в жизни. Она села за стол и уткнулась в газету.

Стоя у плиты, Мэгги наслаждалась звуками музыки, столько обычными для Дорри, как ни в чем не бывало читавшей газету, прихлебывая чай. Для них это в порядке вещей, думала Мэгги, но для нее атмосфера дома, в который она попала, была диковинной. По воскресеньям у них знали одно — церковь. Утром, днем и вечером. В эти дни в доме стояла еще более глухая тишина, чем в будни. Сейчас музыка будоражила ее. Нормой жизни под родительским кровом была тишина, родители почти не разговаривали ни с ней, ни друг с другом. Эту обстановку можно было бы назвать монастырской, если бы родители даже монастыри не считали вместилищем разврата.

Мэгги вдруг подумала, что она впервые оказалась не просто в жилище, а в настоящем доме. Вот как, оказывается, живут те, кого называют «простые люди», те, кого родители проклинали как грязных развратников. Этот дом был беден; ее собственный тоже нельзя было назвать роскошным, но в нем соблюдалась стерильная чистота. Но несмотря на то, что тратилась масса сил на поддержание этой чистоты и порядка, дом был неуютным. А эта кухня, которая даже после уборки была далека от идеала, которого придерживалась ее мать, все же была уютной и теплой.

Конечно, Рини — никудышная хозяйка, но Дорри не делает из этого проблемы, не проклинает сестру. А Альфред и Мэри Хорсфилд готовы были слать проклятья каждому, кто хоть на йоту отступал от пути истинного — в их разумении, естественно. И еще одно поняла вдруг Мэгги: за все годы ее жизни она ни разу не почувствовала себя с родителями естественно. А тут все было просто и легко, как ноге в разношенном ботинке.

Она положила перед Дорри толстый кусок подрумяненного хлеба и пару кусочков поджаренной ветчины. Ее прямо-таки переполняла благодарность этой девушке.

— Это тебе вместо «спасибо», — сказала Мэгги.

— За что? — с набитым ртом спросила Дорри.

— За то, что привела меня сюда. Я не забуду твоей доброты.

Дорри пожала плечами и протянула пустую чашку, чтобы ей налили еще чаю.

— Что тут особенного? Ты попала в чужой город. К тому же из наших краев. Кабы ты откуда-нибудь еще приехала, тогда не знаю… — Они встретились глазами и дружно рассмеялись. — Как говорит Рини, чувствуй себя как дома, — продолжила Дорри. — Она берет жильцов, чтобы свести концы с концами, потому что не может работать из-за малышей. Разные у нас перебывали люди, скажу я тебе, но ты первая, кто так себя повел. А во сколько же ты встала?

— В девять.

— Во блин!

— У нас дома все жаворонки, — объяснила Мэгги.

— А чего? — Это было выше Дорриного разумения. На то и воскресенье, чтобы отоспаться вволю.

— Привыкли рано ходить в церковь.

— А… У нас тут есть одна церковь неподалеку…

— Нетушки. Я свое отходила. — Она улыбнулась, и Дорри понимающе подмигнула. — Теперь могу отдыхать.

— Теперь ты сама себе хозяйка, — кивнула Дорри. — Кстати, а ты своей знакомой-то позвонишь сегодня?

— Да, — соврала Мэгги.

— Телефон-автомат рядом с магазином, на углу.

— Я чуток обожду. Может, она в церковь ушла.

— Смотри сама.

Дорри опять углубилась в газету, читая всякие сплетни, а Мэгги налила в миску горячей воды и принялась мыть посуду. Закончив, она спросила:

— А как насчет воскресного обеда?

Дорри оторвалась от газеты.

— Не знаю. Надо посмотреть, что у нас есть. Билли уже давно не приходил, значит, с деньжатами туго.

— Я видела сосиски за окошком.

— Ну значит, сосиски с картофельным пюре. Погляди, там под раковиной должен быть ящик с овощами.

Мэгги обнаружила сумку на колесиках, в которой лежали картошка и лук. Еще там был увядший кочан капусты. Ну что ж, решила Мэгги, можно сделать луковой пудинг.

Рини появилась на кухне в половине первого. Она пришла в мятой пижаме, в которой, видно, спала. Во рту торчала неизменная сигарета. Рини взяла чашку чаю, а от завтрака отказалась.

— Никогда не завтракаю, — пояснила она, прикуривая новую сигарету от окурка.

— Мэгги ребят накормила, — сообщила ей Дорри. — Прямо как на Рождество — яичницей с беконом!

— Молодец, — рассеянно отозвалась Рини.

— Хочешь, я обед приготовлю? — спросила Мэгги.

— Кто же станет возражать против воскресного обеда, — дипломатично ответила Рини. — У нас там сосиски есть и картошка.

— Я нашла, — ответила Мэгги.

— Ну-ну, — сказала Рини, разворачивая «Пипл».

Мэгги научилась стряпать у матери, которая умела вкусно готовить простую пищу из недорогих продуктов. Например, она знала рецепт лукового пудинга. Вдобавок она прикупила пакет риса и пинту молока для рисового пудинга. Словом, обед получился на славу, Дорри и ребятишки просто в восторг пришли, и даже Рини, которая, видно, жила на чае да сигаретах, попросила себе добавки.

— Я гляжу, ты мастерица готовить, — похвалила она Мэгги.

— Наша матушка нас ничему не научила, — добавила Дорри. — Некогда ей было — она все время в пивнушке торчала.

— А я стряпать ненавижу, — призналась Рини. — И убирать тоже. — Когда Мэгги убрала посуду, она спросила: — Дорри говорит, о твоей знакомой из Хемпстеда ни слуху ни духу. — Мэгги сказала, что звонила ей, когда бегала второй раз в магазин. — Заболела, наверно.

— А тетке ты сообщила? — спросила Дорри.

— Да, — соврала Мэгги. — Она сказала, наведет справки. — И, поколебавшись, выпалила: — Она интересовалась, может, вы позволите мне у вас остаться еще на ночку. Пока все не выяснится. Тогда уж будем знать, что делать.

— Оставайся, сколько хочешь, крошка, — ответила Рини. — Ты нам нравишься. Нечасто нас угощают воскресным обедом, правда, Дор? Не говоря про завтрак для ребятишек.

— Это пустяки.

И правда, это не было для нее утомительной обязанностью, как дома. Тут весело играет музыка, детишки бегают туда-сюда, то лимонаду попросят, то печеньица. Дома в Йетли воду полагалось пить лишь для утоления жажды, а печенье считалось ненужной роскошью. И еще одну роскошь Мэгги позволила уже себе и Дорри — сварила по чашке кофе. Они сидели за кухонным столом, попивали кофеек и читали газеты — тоже запретный плод.

Пока обед стоял на плите, она приметила под лестницей старенький пылесос. Из обрывка мочалки сделала тряпку для пыли и убрала гостиную, где Рини, как обычно, лежала на диване. Той, судя по всему, нравилось, что у них такая хозяйственная гостья.

К половине четвертого обед был съеден, посуда вымыта и дом приведен в порядок. Дорри решила вымыть голову и заняла ванную. Дети занялись своими делами. И Мэгги вместе с Рини присела посмотреть кино по телевизору.

Ей казалось, что она умерла и попала в рай. Ей разрешалось просто сидеть и ничего не делать! Только телевизор смотреть! Как же это интересно! Особенно реклама — ужасно смешная! Когда фильм кончился, она заварила чай, а детей угостила сандвичами с яйцом. Телевизор не выключался уже до самого гимна.

Никогда в жизни Мэгги так славно не проводила воскресного дня. Она впервые увидела, как мать открыто выражает любовь к своему ребенку — без конца обнимает и целует свое чадо. Рини не скрывала, что любит детей, и те ее просто обожали. Такое было внове для Мэри Маргарет Хорсфилд. За всю жизнь не слыхала она от своих родителей ни слова любви и нежности, ее никогда не целовали и не обнимали. Она привыкла ощущать себя бременем, возложенным Господом на их плечи. Родители были сухи и бесчувственны не только по отношению к ней, но и друг к другу. Они даже избегали без крайней необходимости касаться друг друга.

Знакомство с семейством Уилкинсонов стало для нее откровением. Она с удивлением смотрела, как время от времени Рини задавала вопрос: «А кто нас сейчас поцелует?» И дети наперебой бросались к ней целоваться. Билли ужасно нравилось ложиться калачиком рядом с матерью на диван и смотреть телевизор. А она обнимала его и нет-нет да целовала в макушку, приговаривая: «Кто у нас мамин любимец?»

К Мэгги обращались только по имени. Рини же называла своих детей «лапушками», «цветочками» или «кисоньками».

В ту ночь Мэгги долго не могла уснуть, перебирая в памяти увиденное и услышанное за день. Она никогда в жизни не голодала, у нее всегда была крепкая и чистая одежда, хотя и на несколько размеров больше, чем надо, да Мэри Маргарет Хорсфилд умерла бы со стыда, если бы у нее на платье появилось пятнышко или оторвалась пуговица. Кэти с братцем выглядели как маленькие бродяжки. Их давно следовало вымыть. Зубных щеток они в глаза не видели. Но они твердо знали, что их любят. И потому тоже любили. Они возвращали то, что им давали. А ей никогда не перепадало ни грамма любви. Родители не любили ее, называя дитем греха. Почему? — спрашивала она себя. Разве дети могут быть грешниками? И почему из-за этого меня нельзя любить? За этот необычайный день она сумела понять, что, прежде чем полюбить, нужно сначала быть любимым.

Самая простая обычная семья продемонстрировала ей, каким неестественным было ее прежнее существование.

В ту ночь Мэгги продумала и поняла очень многое. И надо же — ведь этого могло и не случиться! Если бы она не решила самостоятельно добираться до дома мисс Финли, если бы ее обнаружили там полицейские, если бы она не зашла в кафе… Именно тогда Мэгги накрепко уверовала в то, что ее ведет по жизни судьба.

События, произошедшие в понедельник, утвердили ее в этом мнении. В вечернем выпуске лондонской «Ивнинг стандарт» Мэгги прочитала сообщение о мисс Финли. Рини, читавшая все подряд, с утра посылала Кэти за газетами, днем покупались дневные выпуски, а Дорри, возвращаясь с работы, приносила вечерние.

— Ба, — сказала она, принеся газету Мэгги прямо на кухню, — уж не твоя ли это знакомая?

«Профессор сбита машиной» гласил заголовок на последней странице. Сюзанна Финли, сотрудник факультета английского языка Лондонского университета сбита машиной на Финчли-роуд. Пострадавшая умерла сразу. Мэгги тупо уставилась в расплывающиеся перед глазами строчки.

— Понятно теперь, почему она тебя не встретила, — сказала Дорри.

Но Мэгги ее не слышала. Она лихорадочно соображала. Так вот почему приезжала полиция. Они хотели известить семью. Но в доме никого не было, кроме собаки. Значит, никто меня и не искал. Никому я не нужна! У нее будто гора с плеч свалилась. Она опустилась на стул. Дорри решила, что Мэгги потрясена случившимся.

— Я как увидела ее имя в газете, вспомнила, что ты будто его называла. Меня сразу как током прошибло. Тебе надо чайку выпить.

Мэгги целый день не выходила из дому, опасаясь, что ее схватят полицейские. Весь день она убиралась в доме, вызывая слабый протест со стороны Рини.

— Это совсем не обязательно, — говорила она.

— Должна же я хоть как-то отблагодарить вас за доброту, — возражала Мэгги. Дела отвлекали ее от мрачных мыслей. И теперь все пело у нее в душе. Она упивалась ощущением свободы.

— Пойду позвоню тетушке, — сказала она.

— Выпей сначала чаю.

— Нет, лучше потом. Она, наверно, волнуется.

— А что ж ты раньше не позвонила?

— Она же на работе была. Она учительница.

— Ну теперь она должна быть дома. Пойди успокой ее, а я пока займусь чаем.

Грейс Кендал испытала облегченье, услышав, что с Мэгги все в порядке. О том, что случилось с Сюзанной Финли, она уже знала.

— Я так беспокоилась. Брат Сюзанны — ее единственный родственник — позвонил мне сразу, как только ему сообщили об этом из полиции. Я прямо с ума сходила, думая о тебе, о том, куда же ты делась, где ночевала и так далее. У Сюзанны, естественно, телефон не отвечает… Почему ты сразу не позвонила? А в полицию ходила? Где ты ночевала?

Мэгги рассказала.

— Какие добрые люди…

— Да, очень, — от души согласилась Мэгги.

— Ты уверена, что они тебя приютят еще на несколько дней?

— Да, абсолютно уверена. Они с удовольствием меня оставят. «А также мои денежки, не говоря уж о том, что я у них все хозяйство веду», — про себя добавила она.

— Ну что же, надо быть благодарными даже за это добро. Но ты не пропадай, ладно? Я думала, что меня позовут на похороны, но Джон сказал, что они хотят все сделать очень скромно, без лишней суеты. Может, потому, что чем меньше он потратит на похороны, тем больше ему останется.

— Хорошо, я буду звонить. А что там у нас? Обо мне никто не спрашивал?

— Пока нет. Да и с какой стати кто-то заподозрит уважаемую учительницу в том, что она замешана в исчезновении шестнадцатилетней девчонки? Но если поднимется шум, я дам тебе знать. Какой у тебя адрес?

Мэгги продиктовала.

— Про твоих родителей я ничего не слышала, и, наверно, лучше держаться от них подальше, верно?

— Совершенно верно, — без колебаний согласилась Мэгги. — Пускай живут как хотят.

— Если тебе что понадобится — не стесняйся, звони, пиши. Как у тебя с деньгами?

— Осталось почти четырнадцать фунтов.

— Нормально. В драматические школы еще не ходила?

— Нет, завтра начну. — Теперь можно, про себя подумала она. Теперь мне не надо прятаться.

Вернувшись домой, она застала сестер на кухне перед газетой.

— Дорри мне сказала про твою знакомую. Судьба то и дело подстраивает нам неожиданности.

Я-то знаю, что меня ждет, подумала Мэгги. Слава и удача. Теперь она была в этом уверена как никогда. Судьба вела ее за руку.

Дорри налила ей чаю.

— Ты, говорят, целый день занималась уборкой. Зря ты это.

Рини пожала плечами.

— И я ей говорила, что не надо.

— Я конфеток принесла. Ребята почти все съели. На вот и тебе, лови!

— Спасибо.

— Что думаешь делать? Домой вернешься?

— Нет! — горячо воскликнула она, но, заметив удивление на их лицах, сдержалась: — Останусь в Лондоне. Попытаюсь поступить в актерскую школу.

— Это денег стоит, — процедила Рини.

— Если удастся получить стипендию, примут бесплатно.

Сестры рассмеялись.

— Фиг ты получишь! Я десять лет дожидалась стипендии и до сих пор стою на листе ожидания, — сказала Рини.

— Я все же попытаюсь. Я за тем и приехала. Может, вы меня оставите на время у себя — за деньги, конечно?

— Я обычно беру три фунта в неделю, но тебе сдам угол за два, — не колеблясь ответила Рини. — Ты будешь жить в комнате Дорри.

— Значит, решено, — быстро согласилась Мэгги, сосчитав в уме, что еще фунт уйдет у нее на транспорт и прочие расходы. Так что на три недели денег хватит, а там, глядишь, выяснится, поступит ли она в школу и дадут ли ей стипендию.

Грейс Кендал научила ее, как нужно обращаться с просьбой о стипендии. «Сюзанна тебе поможет, она в этих делах собаку съела, и сама член городского совета, который распределяет стипендии. Она свяжется, с кем надо. Стипендии хватит на оплату обучения и, может быть, даже расходов на жизнь. Иначе просто не знаю, как быть…»

Но теперь Сюзанна Финли уже ничем не могла помочь. И наутро Мэгги отправилась в Кэмденскую ратушу, где получила кучу формуляров и бланков, которые надо было заполнить для прошения о стипендии. Беглый взгляд на них камня на камне не оставил от ее иллюзий. До достижении семнадцати лет каждый желающий получить стипендию обязан был представить письменное согласие родителей. С подписью.

Ошеломленная, она покинула ратушу и побрела куда глаза глядят. Подумать только — она потерпела поражение на самом старте! Ей и в голову не приходило, что она слишком молода, чтобы стать студенткой. Семнадцать ей исполнится только в ноябре, а потом придется ждать еще целый долгий год, когда снова будут набирать курс. Может, как-нибудь подделать эти проклятые подписи… Хотелось плакать, но слезами, как известно, горю не поможешь, поэтому она продолжала брести с сухими глазами.

Первый удар судьбы, думала она, уже начиная видеть себя героиней голливудского фильма. Раз все так складывается, значит, надо поступать в школу без стипендии. Надо узнать, во сколько это обойдется.

Остаток дня она посвятила сбору сведений о всех драматических школах, которые были в пределах досягаемости. Чтобы сэкономить на автобусных билетах, она большей частью добиралась до них пешком.

Анкеты, которые ей вручали в приемных, были и самыми элементарными, содержавшими вопросы об имени, адресе, годе рождения, и заковыристыми, касающимися объяснений по поводу специальных знаний и причин обращения именно в данную школу. Некоторые школы требовали рекомендаций. Господи, с тоской думала Мэгги, какие тут могут быть объяснения! Я хочу выучиться на хорошую актрису, вот и все!

Взяв последнюю бумажку в академии «Италиа Конти», она зашла в бар «Уимпи», заказала чашку кофе, сбросила ботинки с усталых ног и принялась изучать анкеты. И тут ее подстерегал второй удар. Только Центральная школа разговорного жанра и драматического искусства да «Италиа Конти» принимали студентов шестнадцатилетнего возраста. Во всех других набор производился только с восемнадцати. Хуже того, плата за обучение была гораздо выше той, которую она могла себе представить. Только за одно прослушивание ей пришлось бы отдать все, что у нее было.

Ей не верилось, что, преодолев так много трудностей, она добилась столь малого. Куда бы она ни ткнулась, всюду ее ждал тупик! Но должен же где-нибудь быть выход! Она еще раз пробежала глазами анкеты, сверила их со списком, который составила мисс Кендал. Все школы находились в черте Лондона, но некоторые очень далеко от центра. Например, одна школа в Чисвике принимала учащихся с одиннадцати до шестнадцати лет. Оказывается, тут она даже была старовата! Но цены, цены! Кто бы мог подумать, что ученье так дорого. Мэгги охватило отчаяние.

Сколько усилий, сколько тревог — и все попусту! Нет, так быть не может! Она рождена, чтобы стать актрисой! Ничего другого ей не надо. Но что же делать? Без денег никуда и не сунешься.

В ней поднимался гнев. Ну что, если ей не войти с парадного крыльца, она попробует пройти с черного хода. В театр ведь можно попасть не только через актерскую школу. Там можно найти какую-нибудь скромную работенку, хоть программки продавать! Нет, ни за что она не откажется от своей мечты.

Увидев ее вечером дома, Рини сразу поняла, в чем дело.

— Не повезло, значит?

— Везде принимают только с восемнадцати, но даже там, где берут раньше, такие деньжищи нужны… А стипендии мне на дадут, потому что я школу не закончила, — соврала Мэгги.

— А тебе сколько? — сочувственно спросила Рини.

— В ноябре будет семнадцать.

Рини поцокала языком.

— Жаль. Что думаешь делать? Домой вернешься?

— Нет.

Угрюмая решимость, прозвучавшая в ответе Мэгги, заставила Рини прикусить язык.

— Я найду выход.


Мэгги сидела на кровати, разложив перед собой проспекты и анкеты актерских студий. В семь пришла Дорри. Она уже узнала про ее неприятности, поэтому, ни о чем не расспрашивая, деловито сказала:

— Нечего тут сидеть, как побитая собака. Тебе надо встряхнуться. Как раз случай подвернулся. Сон — то есть, Соня, моя сменщица, приглашает к себе на вечеринку. Пошли вместе. Уж лучше повеселиться, чем сидеть и хандрить.

Мэгги никогда в жизни не бывала на вечеринках, но сейчас ей было не до веселья.

— Я не в настроении.

— Вот как раз и развеешься! Поверь, это как раз то, что тебе нужно. А так совсем усохнешь. Надо встряхнуться!

— Если у нее день рождения, так у меня подарка нет, — сказала Мэгги.

— Да никакое это не рождение, вечеринка, да и все. Жратвы будет навалом, выпивка, музыка, танцы. В общем, самое то.

— Мне надеть нечего.

— Я тебе что-нибудь подыщу. Если будет маловато, ничего, сейчас все носят в обтяжку. Идем, посмотрим, что там есть.

— Да не стоит, пожалуй, — слабо запротестовала Мэгги, но ее сопротивление уже было сломлено. С одной стороны, ей хотелось уйти в свои переживания, остаться с ними наедине. Но с другой — здравый смысл подсказывал, что нельзя упиваться своими несчастьями. Никакого толку от этого не будет.

Дорри уже открыла огромный платяной шкаф и стала перебирать яркие платья, которых там висело множество. Она выбрала розовое, без рукавов, с воротничком.

— Мне оно не идет. Больно простое.

Мэгги никогда не видела такой красоты.

— Примерь-ка, поглядим, как на тебе сидит, — скомандовала Дорри.

Платье сидело как влитое. Дорри удивилась и капельку огорчилась: вместо неуклюжей школьницы перед ней стояла соблазнительная юная особа.

— У тебя кожа такая хорошая, что тебе можно даже розовое носить, хоть ты и рыжая. Но вообще-то с волосами надо что-то делать.

Мэгги всю жизнь проходила с двумя туго заплетенными косами. Никаких других причесок ей делать не разрешалось. Теперь же Дорри собрала их наверх и заколола шпильками. Получилось замечательно.

— Такие густые, с ними никак не справиться. Но тебе так идет. А теперь поглядим, что делать с лицом… Сначала нанесем пробную косметику, что лучше подойдет, то и нанесем окончательно.

Мэгги никогда еще не красилась. Сначала Дорри нанесла тон, потом небесно-голубые тени на веки, подвела глаза черным карандашом, накрасила ресницы тушью, и губы намазала розовой перламутровой помадой.

Увидев свое отражение в потемневшем зеркале, Мэгги остолбенела. На нее смотрела прелестная незнакомка с копной рыжих волос, через которые была пропущена розовая лента. В Доррином платье, правда, ей было неловко — уж слишком коротко, колени вылезают. Непривычно. Но Дорри уверила ее, что сейчас все так носят. Еще она одолжила Мэгги сетчатые колготки и туфли на шпильке из черного кожзаменителя. Узкие носки туфель немилосердно жали ноги, но смотрелись они замечательно. И, наконец, последний штрих — большие розовые клипсы, сверкающие при каждом повороте головы.

Дорри оделась иначе, в стиле битников. Она надела узкую черную кожаную юбку, мешковатый черный свитер, черные колготки и туфли. Носки у туфель были узкие и длинные. Мэгги ничего подобного не видела.

— Каковы, а? Первый раз надеваю. Новехонькие. Купила в магазине «Фримен, Харди и Уиллис». Влетели они мне, конечно, будь здоров! Почти семьдесят фунтов!

Она выбелила себе лицо почти до голубизны, глаза обвела лиловыми тенями, из черных волос воздвигла на голове башню. По мнению Мэгги, это было чересчур, но Дорри казалась себе неотразимой.

— На вас прямо глядеть больно, — сказала Рини, когда они спустились в гостиную, где она по обыкновению возлежала на диване. Рядом пристроились ребятишки. Они все смотрели телевизор, который не выключался, пока не кончались все передачи.

— Ну, счастливо повеселиться! — напутствовала их Рини, услышав за окном автомобильный гудок. — Тебе кстати будет, немножко отойдешь от своих несчастий, — добавила она, обращаясь к Мэгги.

— Пошли, за нами приехали, — сказала Дорри, направляясь к двери.

— Берите пример с меня! — крикнула им вслед Рини.

— Это значит, мы можем делать, что хотим, — хихикнула Дорри.

Возле дома стояла видавшая виды машина — «форд-кортина». На передних сиденьях развалились двое парней, оба с черными крашеными волосами под Элвиса Пресли — как на плакате фильма «Отель, где разбиваются сердца», который висел в комнате Дорри. Парни были одеты в джинсы, рубашки и пиджаки из искусственной кожи. Увидев девушек, они и не подумали выйти из машины и открыть перед ними дверцы. Один из них, смерив Мэгги взглядом, процедил сквозь зубы:

— А это что за краля?

— Моя подружка Мэгги, — представила ее Дорри. — А эти два чувака — Дейв и Эдди, — сказала она Мэгги и поцеловала Дейва. Мэгги с опаской подумала, что, видно, Эдди предназначается ей в кавалеры. Не дай Бог. Неприятный какой — весь в прыщах и зубы гнилые.

— Привет! — робко сказал она.

На нее смотрели в упор. Она смутилась до дрожи.

Вечеринка проходила на последнем этаже высокого узкого дома в Кентиш-тауне, и, когда они туда явились, она была в полном разгаре. На проигрываете крутилась пластинка — Чабби Чеккер пел «Опять твист», и большая комната, в которой убрали разделявшую ее надвое ширму, была заполнена молодежью, наяривавшей этот самый твист. Музыка звучала громко, стоял теплый июльский вечер, все окна были распахнуты настежь, а от множества тел воздух делался еще горячее. Над головами висел дым от сигарет.

Кто-то протянул Мэгги стакан со словами: «Выпей и расслабься!» Она подумала, что, наверно, ее робость бросается в глаза. И залпом выпила то, что ей дали. В стакане был апельсиновый сок, а поскольку Мэгги никогда не пробовала джина, ей было невдомек, что его необычный привкус исходит из бутылки «Гордона», которую кто-то вылил в кувшин с соком. Спиртное сразу ударило ей в голову. Когда ей поднесли второй стакан, голова закружилась и стало легко-легко.

Музыка зазвучала громче. По очереди пели Элвис Пресли, Бадди Холли, Стиви Уандер, Марвин Гей, «Сьюпримз» — все их Мэгги слышала впервые в жизни. Кто-то облапил ее и повел танцевать. Она не сопротивлялась. Танцевать ей тоже никогда не приходилось, но, понаблюдав за танцующими, она могла повторять движения партнера. Дорри она давно потеряла из виду. Народу было полно, гости все прибывали, а из-за густого дыма трудно было кого-либо рассмотреть. Она взяла с тарелки бутерброд, съела, не почувствовав вкуса, и с благодарностью принята третий стакан сока. На этот раз привкус был другой: теперь сок смешали с водкой.

Дальше она все помнила смутно. Помнила только, что танцевала с каким-то долговязым парнем, который крепко прижимал ее к себе. Голова так сильно кружилась, что она склонила ее на грудь партнеру. И, кажется, прикрыла глаза… Потом стало тихо, она лежала на чем-то мягком. Кто-то прижал ее своим телом и целовал. Ее никто еще не целовал, она и не знала, что в этом деле участвует и язык. Ей стало щекотно. На груди лежала чья-то рука. В рот впивались чужие губы, а чужие пальцы больно мяли сосок. Сердце у нее бешено стучало. Все та же рука стала гладить ее тело, спускаясь все ниже, к бедру, к ногам, и она тихонько застонала от удовольствия, а потом провалилась в бездонную черную яму.


— Это еще что? — воскликнула Рини, когда Дорри и Дейв под руки ввели Мэгги в дом. Было около двенадцати ночи.

— Наклюкалась, не видишь разве! — сердито буркнула Дорри. — Нашла ее на полу в туалете. Какой-то идиот ее подпоил. Она налакалась сока с водкой. Телка дурная!

Мэгги проснулась днем. Она открыла глаза и тут же зажмурилась: свет слепил. Голову будто сдавили железным обручем, во рту было сухо и противно. Она осторожно выбралась из кровати и, стараясь не делать резких движений, побрела в ванную, где жадно припала ртом к крану с холодной водой. Потом она посмотрела на себя в зеркало. Косметика размазалась по всему лицу, глаза были обведены черными кругами растекшейся туши. Помада стерлась, но губы были красными и распухшими, а на шее виднелись красные пятна, похожие на укусы. Одно такое пятно было и на груди. Она не помнила, как попала в постель, но кто-то уложил ее и раздел.

На трусах были пятна крови. Месячные, что ли, начались, подумала она, но она точно знала, что еще не время… Может, из-за волнений они пришли раньше времени. «В этом месте» чувствовалась боль. Она подложила в трусы бумажную салфетку и вернулась в комнату, где ее ждала Рини с чашкой чаю.

— Ну как головка?

— Ужасно. — Мэгги снова легла в постель. — Не пойму, почему. Я только сок пила.

— Дорри говорит, в него водки подлили.

— А, так вот почему у него был такой странный привкус!

— Ты что, никогда ее раньше не пробовала?

— Никогда ничего спиртного. У нас дома никто не пил. Ясно теперь, почему я ничего не помню.

Сгорая от стыда, Мэгги стала пить чай. Он казался ей небесным нектаром. И прояснял сознание.

— Тебе лучше полежать. Я аспирин принесла. Поможет от головной боли.

— Спасибо, — сказала Мэгги. — Извините, что доставила столько хлопот.

— Дорри следовало лучше за тобой приглядывать, раз ты впервые попала на вечеринку.

— Там было столько народу, и жара, ужасно хотелось пить. Вот я и набралась. Ничего больше не помню.

— Может, память вернется, когда головка прояснится. Я знаю, что такое похмелье. Случалось в свое время испытать.

Мэгги проглотила две таблетки аспирина, запила остатками чая и, как только Рини вышла, закрыла глаза и провалилась в сон.

Она проснулась около пяти. Голова уже не так дико болела, отвратительный привкус во рту почти исчез. Она села в кровати — голова уже не кружилась от резких движений, и она отправилась в ванную почистить зубы. Там она обнаружила, что никаких следов крови на подложенной в трусы салфетке нет. А почему же тогда раньше были пятна? Такого раньше не случалось.

Мэгги стала внимательно осматривать себя и на внутренней поверхности бедра заметила длинную царапину. Как это ее угораздило? Должно быть, села где-нибудь неудачно. Ей вспоминалось лишь, как она танцевала с долговязым, который все время прижимался к ней. Потом она почувствовала сильную усталость… ее голова покоилась у него на груди… а дальше как будто кто-то ластиком стер из ее памяти абсолютно все. Ну ладно, по крайней мере ясно, откуда кровь — она обо что-то оцарапалась. Все теперь: никакого апельсинового сока, пока не убедишься, моя дорогая, что его наливают прямо из бутылки, сказала она себе.

Мэгги спустилась вниз. Рини жарила колбасу с луком. Желудок у Мэгги сразу забунтовал, но она мужественно спросила:

— Может, помочь?

— Картошку почисть. Как головка?

— Лучше, спасибо.

— Чай заварен, пей.

— Спасибо, выпью.

— У Дорри вечерняя смена, до одиннадцати.

Дети, которые всегда являлись к столу, когда наполнялись тарелки, быстренько опустошили их и исчезли. Рини, налив себе чаю, удалилась к телевизору, а Мэгги вымыла посуду и села за стол с газетой. Ее заинтересовала колонка с объявлениями о вакансиях. Как получить работу в театре? Где об этом пишут? Старательно изучая газетные столбцы, она все же не переставала чувствовать смутное беспокойство из-за того, что память ей так внезапно изменила. Что же произошло? Откуда эта ужасная царапина? Неужто она так опьянела, что ничего не соображала и сама себя исцарапала в кровь?

Боже, а вдруг это блохи? Мать всегда говорила, что блохи заводятся от грязи. А в том доме грязи было предостаточно. Мебели там почти не было, сидели на подушках, сброшенных на пол, лампы прикрыли платками, чтобы приглушить свет. На столе была неаппетитная еда. И среди гостей было много странной публики. Какая-то чудная женщина в черном, одетая почти как Дорри, но у Дорри это выглядело забавно, а у той — страшновато. Потом двое мужчин в узких брюках и светлых рубашках, которые весь вечер танцевали друг с другом. И еще целая орава одетых в кожу парней с татуировками и в кепках, которые они не снимали. А может, ее кто-нибудь ударил? Она опять прошла в ванную, чтобы оглядеть каждый сантиметр кожи.

Что это за красные пятна? Укусы? Если да, то почему только на шее и один на груди? Мэгги вспомнила, что Рини очень странно разглядывала ее, хотя ничего такого не сказала. Мэгги заглянула в шкафчик над раковиной, но там была только бритва, крем для бритья, пузырек с аспирином и лейкопластырь. Ничего дезинфицирующего. Что же случилось, пока она была в отключке? Неизвестность пугала ее. Жаль, что нельзя поговорить с мисс Кендал. Ей можно было сказать все. Объясняться с Рини она побаивалась, мало ли что та про нее подумает. Она женщина добрая, но вряд ли ей понравится, что жиличка принесла в дом блох. Если дело, конечно, в блохах. А вдруг она заразу какую-нибудь подцепила? Надо все же выяснить. Дорри, что ли, спросить? Да, Дорри может знать. Она там свой человек.

Дорри пришла домой не в духе. Она поскандалила с хозяином, который обвинил ее в том, что она на халяву подкармливает своих приятелей. Это был справедливый упрек. К ней завалилась куча подружек, с которыми она обсуждала вчерашнюю вечеринку: разбирали по косточкам гостей. Сердитая Дорри накинулась на Мэгги, которая слушала на кухне радио.

— Ну здорово ты вчера выступила, ничего не скажешь!

— Извини, — смиренно пробормотала Мэгги. — Но откуда мне было знать, чего они подмешали в сок?

— Да брось придуриваться! В каждом стакане почти треть водки или джина была! Сколько стаканов ты выдула?

— Три.

— Боже милостивый! Не диво, что ты скопытилась!

— Извини, — снова сказала Мэгги совсем уже неуверенно. — Я же раньше никогда не пила, откуда мне было знать?

— Ну тогда… ясно, конечно, почему ты свалилась, — озадаченно проворчала Дорри.

— Ничего не помню после третьего стакана. Только что танцевала с длинным таким….

— Видела. Вы прямо прилипли друг к другу. Вон на шейке-то следы какие!

Мэгги инстинктивно коснулась рукой горла.

— А я думала, меня блохи искусали.

Дорри расхохоталась.

— Ну блин! Тебя что — в шкафу держали?

Мэгги покраснела.

— Йетли тебе не Лидс…

— Неужели? Там что, вечеринок не собирают? Молодежь везде одинаковая. Это у тебя, конечно, укусы — любовные укусы!

— Любовные?

— Ну да, когда кровь закипит…

— Ой, — прошептала Мэгги, покраснев еще гуще.

— Хочешь сказать, про это тоже ничего не помнишь? — недоверчиво переспросила Дорри.

Мэгги отрицательно покачала головой.

— Ну, считай, что получила боевое крещение!

— А это… не заразно? Ну, не навсегда останется?

— Да нет, конечно! Через пару дней все пройдет.

Мэгги с облегчением закрыла глаза.

— Слава Богу. А то я уж не знала, что и подумать.

Дорри встревоженно смотрела на Мэгги. Она давно поняла, что имеет дело чуть ли не с Маугли, выросшим где-то в глухих дебрях, но даже не подозревала, насколько эта девчонка неопытна и наивна. Глядя на нее на вечеринке, — она танцевала, опустив голову на грудь какого-то незнакомого высокого парня, — Дорри с легкой завистью подумала: «Ну, подклеили нашу малютку Ширли Темпл!» Потом танцующие пары скрыли от нее Мэгги. Теперь она чувствовала запоздалую вину: она вспомнила о Мэгги, только услыхав за спиной чей-то голос: «Эта рыжая шлюшка надралась влежку. Торчит в сортире, зайти нельзя. Надо бы ее оттуда вытащить…»

Дорри сразу поняла, о ком идет речь. Мэгги стояла на коленях перед унитазом. Дорри с трудом поставила ее на ноги. Трусы и колготки были спущены до колен. «Фу, ты почище нашего Билли», — брезгливо сказала Дорри. Оставлять Мэгги в таком виде было нельзя. Дорри нашла Дейва и сказала, что надо отвезти Мэгги домой.

— Да ведь еще и двенадцати нет! — возмутился он. — Можно еще часа два погулять.

— Давай оттащим ее и вернемся.

Так они и сделали. Дорри раздела Мэгги и уложила в постель. А сама вернулась к Дейву. «Зря мы ее с собой брали, — сказала она ему. — Ну теперь с утряночки у нее головка-то бо-бо будет».

Теперь же, глядя на синяки, украшавшие шею Мэгги, она чувствовала себя виноватой. В сердце ее закралось беспокойство. Этот долговязый был не парнишка какой-нибудь, а взрослый мужчина. Гораздо старше других.

— А никаких других следов у тебя не осталось? Нигде? — встревоженно спросила она.

Мэгги вспомнила про царапину, но подумала, что до такого места никто же не доберется, это она сама, верно, по пьянке где-то удосужилась пораниться. Села на какое-нибудь стекло битое или еще что-нибудь в этом роде. Она смутно помнила странный звук — будто что-то лопнуло, треснуло, порвалось…

— Нет, больше нет, — солгала она.

Дорри облегченно вздохнула.

— Ну тогда ладно. — «Она же в стельку упилась, кому такая будет нужна», — подумала про себя Дорри. — Ставь чайник, давай чайку попьем на ночь глядя.


На следующий день Мэгги позвонила и сообщила мисс Кендал о безнадежной ситуации с актерской школой.

— Ох, беда какая! Мне надо было повнимательней отнестись к этому делу, раздобыть побольше информации, — удрученно ответила та. — Это моя вина.

— Да нет, это все моя наивность, — сказала Мэгги. — Мне надо было по-другому действовать. Найти какую-нибудь работу в театре. Какую ни на есть, только бы ухватиться за самый нижний порожек театральной лестницы.

— Надо купить номер «Сцены», там печатают списки вакансий, это профессиональный журнальчик. Но имей в виду, новичку устроиться очень трудно, у тебя ведь никакой специальности нет.

— Но программки я же могу продавать, правда? Или шоколад, мороженое. Для этого особых навыков не требуется. А я тем временем осмотрюсь и, глядишь, научусь кое-чему.

Мэгги пришлось купить номер «Сцены», но кроме того, она потратила несколько шиллингов на транспорт: она несколько раз ездила в Вест-энд, где обходила театр за театром, спрашивая, нет ли там какого-нибудь свободного местечка. Мест не было. Но к концу недели ей попалось на глаза объявление в местной газете, и в понедельник она уже начала работать контролершей в театре в Килбурне.

5

Войдя к Мэгги, Барт застал ее за ее двумя любимыми занятиями: она читала и слушала музыку. Она почти всегда слушала фортепьянную музыку — самых разных композиторов, от Шопена до Ширинга.

— Как это ты умудряешься одновременно читать и слушать? — спросил он, когда впервые заметил эту ее привычку.

Она ответила ему удивленным взглядом.

— А что в этом необычного?

Только через много лет он понял, в чем дело, когда она однажды обмолвилась, что привыкла в детстве украдкой читать в постели, чутко прислушиваясь — не идет ли кто, чтобы успеть спрятать книжку прежде, чем откроется дверь.

Теперь эти полузабытые слова стали обретать новый, более глубокий смысл. Теперь перед ним предстала не просто непослушная девочка, которая вопреки запретам читала в постели, а женщина, которой доставляло удовольствие наслаждение запретным. Это открытие сопровождалось еще одним, мало приятным для него: он, Уильям Джон Бартлет, который хвастал, что знает Мэгги Кендал как никто на свете, оказывается, не знал ее совсем. Он знал только то, что ему позволяли знать. По ее собственному усмотрению.

Барт заметил, что Мэгги читает какую-то толстенную книгу — такими бывают только биографии — и узнал музыку. Это был Джордж Ширинг, значит, биография была наверняка кого-нибудь из современников. Если бы она читала про кого-то постарше, то слушала бы Баха в исполнении Глена Гулда. Барт опять подумал, что знал о ней только то, что явно было заметно: привычки, страхи, черты характера. Он мог бы поклясться, что знает ее, как собственную ладонь. И не ошибся: попробуй описать свою ладонь не глядя — вряд ли что получится.

Думая о Мэгги, Барт чувствовал, как в нем растет злость, но обращена она была не на нее, а на него самого. Эта штучка могла обдурить кого угодно. Он же, со своей стороны, был в силах помочь ей самой не остаться в дурочках в результате своих интриг.

Взявшись за ручку двери, он с шумом распахнул ее, чтобы вывести Мэгги из задумчивости.

Увидев Барта, она с готовностью отложила книгу, будто только и ждала его появления. Барт заметил, как блеснули тигриным огнем ее глаза, и, легко сбросив с дивана ноги, она единым движением — своим фирменным движением поднялась и протянула навстречу ему обе руки.

— Я знала, что ты не бросишь меня в трудную минуту, — проговорила она грудным, пробирающим до печенок голосом, перед которым не могла устоять никакая публика. Барт отметил отсутствие сомнений в ее тоне. Вот что делало ее удивительной актрисой. Абсолютная уверенность в себе. Она стала на цыпочки и коснулась губами уголка его рта. — Спасибо, что вернулся.

А куда бы я делся, грустно подумал он. Ты самого Господа Бога заставила бы плясать под свою дудку.

Взяв его под руку, она подвела его к креслу, усадила, подошла к столику с напитками, налила в хрустальный бокал мартини, добавила кубики льда и протянула Барту.

— Мир? — спросила она, стоя перед ним с видом провинившейся школьницы.

Барт только молча посмотрел на нее.

— Ты злишься, потому что я не посвятила тебя в эту тайну раньше, так ведь?

Барт сколько мог тянул паузу, потом сказал:

— Я твой агент и менеджер, Мэгги, а не духовник. К тому же я знаю, что раз ты что-либо решила, тебя ничем не собьешь.

— Ошибаешься! — обидчиво возразила она. — В отличие от прочих, к твоим советам я всегда прислушивалась.

— Да, когда дело касалось твоей карьеры. С самого начала наших, гм, взаимоотношений ты дала понять, что в твоей жизни есть определенные зоны, куда никому нет доступа. — Барт помолчал. — Твое материнство, очевидно, одна из них.

— Ты говоришь так, будто строишь мизансцену, — недовольно отреагировала Мэгги.

— А тебе что, уже неприятно вспоминать об обстоятельствах, связанных с твоей профессией?

— Опять ты за свое! Барт, сколько можно повторять, что это не имеет никакого отношения к моим ролям. Неужто трудно понять, что мать может вдруг отчаянно захотеть увидеть свое дитя, с которым рассталась двадцать семь лет назад!

— Ты меня за нос водишь.

Мэгги отрицательно покачала головой.

— Ты единственный, кого я ни за что не стала бы дурачить.

«Да, ты умеешь рассказывать басни», — подумал Барт.

— Ты не веришь в искренность моих чувств и чистоту намерений? — спросила Мэгги, изображая оскорбленное самолюбие.

— Мэгги, как актрисе тебе подвластно все. Но в данном случае ты замахиваешься на судьбы других людей. Вот почему я вернулся. Ты правильно говоришь, что не можешь сама заняться этим делом, слишком ты известная персона. Но я могу им заняться. И, смею думать, никто лучше меня не сумеет защитить тебя от себя самой. Твои резоны кажутся мне неубедительными, поэтому считаю своим долгом предупредить: если мои сомнения подтвердятся, я выйду из игры, и ты останешься при своих козырях. Я ясно выразился?

Мэгги кивнула, но Барт понял, что она сделала это автоматически. Переубедить ее никому не удавалось.

— Значит, ты мне поможешь?

Ах, если бы она репетировала роль — эти заломленные руки, поднятое лицо — так, чтобы оно наиболее выигрышно освещалось, — воплощенное смирение и одновременно обреченность. Но, увы, это не репетиция. Мэгги играет всерьез. И если с моей помощью она зайдет слишком далеко, может случиться, что нам обоим не выбраться из трясины. Но, видно, ему на роду написано следовать за ней, куда бы она ни устремилась. Порой в припадках ярости или ревности он глубоко сожалел о том, что связал с этой женщиной свою жизнь, но, когда злость и боль утихали, он понимал, что без Мэгги жизнь потеряла бы для него всякий смысл и превратилась в тягостное существование.

Она улыбнулась, заглядывая ему в глаза, и он почувствовал, что в тысячный раз отдается во власть этой женщины.

— Спасибо, — только и сказала она. Но сказала так, что он растаял как воск. Она подсела к нему и деловито спросила: — А чем прикажешь пока заняться мне?

Барт собрался с духом и почти так же по-деловому ответил:

— Есть вариант: полтора месяца в спектакле «Кошка на раскаленной крыше». Совершенно новая постановка в Национальном театре. Они тебя приглашают, потому что помнят, как ты играла эту роль в Нью-Йорке.

— Но это было же почти десять лет назад!

— Ну так что! Теннесси Уильямс писал эту пьесу просто специально для тебя.

— Я тогда была совсем соплячкой!

Барт понял по ее тону, что зерно упало на благодатную почву.

— А кто ставит?

Барт понял, что она на крючке.

— Джоэл де Сантис. Он, наверно, возьмет Джейсона Робардса, если тому позволят съемки. Но это почти наверняка.

В ее глазах промелькнул заинтересованный огонек.

— Полтора месяца — хороший срок. Достаточно, чтобы как следует разыграться, но при этом не истощиться. — Она обхватила пальцами плечи. — Ты просто ангел. Что бы я без тебя делала?

— Я бы предпочел, чтобы ты придумала что-нибудь другое.

— Опять ты об этом, — холодно отозвалась Мэгги, отодвигаясь вместе с креслом от Барта.

— Пойми, мне не жаль своих усилий. Я работаю у тебя не за деньги, Мэгги. — Он протянул руку и нежно убрал у нее со лба рыжую прядь. — Иной раз ты похожа на ребенка…

Барт заметил, что ее глаза смотрят сквозь него, в какую-то невидимую даль ее прошлого. Куда ему не было доступа. Потом она заговорила, и от звука ее голоса он вздрогнул.

— Когда-то я была ребенком…

Глаза ее вновь стали жесткими, трезвыми, а голос вернулся в прежнюю нормальную тональность.

— Но это была другая страна. И той глупышки давно уже нет. — И, окончательно вернувшись в сегодняшний день, Мэгги спросила: — А тебе хватит полутора месяцев?

— Если я к тому времени не закончу, придумаем для тебя еще что-нибудь, но вообще срок поисков зависит от того, какие ты мне дашь сведения. Чем больше я буду знать, тем быстрее все раскопаю.

— А какие тебе нужны сведения?

— Где, когда, как, кто, с кем. Словом, все, что поможет выйти на правильный путь. Времени-то сколько прошло. Кто-то сказал: «Прошлое — это другая страна. Там все по-другому».

— Это сказал Л.П. Хартли, — уточнила Мэгги. Барт знал, что ей известны эти строчки, она заядлая книгочейка. — И он прав. Так оно и есть.

Мэгги поднялась, подошла к столику, который когда-то был реквизитом в спектакле «Леди Х», Мэгги всегда покупала все, что ей нравилось из бутафории и мебели. Отперев ящичек, она достала из него лист бумаги и протянула Барту.

— Вот все, что я могу тебе дать. Больше я не знаю ничего.

Это был машинописный текст с указанием даты, времени, адреса и имени.

— Там ты родила свою девочку?

— Да.

— Это что — частный родильный дом?

— Вряд ли.

— А почему ты не обратилась в больницу?

— Меня свели с хозяйкой этого заведения. Она занималась девушками, попавшими примерно в такую, как я, ситуацию. Можно было также обратиться в Армию спасения, Национальный совет помощи матерям-одиночками или в католическую церковь. Я предпочла эту женщину. И она все устроила.

Барт понял, что ему предстоит воскресить прошлое Мэгги.

— Но прошло много лет, — мягко напомнил он.

— Ой, не дай Бог, она умерла, — встревоженно воскликнула Мэгги. — Тогда спрашивать некого… Кроме, правда, девушек, которые находились там вместе со мной, но я ума не приложу, где их можно найти.

— Девушек?

— Нас там было трое. У всех был разный срок беременности.

— А ты помнишь их имена?

— Двух — да. Тельма Грейвени и Пэт Лоренсон.

— А откуда они были и куда потом делись, знаешь?

— Тельма откуда-то из Эссекса, кажется, из Вудфорда. Пэт из Элтема. Тельме было девятнадцать, Пэт — двадцать один.

— А куда они после родов отправились и где теперь они могут жить?

— Понятия не имею. Там все было анонимно. И мы шли каждая по своей дорожке.

— Куда же привела твоя?

Мэгги опять своим хорошо отрепетированным приемом удивленно подняла брови.

— В Голливуд, конечно. — И, посерьезнев, добавила, глядя прямо в глаза Барту: — Это для меня жизненно важно. Я и передать не могу, как мне нужно найти дочь.

— Я прекрасно понимаю, как это для тебя важно, — решая про себя, стоит ли добавить ли — «и для твоей карьеры». — Ты перестала отличать жизнь от игры. Может, в этом состоит природа твоего искусства — притворяться не той, какая ты есть на самом деле. Беда в том, что ты заигрываешься, и твое искусство становится угрозой для реальной жизни.

Господи, как же все сложно в этом мире! Но без Мэгги жизнь его была бы невыносимо скучной. Мэгги отняла все его время, все мысли, Барт потерял из-за нее покой и равновесие. Но зато она предпочла его первачам из Голливуда, которые могли бы прибавить несколько нулей к цифрам в ее контрактах. Однажды Мэгги сказала Барту: «Мне неважно, что ты ужасно избалован, эгоистичен, подчас жесток, но когда я подхватила в Австралии крупозное воспаление легких, ты сидел возле моей постели, обтирал меня холодной водой, умывал, кормил с ложечки, читал мне, переодевал меня, покуда погода не позволила вертолету приземлиться в той глухомани и меня не отправили в больницу. Ты был мне тогда нужен, и ты безотказно был рядом. И когда я стала на ноги, ты не ждал благодарности, а просто сказал: «Зови, когда надо».

Да, тогда Барт думал вовсе не о долге. Мэгги позвала именно его. Она доверяла ему, нуждалась именно в нем.

— О чем ты задумался? — полюбопытствовала Мэгги, поворачиваясь к нему лицом.

— О тебе, — ответил он, не кривя душой.

— Дорогой…

От тембра ее голоса его прохватил озноб.

— Нет, без тебя я бы определенно пропала, — сказала она, будто вещая высшую истину. — Ты не представляешь, как успокаивает одна мысль, что ты всегда рядом. Каждому необходимо знать, что есть в мире плечо, на которое можно опереться. — Ее глаза вновь стали невидящими. — Жаль, что тебя не было со мной в 1963 году…

6

Но в то время опереться шестнадцатилетней девочке, мечтающей стать звездой сцены и экрана, было не на кого. Но она понимала, что без учебы о таком будущем она и мечтать не могла. И Мэгги решила воспользоваться единственной возможностью, которая ей была доступна: поступить на работу в кинотеатр. Огромный, набитый битком кинозал стал для нее школой актерского искусства. Просматривая по нескольку раз один и тот же фильм, она в конце концов постигала, что настоящее кино — не просто демонстрация талантов играющих в нем актеров, это произведение, складывающееся из многих слагаемых. Со второго, третьего просмотра становилось ясно, какую роль играют не только актерское мастерство, но сценарий, угол съемки, освещение — все то, на что не всегда удается обратить внимание, когда видишь фильм только раз ради интереса или для удовольствия. Покадровое знакомство с фильмом приносило ей новые открытия.

В течение первых нескольких недель Мэгги таяла от наслаждения, просто находясь в темном зале, следя за движущимися тенями на экране. Она злилась, когда приходилось отрываться от экрана и исполнять свои прямые обязанности — провожать на места запоздавших зрителей. Она следила за каждый движением, жестом, выражением лица Доррис Дей, Элизабет Тейлор или Деборы Керр. И только когда она уже могла предсказать их поведение на экране, взгляд начинал замечать то, что раньше ускользало от ее внимания.

Она уже научилась различать конец одного плана и начало следующего — иногда даже на полуслове. Насколько плавным был этот переход, зависело от мастерства монтажера, который резал пленку. Она примечала, как освещаются лица актрис, чтобы подчеркнуть их очарование, обращала внимание на то, что если ноги исполнительницы были далеки от совершенства, то ее старались показывать в основном по пояс. Мэгги поняла, что кинокамера может быть или другом, или врагом; если она тебя любит, то обеспечит бессмертие. Если же нет, то, как ни старайся, все равно провалишься. Она обнаружила, что в фильме всегда бывает такой актер или актриса, за которым твой взгляд следует неотступно, независимо от того, сколько еще людей в кадре. Эти актеры могут стоять молча и ничего не делать, а все равно ты будешь смотреть на них как зачарованный. Они обладают даром приковывать к себе внимание. Вот чему ей хотелось бы научиться! Излучать вот такую почти осязаемую ауру! И когда-нибудь она непременно этого достигнет. А пока что она стояла и смотрела, как это получается у других.


Когда подошел срок месячных, а это случалось регулярно каждые двадцать восемь дней, но на этот раз ничего не началось, она припомнила школьный курс биологии и объяснила это нервными и физическими перегрузками, которые нарушили привычное течение жизни. Но когда это повторилось во второй раз, Мэгги отправилась в местную библиотеку, в которую записалась при первой возможности, и, найдя в медицинском справочнике термин «аменорея», прочла, что если перемены в режиме продолжаются, то отсутствие месячных дело довольно обычное. Потом все должно наладиться.

Но не наладилось. Наступил октябрь, она по-прежнему жила у Уилкинсонов, имела постоянную работу, у нее в кармане завелись кое-какие деньжата, но планы Мэгги не именились — она по-прежнему стремилась попасть в театр. Мэгги твердила себе, что уже исчерпала запас неприятностей и теперь надо ждать перемен к лучшему. Колесо жизни крутится неустанно, и пора ей уже очутиться где-нибудь наверху удачи, это несомненно. Пока что ее больше всего беспокоило то, что у нее что-то не в порядке со здоровьем.

Ей в голову не приходило, что она могла быть беременной. Она знала, что для этого должно произойти. Л.Г. Лоуренс на примере леди Чаттерли показал, как это бывает. С ней ничего такого не случалось, так что и вопроса нет. Значит, что-то неладно. Наконец она решила поговорить с Рини.

— Тебе нужен доктор? Зачем тебе, лапа? Тебе что — нездоровится?

— Нет, я себя прекрасно чувствую, но с тех пор, как я приехала в Лондон, у меня ни разу не было месячных.

Рини цепким взглядом окинула фигуру и лицо Мэгги.

— А когда они были последний раз?

— 25 июля. А сегодня 26 октября.

— А никаких неприятных ощущений нет? Тебя не подташнивает?

— Нет. Все хорошо.

И на вид все в порядке, подумала Рини. Девочка, можно сказать, цветет. И постоялица она замечательная, у них таких жильцов еще не было. Хорошо, что Дорри ее тогда привела. Да вот только все это гроша ломаного не стоит, если девчонка вляпалась. Рини по опыту знала, что столь долгое отсутствие месячных вызывается одной-единственной причиной.

— Я так хорошо себя чувствую, — продолжила Мэгги, незаметно для себя ставя все точки над i, — что даже стала набирать вес. Уже юбка еле сходится на талии.

Рини взглянула в ее невинное личико и почувствовала прилив жалости и гнева. Ах, эта проклятая вечеринка! Вот сукин сын, он оставил ей на память не одни только «блошиные укусы», но и кое-что похлеще!

— Я посмотрела медицинские справочники, — сказала Мэгги, — там сказано, что при нервных переживаниях или срывах менструация может задержаться, но три месяца — это, наверно, слишком долго, правда же? Лучше посоветоваться с доктором.

— Я уверена, что ничего страшного нет, — солгала Рини, пытаясь выглядеть беззаботно. — Если, конечно, ничего такого не произошло раньше… А больше никаких изменений в себе не заметила?

— Ну, — краснея, добавила Мэгги, — лифчик тоже становится маловат, и здесь немножко побаливает.

Рини закрыла глаза. Месячных нет третий месяц, талия расползается, груди увеличиваются и болят. Налицо все признаки. А тошнит далеко не всякую, хотя сама она страдала от этого ужасно. Сомнений не оставалось. Мэгги беременна.

— Ну что ж, — беспечным тоном произнесла она, — пойдем к доктору Харгривзу. Он такой смешной старомодный человечек. Я наблюдалась у него, когда носила Кэти и Билли, и детишек у него лечила от краснухи, свинки и всего такого. Я тебя сама к нему отведу на первый раз — не возражаешь?

— Ну что ты! Отлично! — радостно откликнулась Мэгги. — Я сама с докторами дела никогда не имела. В школе только. А так я и не болела никогда.

— Повезло тебе, — рассеянно ответила Рини, думая о том, что же будет с Мэгги дальше. — Лучше всего пойти прямо завтра с утра, — твердо сказала она. — Вечером народу много, все с работы идут. Ты завтра в вечернюю смену?

— Да.

— Значит, завтра. Чем скорей, тем лучше.

Вечером, когда Мэгги ушла спать, Рини сказала Дорри:

— Расскажи-ка поподробнее, на этой вашей вечеринке, где ты нашла Мэгги?

— В туалете. Голова над унитазом. Ее наизнанку выворачивало.

— Ты еще говорила, что у нее трусы были спущены?

— Ага! И колготки! Надралась до бесчувствия.

— А танцевала она с долговязым каким-то?

— Все время с ним. А чего тебе вздумалось ворошить эту историю? Все уж забыто давно…

— Да, видно, не все. Привет нам из прошлого.

Сестры встретились глазами, и Рини со значением кивнула головой.

— Господи… — выдохнула Дорри.

— У нее месячные кончились три месяца назад. Август прошел, сентябрь, октябрь. Юбка на нее еле влезает, груди болят. Яснее ясного — она залетела. Мне ли не знать после двух-то беременностей. Она собирается к врачу, думает, дело в том, что у нее от всяких расстройств такая задержка. У меня-то сомнений нет, но пускай доктор подтвердит, может, еще что-то можно сделать. — И, осуждающе глядя на сестру, Рини добавила: — Надо было присмотреть за ней, Дорри. Первая в жизни вечеринка у этого ягненка!

— Я, что ли, виновата, что ей водки плеснули в сок, а она выдула как ни в чем не бывало! — огрызнулась Дорри. — Есть у нее хоть капля соображения? Если никогда раньше не пила, должна была почувствовать, что пить горько.

— Конечно, девочек теперь не в вате держат. Они уже в школе все прекрасно знают.

— Вот видишь! А этот был прямо здоровенный мужик, не из наших.

— Теперь нам его все равно не найти. А хуже всего, что Мэгги вообще ничего не помнит и думает, с ней ничего не случилось. Да и мы не уверены, что именно он виноват, а не кто другой.

— Да они там так обжимались…

— А где же это могло произойти? Ведь надо было какой-то укромный уголок найти.

Дорри нахмурилась, напрягая память.

— Там была боковая комнатушка, где все раздевались.

— Он, конечно, был уже готов, ему много времени не понадобилось. Пять минут, и все дела. А теперь ей нести крест всю жизнь.

Дорри ничего не ответила. Вот телка тупая, думала она. Могла бы мне сказать, что не пила никогда. Вот и делай людям добро после этого. Зря я ее в дом привела.

— Надо, чтобы она от этого избавилась, — буркнула Дорри. — Как ты от своего последнего.

— У меня выбора не было — за Билли надо было смотреть, а тут эта шлюха мужика у меня увела. Но Энни уехала в Холлоуэй, а больше я никого не знаю, кто этим занимается, кроме…

— Кого?

— Энни дала мне адресок. Погоди-ка…

Рини подошла к буфету, открыла средний ящик и пошарила в куче бумаг.

— Тут где-то был… Ага, вот.

Она вытащила смятый листок из тетради в полоску.

— То, что нужно. Одна баба интересуется девушками в таком положении. Если аборт сделать нельзя, она их берет к себе в приют, они там рожают и ребеночка тут же отдают приемным родителям. Никаких вопросов, все тихо-мирно. По-моему, это то, что надо. Куда Мэгги с дитем! Она сама еще ребенок, хоть иной раз рассуждает куда как мудро.

Дорри шумно вдохнула через нос.

— Артистка она! Спит и видит свое имя в огнях. На кой ей этот ублюдок!

— Да. Но сначала надо все же убедиться, что она в положении.

Доктор Харгривз подтвердил диагноз Рини. Ребенок должен появиться на свет 20 апреля.

— Но я никак не могла забеременеть! — запротестовала Мэгги. Голос у нее от волнения сделался высоким и тонким. — Я девственница! У меня никакого секса не было!

Доктор Харгривз, с которым Рини успела перемолвиться словечком наедине, мягко сказал:

— Боюсь, что это не так. Ты уже не девушка, дорогая. Девственная плева нарушена, причем грубо, возможно, это было сделано большим пальцем. Края рваные…

Мэгги промокнула глаза платком.

— Царапина! — невольно вырвалось у нее. Она в отчаянии закрыла глаза, кляня свою наивность. — Это тот парень, он меня изнасиловал! Господи! А я ничегошеньки не помню! Как же это? — Она закрыла лицо руками и затряслась от рыданий. Что же с ней сделали! Слава Богу, родители ничего не знают. — Но как же он мог! — истерично выкрикнула она. — Я пьяная была. Ничего не помню. Господи, что же мне делать-то?

— Рожать, — ласково ответил доктор, пытаясь справиться с ее истерикой.

— Не хочу я рожать! — дико заорала Мэгги. — Я хочу быть актрисой. Как я справляюсь с этим ребенком? Я и подступиться к нему не умею!

Доктор посмотрел на ее заплаканные глаза, распухшее лицо и вздохнул. Конечно, плохо, когда ребенок должен родить ребенка. По инструкции он обязан доложить в полицию о случае изнасилования — по словам миссис Уилкинсон, это именно такой случай, девочку подпоили — но какой в этом теперь смысл? Сколько воды утекло. Парня этого она не знает, даже узнать не сможет. Да и какие у нее аргументы против него? Не раз выступая в суде при разбирательстве подобных дел, доктор знал, насколько отвратительна эта процедура, как она травмирует молодых женщин. А девочка и так довольно настрадалась. Нет, от полиции лучше держаться подальше. У нее хватит силенок справиться с бедой.

— К счастью, ты абсолютно здорова, беременность протекает нормально, но на всякий случай я советую время от времени показываться врачу. Тебя поставят на учет. Надо заранее зарегистрироваться, чтобы получить направление в родильный дом. А то теперь с этим проблемы. — Доктор выписал справку, вложил в конверт и подал Мэгги. — Если хочешь, я могу связаться с организациями, которые оказывают помощь девушкам, попавшим в такое положение, как ты.

— Надо сперва оправиться от шока, — вмешалась Рини, взяв из дрожащих рук Мэгги конверт. — Она сейчас не в состоянии что-либо решать.

— Вы, пожалуй, правы. Когда она успокоится, зайдите ко мне, я с ней подробно побеседую.

— Обязательно, — уверила его Рини. — Огромное вам спасибо, доктор. Я знала, что вы подскажете верный путь…


Мэгги проплакала весь день и всю ночь, отказывалась есть и пить. Она никак не могла поверить в то, что с ней произошло. Это было похоже на кошмар. Вот она проснется и все будет по-прежнему. Но время шло, а кошмар не рассеивался. И наконец до нее стало доходить, что никакого пробуждения не будет. Это не сон. Это ужасная, отвратительная явь.

На следующий день она не пошла на работу. Была не в состоянии. Рини позвонила и сказала, что Мэгги больна. Это было правдой: Мэгги была совсем разбита.

— Я же была пьяная, — всхлипывая, снова и снова приговаривала она, не понимая, как мог взрослый мужчина воспользоваться беззащитностью молоденькой девчонки. — Каким же надо быть чудовищем, чтобы такое сотворить! И за что же я страдаю? Ни за что ни про что потерять невинность! Что же я буду делать с этим ребенком! Я с ним не справлюсь! Не знаю даже, чей он. — Ее голос снова и снова срывался в рыдания.

— Ты уверена, что не хочешь его сохранить? — осторожно спросила Рини.

— А как же? Со мной-то что будет?! В следующем месяце мне исполнится семнадцать, а я работаю контролершей в кинотеатре! Что мне делать с ребенком? Я даже его отца не знаю!

— Ну тогда я знаю, как тебе помочь, — сказала Рини.

Мэгги подняла на нее глаза, как побитая собака, увидевшая, что жестокий хозяин отложил свою палку.

— Ради Бога, Рини, сделай что-нибудь, все, что угодно…

— Хорошо. Я сейчас кое-куда позвоню.

Когда Рини вернулась, Мэгги, не спавшая почти сутки, лежала в постели, но уже не плакала, а только всхлипывала в немом отчаянии. Рини привела с собой симпатичную полную женщину лет сорока. На ней было синее пальто и шляпка, в которых обычно ходят медицинские сестры.

— Мэгги, это сестра Блэшфорд, — слегка заискивая, представила Рини. — Она хочет поговорить насчет передачи твоего будущего ребенка приемным родителям.

Услышав ненавистное слово, Мэгги опять чуть не разрыдалась.

— Но до этого еще несколько месяцев, — прошептала она. — И не хочу я иметь никакого ребенка. Не хочу.

— Плачет, не переставая, — извиняющимся тоном сказала Рини. — Никогда не видела, чтобы так убивались. Но я уверена, она согласится…

— А не выпить ли нам по чашечке чайку? — предложила сестра Блэшфорд. Рини поспешила поставить чайник. Оставшись наедине с Мэгги, сестра придвинула стул к кровати и спокойно села.

— А теперь, — сказала она, протягивая Мэгги бумажный платок, — послушай меня. Я понимаю твое огорчение. Поверь, я перевидала много девушек, попавших в беду. Мое дело — приходить им на помощь. И сюда я пришла, чтобы тебе помочь. Ты носишь ребенка, который тебе не нужен. А я знаю одну пару, которая мечтает иметь дитя, но не может. Они будут счастливы принять к себе твоего малыша и воспитать как родного. Неважно, кто это будет, мальчик или девочка. Был бы ребеночек здоровенький. Как тебе такое предложение?

— Да я вообще не хочу его рожать! Я думала, вы меня от беременности избавите. Я читала, есть такой способ…

— Аборт запрещен законом, — строго сказала сестра Блэшфорд. — Кроме того, это очень опасно, особенно, если делается неквалифицированно. — Она помолчала. — И стоит уйму денег, которых у тебя наверняка нет. А я предлагаю вполне законный вариант и абсолютно безопасный и для тебя, и для ребенка.

Мэгги промокнула глаза и высморкнулась.

— А как это?

Сестра Блэшфорд улыбнулась.

— Сейчас объясню.


На следующий день Рини и Дорри посадили Мэгги в «моррис» сестры Блэшфорд и простились с ней.

— Сколько она тебе отвалила? — спросила Дорри, когда они вернулись в дом.

Рини сунула руку в карман передника и вытащила пять хрустящих пятифунтовых бумажек.

— Черт возьми, неплохо!

— А если я ей еще кого-нибудь подкину, даст еще больше.

— Хлебное, видать, дело.

— Можешь не сомневаться. Энни посвятила меня в ее тайны. У этой бабенки всегда в работе три девчонки. Она предоставляет им стол и кров, следит за рационом, витаминами, отдыхом, а когда появляется маленький, его тут же передают какой-нибудь бездетной паре. У которой, конечно, деньжата водятся. Мать своего ребенка не видит ни разу, чтобы потом никаких слез. Будто тяжелый сон стряхнула. Как выражается эта дамочка, «у матери не возникает физически реального образа» — и никаких проблем. А приемные родители подбираются из тех, кому официальные органы отказали — либо из-за возраста, либо еще почему. Словом, все делается шито-крыто, никто лишних вопросов не задает.

— А кто сколько получает?

— Насчет этого она держит язык за зубами, но я думаю, ей достается немалый куш. Сотни фунтов. Последние два месяца перед родами она содержит девочек за свой счет, они не работают и готовятся к родам.

— Она профессиональная сестра?

— Да. И акушерка. Я сама видела у нее на карточке. Она почти все делает сама, но у нее есть еще несколько доверенных людей, которых она привлекает, если понадобится. Все, конечно, тайком. А потом девчонке суют какие-нибудь жалкие гроши и выставляют за дверь: ступай, куда хочешь.

— Да, у нее все отлажено, — задумчиво заметила Дорри и спросила: — А сколько она Мэгги отстегнет?

— Из нее не вытянешь. Но раз уж мне отвалила четвертак только за наводку, ей-то, наверно, побольше перепадет. Не меньше сотни, думаю.

— Сотня! — Дорри чуть не задохнулась от зависти. — Вот так гроши! Мне бы так подфартило!

Да, правду говорят, подумала она, выходя запереть входную дверь, что деньги любые слезы осушат. Интересно, удастся ли Мэгги выйти в артистки? Если силы воли хватит, пожалуй что, и выйдет. Хотя, как говорила наша мамочка, одно дело — чего хочешь, другое — что получишь…


Но Мэгги пока что получила то, чего хотела: нашелся человек, который готов был освободить ее от кошмара. Теперь у нее будет надежное место, где за ней приглядят и не оставят один на один с «этим». Жаль, что нельзя было немедленно избавиться от «этого», но спасибо и за то, что сестра Блэшфорд позаботится, чтобы никаких следов этой ужасной беды не осталось. Как же она ненавидела этого безликого негодяя, который сотворил с ней такое! Она ненавидела его с кипящей, но бессильной яростью и рисовала себе жуткие картины наказаний, которые должны были бы его постичь — хоть бы его повесили, четвертовали, отрезали ему его мерзкие яйца и в пасть запихнули!

То, что росло и развивалось в ней день ото дня, было ей враждебно. «Это» не имело к ней никакого отношения. Она же не хотела, чтобы так случилось, никто ведь ее не спрашивал, и как только она от «этого» освободится, будет рада отдать «это» в чужие руки, чтобы никогда больше не видеть. Как только «это» уйдет из меня, уйдет и из моей жизни. Навсегда.

Надо подождать шесть месяцев, думала она по дороге в Брикстон, куда везла ее сестра Блэшфорд. Уж как-нибудь переживем. Если шестнадцать лет сумела прожить в оболочке Мэри Маргарет Хорсфилд, то проживешь и эти полгода. Надо только представить, что играешь роль, что это пьеса, на участие в которой у тебя заключен длительный контракт. Надо отстраниться, смотреть на все со стороны, как привыкла поступать в Йетли. Присутствовать, но не участвовать. Быть самой по себе.

Дом номер 17 по Пемберли-клоуз был построен в начале девятнадцатого века, когда Брикстон был еще деревушкой, и стоял в тупичке в пяти минутах ходьбы от железнодорожной станции. Он остался единственным уцелевшим в округе после бомбежки. Теперь на месте домов были маленькие огородики с сарайчиками или тепличками, которые расплодились во время войны.

— Всегда свежие овощи под рукой, — пояснила сестра Блэшфорд, — очень удобно было, но теперь этому скоро конец. Городской совет принял решение строить здесь жилой квартал. — Она дернула плечом: — Вот жуть-то будет!

Свежевыкрашенная блестящая черная дверь с отполированной медной ручкой отворилась. На пороге стояла молоденькая девушка с большим животом. Она была невысокая, с каштановыми волосами, румяными щечками и милой улыбкой. И на вид очень робкая.

— Привет, — сказала она. — Я Тельма.

— А это Мэри Маргарет, — представила сестра Блэшфорд. — Можно для краткости просто Мэри.

Мэгги решила, что в Брикстоне никто не должен знать про Мэгги Кендал. Если какой-нибудь будущий биограф станет разузнавать про начало жизненного пути знаменитой актрисы, сюда ему ходу быть не должно. Поэтому она назвалась своим прежним именем и, тепло улыбнувшись Тельме, сказала приветливо: «Привет!»

Они вошли в высокую квадратную прихожую, из которой крытая красным ковром лестница вела наверх.

— Эта дверь ведет в рабочую комнату, там — комната отдыха, а в конце коридора моя гостиная. Стеклянная дверь — в подвал.

Сестра Блэшфорд повела ее наверх. Мэгги бросились в глаза зеркально отполированные перила. Интересно, кто это их так начищает, подумала она.

— Здесь моя спальня и ванная, — сказала сестра Блэшфорд, преодолев один пролет лестниц. — А это ваша ванная и туалет, — сказала она, поднявшись выше. — И прошу не путать — это негигиенично. А вот здесь ты будешь жить с Тельмой и Пэт.

Комната была квадратная, светлая, оклеенная веселенькими обоями. На окнах красивые занавески под цвет обоев. В комнате было тихо, дом стоял вдалеке от дороги. Три кровати с покрывалами, на полу розовый ковер. У изголовья каждой кровати тумбочка с настольной лампой. Возле окна стоял громоздкий шкаф, рядом трюмо. Мэри здесь понравилось. По сравнению с обшарпанным жилищем Уилкинсонов тут было просто роскошно.

— Твоя кровать у того окна, — сказала сестра Блэшфорд. Мэри почувствовала себя уютно и спокойно. А тут совсем не так плохо!

— Нижний ящик шкафа свободен. Тут все уместится. Разбери свои вещи и спускайся вниз, выпьем чаю, и я тебе расскажу, как мы тут живем. Кухня в подвале.

Оставшись одна, Мэри присела на кровать. Она была жестковата, но вполне удобна. Тумбочка запиралась на ключ. Здесь уважали право на личную жизнь. Мэри выложила в ящик, проложенный душистой вощеной бумагой, свое белье, недавно купленное в универмаге «Макс и Спенсер», повесила на плечики халат, миленький, но не такой шикарный, как чей-то висевший рядом — из черного бархата с золотой отделкой. Да, кто-то тут обзавелся роскошным гардеробом. Кроме халата, в шкафу висели элегантные блузки, несколько пар брюк ярко-розового, зеленого, черного и белого цветов, алое пальто с меховым воротником. Это, наверно, вещи Пэт, они висели подальше от других, попроще голубого платья, простых темных юбок, синего шерстяного костюмчика, явно принадлежавших Тельме.

Места и для ее вещей было предостаточно. Она закончила складывать одежду и взглянула на себя в зеркало. Изменилась она мало. Живот чуть округлился, груди увеличились, а в остальном все как прежде. Во всяком случае, старая одежда была ей впору: костюм в стиле Шанель с прямой юбкой из твида, а верхнюю пуговку можно не застегивать. Мэри осталась довольна своим видом. Со стороны нипочем не скажешь, как она одинока и несчастна.

Она сложила руки на животе. Скоро ей придется переодеться в бесформенное платье, какие носят беременные, как у Тельмы. На секунду ей овладела тревога. Что я здесь делаю? — подумала она, и ей вдруг захотелось убежать отсюда куда подальше. Внешне такой благоприятный, этот дом был конвейером по производству детей, которых их матери не желали иметь. Вроде меня, подумала она. Нет, тут же осадила она себя. Не надо думать об этом как о ребенке. Просто «это». Вот и сестра Блэшфорд советует не задумываться… Иначе тоска и сожаление будут потом преследовать тебя всю жизнь. А волнения отразятся на «этом», и его никто не захочет взять. Так что все. Думай о приятном.

Она прикрыла глаза, глубоко вздохнула, снова открыла их и еще раз оглядела себя. В один прекрасный день, сказала она своему отражению в зеркале, когда ты станешь знаменитой актрисой, то, что ты испытала здесь, припомнится и пригодится для роли. Как сказано в учебнике актерского мастерства? «Актер использует каждую крупицу своего опыта». И когда-нибудь ты будешь обращаться к этим дням именно с такой точки зрения. Так что копи впечатления, набирайся опыта…

Она закрыла дверцу шкафа и пошла вниз.


В кухне было тепло от огромной плиты. Там была и небольшая газовая плита, а также громадный буфет и большой стол с деревянной столешницей, занимавший почти все пространство. Край стола был накрыт желтой салфеткой, на которой стояли три чашки. На круглом столике в углу лежали джем, ореховое масло, кекс. Тельма заливала кипяток в заварник.

— Присаживайся! — пригласила она. — Мы всегда пьем чай в четыре, после отдыха.

— Отдыха?

— За два месяца до родов нас увольняют с работы и сестра Блэшфорд велит после обеда обязательно отдыхать, с полпервого до четырех. Она следит за нашим здоровьем. Вообще она очень хорошо к нам относится.

— А ты уже сколько здесь?

В цветастом широком платье и туфлях без каблуков Тельма выглядела так по-домашнему, что, казалось, прожила здесь всю жизнь.

— Пришла, когда у меня было два месяца. Я сказала жениху, что беременна, а он говорит, мол, откуда мне знать, мой это ребенок или нет? Хотя мы уже полгода были помолвлены. Ничего не хотел слушать. Мало ли, говорит, с кем ты его нагуляла. А он у меня первый был и единственный. Ну мамка меня сюда и спровадила. Я тебе все это по секрету говорю, — простодушно добавила Тельма. — Если соседи пронюхают — ужас, что будет: мамка страх как боится, что другие скажут. Мы всем сказали, что я уезжаю на остров Уайт к тетке Элси, отдохнуть после учебы. Я училась на медсестру. После родов вернусь домой и уж не буду такой дурочкой.

Тельма накрыла чайник вышитой салфеткой.

— А ты как сюда попала?

— А я первый раз в жизни пошла на вечеринку, меня подпоили — джину подлили в апельсиновый сок, а потом изнасиловали. И я забеременела.

— Сколько тебе лет?

— В следующем месяце исполнится семнадцать.

— Мне девятнадцать. Пэт — двадцать два. Она сейчас на работе. Ей рожать только в феврале. И ты будешь работать, пока не останется два месяца до родов. Тебе когда срок?

— В апреле. А что тут за работа?

— У сестры Блэшфорд есть знакомый, владелец фабрики, где шьют занавески, он нас там у себя пристраивает. Работая сидячая, невредная. А на эти денежки нас здесь содержат. Вообще тут все делается ради будущих малышей. Только из-за них с нами и цацкаются.

Неожиданная в устах простодушной провинциалки ирония больно кольнула Мэри, и она спросила:

— А ты хотела своего сохранить?

Сказать «ребенка» или «малыша» у нее не поворачивался язык.

— Меня матушка поставила перед выбором: или отдать его на усыновление, причем потихоньку, без всяких там благотворительных организаций и прочего, либо убираться из дому куда глаза глядят. Куда я денусь — ни кола, ни двора, ни специальности, мне же учебу пришлось бросить. Папашка мой у мамки под каблуком, на него никакой надежды. Здесь меня никто не навещает. Да что там — даже письмеца ни разу из дома не получила. Никакой связи с семьей. Да и какая уж это семья! Мамка врет соседям, что получает письма с острова Уйат и к тетке туда ездить наладилась, чтобы соседи думали, будто она меня навещает. Все предусмотрели, чтобы все было шито-крыто. Только зря они стараются. Я все равно туда не вернусь. Зачем? Мамке мнение соседей важней переживаний родной дочери. Вот пускай с ними и остается. А я поступлю в школу медсестер при монастыре святого Фомы. Там миссис Блэшфорд преподавала. Она обещала замолвить за меня словечко. А ты что будешь делать?

Все это Тельма поведала спокойно, без эмоций. Острота переживаний давно притупилась, и она могла рассуждать о своих бедах без слезы в голосе. А я-то думала, что несчастнее меня и на свете нет, подумала Мэри. Сколько же безжалостных, злых людей!

— Я собираюсь стать актрисой, — коротко ответила она. Ей казалось, что тут больше нечего объяснять.

— У нас Пэт из шоу-бизнеса, — не удивившись, сказала Тельма. — Работает в ночном клубе. Заколачивает десятку в неделю плюс чаевые. Иной раз до тридцати фунтов в неделю выходит! Вот бы мне такие денежки, — задумчиво закончила Тельма.

Вот откуда такие шикарные шмотки, подумала Мэри и сказала:

— Ты, значит, все-таки хотела бы сохранить своего?

— Еще как! А ты разве нет?

— А я, представь, нет. Какой-то негодяй воспользовался моей беззащитностью, и я попала в дурацкое положение. Зачем мне эта обуза?

— Когда любишь, все по-другому, — сказала Тельма. — Я ведь влипла из-за того, что Кевин настаивал, говорил, мол, если любишь, докажи. Я-то хотела дождаться, когда поженимся. А он одно твердил: теперь не старое время, что естественно — не позорно и что я могу на него положиться, ничего не случится. А сам обманул.

Тельма взяла чайник и разлила по чашкам янтарный ароматный напиток.

— Он из меня мог веревки вить, — продолжила она все тем же ровным голосом. — Я во всем его слушалась, никогда не перечила, ничем не докучала. А теперь и подавно не буду. Я пока тут живу, со многими девушками перезнакомилась, многое узнала. Оказывается, такие, как моя матушка, — не исключение, это в наши дни в порядке вещей. А меня так воспитали, что я и мухи не обижу. А уж робкая какая была! А теперь, пожалуйста, не успели мы познакомиться, как я тебе про себя все и выложила. Потому что мы с тобой одного поля ягоды. Я стала разбираться в людях. Да… Повзрослела, видно. Теперь меня за здорово живешь не провести. — Тельма протянула руку за хлебом. — Корочку любишь?

Когда в кухню вошла сестра Блэшфорд, девушки по-приятельски болтали.

— Вижу, вы уже подружились. Ну и отлично. Вам вместе жить, так что хорошо, что вы сразу нашли общий язык. Я по опыту знаю, что лучше всего дружить по трое. Четверо начинают делиться на враждующие пары, пятеро — это уже слишком много. А трое — в самый раз. Тельма, налей-ка мне чашечку. Как твои суставчики? У Тельмы суставы опухают, — пояснила она, обращаясь к Мэри, — я слежу, чтобы не возникло осложнений.

Сестра Блэшфорд взяла из рук Тельмы чашку, положила сахар, размешала и сделала небольшой глоток, оценив вкус.

— А теперь я тебе расскажу, как мы тут живем. Прежде всего, тебе надо пройти медицинский осмотр. Утром придет врач и тебя посмотрит. Ты расскажешь, чем болела, он даст заключение. Если состояние здоровья позволит, начнешь работать, пока не останется два месяца до родов. Работа нетрудная, швеей-мотористкой на гардинной фабрике. Тебя там научат. Три фунта десять шиллингов будешь отдавать на хозяйственные расходы, остальные деньги из заработка можешь тратить по своему усмотрению. Вечером можно в кино ходить, но к половине одиннадцатого надо быть дома. В это время мы запираем двери. Одно опоздание — выговор, два — предупреждение, три — до свидания. Это надо усвоить сразу. Комнату следует содержать в чистоте и порядке, в конце недели у нас бывают дежурства.

Теперь Мэри стало ясно, почему так блестят перила.

— Питаться будешь здесь. Сейчас у нас Тельма готовит — у нее прекрасно получается. Завтрак в полвосьмого, ужин в шесть. В выходные завтракаем в десять, обед в полпервого, ужинаем в семь. Питание калорийное, мы следим, чтобы будущие мамы получали в достатке и минеральные вещества, и витамины. В течение последних шести недель врач будет следить, все ли идет нормально. Рожать будешь здесь же, у нас есть родильное отделение со всем оборудованием. Принимать ребенка буду я сама. Если возникнут осложнения, обратимся к врачу. У нас очень опытный доктор. Все наши детки рождаются здоровенькими. Я умею присматривать за будущими мамашами. Как только малыш появится на свет, его тут же передают в руки приемных родителей. Опыт показывает, что так лучше всего. Родители ждут тут же, неподалеку, и получают свое дитя, как только оно является на свет Божий. Все формальности, связанные с регистрацией, я улаживаю сама. Тебе об этом думать не надо. Родишь — и свободна. Никакой ответственности. Недельку или дней десять отдохнешь, оправишься, потом получишь вознаграждение и можешь начинать новую жизнь.

Закончив свою речь, сестра Блэшфорд допила чай и протянула пустую чашку Тельме, чтобы она налила еще.

— Вопросы есть? А кто будет стряпать, когда Тельма уйдет?

— Только не Пэт! — уверенно сказала Тельма. — Единственное, на что она способна, — вскипятить чайник.

— Да, Пэт на это не годится, — с улыбкой согласилась сестра Блэшфорд.

— Я умею готовить, — с надеждой сказала Мэри, которой совсем не хотелось на фабрику.

— Но ты будешь занята на фабрике, — возразила миссис Блэшфорд, пропуская мимо ушей ее слова. — Вот когда будешь дома сидеть, тогда, конечно, кухня в твоем распоряжении. Ну а теперь пейте чаек, а мне надо пойти позвонить доктору.

Она допила вторую чашку, одарила девушек улыбкой и вышла.

— Ушлая бабенка, правда? — спросила Тельма, перехватив взгляд, которым Мэри проводила хозяйку.

— Давно она этим занимается?

— Пэт говорит, около двенадцати лет. Она знакома с одной девушкой, которая уже побывала здесь пару лет назад, а у нее есть знакомая, которая еще раньше тут была, ну и так далее. Пэт вообще в курсе всего. Она тебе все объяснит. Вот придет около шести и все расскажет.


Мэри накрывала стол к ужину, когда дверь кухни отворилась и вошла высокая эффектная брюнетка, окруженная облаком дорогих духов.

— Как вкусно пахнет! Я готова целую корову слопать!

— Жаркое, пирог с ливером, картофельное пюре, салат и морковь, — отрапортовала Тельма.

— Отлично. Давайте мне всего и побольше.

— Ты не забыла, что нам нельзя злоупотреблять крахмалом?

— Она не успеет увидеть. Я мгновенно очищу тарелку.

Брюнетка наконец соизволила обратить внимание на Мэри, которая замерла с открытым ртом.

— Ты новенькая? Добро пожаловать на ферму по производству младенцев.

Жизненная энергия в ней била ключом. И хороша она была необыкновенно, напоминала изяществом Хеди Ламар. Недаром она работала в ночном клубе. Тельма сказала, что Пэт на шестом месяце, а живота у нее и в помине не было. Во-первых, из-за высокого роста он был незаметен, а во-вторых, удачно прикрывался розовым блузоном, стянутым у ворота большим лиловым бантом. Стильная девушка.

— Ферму младенцев? — переспросила Мэри.

На нее глянула пара темно-карих, почти черных глаз, в которых читалась злая ирония.

— А ты бы как назвала это заведение?

— Так, как сестра Блэшфорд — дом матери и ребенка.

— Как ни назови — смысл не меняется. Это с виду все тут чинно-блинно. А на самом деле кое-кто неплохо наживается на таких дурочках, как мы.

— Пэт! — Тельма многозначительно поднесла палец к губам. Но Пэт не обратила на нее никакого внимания.

— Видишь ли, детка, — продолжила Пэт, она всех звала «детками», — я привыкла называть вещи своими именами. Этот «дом матери и ребенка» находится в руках настоящей плантаторши, которая специализируется на детопроизводстве. Мы производим на свет младенцев, которые нам на фиг не нужны, а она сбагривает их тем, у кого это не получается. И все довольны. Мы получаем стол и кров, нас тут окучивают, чтобы плод вырос товарный, и когда он созреет, падает прямо в ручки людей, которые готовы заплатить за него приличные бабки. Очень приличные, потому что товар редкий и малодоступный. И ради Бога! Только не надо башку дурить и строить из себя благодетельницу. И пожалуйте мне все, что причитается. Сполна. Если она попробует меня одурачить, я задам ей жару.

Пэт приподняла крышку кастрюли и вдохнула аромат тушеной моркови.

— И как же ты сюда залетела, птичка? — поинтересовалась она.

— Пошла на вечеринку, и ее там подпоили, — сказала Тельма.

— Господи, опять двадцать пять! Что же вы за дурочки такие наивные! Я-то, по крайней мере, получала свою долю удовольствия. И когда я верну свою форму, позабочусь, чтобы больше не залететь, но от радостей жизни отказываться не собираюсь.

— Ты тоже на фабрике работаешь? — недоверчиво спросила Мэри, которая не могла представить себе, чтобы такая экзотическая птица попала в неуютную клетку.

— А где же еще?

— Ну и как там?

— Если бы меня там заперли на всю жизнь, я бы себе глотку перерезала. Но несколько месяцев можно потерпеть. Платят, конечно, гроши, но нам привередничать не приходится. — В ее глазах блеснул заинтересованный огонек. — Сдается мне, я слышу северный акцент?

— Да.

— И мы пытаемся от него избавиться, так ведь?

Мэри вспыхнула. Да, у этой Пэт не только язычок острый, но и ушки на макушке. Она действительно стала следить за своим произношением и, оставшись одна, подолгу тренировалась, пытаясь говорить как в Лондоне. Актерам непозволительно говорить с провинциальным акцентом.

— Она в актрисы собирается, — опять пришла на помощью Тельма.

Пэт, удивленно подняв темные, безупречной формы брови, внимательно оглядела будущую звезду с головы до ног.

— Если бы мне платили по фунту за каждую девушку, желающую стать актрисой, которых я перевидала на своем веку, я давно была бы миллионершей.

— Но я серьезно хочу стать актрисой!

— Все так говорят, детка.

Мэри решила про себя, что ей вряд ли удастся подружиться с Пэт, ну и ладно. Дружить она будет с Тельмой, а от Пэт можно многому научиться.

— А что ты делаешь у себя в клубе? — спросила она.

— Танцую.

Ясно, с облегчением подумала Мэри. Пэт, конечно, девушка эффектная, но довольно вульгарная. В ней есть что-то вызывающее. И она очень сексапильна. Мне как раз этого и не хватает.

— Ты думаешь туда вернуться?

— Моя работа ждет меня, — улыбнулась Пэт так заразительно, что обе девушки тоже заулыбались. — Дело в том, что папаша будущего младенца — хозяин нашего клуба.

В ту ночь, лежа в уютной постели и прислушиваясь к легкому дыханию лежащей рядом Тельмы и тихонько посапывающей возле шкафа Пэт, Мэри обдумывала услышанное сегодня на кухне. Пэт права, решила она. Каждый получает то, что хочет. Во всяком случае, она и я. А вот Тельма не сможет получить то, что ей хочется.

Мэри поправила под головой подушку и свернулась калачиком. «Это» отправится к людям, которым оно нужно, которые будут его любить. Я все равно не смогла бы его полюбить. Я не хотела, чтобы «это» появилось, его отец — незнакомый мне человек, которого я даже узнать не смогла бы. За что мне это наказание? Я его не заслужила. Неужто ее настигла кара безжалостного Бога ее родителей? «Ты в меня не верила? Так я тебе покажу, как страшен мой гнев. От него никуда не спрячешься?» Слезы градом полились у нее из глаз. Зарывшись лицом в подушку, она тихо плакала, пока ее не одолел сон.


— Ну, как она тебе? — спросила утром Пэт Тельму, когда Мэри пошла в ванную. — По-моему, любопытная девчонка. Видать птичку по полету. Но, конечно, сущее дитя. То Алису в Стране чудес изображает, то Бетт Дэвис из себя строит. Похоже, в ней действительно есть актерские задатки! И идей каких-то нахваталась…

— Она, по-моему, ужасно переживает то, что с ней произошло, — тихо ответила Тельма. — Для нее это такой шок! Она вчера полночи проревела. А насчет идей — вряд ли она много успела нахвататься. Она же в Лондон только в июле приехала.

Пэт рассмеялась.

— Ну, для трех месяцев и этого достаточно. Тоже мне — ягненок невинный!

Тельма неприязненно поджала губы.

— Я, по крайней мере, знала, на что шла, когда переспала с Кевином, ты со своим Салимом несколько месяцев прожила, во всяком случае, мы знаем, кто отцы наших детей.

Пэт нахмурилась.

— Ты права. Я, конечно, тоже, бывало, надиралась и теряла над собой контроль, но все же знала, кто меня трахает.

— И к тому же она еще такая маленькая! Хоть и напускает на себя взрослый вид. Я на ее месте просто не знала бы, куда податься. И в девятнадцать-то забеременеть — кошмар, а в шестнадцать… К тому же она сирота. Ее тетка воспитала, старая дева.

— Обычная история: невинный всегда платит за виноватого, — цинично заметила Пэт.

— Ты с ней помягче, — робко попросила Тельма, которой не приходило в голову воспользоваться правом самого долгого пребывания под крылышком сестры Блэшфорд, чтобы навести свои порядки.

У Пэт характер был совсем другой. Она всегда любила командовать.

— Надо смотреть фактам в лицо, детка. Пусть ей всего шестнадцать, но она далеко не дурочка. Она ведь нашла дорогу сюда, так? Значит, котелок у нее варит. Заметь, что она сюда явилась по своей воле. Тебя сюда дрожайшая мамаша загнала. Я тут оказалась, потому что так мне выгодно. А Мэри кто сюда гнал? Она ведь у нас сиротка, так? Почему же она не пошла в какой-нибудь приличный приют для матерей-одиночек, где бы ей дали на размышление полтора месяца, чтобы решить, оставит она ребенка себе или нет? А раз ты, душка, прикатила сюда, значит, уже продалась с потрохами и нечего лапшу на уши вешать и рассказывать про слезы в подушку и прочую дребедень. Если под этой крышей и затесался невинный ягненок, так это ты. Других нету.

Тельма не стала спорить. Все равно Пэт ничего не докажешь. Кроме того, в глубине души она и сама подозревала, что новенькая была вовсе не так проста и так же, как Пэт, была на все готова ради достижения своей цели. Но она хотя бы не выдумывала всяких несуразиц и не пыталась оправдать себя, как многие девчонки, которых перевидала Тельма за пять месяцев, проведенных в этих стенах.


Тем же утром доктор, — его имени никто не знал, обращались к нему только так: «доктор», внимательно осмотрел новенькую. Она восприняла это как очередное унижение, попытку разрушить стену отчуждения, которую она пыталась воздвигнуть между собой и внешним миром. Одеваясь после осмотра за ширмой в кабинете сестры Блэшфорд, она дала себя четыре клятвы:

никогда не пить джина и вообще ничего спиртного;

никогда не позволять притрагиваться к себе ни одному мужчине, если она будет хоть капельку нетрезвой или будет не вполне отдавать себе отчет в том, что она делает;

она всегда будет отдавать себе отчет в том, что делает;

она всегда будет хозяйкой своей жизни.

Доктор объявил, что она вполне здорова и плод развивается нормально. Кровяное давление в норме, гемоглобин тоже. Если все будет в порядке дальше, ребенок появится на свет примерно двадцатого апреля. Врач разрешил Мэри работать на гардинной фабрике и предупредил, что осмотры будут повторяться ежемесячно, а когда до родов останется два месяца — каждую неделю. А пока за ней присмотрит опытная сестра Блэшфорд.

— Значит, годна для работ в соляных шахтах, — мрачно пошутила Пэт, когда Мэри вошла в комнату.

— Говорит, здоровье у меня отменное.

— Про меня он то же самое сказал.

— Он хороший врач, — мягко, как всегда, запротестовала Тельма. — Он очень внимательно ко мне отнесся, когда у меня начался токсикоз.

— Как ему не быть внимательным, дуреха! Ведь если ты потеряешь ребенка, он лишится своего куша. Думаешь, он из милосердия тратит на нас время? Мамаша Блэшфорд щедро с ним делится. И не только наличными. Кое-чем еще.

— Будет тебе, Пэт, — опять попыталась остановить ее Тельма, которая во всем видела хорошую сторону.

— А ты откуда знаешь? — полюбопытствовала Мэри.

Ай да Мэри, отметила про себя Пэт. Как всегда, зрит прямо в корень. Не то, что миротворица Тельма, которую мамочка приучила пользоваться одними приятными словечками. Эта штучка знает, что к чему.

— Я специально поинтересовалась.

— Откуда такая уверенность, если ты своими глазами не видела? — допытывалась Мэри.

Пэт широко улыбнулась.

— Однажды он пришел меня осмотреть. Когда осмотр закончился, я оделась и вышла, но на лестнице вспомнила, что хотела попросить у него слабительное, и вернулась. Видно, не закрыла дверь как следует, потому что не успела коснуться ручки, как она отворилась. Эта парочка стояла в углу обнявшись. Он лапал ее за ягодицы и облизывал ей шею. А она щупала его яйца.

— Пэт, ну что ты в самом деле, — закрасневшись, промямлила Тельма.

Пэт не обратила внимания на упрек.

— Вот так вот, детка. И ничего особенного тут нет. Везде так. Люди трахаются, и этого у них не отнимешь. Ой, умираю, хочу курить.

Сестра Блэшфорд строго запрещала курить в своей обители, но для Пэт правила существовали лишь для того, чтобы их нарушить.

— Где мамаша Блэшфорд? — спросила она.

— Ушла, — ответила Тельма.

— Порядок. Мэри, умничка, открой окно.

Пэт зажгла сигарету, глубоко затянулась и блаженно зажмурилась, задержав дым.

— А твои родители знают, что ты здесь? — спросила Мэри.

Пэт рассмеялась.

— Ты напомнила мне юность. Первый раз я влетела, когда мне было пятнадцать. — Она опять засмеялась, заметив, как вытянулось от удивления лицо Мэри. — Да, я уже второй раз влипаю. А тогда мне было столько, сколько тебе. И я написала домой, мол, нельзя ли мне приехать рожать? И получаю ответ: «Любишь кататься — люби и саночки возить». С тех пор я туда ни ногой. И вряд ли моя мамочка сильно по мне скучает. А твоя что?

— Моя умерла.

Ложь, повторенная множество раз, уже начинала ей самой казаться правдой.

— И больше у тебя никого нет?

— Больше никого.

Пэт улыбнулась.

— Может, оно и к лучшему.

На следующий день у Тельма опять опухли суставы. Сестра Блэшфорд осмотрела ее и велела не вставать с постели два дня. Мэри было поручено на выходе взять на себя обязанности по дому.

Пэт, у которой был волчий аппетит, не могла нахвалиться ее стряпней.

— Какого черта тебе идти на сцену, если ты так здорово готовишь? Если хочешь, я устрою тебя в один чудный ресторанчик.

— Нет, спасибо.

— Помешалась на этой сцене, да?

— Это единственное, чем я хочу заниматься. Потому и в Лондон приехала. Чтобы поступить в актерскую школу.

— Это, между прочим, денег стоит.

— Знаю.

— И как же ты надеешься выйти из положения?

— Всеми правдами и неправдами. Как ты стала танцовщицей?

— У меня там подружка работала, она шепнула, когда у них образовалась вакансия. Я пришла на просмотр, показалась, и меня взяли.

— Ты училась на танцовщицу?

Пэт усмехнулась.

— Случай не представился. Но это и не важно. Тут главное — ноги, чтобы подлиннее и покрасивее.

Пэт задрала ногу. Она была очень длинная и изящная.

— Я сейчас, конечно, раздалась, но ничего, вес я сброшу. Кстати, запомни мой совет. Не разрешай бинтовать грудь после родов, чтобы молоко остановить. А то сиськи обвиснут. Лучше таблетки принимай. В прошлый раз я была в доме матери и ребенка от какой-то церковной организации. Там заправляла одна старая крыса, которая всех нас терпеть не могла просто потому, что мы молодые и здоровые. И к тому же грешницы. Мы ложились в постель с мужчинами, с которыми не состояли в законном браке. Господи, да тут просто рай по сравнению с той дырой! В общем, нам на каждом шагу давали понять, что мы недостойны человеческого обращения. Всячески старались унизить. А хуже всех была эта мерзкая врачиха. Знаешь, что она сделала с одной девчонкой? Спеленала ее после родов как мумию, и когда повязки сняли, у нее титьки были как у восьмидесятилетней старухи. Никакой нормальный мужик не захочет за такие подержаться. Я как только увидела, что эта стерва натворила, запретила ей подходить ко мне. Сама справлялась со своими проблемами. Не думаю, что мамаша Блэшфорд дойдет до такой мерзости, но в случае чего имей твердость сказать «нет». У тебя такие славненькие зайки, надо их поберечь. Всегда носи бюстгальтер и обязательно хороший. Я свой даже на ночь не снимаю.

Взгляд Пэт остановился на морковного цвета волосах Мэгги.

— Это безобразие надо привести в порядок. Косички придают тебе глуповатый вид. Если хочешь, могу тебя подстричь. Я два года училась у хорошего парикмахера в Вест-энде. — На ее губах заиграла ехидная улыбочка. — Правда, все равно потом воспользовалась фальшивой бумажкой об окончании курсов. У меня был приятель, который мог подделать что угодно. Но стричь я здорово насобачилась, хотя первые полгода только пол подметала в этом салоне.

— Как ты думаешь, — задумчиво спросила Мэри, — на фабрике знают, кто мы такие?

— Только хозяин, еще один милок мамаши Блэшфорд. Ему постоянно нужна рабсила, а беременные бабы смирные, сидят себе за машинкой и сидят, вкалывают. У него всегда их полно. Мы в этой куче не выделяемся.

— А работа тяжелая?

— Да нет. Тебе покажут, как обращаться с машинкой. Через неделю привыкнешь как миленькая.


Первый день на фабрике тянулся для Мэри бесконечно долго.

Работа начиналась в восемь, но для питомиц сестры Блэшфорд делали поблажку, они являлись на полчаса позже. Мэри указали на место за длинным столом, на котором стояли большие фабричные швейные машины. К счастью, Пэт оказалась рядом. По правую руку от Мэри села инструкторша. Весь первый день Мэри отрабатывала строчку и училась подрубать дешевые занавески. На другом столе искусные закройщицы резали заготовки всевозможных фасонов. Они работали и с шелками, и с парчой, и с бархатом, но Мэри, как ученице, давали в работу только простое полотно.

— Ты не поверишь, сколько дерут за эту красоту, — сказала Пэт, нашивая на атласную гардину бархатную тесьму.

— Фунтов пятьдесят?

Пэт зашлась от смеха.

— Больше пяти сотен!

— Сколько?

— Смотри, не упади, держись за стул. В универмаге «Хэрродс» или у какого-нибудь модного дизайнера за эти штучки возьмут никак не меньше. А пара гардин из итальянского шелка обойдется не дешевле тысячи фунтов — это за самые узкие и короткие. А те, что ты сегодня подрубала, идут по пять фунтов за ярд оптом!

Мэри начинала осознавать, насколько же она невежественна, и старалась держаться поближе к Пэт. Тельма не знала и сотой доли того, что было известно Пэт, да и откуда ей, провинциалке, было все знать? Она из своего Вудфорда и не выезжала никуда, пока не оказалась в Брикстоне. А Пэт даже за границей была, летала в Испанию и Италию, в отпуск с любовником, тем самым хозяином клуба, где она работала. Сам он был родом из Алжира и обещал ее туда свозить после того, как будет улажено это маленькое неудобство.

— Он не хотел, чтобы я избавлялась от ребенка, — рассказывала Пэт, когда они, выключив свет, улеглись в свои постели. — У них по религии не полагается. Он хотел его усыновить. — Она хмыкнула. — У всех свои причуды, как говаривал мой дружок-американец. Сержант Воздушных Сил. — Пэт вздохнула. — Хороший был парень, щедрый. Увы, ему пришлось отправляться восвояси, к жене и детишками. Салим по сравнению с ним скуповат, ну да ладно, бывает хуже. Хотя, конечно, я могла бы себе и кого получше отхватить…

7

Ребенок Тельмы родился холодным декабрьским днем. Мальчик. Больше о нем они ничего не узнали. Тельма так его и не увидела. Роды протекали тяжело, потому что у Тельмы был узкий таз. Как только обрезали пуповину, младенца тут же унесли, а она плохо соображала, потому что ее накачали обезболивающими, к тому же она очень ослабела. Через полчаса после того, как малыш появился на свет, его уже унесли из дома. Тельма в это время лежала на хирургическом столе. Пэт и Мэри были на фабрике. Вернувшись вечером, она захотели повидать Тельму, но сестра Блэшфорд не разрешила. Тельма спит, сказала она; ей пришлось много потрудиться, надо восстанавливать силы.

Ужинали они молча. Пэт покинула ее обычная болтливость. На лице появилось мрачное выражение. Мэри не приставала с расспросами. Она чувствовала, что обе они думают об одном и том же: о том, что ждет их впереди.

Утром они снова справились насчет Тельмы. Им ответили, что роды были сложные и она все еще отдыхает. Может быть, вечером к ней пустят, если у нее прибавится силенок.

Когда они наконец смогли увидеть Тельму, она лежала совсем не похожая на себя прежнюю, без всяких признаков живота и прочего, что связано с материнством, опухшая от слез, потерянная. Пэт без улыбки сказала:

— Это, конечно, паскудство, детка, но тебе ничего не остается, как забыть обо всем.

— Я его так и не увидела, — всхлипнула Тельма. — Меня чем-то накачали, я в отключке была, и его унесли. Я слышала, как он кричит. Так беспомощно… А у меня такая слабость была — головы не поднять… Отдайте мне моего ребенка… Если бы я знала, ни за что бы сюда не пришла… Отдайте мне моего маленького…

Сестра Блэшфорд, которая привела их к Тельме, поспешно вывела их прочь.

— Тельме пришлось много потрудиться, — елейным голоском приговорила она. — Немудрено, что она так возбуждена. Через пару дней придет в норму. Так всегда бывает. Можете мне поверить. Уж я-то знаю.

— Вовсе не всегда так бывает, — резко сказала Пэт, поднимаясь по лестнице. — Я знаю одну женщину, которая побывала здесь несколько лет назад. Она меня сюда, собственно, и пристроила. Так вот, она рассказала, что вместе с ней жила одна крошка, которую любящая мамашка толкнула в лапы сестре Блэшфорд, а ей ужасно хотелось оставить ребенка. Ей, конечно, не дали. Так она вернулась домой и сунула голову в газовую духовку. Так что не каждому слову, которое здесь услышишь, надо верить, детка. Добрых семьдесят пять процентов из того, что тут болтают, — вранье. Люди на все готовы, чтобы урвать свой кусок пирога, а мамаша Блэшфорд — больше всех.

Десять дней спустя Тельма, бледная, осунувшаяся, покидала Пемберли-клоуз. Она казалась удивительно маленькой. И резко изменившейся. Ее прежняя кротость и доброжелательность исчезли. Нельзя сказать, чтобы она обозлилась, но как-то почерствела, посуровела.

— Будь осторожна, береги себя, — сказала она, обнимая на прощанье Мэри. А Пэт сказала так: — Тебе мне нечего сказать, ты и сама все знаешь. — И задрожавшим от слез голосом добавила: — Жаль, что я не знала всего этого раньше.

— Такси ждет, — поторопила ее миссис Блэшфорд.

— Я отнесу сумку, — вызвалась Пэт, которая никогда не предлагала помощи, разве что в форме совета.

— Я сама отнесу, — сказала сестра Блэшфорд.

— Вот чертовка, — прошипела Пэт, когда хозяйка вывела Тельму за порог. — Я хотела подсмотреть, сколько эта старая кошелка отстегнет Тельме. Пока что она денег не отдала, я спрашивала. Небось даст, только когда девочка уже в машине будет сидеть.

И действительно, они увидели, как Тельма села в такси и сестра Блэшфорд протянула ей сумку, а потом сунула руку в карман.

— Сейчас конверт достанет, — сказала Пэт. — Вот стерва! Все-то у нее продумано!

— А тебе-то какое дело до того, сколько она даст Тельме?

— Здрасьте! Я же должна знать, сколько запрашивать, глупышка! Не забудь, мы же продаем наших собственных детей! Людям, которые отчаялись завести собственных и ужасно хотят их заполучить. Знаешь, сколько эта грымза зашибает? Тыщи! А нам отколется какая-нибудь жалкая сотняшка. Салим сказал, что эти деньги пойдут мне на булавки, так что я собираюсь урвать как можно больше!

— Сестра Блэшфорд не станет с тобой связываться, заплатит как следует.

— Пусть даже не вздумает меня надуть. А что ты собираешься делать со своими бабками?

— Буду на них жить, пока не поступлю в театр.

— Тогда постарайся побольше из нее выколотить. Не дай себя обдурить. Она на нас наживается, что же нам-то задарма пахать. Я меньше пяти сотен не возьму.

Эта цифра ошеломила Мэри. Она рассчитывала фунтов на пять-десять. Раз так, решила она, надо обязательно узнать, сколько получит Пэт, и требовать не меньше половины этой суммы. Она, конечно, не может рассчитывать на всю сумму, ей далеко до Пэт, она не обладает такой цепкостью и хваткой. Но со временем научится. Спасибо, есть у кого учиться. Смотри, как поступают умные, опытные люди, говорила она себе.

В тот же день к ним поступила новенькая. Жизнерадостная толстушка-ирландка восемнадцати лет по имени Эйлин. Она ждала ребенка в конце февраля. Она забеременела от сторожа в больнице, где работала кухаркой. Поскольку она была, как отозвалась о ней Пэт, проста до святости, то и не подозревала, что беременна, пока через шесть месяцев пузо у нее стало больше нее самой. К счастью, одна сестра в этой больнице была знакома с миссис Блэшфорд, и вот Эйлин оказалась в доме номер 17 по Пемберли-клоуз, где она заменила Тельму на кухне. Родителям своим насчет ребенка она, по ее словам, и заикнуться не смела. «Отец меня отдубасит, но это еще что, а как я отцу О'Каллагану на глаза покажусь, он такой лютый насчет грехов, прямо страх».

— Считай, что тут ты за все расплатишься, — посоветовала ей Пэт, которая всегда трезво смотрела на вещи. Больше она на Эйлин внимания не обращала — только зря время терять. А та с упоением скребла пол, натирала перила и стряпала, чувствуя себя вполне в своей тарелке.


В 1963 году Мэри впервые праздновала Рождество. Ее день рождения в ноябре прошел неотмеченным, но Рождество они отпраздновали как следует, хотя и не по религиозному обряду. Эйлин со своим невинным видом спросила, надо ли им идти в церковь.

Пэт взглянула на нее как на придурочную.

— Это нам в самый раз. Праздновать непорочное зачатие. В обители греха.

И все-таки в холле поставили елочку, и в сочельник все вместе стали ее наряжать, повесили стеклянные шары, мишуру и крохотные золотые и серебряные фигурки — как сказала сестра Блэшфорд, из богемского стекла. Она разрешила развесить в кухне надувные шары, и весь день слушать радио, подпевая рождественским песням, которые исполнялись непрерывно. Пришел доктор, принес индейку килограммов на восемь и бутылку шерри. Они все вмести выпили по стаканчику — ради праздника можно, — и доктор пожелал им счастья.

Мэри неохотно потягивала свой шерри, казавшийся ей слишком приторным, и даже повеселела, когда Пэт тихонько подменила свой опустевший стакан на ее почти полный. Впервые за последние месяцы у Мэри полегчало на сердце. Впервые в жизни она встречала Рождество как все люди, с этими милыми традициями и ритуалами, с нарядной елкой и даже с подарками, которые лежали под ней, дожидаясь утра.

Сестра Блэшфорд всем девушкам купила одинаковые парфюмерные наборы — мыло, лосьон, душистый тальк, но с разными ароматами. Пэт подарила Мэри книжку, о которой она страстно мечтала, прочитав рекламу в «Санди таймс», которую получала хозяйка, — учебник актерского мастерства. Эйлин тоже подарила ей книгу — биографию недавно умершей Мерилин Монро — самой любимой актрисы юной ирландки. А Мэри подарила Пэт французскую губную помаду — Пэт намекнула, что хотела бы получить эту новинку, и пополам с Пэт купили для Эйлин громадную коробку шоколадных конфет, которые та обожала. И еще втроем они купили в складчину для сестры Блэшфорд пластинку ее любимого певца — Фрэнка Синатры.

Рождественский обед готовили Мэри и Эйлин. Мэри жарила индейку, хотя никогда прежде ей этого не доводилось делать, а Эйлин готовила рождественский пудинг. За обедом им было разрешено выпить немножко белого сухого вина. Сидели до двух часов, дожидаясь речи королевы. Остаток дня провели у телевизора, не снимая цветных бумажных шапочек, лакомясь шоколадом, орешками и мандаринами. А там подошло время чая. Подали пирожки с мясом и рождественский торт. И опять смотрели телевизор до поздней ночи.


Лежа в ту ночь в постели, Мэри, чувствуя тяжесть в желудке, долго не засыпала, перебирая в памяти дни Рождества. В доме Хорсфилдов не было никакого намека на праздник: ни рождественских песен, ни жареной индейки, ни праздничного пудинга, не было ни орешков, ни бумажных шляп, ни подарков, никакого веселья, никаких игр. Ничего, кроме религиозного фанатизма. Теперь, когда Мэри познакомилась с другой жизнью, она еще раз убедилась в том, что правильно сделала, сбежав из отчего дома, хотя поначалу судьба оказалась к ней довольно жестокой. Все равно, уж лучше вынашивать этого нежеланного ублюдка, этого ребенка, которого ей сделали не спросясь, чем терпеть мертвящий холод религиозности, которым был пропитан родительский дом. Нынче в этом доме религией и не пахло, если не считать того, что утром Эйлин бегала в церковь, зато тут было тепло, тут звучал смех, тут чувствовался настоящий рождественский дух. Для человека, никогда не испытывавшего ничего подобного, это было счастливое открытие.

То ли из-за переедания, то ли из-за того, что она немного выпила, то ли из-за праздничного возбуждения Эйлин родила на две недели раньше срока, в два часа дня 27 декабря. Ребенок родился без всяких осложнений, очень быстро — через четыре часа после начала схваток. «Как орешек щелкнула», — презрительно заметила Пэт. Ребенок громко кричал, и у Мэри от этого доносящегося снизу крика сжималось сердце. Преждевременные роды застали сестру Блэшфорд врасплох. В отлаженном механизме детопроизводства произошел сбой. Все пошло наперекосяк. Это случилось в субботу, нерабочий день, поэтому Пэт и Мэри были дома. Хозяйка велела им сидеть на кухне. Зарешеченное окно кухни выходило в сад, и оттуда невозможно было увидеть подъезжающих приемных родителей и их отъезд с малышом.

— Ушлая ведьма, — зло откомментировала Пэт. — Ее ни с какого боку не укусишь.

А мне плевать, думала Мэри, я знать ничего не хочу, меня это не касается. Она старалась не думать о том, что ее ждет, не смотрела на свое полнеющее тело, не гадала, кто у нее родится — мальчик или девочка. Она еще более решительно отключилась от этих мыслей после истории с Тельмой. Но не слышать крика новорожденного малыша она не могла, родильная палата находилась прямо над их кухней. Пэт включила радио, нашла «Битлз», повернула на полную мощность — в звуках музыки крика стало почти не слышно.

В половине десятого ребенка увезли, и все вернулось в привычную колею. Сестра Блэшфорд спустилась в кухню и сказала:

— Ну вот, а теперь выпьем по чашечке чайку. И Эйлин отнесите.

— Слышали, как он плакал? — встретила их вопросом Эйлин. Похоже, она гордилась своим ребенком.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Мэри, растерявшись от ее беспечного вида. У нее из головы не выходила Тельма с ее страданиями.

— Хоть сейчас могла бы встать с койки, вот как я себя чувствую, а есть хочется прямо смертельно! Ой, вы мне бутербродик принесли, вот спасибо-то!

Ни следа слез, сожалений, печали, как всегда, ровна и жизнерадостна. Эйлин выпила две чашки чаю, куда щедро насыпала сахару, съела два толсто намазанных маслом куска хлеба и беззаботно болтала о том, что она скоренько станет на ноги и заживет как ни в чем не бывало.

— У нас, Бреннанов, насчет ребятишек всегда все шло вот как по маслу, — похвалилась она, торопливо жуя бутерброд. — У мамки нас десять штук, и все как горох из стручка высыпались. А чайку еще не осталось?

— Надо же — небо и земля! Не то, что Тельма. Как у нее все просто, — удивлялась Мэри, спускаясь в кухню с пустым подносом.

— А чего от нее ждать. Тоже мне, соль земли. Голос здравого смысла.

— А помнишь, как Тельма убивалась…

— Это из-за того, что она чувствовала на себе вину. Так или иначе она дала себя уговорить отдать ребенка. А Эйлин — католичка. Католики придут на исповедь, покаются — и привет, вся вина с них снимается. Греши дальше. Я всегда говорила, католическая церковь хитрющая…

— Эйлин не ходит к исповеди.

— Сходит. Помяни мое слово.

Через неделю Эйлин покинула дом на Пемберли-клоуз. Отправляясь оттуда на работу в другую больницу, куда ее брали по протекции сестры Блэшфорд, девушка была полна самых радужных надежд.

— В случае чего — обращайтесь ко мне, я помогу! — со смешком бросила она на прощанье подругам.

А после обеда приехала новенькая — невысокая, чернявая, розовощекая и суетливая толстушка. Из Ливерпуля. На пятом месяце беременности. Ее обрюхатил любовник, который выгнал ее из дому, потому что встретил другую, которая не ложилась с ним в постель, опасаясь забеременеть. Новенькую звали Ширли, ей было восемнадцать лет, и она болтала без умолку, даже когда легли спать и выключили свет, пока Пэт не прикрикнула на нее: «Заткни фонтан!» Только тогда наступила блаженная тишина.

И тут послышались глухие рыдания.


26 февраля был срок родить Пэт. Она уже не работала на фабрике. Неродившееся дитя начинало давать себя знать. До сих пор беременность у Пэт была совсем незаметной, даже у Мэри живот был больше. А тут ее разнесло как на дрожжах. У нее ломило спину, ее мучила изжога. Характер тоже испортился.

— Чего она бесится? — допытывалась Ширли. — Молоко скиснет.

— У нее спина болит и изжога, — объяснила Мэри.

— Не у нее одной. Тут все такие.

— Ей уже недолго ходить, потерпи.

Но и сама Мэри почувствовала облегчение, когда холодной февральской ночью ее разбудила Пэт и сказала:

— Ну все. Час избавления настал. Ступай, детка, позови мамашу Блэшфорд.

У Пэт тоже родился мальчик. Роды прошли не так гладко, как у Эйлин, но и осложнений, как у Тельмы, не было. Через семь часов все кончилось.

— Будто кита родила, — поделилась она с Мэри.

— Как ты себя чувствуешь?

— Вся разбитая. Но зато пуза как не бывало. Как только встану, начну заниматься гимнастикой. Надо форму восстанавливать. — Помолчав, она тихо спросила: — Ничего не удалось подглядеть?

— Нет. Она меня опять на кухню загнала.

— Черт побери! Ну ладно, я, по крайней мере, смогу тебе сказать, сколько она мне отвалила. Держи. — Она сунула Мэри в ладошку клочок бумаги. — Это мой номер телефона. Позвони, как сможешь, поболтаем, — шепотом сказала она и громко добавила: — Хорошо бы сейчас выпить чашечку чаю.

— Пойдем, Мэри, надо дать Пэт отдохнуть, — сказала, входя в комнату, сестра Блэшфорд. Когда дело было сделано, она старалась не оставлять девушек наедине. Безопасность прежде всего — таков был ее девиз. Слава Богу, на этот раз все обошлось без проблем. Малыш крикнул только раз, и его сразу же забрали и увезли. Мэри надеялась, что ее ребенок тоже никому не доставит хлопот.

С отъездом Пэт Мэри лишалась собеседника, потому что с Ширли разговаривать было невозможно, она произносила монологи. И еще неизвестно, что за штучка займет место Пэт. У Пэт характер, конечно, не сахар, она была и резка, и эгоистична, но с ее уходом обрывалась тоненькая ниточка, связывавшая этот уединенный дом с остальным миром. И как щедро делилась она своим жизненным опытом — благодаря ей Мэри словно университет закончила.

— Не забудь, обязательно звякни мне через пару дней, — шепнула Пэт, укладывая сумку. Она уходила во всем блеске — фигурка что надо, кожа натянута, жакет сидит как влитой, туфли на высоких каблуках, а личико — прямо произведение искусства. — Я вообще-то не поддерживаю связь с подружками по несчастью, но должна признать, ты скрасила мое существование в этой конуре. Тельма — милочка, но эти закидоны насчет вины мне поперек горла встали. Да у меня и не получалось с ней разговаривать, не то что с тобой. Ты знаешь, чего хочешь, и не выпендриваешься. Не строишь из себя невесть что. — Пэт невесело усмехнулась. — С годами это пройдет. Надеюсь, твои мечты сбудутся. Но имей в виду, детка, тебе придется для этого постараться. Под лежачий камень вода не течет. Надо пошевелить задницей. Бери пример с меня!

Пэт была права. Ей пришлось проделать большой путь. Это заняло у нее семь лет. Интересно, где я окажусь через семь лет, в семидесятом году, подумала Мэри. Скорее всего уже в Голливуде.

— Теперь твоя очередь, — напомнила Пэт. — Работать тебе осталось неделю, потом пару месяцев посидишь дома, и тогда пробьет час твоего освобождения.

— Такси ждет! — объявила сестра Блэшфорд.

— Я готова, — откликнулась Пэт, подхватывая новенький чемодан.

— Ну, пока, детка! — сказала она Мэри, приветственно поднимая руку. — Не могу сказать, что приятно провела время, но рада, что познакомилась с тобой.

— Я тоже рада. Удачи тебе, Пэт.

Мэри искренне горевала, расставаясь с Пэт. Хотя они не понравились друг другу с первого взгляда, вскоре почувствовали взаимную симпатию. Пэт заражала Мэри уверенностью в себе. Теперь, когда с каждым днем ее тело становилось все более чужим и безобразным, когда ее стали одолевать боли и неприятные ощущения, Мэри вдруг почувствовала себя такой же растерянной, как в день своего прибытия в Брикстон. Ближайшее будущее казалось мрачным — за ним не виделось никакого просвета.


После обеда явилась новенькая. С полудюжиной чемоданов. Ее звали Беверли. Платиновая блондинка с уложенными парикмахером волосами, одетая с иголочки по самой последней моде. Ее соседкам не доводилось видеть такой одежды, специально сшитой для будущей мамы; сами они носили простые цветастые халаты, купленные из заработанных на фабрике денег. Беверли выглядела шикарно: черные шелковые брюки со шнуровкой вместо молнии, ярко-красный с золотом жакет из китайского шелка с широкими рукавами и воротником-стойкой, черные замшевые туфли наподобие балетных тапочек с бархатными шнурками. Прическа у нее была как у Мерилин Монро в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок». Ей исполнился двадцать один год, рожать предстояло через семь месяцев, и она утверждала, что состоит в браке, но муж оставил ее, узнав, что она беременна, и к тому же ей пришлось уйти с работы, потому что беременных в манекенщицах не держат.

У Беверли была привычка при каждом удобном случае полировать широкий золотой браслет на запястье и громадный бриллиантовый солитер, который, будь он настоящим, обеспечил бы ей пребывание в самых дорогих заведениях для будущих мам, причем не единожды, а в течение всей жизни. С лица ее не сходила брезгливая мина: приподнятые бровки и раздутые ноздри ясно давали понять, что их обладательница привыкла к лучшим условиям. Беверли внимательно пощупала постельное белье, принюхалась к запахам в ванной, на виду у всех демонстративно распаковала чемоданы, набитые дорогим барахлом, и за ужином, поджав губки, отказалась от пирога со свининой, достала привезенную с собой отварную курицу и расправилась с ней, жадно разрывая на куски пальцами и заедая салатом, который собственноручно приготовила для себя. За едой она рассказывала о своей блестящей, полной событиями жизни.

— С места не сойти, если она хоть словечко правды сказала, — шепнула Ширли, когда Беверли заперлась в ванной. — «Фу, даже душа нет, что за дыра!»

— Каждый по своему решает свои проблемы, — рассудительно ответила Мэри, хорошо усвоившая этот урок, общаясь с соседками по комнате.

— Да чего она нам лапшу-то на уши вешает? — не сдавалась Ширли, по обыкновению не дожидаясь ответа на свой вопрос. — Ставит из себя незнамо что! А на нас плюет! Ишь ты — замужем она! Да если она замужем, то я невеста Пола Маккартни!

Впервые за все время пребывания у матушки Блэшфорд Мэри захотелось, чтобы время побежало быстрее. После отъезда Пэт оно будто остановило свой бег, замерло на месте, словно та знала, как погнать его вскачь. С Тельмой тоже было тепло и уютно. Даже Эйлин была неплохой соседкой, она вносила в их жизнь веселье, да и Ширли можно терпеть, когда она дает отдых язычку, но Беверли просто невыносима. Вдобавок она не ходила работать на фабрику, видно, у нее водились деньжата и было чем платить за стол и кров.

— Куда уж такими ручками занавески шить! — язвила Ширли. Пальцы у Беверли были длинные, тонкие, ногти она то и дело покрывала свежим слоем лака. Она сообщила соседкам, что миссис Блэшфорд щедро заплатили за ее пребывание, поэтому работать нет необходимости, и что у нее особые причины пользоваться услугами именно этого заведения. Даже последовал намек на то, что в этом заинтересована некая важная особа.

— Интересно, кто это может быть? — спросила Ширли.

— Да уж, верно, некто достаточно богатенький, чтобы подмазать сестру Блэшфорд, — ответила Мэри, припомнив, что говорила ей Пэт. — Или влиятельный.

Таинственный Некто звонил Беверли каждую неделю. Единственный телефонный аппарат стоял в личной гостиной миссис Блэшфорд. Сама она могла также взять трубку в себя в спальне. К удивлению девушек, хозяйка разрешила Беверли пользоваться ее телефоном.

— Кому же это она названивает? — все больше любопытствовала Ширли.

— Денежному мешку, — отвечала Мэри. — Деньги звон любят.

Она тоже однажды позвонила, только не от миссис Блэшфорд, а из телефонной будки. Это было в субботу утром, когда она отправилась за покупками. Женский голос на другом конце провода холодно ответил, что по данному номеру никакой Пэт не живет. «Вы уверены? — переспросила Мэри. — Она сама мне дала этот номер».

Женщина рассмеялась.

— Дала, да сплыла.

Значит, Пэт переехала в другое место. Вернее, ее выгнали. Она всегда втайне этого опасалась, хотя изо всех сил старалась скрывать. Такое могло случиться с кем угодно, только не с ней — так она думала.

А оно возьми и случись. Салим не стал ее дожидаться. Понятно, почему он сказал, что она может забрать себе все деньги, которые тут получит. Пэт интуитивно чувствовала, что он так сказал не случайно. Он любил женщин. Пэт просто была последней в длинном-длинном ряду. «Его девиз: разнообразие украшает жизнь, — сказала она однажды Мэри во время беседы по душам. — Он себя не ограничивает. Но если он при мне что-нибудь такое себе позволит, пусть побережется». Это было сказано с улыбкой, в виде шутки, с явным расчетом на то, что такого не может быть никогда. Ах, Пэт, Пэт… Грустное известие огорчило Мэри до глубины души. Она так ждала возможности поболтать с подружкой, а вместо этого ее будто обухом по голове хватили.

Она вернулась на Пемберли-клоуз в грустном настроении. Выложив на кухне покупки, она поднялась наверх переодеться в неизменный халат и застала там Беверли, натиравшую свое еще изящное тело кремом.

— И что это нам даст? — язвительно спросила Мэри.

— Как что? — с гримаской легкого презрения к ее невежеству ответила Беверли. — Снимет следы растяжения. В моей профессии это просто немыслимо, кожа должна быть идеально гладкой.

— Понимаю. Твоя профессия — это ведь та, что самая древняя?

Это была оплеуха в духе Пэт.

Едва Мэри успела прикрыть за собой дверь, как ей в спину полетело что-то тяжелое. Вот-вот, подумала Мэри с мстительной улыбкой, давай, бей хозяйскую посуду.

Готовя ужин — треску в чесночном соусе, — Мэри вновь с тоской вспоминала Пэт. Была бы она здесь — мигом поставила бы эту шлюху на место. В ту же секунду Мэри поняла, что и ей самой удалось это сделать, уроки Пэт не прошли даром. Раз уж Пэт нет рядом, — а Мэри изо всех сил желала, чтобы Пэт везде было хорошо, — придется ей самой держать оборону. И кажется, это у нее сегодня получилось.

Пэт не выходила у нее из головы, и в течение нескольких дней она не переставала надеяться, что подруга каким-то образом даст о себе знать. Но Пэт так и не объявилась. Ну что ж, решила она наконец, Пэт ведь сама часто мне повторяла: «Не плачь над разбитым горшком».


Срок, назначенный доктором, пришел и миновал, а роды не начинались. «Хватит ему расти, а то не разродишься. Будем вызывать искусственные роды».

От страха ее забила дрожь, так что сестра Блэшфорд ввела ей транквилизатор. Через полчаса отошли воды. Больно не было. У Мэри было ощущение, будто она парит в воздухе.

В ту же ночь, около двенадцати, она проснулась от резкой боли в спине и желания пойти в туалет. Сходя с унитаза, Мэри заметила кровь. Господи, подумала она, холодея от страха, началось! Она на ватных ногах прошла в спальню и нажала кнопку звонка. Через несколько секунд появилась сестра Блэшфорд.

— Надо спуститься в родильную.

Ширли спала как убитая и не шелохнулась, зато Беверли продемонстрировала свое неудовольствие жалобными вздохами. «Поздравляю, — тихо сказала ей Мэри, — ты от меня избавилась. У тебя еще все впереди…» А у меня начинается последний и самый трудный акт, подумала она про себя.

Лежа на жесткой неудобной кушетке в родильной палате, заставленной белой мебелью и хромированной аппаратурой, пропитанной запахами хлорки и хозяйственного мыла, она почувствовала, как в ней растет и становится невыносимой боль. Неведомая сила вдруг овладела ее естеством, заставив натужно сжаться.

— Нет, нет, тужиться еще рано! — скомандовала сестра Блэшфорд.

— Но у меня само получается! — через силу выговорила Мэри. Потом в предплечье вошла игла и все исчезло. Но ненадолго. Придя в себя, она увидела, что часы на стене показывают восемь. Тут-то и началась настоящая боль. Ее затошнило, сестра понесла ей таз… Но самое ужасное — это все-таки боль, как будто чьи-то руки выворачивали ей нутро.

— Боюсь, роды получатся затяжными, — раздался чей-то голос у нее над головой.

Мэри потеряла счет времени, единственной реальностью оставалась дикая боль, которая вымотала ее до полусмерти. Будто со стороны она услыхала свой плач и жалобы на то, что не может справиться с собой.

— Ничего, — успокаивающе ответил тот же голос. На этот раз она узнала его — он принадлежал доктору. — Ничего, просто ты устала. Но скоро все кончится. Потерпи.

Глаза, залитые слезами и соленым потом, почти ничего не видели. Она едва разобрала цифры на часах: стрелки показывали два. За окном было светло. Стало быть, день. А все это началось, когда еще не было двенадцати ночи. Сколько же это может продолжаться? На этот раз, когда ей опять подперло, разрешили тужиться.

— Так, хорошо! Давай, тужься изо всех сил! Умница! Теперь дыши легонько, как я учила, как собачка пыхтит, ну-ка — вот-вот! Когда начнется следующая схватка, тужься сильней.

Она послушно выполняла все команды, дышала и ревела как зверек, так что горло начало саднить.

— Ну вот, еще чуть-чуть! Еще пару раз! А теперь как следует потужься!.. Хорошо, хорошо!.. Сейчас опять будет схваточка… Так! Давай, тужься как можно сильней!

Вдруг боль резко оставила ее. Тело освободилось от бремени. Будто сквозь туман она услышала слабый крик, но, может быть, это ей только показалось. Она лежала обессиленная, полумертвая. Отвернувшись от людей, которые хлопотали возле нее, Мэри закрыла глаза, чтобы отрешиться от происходящего, не вникать в смысл доносящихся до нее слов. «Это» ушло от нее, с «этим» покончено. Теперь она свободна. Из глаз ее потекли слезы облегчения.

Она слышала, как хлопнула дверь, потом голос доктора: «Хорошо, теперь надо избавиться от плаценты…» Мэри почувствовала, как чьи-то руки массируют ей живот, потом что-то болезненно отделилось от ее тела.

— Молодец, — сказал доктор. И добавил: — Ты славно потрудилась и заслужила хороший отдых. Сейчас придет сестра и поможет тебе. — Доктор сделал паузу: — Между прочим, это была девочка.

Она кивнула, не открывая глаз, и провалилась в глубокий сон.

Мэри проснулась с желанием съесть горячие гренки с маслом и выпить чашку чаю. Ширли принесла ей то и другое.

— Я сегодня шеф-повар и судомойка, — объявила она и, всплеснув руками, воскликнула: — Ну ты гляди!

— Что такое?

— Ты бы себя видела! Первый класс!

— И чувствую себя так же. А вот видела бы ты меня вчера! Представляю, что был за видок! А уж натерпелась я — легче было бы помереть!

— Неужто так тяжко было?

— Да уж, несладко, — ответила, дернув плечом, Мэри, а про себя подумала, что словами этого все равно не опишешь.

— Жаль, что не я отстрелялась. Мне еще до первого июня маяться. Торчать тут с этой Беверли. Это почище, чем слушать Мика Джаггера.

Ширли его терпеть не могла, она была поклонницей «Битлз».

— Я, правда, стараюсь с ней без особой нужны не встречаться…

Девушка явно соскучилась без собеседников и пыталась вознаградить себя за вынужденное молчание.

— Бедняжка, — посочувствовала ей Мэри, радостно предвкушая дни, которые ей предстояло провести в одиночестве. Их она считала наградой себе за пережитые муки. По совету Пэт она приготовила себе для этого случая книг. И теперь попросила Ширли принести их, когда у нее будет время.

— Хочешь, я тебе свой транзистор принесу? — щедро предложила Ширли.

— Спасибо, не надо. Хочу полежать в тишине и почитать.

Ей разрешили встать на четвертый день, но тут же началось кровотечение, и ей пришлось лечь опять. Вызвали доктора, он сказал, что ничего серьезного нет, но нужно полежать не меньше пяти дней. Мэри с удовольствием подчинилась. Она наслаждалась непривычной роскошью отдыха в постели с книжкой в руках. И много спала.

— А это нормально — так много спать? — спросила она сестру Блэшфорд, которая пришла, чтобы измерить пульс и температуру.

— Абсолютно нормально. Организм восстанавливает силы после тяжелой физической работы. От тебя потребовалась очень большая отдача. И психические затраты были велики. Сон приводит тебя в норму. Сон и хорошее питание.

Сестра Блэшфорд не скупилась на еду. И не делала попыток бинтовать ее ставшие огромными, как у Мей Уэст, груди. Только время от времени давала какие-то таблетки.

— Это чтобы молоко перегорело, — объясняла она.

Таблетки сделали свое дело. На двенадцатый день Мэри восстановила свой 42-й размер. Ей разрешили сесть в кресло.

Утром в день отъезда ее осмотрел доктор и велел месяца через полтора показаться врачу. Он дал ей адрес клиники, куда надо обратиться, и сказал, что обо всем договорился с доктором Раджибом. Консультация обойдется недорого. Доктор сказал, что состояние ее здоровья превосходно, пожелал удачи и ушел.

— Готова? — спросила сестра Блэшфорд, входя в комнату.

Нет, хотелось закричать Мэри, нет, не готова! Ей вдруг стало безумно страшно покидать этот уютный мир. Нет, не теперь, теперь мне не хочется отсюда уходить. Здесь мне так покойно, безопасно. А кто знает, что ждет меня за порогом?! Невероятно: то, что раньше казалось вынужденным убежищем, где ей приходится накапливать неприятный, но неизбежный опыт, теперь воспринималось как блаженное бегство от жестокой реальности. Даже работа на гардинной фабрике вспомнилась с удовольствием: голова была свободна, можно было мечтать, о чем хочешь. Рядом находилась Пэт, в кармане бренчали деньжата, в чистой комнате ждала удобная постель, всегда к услугам первоклассное медицинское обслуживание, вкусная еда. Теперь даже о родах было нестрашно вспоминать.

И вот ничего этого не будет. Она окажется одна-одинешенька. Даже без Рини и Дорри. Переехав в Брикстон, она прервала с ними связь. Сестра не поощряла общения с внешним миром. Надо будет написать Рини, подумала Мэри, поблагодарить за помощь. Все-таки это она помогла мне найти этот благословенный уголок.

Единственным человеком на всем свете, с которым Мэри поддерживала связь, была мисс Кендал. Она писала ей лживые жизнерадостные письма, указывая адрес «очень почтенного пансиона», где она якобы снимала комнату, что имело очень приблизительное отношение к действительности.

Мысль о том, что в эту минуту ей нужно будет проститься с этим уютным гнездышком и оказаться один на один с жестоким холодным миром, вызвала у Мэри панический ужас. Ей захотелось умолить хозяйку не гнать ее, оставить кухаркой, уборщицей, кем угодно, только не гнать прочь. «Это» никак не хотело выходить на свет Божий, вдруг подумала она, так и мне не хочется покидать это теплое, безопасное, уютное гнездышко…

Но «это» было не в силах заставить события развиваться по своему желанию, и она не может. Пришел час выходить в большой мир.

— Вот возьми. — Сестра Блэшфорд протянула ей белый конверт. — Это знак признательности благодарных тебе людей.

Мэри вспомнила совет, который дала ей уезжая Пэт, вскрыла конверт и пересчитала деньги. Бумажки были довольно замусоленные. Двести фунтов. Она подняла удивленные глаза на миссис Блэшфорд.

— Обычная для таких случаев сумма, — ласково сказала та.

Интересно, правда ли это, подумала Мэри. Но это было больше, чем она ожидала. Теперь она была материально обеспечена на некоторое обозримое будущее.

— Спасибо, — поблагодарила она, пряча конверт. Одну фунтовую бумажку она переложила в кошелек. Мне здорово повезло, говорила она себе, обрадованная неожиданно свалившейся на нее удачей. Пойди я в один из этих официально зарегистрированных приютов, мне бы ни гроша не обломилось.

Сестра Блэшфорд подыскала ей временное пристанище. Она знала, что Мэри не вернется в Кэмден-таун, и в отличие от других ей просто некуда податься.

— Одна моя бывшая пациентка сдает у себя в доме комнаты за очень умеренную плату. Это на север от реки, недалеко от того места, где ты жила в октябре. Ты в Белсайз-парке никогда не была?

— Нет.

— Это к северу от Кэмден-таун, ближе к Хэмпстеду. Очень милый район Лондона, там есть, что посмотреть. Если не захочешь, можешь не ехать, но там вполне можно остановиться, пока не найдешь что-нибудь подходящее.

— Спасибо, — едва выговорила Мэри. К горлу подступил комок. Может, сестра Блэшфорд и эксплуатирует бедных девушек-детопроизводительниц, но она очень добра и отзывчива.

— Такси довезет тебя до Стоквелла. Оттуда на электричке доедешь до Белсайз-парка. Вот тут, на карточке, написано, как найти нужный тебе дом.

Она, как всегда, продумала все до мелочей, подумала Мэри.

— Теперь все позади, — сказала сестра Блэшфорд. — Советую тебе не тащить с собой груз воспоминаний. А теперь ступай наверх и собери вещи. Такси приедет через десять минут.

В комнате была одна Беверли, с Ширли они распрощались, когда та уходила утром на работу.

— Жаль, что не я уезжаю, — мрачно сказала ей Ширли. — Бог знает, кого нам подселят. Хотя хуже, чем наша Бев, уж, верно, не будет. Правда ведь? — с надеждой переспросила она.

Беверли лежала на кровати, заваленной мягкими атласными подушками с кружевной оторочкой — ее собственное приобретение, — и, высунув от напряжения кончик языка, старательно покрывала лаком палец на ноге. Она не проявила ни малейшего интереса к отъезду соседки. Она всегда была так поглощена собой, что до остальных ей не было никакого дела. Беверли даже не повернула головы в сторону Мэри, когда та выходила за дверь. «Плевать мне на тебя», — подумала Мэри, в последний раз спускаясь по застланной красным ковром лестнице.

По традиции сестра Блэшфорд сама проводила отъезжающую до такси.

— Шоферу заплачено, — сказала она, когда они вместе шли по дорожке. — Не забыла, где надо сделать пересадку?

Она криво усмехнулась и, помолчав, добавила:

— Я надеюсь, все обошлось не так уж плохо?

— Совсем не плохо, — горячо возразила Мэри. — Я вам очень благодарна. Не знаю, что бы я без вас делала. А вы все очень хорошо устроили. Я рада, что к вам обратилась.

— Ты заметно повзрослела за эти месяцы, — сказала сестра, по-доброму улыбнувшись.

— И многому научилась. На своих ошибках быстро выучиваешься. Теперь уж не попадусь.

Нет, подумала про себя миссис Блэшфорд. Ты точно не попадешься. А вот про многих других этого не скажешь. Знала бы ты, сколько вашей сестры возвращаются под эту крышу.

— Ты сделала правильный выбор, — поощрительно сказала она, — и при этом осчастливила двух очень милых людей.

Она открыла дверцу ожидавшей у тротуара машины, положила на заднее сиденье сумку и, отступив на шаг назад, протянула Мэри руку.

— Удачи тебе, — по-прежнему улыбаясь, пожелала она. — Надеюсь, ты сумеешь добиться своего.

— Уж я постараюсь, будьте уверены, — со всей искренностью ответила Мэри.

Девушка села в машину, сестра Блэшфорд захлопнула дверцу, и машина тронулась с места в сторону Коулдхарбор-лейн. Мэри не оглянулась. Хозяйка посоветовала ей похоронить воспоминания об этом событии, и она твердо намеревалась именно так и поступить.

Как все, однако, странно обернулось. Полгода назад она приехала сюда, чувствуя себя словно в кошмарном сне, который хочется поскорее прервать и забыть. А в эти минуты, когда она, наконец, можно считать, очнулась от страшного сна, вдруг оказалось, что пережитое имело не одну только черную сторону. Она приобрела опыт. Опыт, который принесет ей больше пользы, чем полученные деньги. Ей удалось справиться с травмой, которая подкосила не одну девушку. Нет, уж она-то нипочем не сунет голову в газовую духовку или, как Тельма, не пойдет куда глаза глядят. Она одолела беду, и при этом поняла, что она сама собой представляет, повзрослела, а вдобавок, как сказала сестра Блэшфорд, осчастливила двух незнакомых людей. Теперь у нее есть деньжата, есть, где на первых порах остановиться, и есть планы, которые она должна осуществить. Словом, ей не о чем сожалеть, и теперь, когда все самое неприятное позади, она может наконец чувствовать себя в безопасности.

8

Из журнала «Силвер Скрин», июль 1991-го

Мэгги Кендал внесла свой вклад в создание целого ряда эпохальных кинопроизведений, но ее появление в фильме «Я так хочу» мгновенно перевело ее в совершенно другой класс; она перешагнула черту, отделяющую просто актрис от звезд. Вскоре она превратилась в одну из голливудских примадонн, в живую легенду и, как утверждают некоторые критики, — в великую актрису. Сейчас она прибыла в Лондон, — впервые за последние шесть лет, — чтобы выступить в новой постановке пьесы Теннесси Уильямса «Кошка на раскаленной крыше», в этом знаменитом шедевре о сексуальных переживаниях. Актриса впервые исполнила роль своей тезки Мэгги десять лет назад в Нью-Йорке, где снискала шумный успех — тем более знаменательный, что многие сомневались в ее возможностях сыграть сексуально озабоченную женщину. Теперь она вновь будет играть эту героиню. Наш корреспондент Стив Стоун посетил репетицию и встретился с Мэгги, чтобы поговорить о ее прошлом, настоящем и, — надеемся, что мрачные слухи окажутся беспочвенными, — будущем.


— Итак, я потеряла роль в этом телесериале, — беспечно говорит мисс Кендал, сидя перед ярко освещенным зеркалом с трехкратным увеличением и тщательно наклеивая фальшивые ресницы. Подобно другой легендарной звезде, Марлен Дитрих, она очень быстро постигла тайны макияжа, который подчеркивает красоту ее лица. — Что-то теряешь, что-то находишь — такова жизнь, и, слава Богу, приобретений пока больше, чем потерь. Мне очень важно сыграть Мэгги; я уже слишком долго снималась в кино и на телевидении, пора попробовать себя в другом качестве.

— Значит, слухи о том, что вы пришли в ярость, узнав, что Клодия Альбиони увела роль Джудит Кейн у вас из-под носа, — безосновательны? — спрашиваю я. Мисс Кендал ловит мой взгляд в зеркале и пристально смотрит, ожидая, когда я превращусь в камень. Все знают об убийственном взгляде Медузы Горгоны, который унаследовала Мэгги Кендал. Он обычно предназначается тем, кто осмеливается задавать неуместные вопросы. На этот раз со мной обходятся милостиво: актриса недолго испытывает на мне могущество своего взгляда, и подняв свои изумительные брови, — жест, который разошелся в сотнях подражаний, — с улыбкой спрашивает:

— Из-под этого носа?

И я понимаю, что никто даже не осмелился бы подумать о такой дерзости. Да, господа, Мэгги Кендал не знает себе равных. Если она и побывала в руках хирурга-косметолога, это наверняка был гений своего дела — он не оставил никаких следов вмешательства в совершенную природу. Правда, в уголках ее кошачьих глаз едва заметны легкие морщинки, но увидеть их можно только при очень большом увеличении, которое, конечно, немыслимо для кинокамеры. Женщина, которая перешагнула за сорок, выглядит тридцатилетней. Несомненно, именно поэтому она играла тридцатилетних героинь дольше, чем другие. Но ведь на то она и суперзвезда, не так ли?

— Нет, дело совсем не в этом, — возражает мисс Кендал, приближая к зеркалу свое лицо, чтобы нанести последний штрих. — Все дело в моем диапазоне. Я могу сыграть и молоденькую, и старушку. — Она бросает на меня испытующий взгляд. — Я полагаю, вам доводилось видеть меня в разных ролях?

— Разумеется. В «Чокнутой» вам было тридцать, а в «Молодой душою» вы старились до семидесяти. Но вот то, что остается в промежутке — сорокалетние героини — они ведь пока так и не вошли в ваш репертуар. Похоже, тут кроется какая-то тайна?

Мисс Кендал ничуть не сконфужена. Правду говорят, она умеет держать удар.

— У каждой хорошей актрисы есть своя тайна, — спокойно отвечает она.

— Но вас давным-давно перестали называть «хорошей». Вы уже много лет как «великая» — если не ошибаюсь, с тех пор, как вы завоевали не только экран, но и сцену.

Она улыбается своим воспоминаниям.

— Господи, как сейчас помню этот гигантский жуткий зал театра «Ахмансон-центр». 1973 год. Я полмесяца подряд играю Гедду Габлер. В первый вечер меня просто силком вытолкнули на подмостки…

— Но лос-анджелесские критики присудили вам награду как Лучшей актрисе, и ангажемент продлили еще на три месяца. Спектакль шел при аншлагах.

— Это было очень мило с их стороны, — тихо произносит мисс Кендал.

— Потому что вы были очень хороши в этой роли. Вашу трактовку называли сенсационной и — цитирую — «неслыханно новой».

— Мне всегда хотелось сыграть Гедду. Мне кажется, я ее понимаю. — Всегда — то есть сколько времени?

— Я мечтала стать актрисой прежде, чем узнала значение этого слова.

— А как же это произошло? — спросил я, зная, что отчаянно рискую, ибо всем известно, что Мэгги Кендал ревностно оберегает свою частную жизнь и точно разграничивает свои общественные функции и личную жизнь.

— Теперь это уже не имеет никакого значения, — отвечает она с ледяным величием, ясно давая понять, что я вторгся в запретные пределы. — Я предпринимаю обходной маневр.

— Вы всегда хотели быть именно такой актрисой, какой стали? И играть именно такие роли? Тех самых женщин?

— Да, с тех пор как увидела Бетт Дэвис в «Лисичках». Она навсегда осталась моим кумиром.

— Жаль, что она уже не может вернуть вам комплимент. Она говорила, что вы слишком красивы для великой актрисы, что по-настоящему великая актриса может выглядеть красивой тогда, когда это необходимо по роли — независимо от того, хороша ли она в действительности или нет.

Она улыбается.

— Бетт никогда не боялась высказать то, что у нее на уме. К счастью, она была очень умной женщиной.

— Не потому ли вы никогда не играла вместе?

— Нам никто этого не предлагал.

— Возможно, из-за вашей несовместимости.

Я чувствую, что попал в точку. Глаза у мисс Кендал загораются.

— Да, при соприкосновении искры могли бы посыпаться снопом.

— В начале карьеры ей очень помогла мать. Вы делали свою карьеру сами. Это был большой минус?

— Я была очень самостоятельной с ранней юности. Кроме того, мои родители никогда не одобрили бы моего решения стать актрисой. При них я бы и заикнуться не посмела о театре. К счастью, мне встретились две женщины, которые одобрили мой выбор и помогли мне. Одна из них помогла мне сделать первые шаги на пути осуществления моих планов. Другая предупредила о подстерегающих на этом пути опасностях.

— И вы последовали их советам? Они помогли вам одолеть огонь и воду?..

— Да. Поначалу я была очень наивной. Все мне казались ангелами…

Она вновь улыбается.

— Пришлось набить немало шишек, прежде чем стала немножко разбираться в людях. Я переиграла с дюжину мелких ролей, прежде чем мне доверили главную роль в «Я так хочу». Я уж не говорю о том времени, когда меня занимали только в массовке. Словом, я вовсе не в одночасье «проснулась знаменитой». «Я так хочу» — это результат долгих и упорных трудов.

— Вы ведь не учились в актерской школе?

— Я не могла себе этого позволить.

— Разве вы не слышали о стипендиях для одаренных студентов?

— Как ни странно — нет. Когда я приехала в Лондон, я вообще ничего и никого не знала. Верьте — не верьте, я была такой невинной простушкой…

— Вы из Йоркшира?

— Да.

— Вы никогда не рассказываете о своей юности.

— Не о чем говорить. Юность — белая страница, на которой жизнь со временем пишет свои строки. Я ничем интересным не занималась, ничего интересного собой не представляла, покуда не стала актрисой. Только тогда и началась настоящая жизнь…

— Начало — трудная штука?

Тонкая рука наносит тушь на ресницы.

— Порой, — говорит она, — мне казалось, что я никогда ничего не достигну. Я начала карьеру с самого низа, мне пришлось карабкаться очень долго и упорно, прежде чем я смогла подняться так высоко.

— Следовательно, вы, как мисс Эванс, — самородок, актриса от Бога?

— Может быть, и так.

— Это уже сказано было до меня. Мне хотелось бы услышать от вас о том, как вы адаптировались после кино на сцене? Кино ведь, как известно, делается с помощью монтажа — режиссер может склеить что угодно. А спектакль творится на глазах публики. Камера может обмануть. Но театральная публика — живой свидетель, она не даст себя провести. Это требует от актеров особого мастерства. О вас в этом смысле отзываются очень высоко. Если вы специально не учились, откуда взялось это мастерство?

— Я училась, наблюдая за другими актрисами. Ища свой путь в профессию, я работала билетершей в кинотеатре. Бесконечные киносеансы стали для меня настоящей школой актерского искусства. Глядя подряд самые великие и очень плохие фильмы, картины замечательных мастеров — от Антониони до Циннемана, я поняла очень многое. То же самое с театром. Я ходила смотреть Пегги Эшкрофт, Ванессу Редгрейв, Джона Гилгуда, Алека Гиннеса — опять и опять, в одних и тех же ролях и других. Многие из них я просто выучила наизусть. Так что, когда я сама стала играть в этих пьесах, у меня не было проблем с текстом.

— Правду ли говорят, что вы всегда слушаете только одного режиссера — ваш внутренний голос?

— Роль режиссера в театре чрезвычайно важна. Люди платят деньги не за то, чтобы смотреть постановку такого-то или другого режиссера. Они идут смотреть на любимую звезду. Только актер способен привлечь публику. То же самое в кино. Мало кто ходит туда «на режиссера» — если это не кто-нибудь из самых знаменитых, вроде Хичкока, Уайлдера или Лина. Но кто-то должен управлять процессом. Это закон. Вся хитрость в том, чтобы не выпячивать этот факт, чтобы не нарушить хрупкую целостность вещи.

— Из-за этого и возникают ваши разногласия с режиссерами?

— Да, но если речь идет действительно о серьезных нарушениях.

— А как вам работается с Джоэлом де Сантисом?

— Легко. Мы старые друзья. Джоэл начинал в театре, а потом отправился в Голливуд. Мы с ним сделали две мои самые удачные ленты. Теперь, когда он вернулся в театр, я не могу назвать никого, с кем бы мне так хотелось работать над этой пьесой. Пьесу написал южанин, она рассказывает о семье южан, о женщине с Юга. Джоэл родился на Миссисипи. Он знает, что к чему.

— Для вас это важно?

Мисс Кендал буквально пригвождает меня взглядом к креслу. Дурак, откровенно говорят ее глаза. Не следует сомневаться: каждое слово в легенде об этой женщине — истинная правда. Не хотел бы я невзначай очутиться на ее пути.

— Женщина обязана быть стойкой, иначе мужчины сметут ее с лица земли, — продолжает она. — Я отвоевала свое место под солнцем. И приложила к этому немало сил.

— Но вам, наверное, помог брак с главой студии, на которой вы работали. Кое-кто осмеливается предположить, что это был весьма дальновидный шаг с точки зрения карьеры.

— Наболтать можно что угодно. Фильм «Я так хочу» сначала принес мне «Оскара», а уж потом мужа, — хладнокровно парирует она. — Он целых пять месяцев не решался отдать мне эту роль. Хотел снимать известную звезду. Я доказывала, что готова к ней, что набралась достаточно опыта, играя всякую муру, причем совершенно безропотно. Я завоевала право играть Анну. Я заручилась поддержкой студии, потом уломала и его. Я была готова играть и заставила его согласиться с этим. В результате я принесла компании «Оскара» — впервые за восемь лет работы студии!

— И кучу денег. Ваши гонорары возросли.

— Само собой. «Оскар» резко повышает планку.

— Значит, неправда, что после двух кассовых неудач ваша ставка уже не выражается шестизначной цифрой?

Я вдруг вижу перед собой разъяренную тигрицу. Слава Богу, что только в зеркале. Вот сейчас она кинется на меня и вонзит зубы в мое горло. Но дело ограничивается выпусканием когтей. Мне будто говорят: осади-ка назад, парень!

— Я сыграла в двадцати двух фильмах, из них только два последних не окупили затрат в десять раз. Не каждый может похвастаться таким рекордом. В двух последних случаях я сознательно шла на риск, потому что ошибочно решила сменить амплуа. Я сама виновата — выбрала роли, которые мне противопоказаны. И публика мне этого не простила…

Она улыбается, но это улыбка хищницы.

— Как я уже сказала, у меня широкий диапазон актерских возможностей, но он все же не безграничен. «Лошадиная опера» не мой жанр. Мой первый вестерн будет и последним. Если, конечно, не в паре с Клинтом Иствудом… Вторая ошибка заключалась в том, что я решилась сыграть падшую женщину. Этого мой зритель принять не мог.

— На мой взгляд, — попытался возразить я, — вы сыграли великую грешницу так, будто знаете о грехе все и не понаслышке…

Она смотрит сквозь меня отсутствующим взглядом.

— Да, не понаслышке, — эхом отзывается великая актриса.

Мне хочется уточнить — как же именно, но журналистская этика не позволяет.

— Итак, что же впереди? — спрашиваю я. — Кино? Телевидение? Новая пьеса? Правда ли, что Национальный театр предлагает вам роль Аркадиной? Роль будто создана для вас. Живая, независимая актриса…

— …тщеславная, мелочная, скупая, сорока трех лет, а притворяется тридцатитрехлетней, — смеется мисс Кендал.

Ее смех звенит как хрусталь.

— Хочу устроить себе каникулы, — объявляет она. — Сто лет не отдыхала по-настоящему. Я имею в виду не пару недель передышки, а хороший отдых… А потом…

Она улыбается своему отражению в зеркале.

— … а потом — кто знает?!

— Вы! Вы-то знаете?

Я иду напролом, понимая, как рискую.

— Намечается какой-нибудь грандиозный проект? Всем известно, что Билл Бартлет всегда держал на прицеле три новые роли, пока вы играли одну. То есть ваш рабочий календарь обычно бывает расписан наперед. Чем же вы собираетесь нас осчастливить в ближайшем будущем?

Мы вновь встречаемся взглядами в зазеркалье. Она улыбается и прикладывает палец к кончику носа. Она кажется искренней и доверительной, но вам не узнать больше того, что она намерена вам открыть.

— В настоящий момент не могу сказать ничего определенного, — заводит она старую песенку, и в глазах ее посверкивает лукавый огонек, — но очень хочется надеяться, что кое-что и получится. Очень хочется…

9

Барт отложил журнал.

— Великолепно, — одобрительно сказал он. — Реклама для нее — кислород, поддерживает горение. И как все чистенько, аккуратно сделано, правда? Это тебе не желтая пресса, где такого наворочают — хоть стой, хоть падай. А что у нас еще новенького?

— Масса звонков, — ответила Конни. — В основном пытаются выяснить подробности насчет роли Джудит Кейн — еще бы, обладательнице «Оскара» вдруг дали по носу. Ублюдки! Откуда у людей такая страсть любоваться тем, как рушатся святыни?

— Это самая заурядная зависть, что же еще? Зависть и злорадство.

Конни протянула ему пачку бумаг.

— А это по твоей части. Большей частью из Голливуда. Боюсь, нам не скоро придется пожинать плоды своих трудов. А пока что вот… — Она показала Барту бульварный журнальчик, раскрытый на статье с крупной фотографией Мэгги, сделанной одним пронырливым журналюгой, который не давал ей проходу. Снимок был сделан с невыгодной для Мэгги точки. Намерение автора бросалось в глаза: ему надо было опорочить Мэгги. Под фотографией было жирно напечатано: МОМЕНТ ИСТИНЫ? ВОЗМОЖНО, МЫ СКОРО УЗНАЕМ, СКОЛЬКО ЛЕТ ЕЙ НА САМОМ ДЕЛЕ…

Барт бегло взглянул на пасквильную статейку и швырнул журнал на стол.

— Обычное дело, — сказал он. — Ты знаешь, куда ему дорога. Смотри, чтобы она не увидела. — Барт просмотрел бумаги, которые вручила ему Конни. — Ничего срочного, — сказал он, возвращая их назад. — Пусть пока у тебя побудут.

— Все думают, ты прочесываешь местность в поисках подходящего ангажемента для Мэгги, раз уж ей не досталась роль Джудит Кейн. Вообще строится уйма всяких догадок по поводу твоего исчезновения с авансцены. Все давно привыкли к тому, что вы с Мэгги неразлучны. И вдруг ты куда-то подевался. Народ, ясное дело, дивится; кое-кто уже довольно потирает ручки.

— Шоу-бизнес! — в один голос сказали оба, понимающе улыбнувшись друг другу.

— Надеюсь, Мэгги хорошо себя ведет? — спросил Барт.

— Да, с головой ушла в репетиции. Выявляют с Джоэлом психологические мотивы и разрабатывают мизансцены. Ты же знаешь Джоэла. Он не успокоится, пока не раскопает всю подноготную своих героев, почище Фрейда.

— Дай ему Бог, лишь бы занял делом Мэгги, пока меня нет.

— А твои разыскания как продвигаются? — спросила Конни.

— Да никак. Не за что ухватиться. Перерыл все архивы, где хранится документация по приемным детям, в доме призрения святой Екатерины — и хоть бы какая зацепка! Рождение дочери у Мэри Маргарет Хорсфилд не зарегистрировано ни 30 апреля 1964 года, ни 28, ни 29 и так далее. Я просмотрел записи за март и май — ничего похожего. Для верности даже еще два года прихватил, 1963-й и 1965-й, может, думаю, Мэгги память подвела…

— Ну уж память-то у нее феноменальная! — заметила Конни.

— Ты права, но все-таки двадцать семь лет прошло, к тому же она явно пыталась заглушить в себе воспоминания, связанные с этим событием. Если она так уверена в дате рождения, почему оно не зарегистрировано? У меня возникло такое ощущение, будто младенца куда-то упрятали. Я изучил законодательство, там черным по белому написано, что рождения регистрируются по своему месту в течение шести недель. Но в Брикстоне я тоже ничего не нашел. А дома номер семнадцать по Пемберли-клоуз не существует. Его снесли в 1966-м. На этом месте выстроили две высотки. Словом, Конни, как ни крути, все сводится к тому, что этот незаконнорожденный ребенок не был зарегистрирован согласно существующим правилам, а следовательно, обстоятельства удочерения были не вполне законны.

— То есть…

— Мэгги ведь так ни разу и не увидела своего ребенка. Его забрали у нее через несколько минут после того, как он появился на свет, и меньше чем через час он уже покинул этот дом вместе со своими новыми родителями. Почему? Почему девочку увезли так поспешно и, судя по всему, тайно? Вывод напрашивается сам собой: было решено, что ребенок не должен регистрироваться как рожденный Мэри Маргарет Хорсфилд. Его должны были зарегистрировать как ребенка приемных родителей. А по английским законам это преступление. Таким образом, Мэгги — соучастница этого преступления.

— Если ее посвятили в детали плана.

— Она мне так сказала: «Сестра Блэшфорд все устроила сама». Это означает, что Мэгги рада была умыть руки. Не забывай, что она сама была почти ребенком и, скорее всего, понятия не имела о том, что законно, что нет. — Барт помолчал. — А может, она все понимала, но помалкивала. Ей важно было избавиться от ребенка, а как — ее не интересовало. Зная Мэгги, могу предположить, что она предпочитала оставаться в неведении, ей было удобно все предоставить сестре Блэшфорд. Что же касается этой дамы, то, по имеющимся у меня сведениям, она занималась незаконным промыслом. По-видимому, тайно продавала детей людям, на все готовым ради того, чтобы их иметь, и достаточно состоятельным, чтобы заплатить ей за это счастье.

И вот еще что. Я внимательно просмотрел все записи о регистрации рождений, обращая внимание на то, не возникнет ли где этот адрес — Пемберли-клоуз, 17. Он не встретился мне ни разу. Бог весть, сколько детишек появилось здесь на свет, но ни один из них не был законным образом зарегистрирован — ни один!

— Вот это да! — охнула Конни.

Барт кивнул.

— Вот именно. В общем, это поручение оказалось далеко не таким простым, как предполагала Мэгги. Мне не найти следов ее дочери, если я не встречусь с женщиной, которая ее принимала. Другой возможности нет. Вот ведь тут еще что. Тридцать лет назад роженицы обязаны были регистрировать своих детей в местном управлении лично. Чиновники сами не ходили по родильным домам, и все делалось без соблюдения анонимности. Времена были другие, общество было далеко не таким терпимым, как в наши дни. Матерей-одиночек считали грешницами и намеренно подвергали унижениям, чтобы они знали свое место. Им выписывали свидетельство о рождении, в котором делали жирный прочерк против графы «имя и занятие отца», причем надо было представить эту бумагу на подпись заведующей родильным домом. Если бы Мэгги подвергли такой процедуре, она ни за что не изгладилась бы из ее памяти. Ты же знаешь, как она чувствительна к оскорблениям ее достоинства. Но ей не пришлось этого пережить, потому что обо всем позаботилась предусмотрительная сестра Блэшфорд. И вот к чему мы пришли: если все эти подробности выйдут на свет Божий, Мэгги придется отвечать перед законом. И это вряд ли окажется ей по душе, ибо, насколько я знаю, тюремную робу шьет у нас не Джанни Версаче.

— Господи!

— Итак, мне нужно найти эту мадам Блэшфорд. Будем надеяться, что она еще жива. Кроме нее, никто не сможет сказать, куда делась дочка Мэгги. Мэгги говорит, тогда ей было лет сорок. Стало быть, теперь она в преклонном возрасте. Остается уповать на то, что она еще в здравом уме и твердой памяти.

— Никаких записей она, конечно, не вела.

— Это было бы слишком рискованно. После выполнения условий сделки никаких контактов в будущем не предполагалось. Мамаши шли в одну сторону, приемные родители в другую, и одна лишь мадам Блэшфорд знала, кто чем с кем связан.

— Ну и сюжет! — восхитилась Конни. — Какое кино можно было бы снять! Будто специально для Мэгги. Ты собираешься все это ей доложить?

— Не раньше, чем узнаю все до конца. А пока чем меньше она знает, тем лучше.

— Она дважды о тебе спрашивала. Вы давно не виделись.

— Скажи ей, что я на тропе. Хватит с нее.

— О'кей, о'кей… Да, и Джоэл тобой интересовался. — Заметив, как Барт нахмурил брови, она пожала плечами. — Говорю же, все так привыкли, что вы с Мэгги не разлей вода. «Я и моя тень», как она говорит.

— Забавно, — без улыбки сказал Барт.

Конни вздохнула.

— Ладно, постараюсь всех ублажить. Но ситуация непростая. Мэгги без тебя — как женщина, которая не расстается с дорогими фамильными серьгами. И вот она теряет одну из них, и сама того не замечает, но окружающим это просто бьет в глаза!

— Может, мне стоило бы почаще отлучаться!

Он настолько привык быть тенью Мэгги, что не перестал отдавать себе отчет в том, что иначе его и не воспринимали.

Я вернусь, когда у меня будет, что ей предъявить, подумал Барт. И не раньше.


Он напал на след неуловимой сестры Блэшфорд через несколько дней упорных поисков. Она была жива-здорова и обитала в большом доме, стоявшем на отшибе в отдаленном районе Уэйбриджа.

Подъезжая к нему в своем «ягуаре», Барт сделал вывод, что содержание детского питомника дело довольно прибыльное. Дом был выстроен в псевдогеоргианском стиле и окружен обширными зелеными угодьями с причудливо подстриженными деревьями и аккуратной живой изгородью, на которой не было ни единого лишнего листочка. Тут требуются усилия как минимум двух садовников, заключил Барт, и увидел одного из них. Он стриг газон. И выглядел на миллион, нет, на два миллиона фунтов стерлингов. Отсюда явствует, решил Барт, что сулить деньги за нужную информацию бессмысленно.

Это был первый удар.

Он въехал в ворота, украшенные ажурной чугунной решеткой, и припарковался на площадке, сделанной в стиле японского сада камней. Каждый камушек на гравиевой дорожке, казалось, был уложен вручную.

Барт не договаривался о встрече заранее. Он рассчитывал на эффект внезапности. Он так долго и упорно выслеживал эту таинственную даму, что у него возникло острое желание увидеть ее тревогу и, может быть, даже страх при появлении незнакомца.

В Брикстоне ему ничего разузнать не удалось. Люди, вселившиеся в новостройки, прибыли сюда из разных мест графства, и ничего не знали о том, что тут было тридцать лет назад. Да их это и не интересовало. Даже магазины и те были открыты здесь только двадцать лет назад. Никто понятия не имел о каком-то давным-давно снесенном с лица земли доме, где некогда располагался приют для матерей-одиночек.

Тогда Барт взялся за дело с другого конца, попытался выйти на миссис Блэшфорд через ее профессию. Мэгги говорила, что она была медсестрой и акушеркой, это значилось у нее на карточке. Барту удалось найти документы, подтверждавшие, что в 1940 году она получила сертификат медсестры, а в 1946-м — акушерки. Но в них ничего не говорилось о ее нынешнем местопребывании и занятиях. И тогда одна участливая женщина посоветовала Барту обратиться в Королевский колледж медсестер.

Он предъявил секретарше в приемной свою визитную карточку, удостоверение юриста с указанием адреса в Беверли-Хиллз, но только когда пустил в ход свое обаяние, перед ним открыли регистрационные книги. Выяснилось, что искомая дама стала зваться не просто Хильда Эмили Блэшфорд, а леди Дэвис. Она значилась вдовой сэра Генри Дэвиса. Надежно замела все следы. И спрятала концы в воду. Но Барту удалось ухватиться за один кончик. Осталось добраться до нее самой.

На массивных дверях особняка сияла гравированная таблица «Дом на холме». Дом и в самом деле стоял на возвышенном месте. Кнопка звонка была вделана в импозантную львиную голову. Барт решительно нажал на нее и стал ждать. Дверь приоткрылась, в проеме показалась смуглая черноволосая женщина и, пристально глядя на него черными глазами, спросила с сильным испанским акцентом:

— Шлушаю?

— Я хотел бы поговорить с леди Дэвис.

— А по какому вопросу? — спросила она, несколько раз прокатив во рту звук «р».

— Насчет одной ее бывшей пациентки.

— Она больше не работает.

Барт принял официальный вид.

— Это мне известно. Прошу вас, передайте ей мою карточку и скажите, что речь идет об одной особе, которой она помогла много лет назад. — Он сделал многозначительную паузу и добавил: — И о больших деньгах.

Барт не покривил душой. Благодаря его профессиональным навыкам и чуткому руководству Мэгги стала весьма состоятельной. Он протянул экономке карточку.

Внимательно рассмотрев самого Барта, женщина переключилась на его визитную карточку. Потом она перевела взгляд на дорогой «ягуар» вишневого цвета, отдыхавший на гравиевой площадке. По-видимому, оставшись удовлетворенной результатами инспекции, она распахнула перед гостем дверь и сказала:

— Входите. Я узнаю, сможет ли она с вами встретиться.

Она оставила его в богато обставленном холле, украшением которого были старинные часы высотой чуть ли с Биг Бена. Возле лестницы висел в массивной золоченой раме портрет, изображавший преисполненного достоинства седовласого джентльмена в алой с меховой оторочкой мантии городского олдермена. Художник явно польстил своему персонажу. Коим, несомненно, был сэр Генри Дэвис.

Испанка не заставила себя ждать.

— Сеньор, она говорить вас примет. Сюда пойдемте.

Он прошел вслед за ней по длинному, обшитому дубовыми панелями коридору через элегантную, заставленную антиквариатом гостиную и еще один холл в просторную цветочную оранжерею. Жара в ней стояла невыносимая. В белом плетеном кресле, заполняя его все своим оплывшим телом, сидела седая, со вкусом одетая старая дама с белой персидской кошкой на коленях. Она гладила зверька унизанной кольцами рукой. Барт почти физически ощутил своей кожей прикосновение ее ладони.

Женщина в кресле излучала почти сверхъестественную чувственность. В молодости бывшая Хильда Эмили Блэшфорд была, видимо, очень привлекательной. И даже теперь, несмотря на болезненную полноту, она заслуживала внимания. Ее огромные темные глаза горели молодым блеском, сочные губы, накрашенные дорогой помадой, выдавали страстную натуру. Ничего не скажешь, женщина с аппетитами, заключил Барт. Совсем не похожа на ту, что он рисовал себе в воображении. На ней было дорогое темно-красное шелковое платье, нисподавшее до пола. Шею драпировал легкий прозрачный шарф, скрывавший каскад подбородков и сколотый на плече великолепной жемчужной брошью. В ушах жемчужные серьги. На изуродованных артритом пальцах сверкали бриллианты. Оливковая кожа удивительно сохранилась для ее возраста — она была гладкая и почти без морщин. Белоснежные волосы были уложены профессиональным парикмахером не далее как утром. На ногтях блестел лак того же цвета, что и помада на губах. От нее исходил какой-то возбуждающий аромат. В теле седовласой дамы скрывалась черноглазая гурия, не желавшая признавать власть времени.

Пока он приближался к ней, она лениво смерила его оценивающим взглядом по-цыгански черных глаз. В этом взгляде был дерзкий вызов и сексуальный призыв. Да, это дама с неутоленными аппетитами. Хорошо, что он оделся официально. Темно-синий костюм от Томми Наттера, который Мэгги подарила ему на день рождения год или два тому назад, коричневые туфли, которые он сам подобрал к этому костюму. И добротный кожаный портфель.

— Ну что же, — наконец заговорила она хрипловатым грудным голосом, — нечасто меня навещают такие симпатичные молодые люди. Да еще в связи с денежными вопросами.

Протянув руку к стоявшему сбоку столику со стеклянной столешницей, она запустила пальцы в большую коробку, достала шоколадную конфету, положила в рот и только потом указала Барту на кресло возле себя. Конфеты помогают ей заглушить другие желания, подумал Барт. Не ошибся я насчет ее аппетитов.

— Садитесь же. Нет, не там, придвиньтесь поближе. Я теперь и вижу, и слышу неважно.

Ложь, подумал Барт, которому с каждой минутой становилось все труднее сохранять невозмутимость. Ну и баба. Просто смерть мужчинам. Он, конечно, не ожидал, что встреча с ней доставит ему удовольствие. Судя по тому, что он успел о ней узнать, сестра Блэшфорд представлялась ему либо алчной скупердяйкой, которая бесплатно слова не обронит, либо ханжой с железными нервами, которая станет отрицать все, что ей ни скажут. Он приготовился к тому, что его встретят в штыки, с нескрываемой враждебностью. Но никак не рассчитывал увидеть хладнокровную язвительную бабенку с повадками нимфоманки. Да, согласившись выполнить поручение Мэгги, он был готов ко многому, но должны же быть какие-то пределы.

— Не хотите ли чашку кофе? — спросила она. — Или чего-нибудь покрепче? У меня есть великолепный бурбон. Мы с покойным мужем много раз путешествовали по Соединенным Штатам. Мне алкоголь запретили, но я люблю смотреть, как другие получают это маленькое удовольствие. — Она притворно вздохнула. — Боюсь, единственное, что мне осталось в жизни, — радоваться за других.

— Я, пожалуй, не откажусь от кофе.

Толстый палец с перстнем отыскал в хаосе вещей, загромождавших столик, невидимую кнопку. Кроме коробки с конфетами, там были: пачка газет, стопка книг, груда журналов, усыпанная кроваво-красными цветками азалии в фарфоровом горшке, телефонный аппарат, поднос с графином и стаканом и транзисторный приемник. Кроме того, тут были две панельки дистанционного управления — для телевизора и видеомагнитофона. Очевидно, леди Дэвис большую часть своего времени проводила в оранжерее. Эту догадку подтвердила замеченная им в углу за развесистым деревцем инвалидная коляска. Барт слегка расслабился: по крайней мере, не набросится на меня, подумал он.

— Принеси кофе, Консуэло, — томно приказала старая дама вошедшей экономке. — И шоколадные вафли.

— Да, сеньора.

Не успела она выйти, как леди Дэвис жалобно попросила:

— Будьте добры, мистер Бартлет, поправьте мне подушки. Не могу дотянуться. Сидеть неудобно.

Барт поднялся, нагнулся над ней, а она прильнула к нему, чтобы он смог поправить подоткнутые под спину атласные подушки. Внезапно он почувствовал, как она прижалась лицом к его рубашке над пряжкой ремня и, обжигая его дыханием, жадно втянула в себя мужской запах. Он замер от неожиданности. Ну и бесстыжая старушенция. Не хватало еще, чтобы она его щупать начала. Да, видно птицу по полету. Не зря она была связана с деторождением. Какое еще занятие она могла для себя выбрать? У нее все мысли повернуты в сторону половухи.

Он выпрямился, и она шаловливо промурлыкала: «Спасибо», оставив его в сомнениях насчет предмета благодарности. Потом, дождавшись, пока он сядет, и устроившись поудобнее в своем кресле, напрямик спросила:

— Так что же заставило юриста с Беверли-Хиллз навестить безвестную старушку? Вы сказала, ваш визит связан с денежным вопросом. Что, кто-нибудь упомянул меня в своем завещании? Какой-нибудь исполненный благодарности старый пациент?

Барт заметил, что она явно неслучайно вставила фразу про «юриста с Беверли-Хиллз», подчеркнув, что он по роду занятий является кем-то ей прямо противоположным. Он решил, что подошел момент объяснить цель своего визита.

— Я навожу справки о вашей бывшей пациентке. Ее имя Мэри Маргарет Хорсфилд. Согласно имеющимся у меня сведениям, она находилась в вашем заведении в доме номер семнадцать по Пемберли-клоуз в Брикстоне с октября 1963-го по апрель 1964-го. Припоминаете?

Она не высказала никакого неудовольствия. Тем более смущения или заинтересованности. Ее единственной реакцией на его откровенность стала едва заметная мимика — леди Дэвис слегка свела брови и чуть поджала губы.

— Мэри Маргарет Хорсфилд… — Она произнесла это имя, словно мучительно стараясь припомнить нечто смутно знакомое, но ускользающее. Бывшая акушерка невозмутимо улыбнулась. — Столько лет прошло… Постойте-ка…

Она прикрыла глаза. Барт терпеливо ждал. Роясь в памяти, она гладила кошку, которая жмурилась и мурлыкала от удовольствия. Приятно посмотреть на человека, не разучившегося доставлять себе маленькие радости, думал Барт. Она забавляется кошкой и точно так же забавляется им, Бартом. Притворяется, что старается вспомнить девушку с этим именем, а на самом деле хочет поиграть с ним, как кошка с мышкой. Она прекрасно знает, кто такая Мэри Маргарет Хорсфилд, кем она была и кем стала. Но предпочитает сперва поводить меня за нос. Скучает в одиночестве. Прикована к своей коляске, никаких развлечений, кроме книг да телевизора. Понятно, почему она ухватилась за возможность доставить себе удовольствие, поиграть в кошки-мышки. Что-то выдавало в ней азартную натуру, любительницу поиграть. Особенно с мужичками. Мадам, я работаю в Голливуде, играю с профессионалами, так и подмывало его сказать. Но если по-честному, эта дамочка тоже не дилетантка. Поэтому Барт молча сидел и ждал. Он привык ждать женщин. Мэгги научила.

Он все еще ждал, когда испанка внесла в оранжерею огромный заставленный поднос. Барт поднялся, чтобы помочь ей. Леди Дэвис открыла глаза и сказала:

— Ох, извините… Я стала так легко засыпать.

И врешь с такой же легкостью, подумал Барт.

— Возьми Шехерезаду, Консуэло, — осторожно приподнимая кошку, сказала старая дама. — Пусть погуляет в саду. Только вели Муррею не работать косилкой, пока она там. Она боится шума. — И, обратившись к Барту, добавила: — Поставьте поднос сюда, ко мне поближе. Уберите книги и бумаги, а панельки оставьте. Ага, вот так, спасибо. Мне трудно двигаться. Ходить становится все труднее, но я все же стараюсь понемножку. А когда не получается, пользуюсь коляской. Почти все время провожу здесь, в своем любимом уголке, любуюсь садом, телевизор смотрю или видео. Люблю хорошее кино. Почти все пересмотрела на видео. Когда был жив сэр Генри, мы много развлекались и путешествовали. Я тогда редко ходила в кино, многое пропустила, теперь наверстываю с помощью видеокассет. Стараюсь быть в курсе. А вы любите кино, мистер Бартлет?

С этими словами она налила кофе и протянула ему чашку. Принимая ее из ее рук, Барт встретился с ней глазами. В глазах леди Дэвис горел живой интерес. Да, она прекрасно знала, зачем он явился, чего хотел. Она сама вела игру. Любите ли вы кино — это ж надо! У нее, конечно, накопился опыт по этой части. Наверняка не он первый пришел сюда порасспрашивать насчет Пемберли-клоуз. Он почувствовал, как в нем разгорелся азарт. Раз уж ей вздумалось поиграть…

Испанка с кошкой удалились.

— Ну и как Мэри — или ее следует называть Мэгги? — вопросила леди Дэвис, твердой рукой подливая себе в чашку сливки.

— Она желает узнать, где ее дочь.

Глаза его собеседницы вновь сверкнули.

— Почему же именно сейчас, через столько лет?

— А почему нет? Зачастую мы в состоянии оценить последствия поступков, которые совершаем в юности, только когда становимся значительно старше.

— Вы так считаете? Насколько я помню, Мэри и тогда прекрасно понимала, что делает. Во всяком случае, после того, как оправилась от шока. — Она помолчала. — А как вы меня нашли?

— Через Королевский колледж медсестер.

— А! — Она одобрительно кивнула, как бы признавая его достойным партнером. — Мне надо было порвать с ними, но когда я вышла замуж за сэра Генри, мои профессиональные связи пригодились ему в работе. А после его смерти на меня обрушилось столько дел, что стало не до того. Но практику я оставила сразу после свадьбы. Надо было и членство в союзе медсестер аннулировать.

— Все равно они в течение определенного времени хранят старые списки.

— Мне уже недолго осталось, мистер Бартлет. У меня прогрессирующее заболевание костей, они делаются слишком хрупкими и не выдерживают моего веса. А поднимать я вообще ничего не могу. Кошку мою, Шехерезаду — обеими руками, вот чашечку кофе, кофейник, молочник, тарелочку с печеньем. Вот все, что мне по силам. На мое счастье, у меня замечательная сиделка. Нет, не Консуэло. Она всего лишь горничная, экономка, ничего больше. Я держу настоящую медсестру. Сегодня у нее выходной.

Будто в доказательство своих слов она взяла тарелочку с вафлями и протянула Барту.

— Надо получать удовольствие, где можешь, — заговорщицки шепнула она, улыбаясь одними глазами цвета черного шоколада.

Он отказался от вафель. Не хотелось вести разговор с набитым ртом — она наверняка не упустила бы возможность задать какой-нибудь щекотливый вопрос в самый неподходящий момент. И с удовольствием сняла бы с него штаны. Он решил взять быка за рога.

— Потому-то вы и открыли приют для матерей-одиночек?

Леди Маргарет вонзила зубки в бисквит, приправляя его сладость удовольствием, которое получала от беседы.

— Конечно. Но и цену деньгам я всегда знала.

Молниеносным, почти змеиным движением языка она лизнула крошку с уголка губ. Они вновь встретились глазами. В ее взгляде блестел все тот же огонек, и Барт безошибочно понял его смысл. Господи, что она говорит! Оказывает, Мэгги ему не сказала и половины!

Леди Дэвис взяла второй бисквит.

— Итак, каковы же ваши обязанности у Мэгги? — спросила она. — Кроме, разумеется, тех, что касаются ее карьеры?

Прямо в яблочко, подумал Барт. Ее бы снайпером во Вьетнам.

— Я ее агент и менеджер. И езжу вместо нее туда, где она сама не может появиться в силу своего положения.

— Которого она мечтала добиться уже в те годы. Она ни капли не сомневалась в своей счастливой звезде. Я сразу узнала ее, как только увидела на экране. Она, конечно, изменилась, превратилась из угловатого подростка в зрелую, красивую женщину, но я узнала ее сразу. И с тех пор она не меняется. Только волосы у нее теперь медного цвета. А когда она жила у меня, они была как морковь. Да, и веснушки ей свели.

— В Голливуде все могут, — нетерпеливо прервал Барт поток воспоминаний, чтобы задать вопрос, который его интересовал.

— Так какой же она была?

Леди Дэвис понимающе улыбнулась.

— Отчаянно молодой, невероятно наивной, нуждающейся в опытном наставнике и помощнике, — ответила она, подцепляя третий бисквит. — За те пятнадцать лет, в течение которых я занималась своим бизнесом, я перевидала множество молоденьких девушек, некоторые из них побывали у меня дважды. Но я прекрасно знала, что Мэри ко мне не вернется. Она не из тех, кто дважды совершает одну и ту же ошибку. А какой костер амбиций в ней горел! Ни разу я не встречала такое юное существо, одержимое одной-единственной целью. Хотелось бы мне встретиться с ней теперь, посмотреть, какой она стала. — Она скосила на него глаз. — Как вы думаете, возможно такое?

— Это будет зависеть от результатов моего визита.

Леди Дэвис отхлебнула кофе.

— Насколько решительно настроена она найти свою дочь?

— Максимально.

Леди Дэвис допила кофе, поставила чашку на стол, откинулась на подушки и сказала:

— Я, как правило, не принимаю запросов такого рода. Даю мамашам от ворот поворот. Одна-две дочки приезжали ко мне в поисках своих настоящих матерей, но я не свожу никого, пока не решу, что это пойдет на пользу обеим сторонам. В данном случае я в этом совсем не уверена.

— А какое право вы имеете этому препятствовать? Вам хорошо заплатили за услуги, на этом ваше участие в этом деле закончилось. А Мэгги подходит к ситуации в высшей степени осторожно, она понимает всю ее деликатность.

— Суперзвезды редко действуют деликатно; положение их обязывает двигаться вперед как ледокол. Что же касается того, что мне заплатили за услуги после того, как я исполнила свою роль, это так, но и мамаши получили каждая свою долю. Сделка была обоюдная, мистер Бартлет.

Барт с удивлением отметил, что воспринял эти слова как само собой разумеющееся. Он давно понял, что такое Мэгги. Не знал он только того, что Мэгги смолоду была такой.

— Мне пришлось выслушать немало историй о том, как девушки попадали в столь сложные обстоятельства, — мурлыкала леди Дэвис, прекрасно понимая, какое впечатление производят на собеседника ее тщательно подбираемые слова. — Но история Мэри Маргарет Хорсфилд была одной из самых жалостливых. Вам она, разумеется, известна?

— Она мне говорила.

— Но вы не видели ее в тот момент, когда я с ней впервые встретилась. Она была в шоке, никак не могла смириться тем, что с ней произошло. На ее счастье, женщина, у которой она жила, знала о моем приюте и обратилась ко мне за помощью. — Она глубоко вздохнула, так что шарф на шее заколыхался. — Сколько лиц прошло передо мной за те годы, многих из них мне теперь не вспомнить. Но Мэри Маргарет Хорсфилд забыть нельзя. Она была не похожа на других. — Они снова встретились взглядами, и Барт прочел в глазах старой дамы сочувствие и понимание. — Но вы ведь и сами в этом убедились, не так ли?

— Я хотел бы узнать, где теперь ее дочь, — не сдавался Барт.

— Люблю последовательных мужчин, — с улыбкой сказала леди Дэвис.

Ты всех мужчин любишь, подумал он. И могу поклясться, они тоже тебя любили.

— Можно вам предложить еще кофе? — спросила она, берясь за полегчавший кофейник.

— Нет, благодарю. Мне хватит.

И опять они встретились глазами. Ее по-прежнему горели живым огнем. Слава Богу, что она уже старуха, подумал Барт. Иначе не выпустила бы меня отсюда живым!

Леди Дэвис умолкла, наливая себе вторую чашку кофе.

— Раз уж вы решились на этот шаг, следует продумать его со всех сторон. Я могла иметь дело с Мэри Маргарет Хорсфилд, подростком, попавшим в беду, но уже слишком стара, чтобы заключать сделку с суперзвездой Мэгги Кендал. Готова поклясться, она крепкий орешек.

Барт принужденно улыбнулся.

— Я знаю, куда увезли ее дочь, но понятия не имею, где она сейчас.

— Это предоставьте мне. Скажите только имя и адрес удочеривших ее родителей. Мы будем действовать без лишнего шума. Сам факт, что от лица Мэгги переговоры веду я — ее поверенный, должен убедить вас в том, что мы не хотим никакой шумихи вокруг этого дела. Можете не опасаться, что будете в него замешаны. История дома номер семнадцать по Пемберли-клоуз тоже нигде не всплывет. Я не знаю, какой срок давности предусматривается по правонарушениям, которые можно вам вменить, но мне точно известно, что взимание денег за передачу детей в опеку или на усыновление преследуется по закону. Мэгги рискует; если эта история получит огласку, ей грозит серьезное обвинение.

Старая дама кивала головой, как китайский болванчик, и печально улыбалась.

— Дорогой мистер Бартлет, я уже стою одной ногой в могиле. Я неизлечимо больна. Кроме того, я завершила свою последнюю сделку двадцать шесть лет назад, ни на одно преступление не распространяется такой срок давности. В любом случае мне нечего терять. Все, что я ценила в этой жизни, ушло. Мне семьдесят четыре года. Но признаюсь вам, мне забавно видеть, как по прошествии стольких лет в человеке заговорила совесть, что рано или поздно старая вина оживает и начинает грызть, заставляя метаться и искать выход. Что побудило Мэгги ворошить старое? Я спрашиваю об этом, потому что меньше всего я могла подумать, что она когда-либо решит пуститься на поиски своего ребенка.

— Мне лишь поручено найти ее дочь. Прочее меня не касается, — едва сдерживаясь, чтобы не взорваться, ответил Барт.

— Вы прекрасно справляетесь со своим заданием, — похвалила леди Дэвис. — Неудивительно, что Мэгги доверяет вам вести свои дела. Никто из моих подопечных не знает, кто были их настоящие матери, поэтому мало кто из них переступал порог моего дома. Это были те, кто случайно открыл тайну своего рождения. Эти дети попали в новые семьи, когда им было несколько минут от рождения. Они были действительно зарегистрированы незаконно, как вы совершенно справедливо заметили, теми людьми, которые их приняли. Дочь Мэри попала в семейство Бейли. Мартина и Луизы Бейли. Это очень милая пара, из среднего класса, отчаявшаяся иметь собственных детей. У Луизы была деформация матки, она не могла забеременеть. И взять ребенка по официальным каналам они не могли. Из-за возраста. Ему уже исполнилось сорок два, ей — тридцать восемь. Им ужасно хотелось иметь детей, у Луизы из-за этого даже здоровье пошатнулось. Она просто с ума сходила на этой почве. Так они попали ко мне. Они хотели девочку, а поскольку миссис Бейли рыжеволосая, они просили, чтобы по возможности ребенок был рыженький. Чтобы походить на родителей. Мне не всегда удавалось выполнять просьбы такого рода, но в этом случае… Дочь Мэри родилась золотоволосой. Видели бы вы их лица, когда я передала девочку в руки миссис Бейли… Эта сделка доставила мне очень большое удовольствие.

— А где эти Бейли жили?

— В то время они жили в Лафборо. Мистер Бейли работал бухгалтером в собственной фирме, у них было достаточно средств, чтобы содержать ребенка. Словом, это была идеальная пара, на мой взгляд. И их вполне удовлетворило то, что я могла сообщить о родословной ребенка, хотя должна признать, многое из того, что говорилось мне по этому поводу Мэри, приходилось просто принять на веру.

— В каком смысле?

— Она сказала, что осиротела в раннем возрасте, и ее воспитывала тетка, женщина очень строгих правил, которую приводило в ужас желание воспитанницы стать актрисой. Мне казалось, Мэри сказала мне не всю правду и старалась замести следы. Она говорила, что жила в маленьком городке в графстве Йоркшир. Поскольку она в то время еще не стала настоящей актрисой, у нее не всегда сходились концы с концами. По ее словам, городок находился на краю болот, но на одинаковом расстоянии от Лидса и Брэдфорда, поблизости от Хэррогейта. Она говорила, что бывала в театрах всех трех городов. История, которую она поведала мне, значительно отличалась от той, что я узнала от миссис Уилкинсон. Отсюда я сделала вывод, что и в той, и в другой мало правды. Впрочем, это было в порядке вещей. Все девочки скрытничали. И, надо сказать, родители тоже.

— А у вас есть адрес Бейли в Лафборо? И с миссис Уилкинсон мне бы тоже хотелось встретиться.

— Я не вела никаких записей. Вся информация хранилась у меня в голове. Но по прошествии стольких лет я, разумеется, могу вспомнить далеко не все. Помню, например, что Бейли точно приехали из Лафборо, что Мартин Бейли служил бухгалтером, что у него была своя фирма. По этим данным его нетрудно отыскать. Что же касается Рини Уилкинсон… После Мэгги она присылала ко мне еще нескольких девушек, в том числе и свою сестру, но где она теперь, сказать не могу. Она жила в Кэмден-таун… Боюсь, улицу не припомню. Мэгги могла бы вам подсказать. Она ведь прожила у них в доме три месяца.

— Неплохо для начала, — сказал Барт, которого порядком утомила многоречивость старой дамы. Наконец хоть кое-что начинает вырисовываться. Прежде всего надо наведаться в Кэмден-таун, решил он. Потом в Лафборо.

— Так вы узнаете у Мэгги, не заедет ли она меня повидать? — напомнила леди Дэвис. — Я думаю, это делу не помешает. Как-никак, она единственная из моих подопечных, кто нашел дорогу к славе и удаче.

— При первом же случае, — сухо пообещал Барт. И, в свою очередь, поинтересовался: — А почему вы оставили свое занятие?

— Городской совет принял решение снести мой дом и построить на его месте две многоквартирных башни. Я понимала, что мне не удастся найти столь удачно расположенный особнячок, поэтому я закрыла свое дело и вернулась к прежней работе — медсестрой. Мне пришлось ухаживать за женой сэра Генри, которая умирала от рака. Через полгода после ее смерти он сделал мне предложение, и я подумала — почему бы нет? Первого моего мужа убили на войне, с тех пор мне пришлось самой о себе заботиться. Было очень соблазнительно заиметь человека, на которого можно опереться. — В ее глазах опять блеснул живой огонек. — Как говорил Оскар Уайльд, я могу сопротивляться чему угодно, но не соблазну. Я не пожалела о своем решении. Мы были очень счастливы. Скоро исполнится пять лет со дня его кончины. — В уголках губ затрепетала улыбка. — Само собой, ему было ничего не известно о моих прежних занятиях. Он был городским олдерменом. Такому человеку нельзя было позволить себе жениться на женщине с темным прошлым. Поэтому я отрезала это прошлое. Леди Дэвис не имеет ничего общего с сестрой Блэшфорд.

— А собственных детей у вас не было?

— Когда мы поженились, Генри было пятьдесят пять, а мне за сорок. Он не очень-то любил детей, а я долгие годы жила и работала с чужими детьми. К счастью, первый из них явился ко мне, чтобы разыскать свою родимую матушку, когда сэра Генри уже не было в живых. У моих пациенток почему-то чаще рождались мальчики. И почему-то именно они обычно ищут своих матерей.

Опять она со своими непристойными намеками, подумал Барт. Ну что ж, бодливой корове бог рог не дает. Значит, счастья материнства ты не испытала.

— Вы мне чрезвычайно помогли, — искренне сказал он, вставая с места. — Большое спасибо. Не только от меня, но и от Мэгги.

— Мне все же ужасно любопытно, почему она именно сейчас начала эти поиски. Может быть, хочет оставить актерскую карьеру? Уйти из кино?

— Это было бы громким событием.

Она пронзила его взглядом.

— А вы что тогда будете делать?

Он не ответил.

Она с вызовом взглянула на него и протянула руку. Он пожала ее. Кожа на руке была нежная, как цветочный лепесток, но болезнь сказывалась — леди Дэвис почти не ответила на рукопожатие.

— Передайте Мэгги, что ей очень повезло, — тихо сказала она.

— Она знает, — улыбнулся Барт.

Только видит это везение не в том, о чем ты думаешь, грустно добавил он про себя.


Он направился прямиком в театр, где должна была репетировать Мэгги. Джоэл де Сантис — режиссер, одержимый совершенством. Некоторые актеры отказывались с ним работать, ссылаясь на то, что в ходе бесконечных репетиций он выхолащивал из них вдохновение, но Мэгги, которая не меньше его стремилась к совершенству, с удовольствием оттачивала под его руководством каждый жест, каждое движение, каждый нюанс, и это нисколько ее не расхолаживало.

Когда Барт вошел в пустой театр, на сцене находились только Мэгги и ее партнер, исполнявший роль Брика. На сцене были декорации гостиной дома на Миссисипи, где и разворачивалось действие.

Джоэл де Сантис не любил репетировать на пустой площадке, он предпочитал с самого начала работать в декорациях. Он всегда оговаривал в контрактах, что администрация должна представлять в его распоряжение театр в любой момент, когда ему это потребуется.

Режиссер сидел в партере рядом со своим ассистентом и по совместительству любовником, без которого он не обходился ни минуты. Они вроде нас с Мэгги, как ниточка с иголочкой, подумал Барт. С другой стороны возле де Сантиса сидел продюсер. Из актеров никого в зале не было.

Судя по тексту, который он узнал с первых же слов, репетировали первый акт, самое начало. Следуя своей скрупулезной методе, Джоэл разбирал пьесу на мелкие кусочки, а потом собирал ее вновь, но при этом очень внимательно относился к замыслу автора. Правда, лишь в том случае, если эти замыслы совпадали с его собственными.

Мэгги играла Маргарет, известную также как Мэгги-Кошка, которая отчаянно пыталась убедить своего мужа Брика — в этот момент как раз наливавшего себе стаканчик — в том, что она еще куда как привлекательная для мужчин женщина. На ней была облегающая ее фигуру комбинация из плотного абрикосового атласа, отделанная кружевами. Как и полагалось по сюжету, Мэгги изображала ищущую выхода страсть. Когда Барт тихонько сел в кресло в конце зала, она дошла до середины монолога: «… ты был удивительным любовником… с тобой так хорошо было ложиться в постель, я думаю, как раз потому, что ты был таким равнодушным. Скажешь, не правда? В тебе совсем не было огня. Ты занимался любовью спокойно, медленно…»

— Мэгги!

Она замолкла и обернулась к режиссеру.

— Подчеркни последнее слово… заставь публику понять, что тебе это в нем нравилось… Протяни слово, вот так: мее-длен-но… Поняла? Тебе недостает сочности. Просто катастрофически недостает.

Она кивнула.

— Значит, давай со слов: «Скажешь, не правда?»

Мэгги повернулась к партнеру и повторила сцену; на этот раз она сказала ключевое слово так, что у каждого сидящего в зале мужчины волосы должны были стать дыбом. Слово будто стекало с ее языка, будто наглядно демонстрируя то, что имелось в виду. Воображение рисовало Мэгги и Брика, обнаженных, слившихся в страстном объятии. Она продолжила: «Твое равнодушие делало тебя в любви просто волшебным. Странно?» Она показала голосом, как странно и волшебно это было.

Они прошли всю сцену. Джоэл на каждом шагу останавливал актеров, требуя, чтобы они доносили истинный смысл слов с помощью интонаций и жестов, движением то плеча, то руки, и безжалостно искореняя в игре Мэгги следы наработанных в кино штампов.

— Мы не на съемочной площадке, дорогая. Здесь тебе не на кого надеяться, кроме себя самой, никакая техника не поможет. Люди купили билеты, чтобы увидеть живых людей, а не заснятых на пленку актеров.

Мэгги то пыталась возражать, но послушно соглашалась:

— Да, конечно, ты прав…

Барт много раз видел, как она репетирует, но ему никогда не надоедало наблюдать за тем, как она шлифует свою игру. Она не прекращала добиваться своего, пока не чувствовала, что у нее получается.

Все это продолжалось довольно долго. Наконец Джоэл объявил:

— Хорошо. На сегодня хватит.

Мэгги вышла из образа. Барт понял это по движению ее спины: плечи опустились, она расслабилась. На сцене она всегда держалась очень прямо. Он поднялся и пошел по проходу к сцене. Загородившись ладонью от бьющего в глаза света, она вглядывалась в темноту зала, пытаясь разобрать, кто это.

— Барт!

Голос прозвучал легко и беспечно, но взгляд говорил другое: где же ты пропадал так долго?

Она сделала шаг ему навстречу, он вскочил на подмостки и, взяв ее за плечи, нежно повернул спиной к себе, стал массировать уставшие от напряжения мышцы шеи.

— Ангел ты мой! Знаешь, как мне угодить!

— Барт! Ты ли это!

Джоэл вскарабкался на сцену.

— Привет, Джоэл.

— Видел репетицию?

— Да.

— И?

— Ты в отличной форме. На хороших парах.

— Рад, рад, — проговорил маленький, юркий Джоэл.

— На сегодня все, Джоэл? — крикнул с другого конца сцены партнер Мэгги, смазливый парень, специализирующийся в амплуа невротиков.

— Да, спасибо, Тони. Завтра в десять.

— О'кей. Привет, Барт. Как дела?

— Отлично, спасибо, Тони. Ты здорово играл. — Барт сделал дежурный комплимент. Актерам всегда нужно подтверждение их гениальности.

— Мэгги благодари. И присматривай за ней хорошенько.

— Даже не верится, что это ты, — сказала Мэгги, тая под его руками. — Вот-вот, здесь, ой, блаженство какое! — протянула она и, понизив голос, спросила: — Где же ты шлялся целых пять дней?

— Работал.

— Успешно?

— Давай найдем какой-нибудь тихий уголок, и я тебе все расскажу.

Она ничем больше не проявила своего нетерпения. Они пошли в ее гримуборную.

— Ну так что ты нарыл? — требовательно спросила она, как только за ними закрылась дверь. Голос по-прежнему звучал приглушенно. Перегородки в комнате были тонкие.

— А то, что твоя дочь не была зарегистрирована как твой ребенок. Помнишь, ты мне сказала, что все устроила сестра Блэшфорд?

— Да, так и было.

— Так вот, нигде не записано, что это твой ребенок. Акт удочерения официально не зарегистрирован. По-видимому, твоя дочь не догадывается, что она приемная, Мэгги. Я думаю, в ее свидетельстве о рождении значится та пара, которая ее удочерила.

По ее взгляду Барт понял, что эта новость для нее не прозвучала неожиданностью.

— Тогда тебе надо выяснить, кто эти люди, так ведь, — отчетливо проговорила она. — Найди сестру Блэшфорд, она подскажет, кто они и откуда.

— Где я ее найду? — притворно удивился Барт. — Наведи меня на след! Дай хоть какую-нибудь информацию! Например, кто тебя с ней свел? Как ты оказалась на Пемберли-клоуз?

— Сомневаюсь, что это тебе поможет, — пробормотала Мэгги, отворачиваясь, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Теперь она стала смотреть не на Барта, а на его отражение.

— Позволь мне судить об этом самому. Скажи, кто это был, а я сумею вытянуть из твоего посредника все, что мне нужно.

Мэгги сделала вид, что ей срочно понадобилось что-то отыскать в косметичке, и не ответила на вопрос.

— Так кто же это? — настаивал Барт. — Только она может нам помочь. В Брикстоне никто ничего не знает. Пемберли-клоуз больше не существует, из старожилов никого не осталось. Послушай, Мэгги, не таись. Пять дней поисков пошли коту под хвост — никаких следов.

— Ее звали Рини Уилкинсон. Она жила в Кэмден-таун. Я у них снимала комнату, когда приехала в Лондон.

— А где конкретно в Кэмден-таун?

— На какой-то улочке возле плотины… Господи, Барт, столько лет прошло, я все забыла!

— Но теперь начала вспоминать, не так ли?

Он не отступал, и она по опыту знала, что, когда ему нужно было добиться чего-либо, его невозможно было остановить. Барт отличался редкостным упрямством. И потом: что стоит рискнуть какой-то малостью, когда ставишь на карту буквально все? Если бы Рини Уилкинсон поняла, что Мэгги Кендал — та самая девчонка, которой она когда-то помогла, она давным-давно объявилась бы и потребовала вознаграждения.

— Ты, надеюсь, понимаешь, что я не желаю, чтобы каждый встречный-поперечный знал о моих планах и намерениях? — еще раз предупредила она Барта. — Но я сильно сомневаюсь, что Рини было известно что-либо, кроме телефона сестры Блэшфорд.

— Тем не менее надо использовать каждую зацепку, раз уж мы не располагаем никакими официальными сведениями. Посмотрим, кто что помнит. К тому же, если твоя дочь найдется, все эти факты так или иначе станут общественным достоянием, так ведь? Зачем же передо мной скрытничать?

— Потому что любой из тех, с кем ты будешь разговаривать, может допустить утечку информации раньше времени. Надо соблюдать крайнюю осторожность. Именно поэтому я попросила тебя заняться этим делом. Чтобы самой не засвечиваться.

Его подозрения относительно того, почему его облекли доверием, подтвердились.

— Я польщен твоим доверием, но нельзя же действовать в потемках. Будь добра, пролей немножко света на это темное дело.

Мэгги с неудовольствием взглянула ему в глаза. Ей пришлось признать его правоту. Чтобы добиться своего, надо было пойти на уступки. В конце концов, он действует в ее интересах.

— Ладно, — неохотно сказала она. — Элстон-стрит, 142, Кэмден-таун.


Но как и Пемберли-клоуз, Элстон-стрит больше не существовала. Она, как и соседние улочки, была сметена с лица земли. Городское управление осуществляло свои грандиозные планы. Опять двадцать пять, в отчаянии подумал Барт. Пришлось снова обратиться в архив. Там обнаружилось, что Рини Уилкинсон проживала на Элстон-стрит, 142 до 1967 года, потом переехала на Элстон-эстейт. После 1982 года ее имя исчезло со страниц регистрационных книг. Он осведомился, почему это могло быть. Ему ответили, что, видимо, интересующая его гражданка умерла. Дальнейшие поиски подтвердили: в 1982 году Рини Уилкинсон умерла от рака легких в возрасте пятидесяти лет. Проклятье, подумал он. Вместе с Рини Уилкинсон умерла последняя надежда узнать что-нибудь о юной Мэгги.

Значит, едем в Лафборо, решил он. Остается надеяться, что Бейли по-прежнему живут там…

10

В конце 1964 года Мэгги работала официанткой в греческом ресторанчике в Сохо. Платили ей немного, но у этой работы были другие преимущества, которые были гораздо важнее денег. Ресторанчик находился поблизости от театрального района, и его заполняла театральная публика; многие посетители работали в располагавшихся неподалеку от Сохо театрах и клубах. Для Мэгги особый интерес представляла та категория завсегдатаев, которая состояла из амбициозной молодежи, служившей в довольно престижных театрах по Шефтсбери-авеню. Они держались в стороне от прочих и отличались определенным снобизмом. За их столиками постоянно велись разговоры о спектаклях, о старых и новых звездах. Здесь можно было услышать самые последние сплетни из жизни закулисья. Поэтому этих гостей Мэгги обслуживала с особым удовольствием. Благодаря им она черпала для себя ценную информацию. Так, например, она узнала, что конкуренция в этом мире настолько жесткая, что неопытному любителю нечего было надеяться на удачу. Это как раз про меня, горько думала она.

Она изо всех сил пыталась найти хоть какую-нибудь работу в театре, согласна была делать там что угодно, лишь бы каждодневно ощущать на себе отблеск волшебного искусства, даже едва ощутимый, призрачный. Ведь в театре даже девушки, которые продавали программки, вертелись рядом с артистами.

В конце концов она стала посещать актерский класс.

Прислушиваясь к обрывками разговоров, которые велись за столиками, она часто слышала имя одной бывшей актрисы. Ее имя гремело в тридцатые годы, в сороковые ее звезда померкла, а в пятидесятые засияла вновь. В шестидесятые она взялась учить других. Судя по тому, что о ней говорили, она делала это очень хорошо. Чтобы заработать денег на ученье, Мэгги стала работать не считаясь со временем, насколько хватало сил, пока не начинала валиться с ног от усталости. Скопив достаточно денег, она отправилась к Мадам, как называли ее ученики, и попросила, чтобы ее приняли. Мадам внимательно оглядела ее с ног до головы, велела стать посреди комнаты, обошла ее кругом. Потом попросила что-нибудь прочитать — что угодно, только не из Шекспира — внимательно, но без всякого выражения на лице выслушала и задала вопрос: почему она решила стать актрисой? Выспросила про все надежды и мечты, про что она любит и не любит, что думает насчет таланта и опыта. И наконец согласилась взять ее в обучение с испытательным сроком в три месяца.

Так Мэгги начала дважды в неделю ходить на занятия, где она среди прочего училась правильно дышать, двигаться, входить на воображаемую сцену и удаляться с нее, владеть руками и телом, выражать характер персонажа с помощью жестов, говорить так, чтобы голос доходил до задних рядов галерки, произносить самый пустячный текст так, чтобы публика улавливала в нем некий подспудный глубокий смысл. Мэгги избавилась от своего провинциального акцента.

Через несколько уроков Мадам поняла, что перед ней — самородок, подобный Эдит Эванс и Рексу Харрисону, которые никогда не учились ни в каких актерских студиях, но нутром чувствовали, что и как нужно делать, потому что обладали прирожденным знанием о том, что само их присутствие на сцене делает их властителями душ. Мадам играла и с той, и с другим и безошибочно угадала это чувство в одержимой своей мечтой девчонке, которая стремилась воплотить его в профессию и стать великой. Поэтому она ловила все на лету и как губка впитывала каждое слово.

Мэгги невыразимо угнетало то, что никто больше не признавал за ней таланта, но целеустремленность помогала ей превозмочь чужое равнодушие. В конце концов, она ни от кого не зависела — сама зарабатывала, сама платила за обучение. Она нетерпеливо допытывалась, долго ли ей еще учиться, и Мадам должна была признать, ее ученица стремительно постигает тайны мастерства. Речь ее звучала теперь правильно и красиво. Она научилась изящно двигаться и теперь словно танцуя разносила по столикам тяжелые подносы с кебабом, телячьим шашлыком или пастой, напоминая себе о том, что недолго ей остается выступать в этой надоевшей роли. Все крохи, которые у нее оставались от заработков, Мэгги тратила на билеты в театр или кино, где, как и прежде, внимательно вглядывалась в каждый жест звезд, вслушивалась в каждое их слово. А возвращаясь домой, пыталась повторить увиденное перед зеркалом.

Белсайз-парк оказался идеальным местом для ее целей. Она занимала миленькую мансарду рядом с малюсенькой, но чистой ванной комнатой, которую она делила со своей единственной соседкой, живущей через стенку, бухгалтершей. Соседка целыми днями щелкала костяшками счетов, но это не раздражало, а скорее успокаивало Мэгги. В доме были и другие жильцы, но на других этажах, и все они занимались своими делами и не совали нос в чужие. Хозяйка, с вечной сигаретой во рту, общительная женщина, бывшая танцовщица кордебалета, брала жильцов только по рекомендации своих знакомых. (Сестра Блэшфорд лет пятнадцать назад доказала, что ей можно доверять.) С ней легко было найти общий язык во всем, кроме платы за жилье. Тут она была непреклонна: не платишь две недели — пожалуй вон. Добрая сестра Блэшфорд посвятила ее в историю Мэгги, и хозяйка внимательно за ней приглядывала. Она с удовольствием вспоминала свою театральную жизнь в разных труппах. Закончила она свою карьеру в 1947 году в «Сауз Пасифик». Она снабдила Мэгги несколькими рекомендательными письмами, но когда Мэгги попробовала воспользоваться, оказалось, что одни адресаты отошли от дел, другие уже ушли из жизни. И Мэгги оставалось все также прислуживать в ресторанах и ходить на уроки, мечтая о том дне, когда пробьет ее час.

Случай явился ей теплым июньским вечером 1965 года в лице дамы, одетой в белое платье и норковую накидку. Мэгги с первого взгляда поняла, что перед ней — Важная особа, и со всех ног кинулась обслуживать ее и сопровождающих ее лиц. Ее прыть объяснялась не только расчетом на щедрые чаевые, но более всего тем, что вид дамы явно указывал на ее принадлежность к театральным кругам. Такой блеск был свойствен только артисткам.

В самом деле, Важная особа сверкала так, будто над ее внешностью трудилась целая куча народу. Густые белокурые волосы блестели, ногти на руках были длинными и накрашенными алым лаком. Она подносила к губам бокал вина так, будто он был бесценным.

Мэгги не могла оторвать от нее глаз. Как грациозно каждое ее движение, как звонок смех!

Она тоже обратила внимание на Мэгги. Когда ее знакомые ненадолго отлучились к другому столику, она вытащила из пачки сигарету и, когда Мэгги подскочила, чтобы дать ей прикурить, сказала:

— А я тебя здесь раньше не видела.

— Я новенькая, — солгала Мэгги, хоть проработала в ресторанчике уже больше года.

— Я тоже давненько сюда не заглядывала. Была за границей. Ну и как тебе работается у Петроса?

— Я здесь временно. Учусь на актрису.

Незнакомка пристально оглядела Мэгги, мысленно оценив ее рост — за те два года, что Мэгги прожила вне дома, она заметно подросла — длинные ноги, привлекательное лицо, тигриные глаза, пышные волосы. Веснушки девушку не портили. В случае необходимости грим их скроет.

— Я всегда обращаю внимание на способных девушек. Если ты действительно горишь желанием, я могла бы помочь тебе кое-чего добиться. У тебя как раз такая внешность, которая нужна Элу…

— Чтобы играть? — спросила Мэгги, почувствовав себя чуть ли не на небесах.

— Вроде того… Пожалуй, тебе надо с ним встретиться.

— Вы имеете в виду показ? — не веря своему счастью, спросила девушка.

— Да.

— А что надо подготовить — что-нибудь комедийное или драматическое?

— Ни то, ни другое. Тебе придется танцевать.

— Танцевать! — Мэгги мигом упала с небес на землю. — Но я не танцовщица. Я актриса…

— Тебя научат чему нужно. Ты хорошо двигаешься, я за тобой наблюдала. У нас в клубе бывает масса продюсеров и прочих киношников. У тебя появятся неплохие шансы быть замеченной. Больше, чем здесь. И деньги там платят приличные, по крайней мере вдвое больше, чем здесь. Включая чаевые.

— Когда и куда надо прийти?

Мэгги поняла, что такую возможность нельзя упустить. Кто знает, подумала она, может, я и с Пэт встречусь!

Вот так повезло, — не уставала удивляться Мэгги, возвращаясь поздно вечером домой в автобусе и радостно потирая руки. Я танцовщица в ночном клубе! На всякий случай, лучше им там не говорить, что я еще ни разу не бывала в таких заведениях.

Но явившись по назначению, Мэгги сперва испытала разочарование. Никаким блеском или великолепием тут и не пахло. Ее встретил запах застоявшихся духов и освежителей воздуха, пыль, пляшущая в снопах света… Но потом ей припомнились рассказы Пэт, которая успела поработать во многих клубах вроде этого. Ты ведь в ночном клубе, напомнила себе Мэгги. Днем здесь совсем не то, что ночью. Жизнь начинается в таких местах только с приходом темноты. Вот когда здесь появляются шикарные женщины, шампанское, щедрые мужчины. Вот когда здесь кипит веселье.

Вспомнилось ей и то, что обещанное жалованье составит десять фунтов в неделю. От одного этого все вокруг приобрело более приятный вид. Кстати пришла на ум и мысль повстречаться здесь с Пэт. Вот было бы чудесно! Как все-таки ее не хватает!

Из глубины зала возникла фигура ее благодетельницы в сопровождении высокого мрачноватого мужчины, который беззастенчиво разглядывал Мэгги, будто она была выставлена на продажу.

— О'кей, — распорядился он, разве что в зубы ей не заглянув, — давай посмотрим, на что ты способна.

Он повернулся и прошел за тяжелые плюшевые занавеси.

— Делай, как я, — шепнула Мэгги ее новая знакомая. — Я буду показывать несложные движения. Смотри на меня и повторяй все в точности. У тебя непременно получится. Только поди переоденься.

В обшарпанной гримерной под маленькой круглой сценой она сняла с вешалки что-то яркое и протянула Мэгги.

— Надень-ка вот это.

«Это» оказалось чем-то вроде купальника из красного с черной отделкой атласа, с оборками на груди и бедрах. Кроме того, Мэгги предстояло надеть сетчатые, как из рыболовного невода, колготки и туфли на высочайших каблуках.

— Эта штука не более нескромная, чем обыкновенный купальник, — сказала наставница, заметив недоверчивый взгляд девушки. — В бикини выглядишь еще более раздетой.

Мэгги не осмелилась сказать, что у нее никогда не было бикини.

— Давай побыстрее, Эл не любит, когда его заставляют ждать.

Пытаясь скрыть свое испорченное настроение, Мэгги торопясь переоделась. Она не привыкла одеваться на людях. А здесь, как видно, надо это было делать при всех. Взглянув на себя в зеркало, Мэгги инстинктивно попыталась одернуть трико, но в результате обнажилась грудь. От этого она почувствовала себя еще более неловко. Пускай уж лучше ноги будет видно, подумала она, выбирая из двух зол меньшее.

Только мысль о том, какое гневное осуждение вызвало бы столь бесстыдное облачение, когда она увидела себя в зеркале в полный рост, остановила ее и не позволила сбросить с себя эти нелепые тряпки, надеть свое платье и бежать отсюда сломя голову. Усилием воли она заставила себя еще раз внимательно вглядеться в свое отражение, и на этот раз, несмотря на неловкое ощущение от костюма, который ее отец назвал бы одеянием блудницы, она с удовольствием отметила, что ее фигура ничуть не хуже фигуры Мерилин Монро в «Автобусной остановке». А ноги у нее, оказывается, растут чуть ли не от шеи! Ах, жаль, что меня сейчас не видит Пэт, подумала она, сделав шаг на высоких каблуках и едва не вывихнув ногу.

Воспоминание о Пэт все поставило на свои места. Она перестала нервничать. Сколько раз я затаив дыхание слушала ее бесконечные рассказы о жизни в клубах! Раз она все это смогла, смогу и я. Она стала с трудом подниматься по винтовой лестнице, держась за перила и стараясь не упасть, потому что ноги ее еле держали. Ей предстояло выполнить нечто для себя необычное. Она уже привыкла в таких ситуациях воображать, будто играет роль. Она ведь актриса, так? Значит, нужно играть. Сейчас нужно сыграть танцовщицу, которой надо пройти пробу для участия в бродвейском мюзикле. Танцовщицу! Как в фильме «Девушки Зигфелда».

У нее было врожденное чувство ритма. А вхождение в образ — она представила себя Мици Гейнор, которая будет танцевать в паре с Джином Келли — помогло ей четко двигаться в такт музыки, которую играл пианист. Мэгги не отрываясь следила за своей наставницей, которая выбрала что-то медленное, так что повторять движения было несложно. Видимо, ей неплохо удалась ее роль, потому что мрачноватый тип вскоре сказал:

— Ладно, достаточно. Годится.

К радости Мэгги, ее для начала назначили дублершей. Прежде чем выйти на сцену, надо было много репетировать, так чтобы довести навыки до автоматизма. И вдобавок крепко усвоить все правила. Они были довольно жесткими. Следовало точно соблюдать график репетиции. Опоздавших штрафовали, вычитая из жалованья процент в соответствии с минутами задержки. Штрафовали за все: спустившиеся петли на колготках, небрежное обращение с обувью, запятнанный или порванный костюм. Особенно карались фривольности с посетителями или персоналом. Это, впрочем, не касалось примадонн, которым разрешали выпить с избранными гостями. Мэгги, разумеется, в их число не входила.

Это только начало, твердила она себе, когда, дрожа от волнения, сообщила Петросу о том, что уходит из ресторана. Ей выпал шанс, который нельзя упустить.

Но свет надежды, блеснувший ей из приоткрывшихся райских врат, сиял недолго. Реальность оказалась тяжелой, изнурительной, пахнущей потом. После длительных репетиций болело все тело, особенно ноги. По окончании трехмесячного испытательного срока она прошла экзамен и была допущена к выступлениям на сцене.

Она так нервничала, что могла следить только за ритмом, больше всего на свете опасаясь сбиться с ноги. Перья, воткнутые в волосы, нещадно кололи кожу над ушами, высокие каблуки выворачивали щиколотки, на них было трудно стоять, не то что танцевать. Тем не менее, когда она вышла на сцену после перерыва, волнение улеглось, и она даже осмелилась посматривать в зал. Публика состояла в основном из мужчин, которые пялились на откровенно одетых девушек и особенно на солисток, которые были вообще в одних юбочках. Это была работа на износ. До постели Мэгги добиралась не раньше трех ночи, она ездила на автобусе, а деньги, которые им выдавали на такси, тратила на театр и кино. От предложений подвезти до дому, поступавших от посетителей клуба, она решительно отказывалась. Слишком памятно было брикстонское приключение. Она не доверяла незнакомым мужчинам.

Для Грейс Кендал, которой она аккуратно звонила или писала каждую неделю, Мэгги придумала историю, что поступила на работу в один театр на окраине, где ей доверяли маленькие роли, но когда та заговорила о своем желании приехать и посмотреть на воспитанницу своими глазами, соврала, что уезжает с театром на гастроли. Нет, она покажется бывшей учительнице только на сцене настоящего театра. Не по собственной воле танцует она полуголой в клубе перед пьяными мужиками. Обстоятельства вынудили. Во-первых, здесь неплохо платят, во-вторых, эта работа худо-бедно связана с артистической профессией. Вдруг в один прекрасный вечер какой-нибудь продюсер или режиссер заметит ее и спросит: «А это что за девушка?» — и предложит ей что-нибудь стоящее.

Грейс Кендал безоговорочно верила каждому слову Мэгги. Ей не хватало воображения представить себе что-нибудь иное. Хотя она много раз бывала в Лондоне, ей не приходилось задерживаться там надолго, ее мышление сформировалось в провинции, и она не располагала и десятой долей фантазии, присущей Мэгги, которая была изобретательна, как Шехерезада. Поэтому она с легкой душой поздравила Мэгги с тем, что ей удалось наконец начать восхождение по лестнице успеха. «Теперь я могу успокоиться; не зря мы с тобой все это затеяли».

— У меня все время уходит на учение, — уверила ее Мэгги. — Знаете, сколько всего надо усвоить!

А у Мэгги тоже с души камень свалился, когда мисс Кендал сказала ей, что за все время ее отсутствия, то есть за два года, Хорсфилды не предприняли никаких попыток разыскать свою пропавшую дочь, никуда не обращались, даже в полицию. По их мнению, конгрегационная церковь была единственным местом, где они могли спросить совета. До ушей мисс Кендал дошло, что они нисколько не опечалены случившимся, потому что давно считали свою дочь неисправимой грешницей, которую никто не мог бы уберечь. И, как Понтий Пилат, предпочли умыть руки.

Мэгги тоже ничуть не огорчилась. Родители перестали для нее существовать. Слава Богу, она вырвалась из тюрьмы, в которой они ее держали. Жизнь в открытом всем ветрам мире с его пьянящим запахом свободы изменила ее до неузнаваемости. Мэгги сбросила с себя прошлую жизнь, как змеи сбрасывают старую кожу. И не жалела о ней.


Через полгода после того, как Мэгги устроилась в клуб, примадонна труппы вышла замуж и ушла со сцены, а ее место заняла новенькая, по имени Кристи. Она уже успела поработать во многих местах. «Всюду потопталась», — хвасталась она. Ей было года двадцать четыре, а выступать она начала с пятнадцати. Гибкая, как змея, она вытворяла настоящие чудеса, завязывалась узлом и танцевала блестяще. «Я и в цирке работала, — рассказывала она, — меня называли Резиновая леди». Увидев ее, Мэгги сразу поняла, что, если она и станет хорошей актрисой, классной танцовщицей ей не быть никогда. Куда ей до Кристи! А та, растираясь однажды полотенцем после душа, пожаловалась: «Эх, росточком я не вышла. Мне бы еще шесть дюймов — и только бы вы меня и видели. Я бы тогда в парижском «Лидо» выступала. Но не судьба, видно».

Кристи была общительная, легко сходилась со всеми, но терпеть не могла задавак и втируш, умела, как она выражалась, «вышибить дерьмецо» из кого угодно. Как-то раз одна девушка из кордебалета, пытавшаяся пролезть в солистки, не смогла оторвать свой зад от стула, когда прозвучала команда: «Прошу всех на сцену!» Сиденье оказалось вымазанным бесцветным клеем, и, пытаясь все же встать с места, бедняжка оставила на нем полкостюма. И потом, конечно, оплатила его стоимость. Спокойно поднимаясь со своего стула, Кристи посоветовала ей: «Не высовывайся, детка. Ты еще не созрела для первого класса».

Спускаясь вместе с Кристи по лестнице, Мэгги неожиданно для себя спросила:

— А ты не встречала танцовщицу по имени Пэт Лоренсон?

— А ты знакома с Пэт? — удивленно переспросила та.

— Да, только потеряла ее из виду. Она тоже всех называла «детками», как и ты.

— А у кого она этому научилась? Вот оторва! На ходу подметки рвет. Последний раз я видела ее в Бейруте. В Ливане полным-полно ночных клубов, англичанки там кучу денег загребают. У меня был контракт на полгода. Когда он кончился, она еще оставалась там, романчик закрутила с владельцем клуба.

— Когда это было?

— Постой-ка… Я, значит, вернулась оттуда прошлой весной, это уже скоро полгода. Она, судя по всему, все еще там. Ну и девка! А ты что, работала с ней?

— Мы вместе жили одно время. Тогда и подружились.

— Подружка Пэт — моя подружка.

Кристи доказала это, взяв Мэгги под свое крылышко. Как самая молодая и неопытная, Мэгги часто служила объектом розыгрышей, насмешек и подвохов со стороны своих товарок. Заручившись поддержкой Кристи, она избавилась от этих неприятностей. Кроме того, она многому научилась у Кристи. Та упражнялась не менее трех часов в день, и Мэгги стала делать то же самое. Она весьма преуспела в искусстве танца, и ее заработки увеличились. Вскоре она стала получать пятнадцать фунтов в неделю. Мэгги могла бы заколачивать куда больше, если бы согласилась обслуживать почетных гостей, но для нее это было абсолютно невозможно. От одной мысли, что ей придется развлекать какого-то незнакомого мужчину, ее бросало в дрожь.

Ей вот-вот должно было исполниться девятнадцать, она вступала в пору цветущей женственности, хорошела день ото дня, излучала красоту и здоровье, но мужчин на дух не переносила. Пережитое в Кэмден-таун и Брикстоне оставило в ее душе глубокие шрамы, и Мэгги поклялась себе, что не будет иметь с мужчинами никаких дел, кроме сугубо профессиональных. Мужчина лишил ее девственности, сделал ей нежеланного ребенка и бросил на произвол судьбы. Мужчины насильники. Мужчины предатели. С одним таким она уже столкнулась. Хватит с нее. Отныне — никаких близких отношений с этой породой.

Однажды вечером к ней подошла Кристи.

— Окажи мне услугу, детка.

— Какую?

— Меня тут один парень поджидает. У него несколько клубов классом повыше нашего. Мне хочется, чтобы он меня взял к себе. С ним пришел еще один. Займись им, пока я свои дела устрою. Что скажешь?

Мэгги замерла от неожиданности.

— Мужики не кусаются, — насмешливо сказала Кристи. Она давно подметила, что Мэгги сторонится представителей противоположного пола.

— А вот и неправда. Еще как кусаются, — возразила Мэгги. — И не только кусаются.

— Понятно. Кто-то из них тебе на хвост наступил.

— Ты слишком мягко выразилась.

— Вот как? Ну, не ты первая, не ты последняя. Меня их брат тоже изрядно повозил мордой об стол, да, видно, недостаточно, потому что я не потеряла к ним интерес! Слушай, я знаю, что ты никогда не занимаешься с гостями, но сделай милость, ради меня… Я этого никогда не забуду. Слово даю.

Кристи не раз выручала Мэгги, а неблагодарность не входила в число недостатков, в которых можно было бы ее упрекнуть, поэтому скрепя сердце Мэгги неохотно сказала:

— Ладно уж, только для тебя. Но не оставляй меня с ним одну! Обещаешь?

— Не бойся, детка, он будет сидеть смирно, как ягненок!

— Знаем мы этих ягнят.

— Ну ладно, если по ходу дела мне придется отлучиться, я сниму тебя с крючка.

Клиент Кристи был мужчиной средних лет, преуспевающий на вид, с массивным золотым перстнем с печаткой и огромной сигарой во рту. Его спутник был помоложе, лет тридцати. Он улыбнулся Мэгги, предложил бокал шампанского, и, пока Кристи завладела вниманием владельца клубов, Мэгги пыталась развлекать своего гостя.

Она заметила, что он исподтишка изучает ее. От этого ей сделалось не по себе. Он, в свою очередь, подметил, что она чувствует себя неловко, и извинился.

— Простите, я, наверно, пялюсь на вас нахально. Дурная привычка. Профессиональная. Я высматриваю интересные лица, привлекательных женщин. Вам никогда не приходилось работать в массовке?

Понятия не имя о том, что такое массовка, Мэгги отрицательно покачала головой.

— Вы как раз такого типа девушка, которые требуются для нового фильма про Джеймса Бонда. Вас это не интересует?

Кровь бешено застучала у нее в висках.

Сидя за столом с этим парнем, которого звали Стив Хартли, она чувствовала в себе не больше жизни, чем рыба на сковородке. Но при упоминании съемок фильма, она встрепенулась и зажглась, как Риджент-стрит на Рождество.

— Вы поклонница Джеймса Бонда? — спросил он, зная, что все девушки без ума от Шона Коннери.

— Я поклонница кино, — уточнила Мэгги. — Я учусь в актерской студии и надеюсь когда-нибудь сниматься.

— А-а, — протянул он.

Еще одна девица, мечтающая о кинокарьере. Сколько он их перевидал! Но у этой красотки все данные для бондовского фильма. Такую нельзя упустить. Он дал Мэгги свою визитную карточку и объяснил, как найти его на студии «Пайнвуд», где проходили пробы для ленты «Шаровая молния».

— Когда? — нетерпеливо спросила она.

— Завтра сможете?

— Во сколько?

— В полдень.

— Я приду.

У нее был билет на утреннее представление «Убийства сестры Джордж», но этот спектакль еще долго будет идти, она успеет посмотреть. Ей вспомнились слова Пэт: «Шанс — это тебе не автобус. Не надейся, что, если пропустить один, другой явится по расписанию через пять минут».

«Шаровая молния» стала для Мэгги дебютом в кино. Она снималась в бикини — благо, что во время работы в ночном клубе эта форма одежды перестала ее смущать. А дальше пошло-поехало. Они снималась в массовках в десятках фильмов, нередко в нескольких зараз, перебегая со студии «Пайнвуд» на «Шеппертон», а оттуда на «Элстри» или «Денэм». В основном это была поточная продукция, фильмы категории Б, в том числе ужастики, но благодаря им она осваивалась на площадке, нарабатывала опыт. И к ней привыкли, ее стали знать.

И вот однажды вечером ей позвонили от одного известного продюсера и сказали, что он желает побеседовать с ней по поводу участия в его новой картине. Мэгги не стала раздумывать и пришла на улицу Вардур в назначенное время.

Пришла — не то слово. Она бежала всю дорогу до станции метро, и, сидя на краешке скамейки, торопила электричку, сгорая от нетерпения. Выйдя на Пиккадилли, она помчалась к Вардур-стрит, нашла нужное здание и, не дожидаясь лифта, одним махом взлетела на третий этаж. Сердце у нее готово было выскочить из груди. Задыхаясь, она постучала в дверь конторы продюсера.

Ей сказали, что можно войти. Продюсер разговаривал по телефону. Он жестом указал на кресло и еще целую вечность, как показалось Мэгги, разговаривал по телефону. Мэгги сидела, выпрямив спину и сведя колени. Глаза у нее горели. Мысленно она готовила речь.

Он наконец положил трубку, откинулся в кресле, окинул ее взглядом и сказал:

— Живьем ты даже лучше, чем на экране. Расскажи-ка, Мэгги, чем ты занималась, какой у тебя опыт.

Она подробно доложила свой послужной список. Он одобрительно кивал головой.

— Подходяще, — с улыбкой заключил он и уже другим голосом добавил: — И на вид ты тоже годишься…

Он поднялся, вышел в дверь, которая находилась позади стола, не закрыв ее за собой. Мэгги слышала, как там льется вода. Когда он вернулся в комнату, брюки его были расстегнуты и из ширинки торчал толстый лиловый пенис.

— А теперь посмотрим, как ты по этой части…

Он приблизился. Мэгги будто приросла к месту. Перед ней маячил уродливый лиловый обрубок. Она не могла оторвать от него глаз. Вот эта штука лишила ее девственности, чуть всю жизнь ей не сломала. Все ее нутро восстало. Внутренний голос завопил: опасность!

Он подошел еще ближе и бросил ей в лицо:

— Сперва поглядим, что ты сможешь сделать для меня, а потом — что я для тебя.

С этими словами он потянулся к верхней пуговице ее новенькой блузки в красно-белую полоску. Дальше она действовала, повинуясь инстинкту. Вскочила и что было силы ударила коленом прямо в подрагивающий член. Продюсер издал громкий вопль, согнулся пополам и рухнул на пол.

Мэгги бросилась к двери, дернула на себя ручку и скатилась по лестнице, а потом, не останавливаясь, будто за ней гнались, помчалась по улицам Сохо. Когда дыхание стало отказывать, она в изнеможении притулилась к углу какого-то дома и оглянулась вокруг, с трудом соображая, куда же она прибежала.

Она узнала фасад греческого ресторанчика, в котором когда-то работала. Дыхание потихоньку восстанавливалось. Сердце билось уже не так бешено. Она облизала пересохшие губы, выпрямилась и решительно зашагала по Шефтсбери-авеню в сторону Пиккадилли-серкус, на станцию метро, чтобы ехать домой. В ее подсознании на странице, помеченной словом «мужчины», появилась еще одна черная пометка.


Через несколько недель ее впервые сняли крупным планом — в сериале «Ужасы Хэммера». Она изображала девушку, кричащую от страха. Потом ее еще раз сняли крупным планом — многозначительный взгляд и трепетанье ресниц в «Арабских ночах». Так она понемножку зарабатывала и потихоньку постигала основы мастерства, а самое важное — получила профсоюзную карточку, которая была для нее пропуском в профессию. Без нее Мэгги никуда бы не было доступа.

Теперь можно было бросить работу в ночном клубе, и это заметно облегчило ее жизнь, потому что совмещать кордебалет и кино становилось все труднее. Времени на сон совсем не оставалось. Как только Мэгги стала своей на киностудиях, она без сожаления ушла из клуба. Сниматься в массовке нравилось ей гораздо больше, чем танцевать. Жадная к учению, Мэгги не уходила со съемочной площадки, даже когда ей там было нечего делать: она наблюдала за актерами. Ее знали уже во всех съемочных группах, но делали вид, что не замечают. Иначе ей пришлось бы сматываться — посторонним присутствовать в павильонах во время съемки запрещается.

Ее мечты начинали сбываться. От одной только команды «Свет! Камера! Мотор!» у нее сладко замирало сердце. Впечатления тех дней навсегда запали в память. Запах грима, слепящий свет гримуборных, чашечки с дымящимся кофе и засахаренные орешки, дремлющие в ожидании съемок девушки из массовки, огромные зеркала, отражающие процесс превращения обыкновенных мордашек в прекрасные лица дивной красоты. И — нещадные огни юпитеров, скрип дощатых помостов, опутанных проводами, кинокамеры, снующие люди, шум, последний острый режиссерский взгляд, команда «Всем по местам!», после которой члены съемочной группы лихорадочно спешили каждый на свое место, чтобы в полной готовности ждать сакраментального слова: «Мотор!» Все это она любила. И не могла этим насытиться.

И вдруг ей дали под зад коленкой.

Ее взяли на картину, которую финансировали богатые американские продюсеры. Это была заурядная лента с сексом и насилием с участием американского актера — уже известной звезды, который отдавал должное рыжеволосым девушкам. Он положил глаз на Мэгги во время съемок в ресторане. Она вместе со многими другими участниками из массовки сидела за столиком и делала вид, что ест и оживленно болтает. Камера выхватила ее из толпы, Мэгги и не подозревала, что в этот момент ее заметила заокеанская знаменитость.

На следующий день она участвовала в съемках уличной сцены и с удивлением поймала на себе улыбку и притворно застенчивый взгляд звезды, выходившей из своего «астон-мартина». Удивление ее возросло, когда во время перерыва он неожиданно подошел и начал разговор. У нее перехватило дыхание; звезды никогда не снисходили к простым смертным. Она по наивности приняла его комплименты за чистую монету, решила, что он оценил ее способности и заговорил с ней как с равной. На этом дело не кончилось. Ей пришлось удивиться еще больше, когда к вечеру того же дня, перед тем, как она ушла с площадки, к ней обратился личный секретарь звезды, и, отведя в сторону, торжественным голосом сказал, будто оказывая высокую честь, что голливудский гость хотел бы продолжить их беседу за стаканчиком вина в арендованном для его персоны доме в Саннингдейле.

Мэгги не на шутку испугалась, как всегда случалось с ней, когда надо было оставаться наедине с мужчиной. После истории с продюсером она испытывала панический ужас перед такой перспективой. К тому же до нее уже дошли слухи о том, что американец частенько заводит на съемках интрижку с какой-нибудь понравившейся ему девушкой, которая заканчивается одновременно с завершением работы над фильмом. И решение было принято. Мысль о том, что ей предстоит вступить в сексуальные отношения — а в недвусмысленном характере предложения не приходилось сомневаться, — заставила ее резко отшить агента заезжей знаменитости.

Тот нимало не смутился и холодно ответил:

— Дурочка! Тебе же хуже. Ты еще пожалеешь.

О чем жалеть-то, успела подумать она, торопясь к лифту. Нет уж, спасибо! Никогда я не ступлю на дорожку этих всем доступных девчонок, которые околачиваются на студиях. Вот сделаю карьеру, тогда, если захочу, смогу крутить романы. Не раньше. А сейчас мне не до этого.

Но уже на следующий день ее карьера оказалась под угрозой.

Ничего не объяснив, ей объявили, что студия не нуждается в ее услугах. Не понимая, в чем дело, она разыскала Стива, который в тот день находился на съемках, рассказала ему о случившемся. Он сразу понял, где собака зарыта.

— Ничем не могу помочь, — развел он руками. — Куда ж мне с ним тягаться.

— С кем? — недоуменно спросила Мэгги.

— С нашей звездой, с кем же еще. Ты же дала ему от ворот поворот. Такое никому не сходит безнаказанно. Он на своей картине делает что хочет. Все ему в рот глядят. Если он велел тебя выставить, будь спокойна, ты тут не задержишься. Не желает он, чтобы ты маячила перед глазами и напоминала ему о его осечке. Это будет уязвлять его самолюбие. Он небось условие поставил, мол — я или она.

Стив пожал плечами.

— Во всяком случае, это очень на него похоже. Говнистый парень. Самовлюбленный болван, думает, всю жизнь будет кассу сшибать. Но и его час пробьет. Все звезды гаснут рано или поздно. Слава Богу, свет клином на нем не сошелся. Есть другие студии, другие картины… Я тебя кое-куда свожу, наверняка какая-нибудь работенка найдется. Только в другой раз постарайся обходить типов вроде этого американца подальше, ладно?

— Ты думаешь, меня выгнали потому, что я не пошла с ним спать? — недоверчиво переспросила Мэгги.

У нее не укладывалось в голове: неужели мужчины такие злобные и мелочные существа? Неужели можно вот так за здорово живешь выпихнуть человека за дверь по чьей-то прихоти?

— Он что же, обладает над такими, как я, безграничной властью? — допытывалась Мэгги у Стива.

— Все звезды его масштаба обладают такой властью, потому что их имена обеспечивают кассу, а в шоу-бизнесе выгода правит безраздельно.

— Понятно. Стало быть, кто приносит бабки, тот и заказывает музыку.

— Это факт, и против него не попрешь.

Стив видел, как она подавлена. Никак не может переварить мысль, что такая известная личность оказалась эдаким дерьмом.

— Я этого не забуду, — проговорила она убийственным тоном леди Макбет. — И его тоже.

— Правильно, — поддакнул Стив. — Настанет день, и на нашей улице будет праздник, — пробормотал он дежурное утешение, подумав про себя, что вряд ли такой день придет. — Забудь пока об этом. А тем временем позвони-ка вот этому чувачку. Он набирает группу для фильма, который будут снимать на студии «Денэм», про закулисные дела на конкурсе красоты. Ему требуется стайка птичек с хорошеньким оперением. Ты пройдешь без проблем.

И правда, никаких проблем не было. Сам того не желая, этот мерзавец оказал ей важную услугу. Изображая победительницу конкурса красоты в потрясающем платье изумрудного цвета, она привлекла внимание одного режиссера, который искал девушку для небольшой, но важной эпизодической роли: надо было сыграть свидетельницу убийства в его триллере. Режиссер пригласил Мэгги на пробы, она их прошла, потом почему-то ее позвали вторично. Целую неделю она просидела у телефона, нервно грызя ногти, в ожидании решения. Наконец ей сообщили, что она утверждена на роль.

В тексте роли было всего несколько слов, но она сумела произнести их прочувствованно и значительно. Этот маленький успех открыл ей дорогу в следующий фильм, с сюжетом о классическом любовном треугольнике. И опять она настолько удачно справилась со своей задачей, что удостоилась первого в своей жизни упоминания в рецензии. Дилис Пауэло написала: «В небольшой роли дебютирует пока неизвестная актриса Мэгги Кендал. Советую вам запомнить это имя».

Партнерша по ее следующему фильму тоже, видно, запомнила имя Мэгги и использовала все свое влияние, чтобы до минимума сократить ее текст в их диалоге. Но Мэгги не настроена была терять свое и сыграла свою усеченную роль так, что Дилис Пауэлл вновь отметила ее в своей рецензии. «Даже единственная строчка текста заслуживает к себе внимательнейшего отношения, — учила Мадам, — а уж если имеешь дело с текстом, который еще надо выучить, надо сделать его незабываемым». Мэгги постаралась, и в результате получила свою первую большую роль. В титрах, правда, ее фамилия шла после названия фильма, а все звезды обычно назывались в самом начале, но все-таки это была уже настоящая роль, ее первая роль второго плана. Мэгги играла девушку, которая влюбляется в мужа своей матери, а он влюбляется в нее. Дочь, однако, не знает, что ее мать смертельно больна и жить ей осталось недолго. И в фильме разворачивалась изощренная игра под названием «Давайте притворимся» — так он, кстати, и назывался, — игра, закончившаяся смертью.

Картина явно не была выдающейся. Пик славы звезд, которые были в ней заняты, давно миновал, режиссер долго слонялся по студиям в поисках денег, пока, наконец, одна актриса, благоразумно растратившая не все из тех баснословных гонораров, что некогда получала, предложила ему финансировать его фильм. При условии, что она сыграет главную роль. Режиссер согласился мгновенно, пока она не успела передумать.

Актрисе хотелось уйти из профессии достойно, сыграв роль в своем последнем фильме так, чтобы зрители помнили ее игру. Но Мэгги, как говорят в Голливуде, украла у нее фильм. Она полностью завладела вниманием зрителей, сыграв юную и эмоциональную незрелую девушку, которая теряется в запутанном клубке чувств и отношений.

В кульминационной сцене стоило Мэгги только припомнить, что она пережила, узнав, что беременна, как получился запоминающийся портрет девушки, раздавленной обстоятельствами. Мэгги попросту украла у партнерши фильм. А ее после премьеры фильма похитил Голливуд.

Однажды ее позвали к телефону. Мэгги сбежала на четыре лестничных пролета вниз — она по-прежнему жила в Белсайзпарке, потому что ей там нравилось и потому что она очень бережно относилась к деньгам, которые теперь зарабатывала. Мэгги решила, что звонит ее новый агент — женщина, которая предложила свои услуги после фильма «Давайте притворимся».

— Дженни, ты? — спросила она, не успев отдышаться.

«Нет, — ответил мужской голос с американским акцентом. — Меня зовут Винс Перскот. Я подбираю актеров для студии «Мелчор продакшнз». Мы видели вас в фильме «Давайте притворимся». Вы нам понравились. Мистер Мелчор в настоящий момент в Лондоне, он остановился в отеле «Коннот». Он бы хотел встретиться с вами.

— Сол Мелчор? — выдохнула Мэгги. Сердце ее екнуло.

— А что, вы знаете другого Мелчора?

— Нет, — подумала Мэгги, — я другого не знаю. Когда-то Сол Мелчор был гигантом шоу-бизнеса, владельцем студии «Магнум», но с наступлением эры телевидения и развалом старой голливудской системы он потерял принадлежавшую ему сеть кинотеатров, а его продюсерский дар оказался в новых условиях невостребованным. Тем не менее Сол нашел в себе силы перестроиться и сосредоточился на небольшой компактной студии «Мелчор продакшнз», которая подпитывалась за счет доходов от его собственных земельных владений в окрестностях Голливуда, которые он приобрел когда-то по дешевке. Теперь, продавая их понемножку, он выпускал по фильму в год, причем всегда отличного качества. Он не зря проработал в кинопромышленности три десятка лет.

Мэгги уже чуть не выпалила: «Конечно, еду!» — но внутренний страж остановил ее. Она не забыла ту первую встречу с продюсером.

— Я думаю, вам лучше обратиться к моему агенту, — вежливо ответила она.

— О'кей. Назовите имя и номер телефона.

Мэгги сказала.

— Я вам перезвоню, — пообещал Перскот и повесил трубку.

Мэгги немедля позвонила своему агенту и взволнованно передала содержание разговора с американцем.

— Подумать только! Сол Мелчор! Он, конечно, теперь не тот, что раньше, но все-таки его имя имеет вес. Интересно, что он хочет тебе предложить?

— Скоро узнаешь. Я дала твой номер мистеру Винсу Перскоту, который собирает группу для Сола Мелчора.

— Слыхала про такого. Как я поняла, ты бы приняла их приглашение?

— Это зависит от того, что мне предложат, — осторожно сказала Мэгги. — Ты все разузнаешь, и тогда поговорим.

— Договорились.

Выяснилось, что ей предлагают роль в новом фильме, вторую главную роль в картине, в паре с одной звездой, которая уже начала меркнуть.

— Что скажешь? — нетерпеливо спросила Мэгги своего агента, когда они встретились в конторе.

— По-моему, надо соглашаться.

— Вообще-то мне казалось, что Сол Мелчор — фигура отыгранная…

— Да нет, просто он из голливудских ветеранов. И теперь пытается обновить свое окружение, встроиться в новую систему. Снимает на натуре, ищет копродюсеров. У него репутация прижимистого дядечки. Так что тут надо проявить твердость. Но этот вопрос не будем затрагивать, пока он тебя не увидит.

— Да он уж меня видел.

— Я имею в виду — живьем.

— А, — упавшим голосом откликнулась Мэгги. Сердце у нее упало. Неужели опять то же самое?!

— Куй железо, пока горячо, крошка! — рассмеялась Дженни Брустер. — Если мы по-умному проведем этот раунд, можно считать, что дело в шляпе.

Мэгги доверяла суждениям своего агента, но сомнения не покидали ее, и на всякий случай она сказала:

— Я хочу, чтобы ты тоже пошла со мной.

— Неужели же оставлю тебя один на один с этой акулой! От тебя требуется одно: произвести впечатление. Остальное предоставь мне.


Мистер Мелчор занимал «люкс» в отеле «Коннот». Когда они вошли, он разговаривал по телефону в гостиной. Они расположились в холле, где, видимо, обычно принимали гостей. Винс Перскот подал напитки. Избегая алкоголя, Мэгги попросила апельсинового сока. Хотя бояться ей было абсолютно нечего, рядом с ней был надежный спутник. Вернее, спутница. И Винс Перскот был тут. Обходительный, элегантно одетый. Мэгги предоставила Дженни обсудить с ним детали сделки, а сама принялась ходить по комнате, с волнением ожидая разговора с Солом Мелчором.

Когда он наконец вошел в гостиную, Мэгги стояла у окна. Обернувшись, она увидела коротенького, лысого человечка, похожего на Будду, с карточкой в руке. Когда Мелчор приблизился, Мэгги поняла, что это ее профсоюзная карточка из отдела кадров с описанием ее качеств, актерского опыта и дарований. От этой бумажки зависело сейчас ее будущее. Чем черт не шутит, может, на этот раз кто-то действительно заинтересовался ею.

Сол Мелчор не верил в скороспелую актерскую карьеру. Он предпочитал лепить звезд своими руками, медленно и тщательно. Выбирая актера, на которого он делал ставку, Сол снимал его как можно чаще, чтобы он смог наработать необходимый опыт. И только потом поручал такую роль, от которой зависела судьба всего фильма. Поэтому он не скупился одалживать актеров, с которыми заключал контракт, другим студиям. Чем больше опыта — тем лучше.

Он посмотрел все фильмы, в которых снималась Мэгги Кендал, и его нюх опытного киношника распознал в ней стоящий материал. У этой девушки была аура. Обаяние. Когда она появлялась на экране, вы уже ни на кого не смотрели, кроме нее. И самое главное, ее любила камера. Еще у нее было лицо, которое способно выразить все или ничего, удивительный голос: чувственный, призывный, берущий прямо за душу.

Сол не сомневался, что в этой двадцатилетней, никому не известной девочке до поры прячется яркая звезда. Первой величины. Поэтому чем скорее он приберет ее к рукам, тем лучше. Увидев Мэгги, он утвердился в своем мнении. Кроме всего прочего, у этой крошки громадные амбиции. Такой была Бетт Дэвис, такой была Джоан Кроуфорд — две сильные женщины, которые знали, чего хотели, и всегда добивались своего.

Ему вспомнилось, как тридцать пять лет назад он услышал, как посвятивший его в тайны продюсерского мастерства легендарный Арнольд Цвелиг наставлял одну начинающую актрису: «Успех, которого ты хочешь добиться, не придет, если будешь действовать вполсилы. Ты должна хотеть его больше всего на свете, больше, чем замужества, больше, чем детей, больше, чем любви. Ты должна всем пожертвовать ради него. Запомни — всем. Так ли ты хочешь успеха?» Увидев Мэгги Кендал, Сол с первого взгляда понял, что она жаждала успеха именно так.


— Мэгги? — неуверенно окликнул чей-то голос, и, когда высокая элегантно одетая молодая женщина быстро обернулась, позвавшая ее женщина радостно воскликнула: — Ну конечно, это ты, Мэгги!

— Мисс Кендал!

Лицо Мэгги осветилось радостью. Женщины бросились в объятия друг другу. Четыре года разлуки, в течение которых они общались только с помощью писем и телефонных звонков, не отдалили друг от друга учительницу и ее бывшую ученицу.

— Это же надо! — взволнованно воскликнула мисс Кендал со слезами на глазах. — Какая же ты стала взрослая!

— Надеюсь, повзрослела, к двадцати-то годам.

— Но я-то запомнила тебя такой, какой посадила на лондонский автобус в то субботнее утро. Ты изменилась — совсем не напоминаешь эту робкую девочку. Просто небо и земля.

— Но вы, наверно, смотрели все мои фильмы?

— Конечно, но мне как-то не приходило в голову, что и в жизни ты выглядишь так же, как на экране.

Тем не менее именно так и было. Мэгги стала кинозвездой. И внешность ее изменилась. Волосы цвета моркови приобрели красивый медный оттенок и лежали блестящими волнами на ее плечах. Черты лица тоже изменились. Они стали тоньше, утратив девичью округлость и обнаружив ту изысканную точеную рельефность, за которую, как воскликнула одна героиня американской «мыльной оперы», «не жалко и умереть». Россыпь веснушек исчезла без следа. Нос словно стал короче, густые брови утончились и потемнели, а светлые ресницы, густо накрашенные тушью, выразительно подчеркивали красоту глаз. И сама Мэгги не была уже той худышкой, какой запомнила ее Грейс. Фигура округлилась, приобрела линии и формы.

— Как же ты изменилась! — продолжала восхищенно повторять Грейс Кендал, не веря своим глазам.

— Надеюсь, к лучшему?

— Можешь на этот счет не волноваться. Ты теперь настоящая красавица!

— Спасибо, — невозмутимо ответила Мэгги, уже привыкшая к комплиментам. — Я и правда была сущей замухрышкой, когда мы простились, правда?

— Ты была ребенком. Да и воспитали тебя… Не представляешь, как я переживала, когда ты уехала. Я, Грейс Кендал, помогла шестнадцатилетней девчонке бежать из дому! Я даже не сразу увидела тебя сейчас… — Грейс взглянула на Мэгги такими счастливыми глазами, что ее уже начавшее увядать лицо осветилось радостью. — Передать не могу, как чудесно видеть тебя и знать, что все вышло как нельзя лучше.

Мэгги взяла свою бывшую учительницу под руку, и они зашагали к автобусной остановке.

— Вышло-то вышло, но утекли четыре года…

— Трудновато приходилось?

— Просто ужасно, — откровенно сказала Мэгги, впервые за все эти годы заговорив искренне и серьезно с близким человеком, которому можно было сказать все как на духу. — Бывало, иной раз… — Она тряхнула головой, словно прогоняя воспоминания, улыбнулась и быстро проговорила: — Что было, то прошло. Теперь у меня эксклюзивный контракт с Солом Мелчором, и на следующей неделе я отправляюсь в Калифорнию, в Голливуд.

— В Голливуд! — выдохнула Грейс. — Даже у меня от одного этого слова мурашки по спине бегут, а что же ты должна чувствовать!

— Любопытство, — ответила Мэгги.

Они оставили позади себя автобусную станцию и направились вверх по Хедроу к Шофилдсу, где решили пообедать в память прошлых дней, когда забегали туда выпить чаю после дневного спектакля.

— А кто такой этот мистер Мелчор, о котором ты мне по телефону говорила? Из бывших великих Голливуда?

— Да, когда-то он был очень известен. Теперь Голливуд не тот, что прежде. Там все меняется. Старые большие и знаменитые раньше студии терпят крах, семилетние контракты с актерами больше не заключают, никакого тебе рабства, появилось огромное количество независимых студий и продюсеров. И Сол Мелчор в их числе.

— Значит, он не предлагает тебе семилетний контракт?

— Нет, только контракт на семь картин. Хотя, на мой взгляд, и мой агент тоже так считает, хватило бы и трех. Собственно так и договорились — на три картины.

— Ты уже можешь себе позволить ставить такие условия?

— Первое, что познаешь, становясь актрисой, это то, что люди, обладающие хоть малейшей властью, пользуются ею при всяком удобном случае, — сказала Мэгги, припомнив, как пользовались этой властью по отношению к ней самой. — В данном случае я была нужна Солу Мелчору, а значит, могла ставить условия. И я воспользовалась этой возможностью, — с легким вызовом закончила она, взглянув на Грейс Кендал с высоты своего роста. — Вы же всегда говорили, что я быстро схватываю, — добавила она, и в глазах ее блеснул холодный огонек.

День стоял прекрасный, ярко светило солнце, Лидс был все такой же. Подъезжая к городу, Мэгги почувствовала волнение. Как все-таки приятно возвращаться на гребне успеха. Собственно, поэтому она и решила приехать в родные места. Если бы ее постигла неудача, она ни за что не поехала бы в Лидс. Зачем? Чтобы натыкаться на понимающие взгляды и лицемерное сочувствие? Нет уж, увольте. Это удовольствие не для Мэгги. К тому же она не стала бы расстраивать свою бывшую учительницу, которая все ее беды и удачи принимала как свои. А теперь она решила пригласить свою освободительницу на уик-энд в Лондон, сводить ее в дорогой ресторан, пригласить в театр и усадить на лучшее место — на любой спектакль, какой она только захочет увидеть. Но все это оказалось невозможным, потому что обстоятельства не позволили Грейс покинуть Лидс. Поэтому Мэгги пришлось самой туда поехать. Мисс Кендал была единственным человеком, с которым ей хотелось проститься, прежде чем отправиться в Америку. Единственным. Кроме, конечно, Пэт, но найти Пэт ей так и не удалось.

За обедом они бесконечно болтали. Грейс в основном задавала вопросы, Мэгги отвечала. Память услужливо раскрывала перед ней только те страницы, которые она намерена была вспомнить. Рассказывая Грейс историю последних четырех лет, Мэгги не упомянула ни Кэмден-таун, ни Брикстон, ни рождение ребенка, а когда разговор зашел о работе танцовщицей в Сохо, все конкретные детали были строго просеяны и отредактированы.

Самой Грейс рассказывать было особенно не о чем. Хорсфилды не прилагали ни малейших усилий отыскать свою заблудшую дочь. Ее поступок лишь подтвердил характеристику, которую она сами давно за ней закрепили: дитя греха. Ее предали анафеме, ее имя запрещено было упоминать в общине конгрегационной церкви. Она как бы перестала существовать.

Услышав это, Мэгги равнодушно пожала плечами.

— Мэри Маргарет Хорсфилд умерла в тот день, когда я покинула Йетли. Как только у меня хватило денег, чтобы заплатить нотариусу, я официально стала Мэгги Кендал. — Она перегнулась через столик и ласково коснулась руки Грейс. — Я всегда буду благодарна вам за то, что вы разрешили мне взять ваше имя и помогли стать тем, чем я стала, чем всегда хотела стать. Или почти стала.

— Что значит — почти? Разве ты добилась не всего, чего хотела?

Мэгги удивленно уставилась на собеседницу.

— Бог с вами! Да я пока что и близко к этому не подошла! Мне нужно гораздо больше. То, что я имею сейчас, — лишь жалкие крохи! Я хочу, чтобы мое имя горело огнями над входом в кинотеатры, чтобы оно шло в титрах перед названием фильма, как подобает суперзвезде, чтобы оно попало в список номинантов на «Оскар» за лучшую женскую роль. Я хочу, чтобы мое лицо смотрело с обложек всех иллюстрированных журналов, чтобы мои зрители заполняли залы и с радостью приносили свои кровные денежки в кассу, чтобы только увидеть меня на экране. Я хочу оставить отпечатки ладоней и ступней на цементной площадке перед кинотеатром Граумана в Голливуде. Я хочу, чтобы за мной оставалось последнее слово при выборе сценария, режиссера и партнеров. Я хочу, чтобы имя Кендал звучало, как Гарбо, Дэвис, Хепберн, Кроуфорд. Хочу быть у всех на устах!

— Но теперь, надеюсь, все? — Грейс внимательно смотрела на Мэгги.

Они встретились глазами и весело рассмеялись. Они смеялись до слез, забыв о сдержанности и правилах приличия. Такая реакция лучше всяких заверений говорила о том, как они соскучились друг по другу.

— Сто лет так не смеялась, — выговорила Грейс, утирая глаза.

Грейс сильно изменилась за эти четыре года. Мэгги помнила ее веселой, неунывающей. Раньше в ее облике было что-то птичье. Теперь перышки поникли, она уже не была такой элегантной и уверенной в себе, как прежде. Вокруг глаз появились тонкие морщинки, а в каштановые волосы густо замешалась седина.

Она в свое время писала Мэгги о своих несчастиях. Два года назад у Грейс внезапно, во сне, умер отец от невризмы сосуда головного мозга. Через девять месяцев слегла и ее мать. Мать разбил паралич. Болезнь прогрессировала так быстро, что Грейс пришлось оставить школу. Ее мир сузился до пределов дома с окнами на болота. И она смирилась со своей участью.

— Жаль, что вы не можете поехать со мной, — порывисто сказала Мэгги. — Были бы моим секретарем и подругой…

— Нет, как я могу оставить мать в таком состоянии, — твердо ответила Грейс. Она принадлежала к поколению, для которого обязательства перед семьей, понятия долга были превыше всего. — Сейчас я попросила миссис Гилберт — она помогает мне по дому — посидеть с ней некоторое время, пока меня не будет. В Лидс я, как видишь, еще смогла выбраться, но в Лондон вряд ли смогу. Спасибо, что ты выбралась ко мне, — я так счастлива за тебя!

— Я ни на минуту не забываю вашей доброты, — сказала в ответ Мэгги. И, улыбнувшись, добавила: — Но когда я обоснуюсь в Голливуде, вы обязательно должны приехать ко мне. Маму можно на несколько дней устроить в приют. Есть ведь такие специальные дома для больных?

— Очень мило с твоей стороны пригласить меня, — сказала Грейс, искренне тронутая вниманием бывшей ученицы, — но я не смогу доверить маму чужим людям. Она очень огорчается, когда меня нет рядом и ей приходится иметь дело с посторонними.

— И все-таки давайте подождем, пока я устроюсь, а там посмотрим, что можно будет сделать, — дипломатично отреагировала Мэгги, к своему неудовольствию понявшая, наконец, что ее учительница оказалась в добровольном заключении, посвятив себя матери. Это вызвало непрошеные воспоминания о Тельме и о том, как из-за слепого эгоизма матери Тельму лишили собственного ребенка. А потом вспомнилась Пэт и слова, которые повторяла ее мамаша: «Любишь кататься, люби и саночки возить».

Хорошо, что я одна, мысленно порадовалась Мэгги. Люди такие эгоистичные, каждый думает только о своей выгоде, все хотят использовать тебя, как им вздумается. Будь это в их воле, они бы и меня связали, заперли куда-нибудь и повесили на двери табличку «МОЕ». И все это во имя так называемой любви. Нет уж, спасибочки. Мне вашей любви не надо. Никто не сможет похвастать, что взял надо мной власть. Я принадлежу только самой себе.

Они разговаривали до тех пор, пока не пришло время Грейс собираться на автобус в Йетли. Мэгги вдруг показалось, что они как бы поменялись судьбами. Четыре года назад ей, Мэгги, приходилось учитывать каждую минуту, спрашивать разрешения по любому поводу. А Грейс Кендал была тогда свободна и ни от кого не зависела, родители ее были живы-здоровы, жили своей полноценной жизнью. Теперь Мэгги стояла накануне необыкновенной, фантастической жизни, а мисс Кендал лишилась свободы, пожертвовав ею ради того, чтобы быть около своей прикованной к постели матери. Грейс сказала Мэгги, что мать едва узнает ее. Мэгги расстроилась и разозлилась: какая несправедливость. Обязательно вытащу к себе мисс Кендал, как только устроюсь, дала себе обещание Мэгги. Одному Богу известно, как же она нуждается в передышке, а я стольким ей обязана! Может, ее мать не протянет долго и мисс Кендал освободится. Пока остается только ждать и надеяться.

Они расстались там же, где встретись два с половиной часа назад. На автобусной остановке, где Грейс села в автобус, направляющийся в Йетли. Когда они обнялись и поцеловались, Мэгги улучила момент и сунула в карман Грейс маленькую коробочку.

— Это на память, — сказала она. — Я напишу вам через недельку. И позвоню. В какое время лучше звонить?

— Вечером. Мама обычно засыпает в восемь. Сможем поболтать.

Для Грейс Мэгги понемногу стала единственной нитью, связывающей ее с внешним миром. Она очень боялась, как бы эта ниточка не оборвалась. И с радостью предвкушала, как будет получать весточки из Калифорнии, из самого Голливуда, как будет разговаривать по телефону по трансатлантическому кабелю. Даже всего лишь перспектива такого общения с Мэгги радовала и волновала Грейс.

— Как знать, может, вам все же удастся приехать в Голливуд, — с надеждой сказала Мэгги, уверенная в душе, что она непременно устроит эту поездку.

— Там видно будет, — ответила, смутившись от самой мысли о том, что такое может случиться, Грейс, хотя и понимала, при каком условии это может произойти. — Мне было очень приятно повидаться с тобой, Мэгги. Передать не могу, как я счастлива видеть, что у тебя все пошло на лад.

Они обнялись в последний раз, Грейс поднялась в автобус и сказала:

— До свидания, и желаю удачи!

Она махала в окно, пока Мэгги не скрылась из виду. Потом сунула руку в карман и достала подарок. Коробочка была красиво завернута в бумагу, и Грейс осторожно развернула ее, стараясь не испортить упаковку и миленькую ленточку.

Под упаковкой оказалась золотая коробочка, а в ней на бархатной подушечке — карманные часики, похожие на те, что Грейс носила со своими твидовыми костюмами, когда преподавала английский в Йетльской школе. Но эта вещица имела не только функциональное назначение. Она была сделала из золота и эмали. Это были не просто часы, а ювелирный предмет, из тех, которые становятся семейной реликвией и переходят из поколения в поколение. К часикам была приложена карточка с надписью: «Спасибо за дружбу, за то, что позволили мне взять ваше имя. Обещаю ничем не запятнать его. Мэгги».

11

Сидя за столиком в дальнем углу паба на задворках Кингсуэй, Барт как завороженный смотрел на копию свидетельства о рождении, которую только что получил в Главной регистратуре актов гражданского состояния в Сент-Кэтрин-хаус. Документ подтвердил все его подозрения.

Правдивой в нем была только дата рождения. Все остальное — липа. Например, место рождения был указан родильный дом св. Марии в Севен Оукс, в графстве Кент, а леди Дэвис сказала, что Бейли жили в Лафборо. Неужто они старались так тщательно замести следы? Что ж, вполне вероятно, ответил он сам себе. В конце концов, они же нарушили закон.

Ребенку дали имя Сара Луиза, отцом был указан Мартин Бейли, а матерью — Луиза Бейли, урожденная Селвин, проживающие в Тонбридже, тоже в Кенте. В графе занятие отца было написало бухгалтер. Факт рождения зарегистрирован в Севен Оукс, неделю спустя. Это чтобы подтвердить лишний раз, что ребенок именно там и родился. Почему в Севен Оукс? Опять же чтобы сбить со следа тех, кто вздумает проявить любопытство.

Кроме даты рождения, только имена были указаны настоящие. Они не могли быть вымышленными, чтобы в будущем, став взрослой, Сара Луиза могла воспользоваться ими, например, для получения паспорта. Свидетельство о рождении — важный документ, им часто приходится пользоваться, так что все должно быть сделано так, чтобы комар носу не подточил. Вспомнив острые глаза сестры Блэшфорд, Барт не стал сомневаться, что она предусмотрела все. Как-никак дело касалось ее личной безопасности. Ей нельзя было рисковать. Да, имена, конечно, подлинные, но все прочее — липа. Молодцы, Бейли, все концы в воду.

Он решил не ездить в Кент. Раз ребенок родился не там, искать в тех краях незачем. Это графство назвали совершенно случайно. Другое дело — Лафборо. Они сказали сестре Блэшфорд, что приехали оттуда. Если и тут Мартин Бейли пустил в ход воображение, это уже был бы перебор. Впрочем, кто знает, на что он способен…

Итак, все факты и цифры, требуемые по закону, зафиксированы, но только одно данное отвечает истине, заключил он, аккуратно складывая и убирая бумагу. Все остальное, как он и подозревал, фикция. Значит, это была коммерческая сделка. И Мэгги в ней замешана. Но надо же сделать для нее скидку, упрекнул он себя. Ведь ей тогда было всего семнадцать лет; у нее не было ни денег, ни работы, ни дома, ни семьи. И еще этот ребенок. Что же ей оставалось делать? Отдать ребенка в руки приемных родителей было самым разумным выходом. Отдать — да. Но продать ребенка за деньги? Такое трудно понять.

Но ведь ребенок, возразил он себе, был нежеланным, ее изнасиловали. Причем изнасиловали, когда она была в беспомощном состоянии, следовательно, мужчина, который это сделал, нарушил правила игры, не позволяющие воспользоваться слабостью женщины под винными парами. А он воспользовался. Она оказалась доступной, и он ее взял. Вот и вся история. Он сделал свое дело и смылся. А для Мэгги все только началось.

Чего ж удивляться, что она стала такой, какой стала? Обделенная эмоциональной отзывчивостью, лицедейка, она прибегла к тем средствам, которые использует нелюбимое дитя — обаянию, холодному манипулированию, соблазнению. Ведь ею самой так холодно и бессердечно манипулировали. Жизнь тела, чувственность и вообще человеческие чувства ничего не значат для нее. Ей важно лишь всеобщее одобрение и восхищение.

Теперь, когда он узнал, каким было ее детство, насколько она была лишена родительской любви, каким тяжелым ударом обернулся для нее ее первый сексуальный опыт, стало понятно, почему она на протяжении всей жизни избегала любовных приключений. Кто-то очень точно сказал, что подарить любовь может только тот, кто сам ее когда-то получил — либо в осязаемых вещах, игрушках или вкусной еде, либо в абстрактной форме, в неуловимой атмосфере доверительности и безопасности, в которой рождается понимание того, что ты любим. А ненасытное тщеславие Мэгги питается острым чувством незащищенности.

Может быть, именно поэтому она стала замечательной актрисой. Может быть, так называемые простые люди, не обладающие таким талантом или даже способностями, лишены и особенной глубины. Ну ладно. Но до каких же глубин мне еще копать? Судя по всему, найти потерянную дочь будет совсем непросто, и именно потому, что речь идет о ребенке не кого-нибудь, а Мэгги. Если бы она узнала, сколько я уже раскопал, наверняка пришла бы в ярость, потому что даже частица того, что я теперь знаю, составляет сокровенную тайну, которую она ни за что не пожелала бы открыть. Гневом она прикрывает свою боль. Интересный случай для психоаналитика, горько подумал он.

Обычное дело. Как это говаривал мой отец? Голливуд — то место, где мечты становятся единственной реальностью. Надо поехать и взглянуть на это Лафборо. Может, оно тоже существует только в воображении…

Кстати, это не так уж далеко, выяснил он, заглянув в автомобильный атлас. Между Лестером и Ноттингемом. Ехать надо по шоссе М1, свернуть налево на перекрестке 23, а потом дорога А512 приведет его прямехонько, куда надо.

В полпятого он уже нашел стоянку, припарковал машину и вскоре на главном почтамте уже просматривал справочник «Золотые страницы», выискивая в нем всех бухгалтеров. Вот так сюрприз! В списке не было ни одной фирмы, владельца которой звали Мартином Бейли. Что дальше?

Собственная проницательность не доставила Барту никакой радости. Опять он напоролся на глухую стену. Мистер Мартин Бейли оказался прямо-таки патологическим вруном. Не удивлюсь, если он вообще не бухгалтер, подумал Барт. Но пока я не обнаружу доказательств на этот счет, придется искать.

Барт принялся высматривать фирмы, в которых имя Бейли упоминалось в числе прочих владельцев. Их нашлось только две: Хэнском, Бейли и К°, и Бейли, Уоллис и Гест. Но в обоих случаях Бейли звали не Мартинами. Да, осторожный субъект, подумал Барт. Истинно бухгалтерский характер. Боюсь, что наш мистер Бейли гуляет где-то очень далеко от этих мест. А сюда, скорее всего, его нога вообще не ступала. Наверно, он нашел название городка на карте.

Барт в тоске побрел искать ближайший паб. Зайдя туда, он заказал пинту «Сэмюела Смита», который всегда помогал ему выйти из затруднительных положений. На сей раз задачка была не из легких. С какого боку начинать искать эту чертову иголку в стоге сена, то бишь на всех Британских островах? Пожалуй, придется повторить ту же процедуру, которую мы провернули с поисками сестры Блэшфорд. Предположим, мистер Бейли единственный раз сказал правду, назвавшись миссис Блэшфорд бухгалтером. Тогда есть шанс, что он состоит членом их профсоюза. Это уже кое-какая зацепка. Сестру Блэшфорд удалось найти именно благодаря такому факту.

Когда он сел в свой «ягуар», чтобы ехать обратно, взгляд случайно упал на часы приборного щитка. Полшестого. Господи милостивый! Забыл совсем! Через два с половиной часа у Мэгги начинается спектакль. Перед каждой премьерой ему следовало присутствовать в гримуборной, пока она одевалась и гримировалась, так чтобы она могла улыбаться ему в зеркало. Конни выступала в роли костюмерши, а он — третьей стороны треугольника. Ну, старичок, сказал он, трогаясь с места, придется выложиться. И не дай Бог, кто-нибудь вздумает нам стать поперек дороги.


Конни заметила, что Мэгги опять смотрит на часы.

— Он приедет, — успокоила она ее. — Не было случая, чтобы он не поспел на премьеру.

— Через каких-нибудь пятнадцать минут дадут занавес, — сквозь зубы процедила Мэгги.

— И ни пуха нам, ни пера. Что ж, репетиции прошли как по маслу. Спектакль тоже удастся. На прогоне я не заметила ни одной шероховатости. А у меня глаз наметан.

Мэгги промолчала. Она сидела, молча уставясь на свое отражение в зеркале, критически исследуя каждый миллиметр кожи и одновременно раздумывая над тем, куда же запропастился Барт.

— Неужели он так и не сказал тебе, куда поехал? — спросила она Бог знает в который раз.

— Нет, — тоже в который раз ответила Конни. — Он носится как заведенный по твоему заданию, ты что, забыла? А давать отчет в каждом своем шаге — не в его характере, это тебе известно не хуже моего.

Мэгги раскрыла несессер с маникюрным набором и принялась полировать ногти, которые всего несколько часов назад были обработаны профессиональной маникюршей.

— Что у нас сегодня с публикой? — Мэгги внезапно переменила тему разговора, как обычно делала, затрудняясь с ответом.

— Весь цвет собрался, ни одного свободного места. — Конни махнула рукой в угол, где громоздились корзины цветов и букеты с вложенными в них визитными карточками. — Сама видишь, что творится.

Мэгги бросила взгляд на цветы, но настроение ее не улучшилось. Объятье и поцелуй Конни и Барта перед каждой премьерой давно стали священным ритуалом. В эти минуты, когда отсутствие Барта нарушало привычный ход событий, этот давно установившийся ритуал приобрел вдруг особое значение.

— Да явится он. Не осмелится нарушить порядок, — не без ехидства заметила Конни.

Раздался стук в дверь, и Мэгги подскочила как ужаленная. Но это был не Барт.

— Дорогая…

В дверь вошла жена знаменитого актера, тоже актриса.

— Я на секундочку, только пожелать тебе успеха.

Знаем мы, чего ты ей желаешь, подумала про себя Конни. Провала, да чем громче, тем лучше.

Две звезды коснулись друг друга щеками. Гостья всю жизнь ревностно следила за своей соперницей. Она тоже мечтала сыграть Мэгги-Кошку, но хотя всем было известно, что в жизни она настоящая тигрица, эта роль была ей не по зубам. — Ну как ты, готова? — буравя ненавистную приятельницу глазами, спросила тигрица.

— Как всегда, дорогая.

— Какая же ты молодец, сохраняешь спокойствие даже перед премьерой! Просто железная леди! Меня всегда поражала эта твоя способность. Жаль, что мне это не удается… Я просто чудовищно чувствительна к окружающей атмосфере. Общая паника действует на меня заражающе, я тоже завожусь. Счастливица, у тебя нет этого, как бы сказать… ну, не то, чтобы у тебя совсем нервов не было, но, в общем, ты понимаешь, что я хочу сказать?

Прозвенел второй звонок, и тигрица, взмахнув своими умопомрачительными ресницами, промолвила:

— Хьюго тоже шлет тебе поклон и желает удачи, милочка. Ну, как говорится, ни пуха ни пера.

И она исчезла, послав на прощанье отравленный завистью воздушный поцелуй.

— Она бы с удовольствием посмотрела, как тебя вымажут в смоле и вываляют в перьях, — прокомментировала Конни, с треском захлопнув за ней дверь.

Через минуту опять послышался стук, и на этот раз вошел Джоэл де Сантис.

— Ну что, мы готовы? — бодро спросил он.

— И рвемся в бой, — в тон ему ответила Мэгги, поднимаясь, чтобы обняться с режиссером.

— Узнаю мою отважную девочку, — откликнулся Джоэл и, будто только что заметил отсутствие Барта, спросил, оглядывая гримерную: — А где же Барт?

— Здесь.

И в самом деле, он стоял, прислонившись к притолоке, огромный, сильный красавец-мужчина. Если бы не учащенное дыхание, ни за что нельзя было бы догадаться, что он только что стремглав одолел сотню ярдов. Его молитва о счастливом пути, видно, не достигла небес и осталась не услышанной. Не успел Барт выехать на загородное шоссе, как начался дождь, потом, покрыв за сорок минут расстояние в шестьдесят миль, он попал в хвост гигантской пробки, которую устроили автофургоны, забаррикадировавшие обе дорожные полосы. Пришлось потерять тридцать пять драгоценнейших минут. В Лондон он угодил в час пик. «Ягуар» пришлось припарковать довольно далеко от театра, и уже оттуда Барт добирался бегом, показав личный спринтерский рекорд.

Джоэл перехватил взгляд Мэгги и все понял.

— В таком случае, позвольте удалиться, — сказал он, отступая к двери. — Успеха тебе, дорогая.

Послав ей воздушный поцелуй, он обернулся к Барту и особенным голосом проговорил:

— И тебе тоже.

— Где тебя черти носили? — прошипела Мэгги, не дожидаясь, пока закроется дверь за Джоэлом.

— Пробки везде. Просто черт знает что за поездка была. Машину пришлось оставить за километр отсюда, топал пешком.

— Ее же уведут, — не скрывая удовлетворения, заметила Мэгги.

— Выбора не было. Иначе бы я не успел к началу спектакля.

— Надо было раньше думать, — возразила Мэгги ледяным тоном.

— А я раньше и начал. К сожалению, с погодой не повезло, да и на дорогах везде заторы.

Он не стал рассказывать про свои партизанские действия. Нельзя рассеивать внимание Мэгги перед премьерным спектаклем. Он молча прошел через комнату и нежно положил руки на плечи Мэгги и нахмурился, почувствовав, как они напряжены.

— Повернись! — скомандовал он.

Мэгги послушно повернулась к нему спиной, и Барт стал массировать ей спину. Почти с первого прикосновения он почувствовал, как обмякли, расслабились ее плечи под его сильными длинными пальцами.

— Но ты, гаденыш, все-таки заставил меня поволноваться, — сказала она уже беззлобно.

— И тем не менее я на месте. — Он прошелся костяшкой большого пальца по позвонкам. — Преодолел все препятствия. И все ради тебя.

Убедившись, что на спине нигде не осталось напряженных участков, Барт закончил процедуру поцелуем в плечико.

— Мне понравилась комбинашка, — одобрительно сказал он.

Первый акт Мэгги должна была играть в комбинации. Она всегда с одержимой требовательностью относилась к костюмам, которые ей надо было носить на сцене или на экране. Эту комбинацию, вернее, две таких комбинации (вторая — на всякий случай) специально сшили для нее точно по фигуре. Легкий натуральный шелк цвета слоновой кости обволакивал ее тело. Грудь прикрыли тончайшие кружева, открыв ровно столько, сколько нужно — ни больше, ни меньше.

— Ну как, в меру сексуально? — спросила она у Барта, мнением которого дорожила. — Не чересчур?

— На дюйм больше вырез, и было бы чересчур. А так…

Она состроила ему гримаску и подошла к Конни, которая держала перед собой белое кружевное платье, которое Мэгги вскоре должна будет скинуть, с треугольным вырезом на груди и длинной юбкой, с масляным пятном, из-за которого платье придется поменять. К нему Мэгги надевала белые атласные туфельки на высоком каблуке, тоже сделанные на заказ.

Раздался звонок, предупреждающий о том, что через пять минут поднимется занавес. Мэгги крутанулась перед зеркалом, чтобы оценить себя во всей красе, и вынесла своей вердикт: «Я готова».

Барт распахнул дверь, Мэгги вышла первой, они с Конни пошли следом. Они еще направлялись в кулисы, а Тони Адамс, игравший мужа, Брика, уже находился на сцене, за перегородкой, как бы принимая душ. Включили микрофон, шум воды усилился, зазвучал громче, и Барт, наблюдая за Мэгги, увидел, как она на глазах превращается в другую женщину, другую Мэгги, становится нервной, взбудораженной, почти отчаявшейся, изголодавшейся по близости. Когда взвился занавес, она взошла на сцену быстрой, мелкой походкой, выдающей внутреннее беспокойство.

Зная свою публику, Мэгги никогда не начинала сразу с реплики. Ее неизменно встречали громом аплодисментов, и этот момент следовало заполнить немой сценой. Они с Джоэлом заранее подумали об этом. Мэгги принялась открывать и закрывать один за другим ящики комода, будто разыскивая какую-то вещь. И только когда стихли овации и в зале слышался только шум воды за перегородкой, она произнесла свою первую строчку: «Какой-то безмозглый идиот уронил на меня горячий бисквит, придется переодеться!»

Наблюдая за игрой Мэгги, которая давалась ей так хорошо, погрузившись вместе с залом в почтительную тишину, Барт понял, что вновь оказался прав в своем предположении по поводу того, откуда Мэгги Кендал черпала вдохновение и поддержку. Они приходили к ней с волнами любви и обожания, перехлестывавшими через рампу. Он с наслаждением следил, как она крадется по сцене, таял в лучах ее обаяния, холодея, когда она гневалась, сочувствовал ей в ее безжалостной решимости и мучительном отчаянии.

Вот почему она совершенно не нуждалась в чьей-то поддержке, когда дело касалось личной жизни. Обожание зрителей придавало ей сил, заряжало энергией, возвышало над мелочной обыденностью. На съемочной площадке она заводила роман с кинокамерой.

Когда-то давно, в самом начале их знакомства, она сказала ему, в ту пору юному идеалисту с широко распахнутыми глазами, что чувствует себя по-настоящему живой, лишь когда играет: интерпретирует текст великой пьесы, создает характер, заставляет публику слушать себя и абсолютно верить. Вся ее энергия уходила на то, чтобы поддерживать образ Мэгги Кендал, и для простых человеческих отношений у нее уже не хватало сил.

Но сегодня он с первого взгляда заметил, что она сильно нервничает, что было ей несвойственно. Мэгги никогда не страдала пресловутым страхом сцены. Напротив, она всегда с радостью предвкушала момент своего выхода на подмостки или на съемочную площадку, ее приятно будоражил адреналин в крови, и она всех заражала своим вдохновенным ожиданием. Но на этот раз, прикоснувшись к ней в гримерной, Барт почувствовал, как напряжена ее спина и, значит, как неспокойна она сама.

Может быть, все дело в том, что она впервые показывается зрителям после двух злосчастных провалов в кино и раздутой в прессе истории с проколом на телевидении? Вряд ли ее тревога связана с поисками, которые она ему поручила; ему-то хорошо известно, что ей важно, а что не очень. Попеняв ему сегодня на опоздание, она даже стала выяснять, почему он задержался.

— В другой раз все же постарайся являться заранее, — будто подслушав его мысли, сказала Конни, внезапно вырастая рядом с ним. — Она уже начинала выходить из себя.

— Мэгги? — удивленно подняв брови, спросил он.

— Чего ты удивляешься! Ты что, не знаешь, как ей важно, чтобы перед началом спектакля мы собирались все вместе!

— Разве она разделяет эти дурацкие актерские суеверия?

— В данном случае речь идет о привычке, — выразительно уточнила Конни. — И еще кое о чем. Могу объяснить, если желаешь. Ты еще никогда так не опаздывал. Она, разумеется, ни за что не захочет это признать, но ты значишь для нее гораздо больше, чем она сама полагает.

— Ясное дело. Я ее счастливый талисман.

— Терять который для нее смерти подобно. Конечно, ко мне она тоже привязана и потерять меня было бы для нее большим неудобством или несчастьем, а вот расстаться с тобой — трагедией.

— Постараюсь запомнить, — беззаботно бросил Барт, но на самом деле эта фраза надолго запечатлелась у него в мозгу.

— А теперь поведай, где ты все же шлялся?

Он рассказал.

— А не мог ли кто-нибудь шепнуть этому самому Мартину Бейли про Мэгги?

— У него за спиной серьезное преступление. На его месте я бы в любом случае сидел тихо как мышка и не высовывался.

— Ну, чтобы скрыться от нее, ему бы потребовались семимильные сапоги!

Конни отошла, чтобы приготовить для Мэгги охлажденный апельсиновый сок, полный стакан которого она всегда выпивала после первого акта.

Занавес опустился под гром аплодисментов, и за кулисы вошла Мэгги, сияющая лучезарным светом.

— Ой, какая прелесть! — воскликнула она, беря с подноса, который протянула ей Конни, стакан с соком. Она была в прекрасном настроении.

— Просто как во сне! — пропел Джоэл де Сантис, пробираясь сквозь толпу, чтобы обнять Мэгги. — Так держать, драгоценная моя. — И он поплыл дальше, чтобы сказать то же самое другим артистам.

— Неудобно говорить такое о себе, но, кажется, я в самом деле была хороша, — сказала Мэгги и, посерьезнев, добавила, обращаясь к Барту: — Может быть, тебе следует почаще опаздывать. — А потом обернулась к Конни: — Погляди, что там у меня сзади с бретелькой. Кажется, она лопнула, когда я задергивала занавески. Надо подшить. Я все же не Мерилин Монро.

— Сейчас, только возьму нитку с иголкой.


Спектакль кончился, занавес опускался и поднимался еще множество раз. Мэгги ушла со сцены с охапкой цветов, которые она передала Конни. Ей подали бокал шампанского, открытого прямо тут же. Она жадно выпила его и сразу же протянула бокал за новой порцией, которую тоже немедленно выпила.

Наконец Мэгги вернулась к себе в гримерную и торжествующая, но обессиленная рухнула в кресло.

— Ну, пусть теперь кто-нибудь вякнет, что я выдохлась, — заявила она.

— Никто этого не говорил, — поправил ее Барт, садясь верхом на стул, стоявший рядом с Мэгги. — Твой актерский талант никто не осмелится подвергнуть сомнению. Речь идет только о возрасте. — Он попытался улыбкой смягчить удар. — Хотя сегодня ты была женщиной без возраста.

Мэгги повернула к нему лицо, на котором не было никакого выражения.

— Я была хороша, правда? — сказала она, явно не ожидая ответа на свой вопрос. — Не пускайте ко мне никого минут десять. Мне нужно принять холодный душ.

Когда, наконец, толпу восторженных поклонников допустили к королеве бала, она уже успела расслабиться. Просто кошечка, подумал Барт.

Успех всегда действовал на нее умиротворяюще, потому что подтверждал правильный порядок вещей, где она занимала место на самом верху. Глядя, как она общается со своими почитателями — этому улыбка, тому приветный жест, еще кому-то шутка, — Барт обратил внимание на экстатический румянец на ее великолепных скулах, почти маниакальный триумфальный блеск в глазах. В ее осанке, в посадке головы сквозило действительно нечто королевское. Примерно так бывало всегда после удачной премьеры. Это особое возбуждение держалось в ней несколько часов. И опять же, подумал он про себя, ради таких вот минут она и живет, и ни одно живое существо не способно доставить ей этого счастья своей одинокой любовью.

Конни внимательно следила, как развиваются события, чтобы не пропустить первых признаков утомления — в улыбке, голосе, взгляде. Едва заметив их, она безжалостно прерывала поток восхищенных словоизлияний, произнося тоном, от которого слова застревали в горле:

— Теперь мисс Кендал нужно отдохнуть.

При этом она ловко собирала прямо из-под рук бокалы и легонько подталкивала гостей к двери. Когда захлопнулась дверь за последним посетителем, Мэгги сладко потянулась, так что хрустнули кости, и воскликнула:

— Я голодна как волк!

Барт не замедлил откликнуться.

— Бекон, яйца, колбаса, грибы, помидоры и поджаренные хлебцы, идет?

— Ммммм, да, пожалуй.

— Увидимся дома.

Когда он еще жил в Беркли, отец после ссоры резко уменьшил ему денежное содержание, и Барт одно лето проработал поваром в заштатной забегаловке. Там всем подавали одно блюдо — омлет с грибами и колбасой. Мэгги вообще строго следила за своей диетой, и перед спектаклем никогда не обедала, зато потом у нее разыгрывался волчий аппетит.

Приехав домой, Барт заглянул в холодильник и обнаружил, что предусмотрительная Конни закупила все, что нужно. Тут был брикет бекона, связка сарделек, свежие грибы, телячьи почки, корзиночка со свежими томатами, коробка яиц и батон свежего хлеба. Сняв пиджак, Барт закатал рукава и повязал фартук, который Дорис, приходящая домработница, всегда вешала возле кухонной двери. Потом он взял сковородку, зажег газ и принялся орудовать.

Он как раз ставил в духовку тарелки, чтобы подогреть перед подачей на стол, когда Мэгги вошла прямо на кухню — она всегда ела приготовленное Бартом прямо там — и сказала:

— Господи, у меня слюнки текут, как у собаки Павлова.

— А я готова и саму собаку слопать, — подхватила, входя следом, Конни.

Мэгги переоделась в огромный свитер и брючки и распустила волосы по плечам. Ее лицо и без грима сияло неизменно уверенной радостью успеха.

Господи, она в самом деле женщина без возраста, подумал Барт.

— Прошу к столу, все готово, — пригласил он. — Сколько тебе хлеба — кусок или два? — спросил он у Мэгги.

— С отрубями?

— Спрашиваешь!

— Тогда два.

— Мне тоже, — попросила Конни, подвигая к столу стул, на котором обычно сидела. Мэгги разлила по кружкам чай цвета красного дерева, который заварили в большом коричневом чайнике, а Барт водрузил перед каждой по огромной тарелке.

— Две тысячи калорий, — констатировала Конни.

— Экая беда! — беспечно отозвалась Мэгги. — Сегодня на сцене я потеряла не меньше пяти тысяч. Подвиньте-ка мне пиво, пожалуйста. — Она щедрой рукой налила себе пива, взяла в руки нож и вилку и провозгласила: — Если вам скажут, что величайшие изобретения, которые дала миру Англия — это реактивный двигатель и «роллс-ройс», не верьте: на самом деле это — пиво.

И она приступила к ужину.

Воцарилось молчание. Все занялись едой. Потом Конни убрала пустые тарелки, а Мэгги налила всем еще по кружке чаю. Тогда и начался разговор. Они перебирали по косточкам всю пьесу, с начала и до конца. Мэгги просила прокомментировать ее игру, Барт и Конни с охотой это делали.

— Вы потрудились за целую бригаду профессиональных критиков, — похвалила она их. Мэгги действительно ценила их мнение выше суждений профессионалов.

Когда Конни посмотрела на стенные часы, они показывали почти час ночи.

— Господи, времени-то сколько! — всполошилась она. — Мне вставать завтра в семь. Я пошла.

— Поспи завтра подольше, — взмахнув на прощанье рукой, сказала Мэгги. — Я тоже буду отсыпаться.

Она всегда поступала так после премьеры, вознаграждая себя за изнурительную трату энергии, которой требовали от нее репетиции. Перед спектаклем она работала по двенадцать часов в день.

Когда Конни вышла, Мэгги вылила себе в чашку остатки чая, обвила пальцами теплый фарфор и удовлетворенно сказала:

— Как я люблю эти минуты… Только и отдыхаю, что за нашими кухонными трапезами. Они мне тем более приятны, что мы устраиваем их после удачных премьер.

— Неудачных у тебя и не было. Разве что в далеком прошлом.

— А два последних фильма — забыл? — Я тебя предупреждал.

— Ладно, мистер Всезнайка, — укоризненно сказала она, но при этом ласково улыбнулась. — Жаль, что я не прислушалась к твоим мудрым советам. — Она положила ладонь ему на руку. — Я знаю, что часто манкирую твоими советами, но ты все равно не оставляй меня без них, хорошо? Я ведь знаю, что ты больше всех заботишься о моих интересах.

Это ты так думаешь, когда удается тебе угодить, подумал Барт. Он нежно взял ее ладонь в свою руку и поцеловал.

— Я вообще о тебе очень забочусь.

Она поспешно отняла руку.

— И напрасно. Мы с тобой об этом уже говорили.

— Но это касается только меня.

— Тебе лучше всех известно, что все мои мысли и чувства подчинены единственной и самой важной для меня вещи. Моей карьере. Если бы мне предложили заключить сделку: забудь о любви до конца своих дней и станешь самой крупной звездой в истории кино, я бы согласилась, не раздумывая ни секунды. Да ты и это знаешь.

— Да.

— А зачем же время теряешь? Оглянись вокруг.

— Как раз это и было бы тратой времени.

— Но на меня не рассчитывай. В наших отношениях статья о сердечной привязанности не предусмотрена.

— Будем откровенны. Допустим, я люблю тебя. Что это меняет? Разве я когда-нибудь скулил?

— Нет. Ты не такого сорта парень. И, между прочим, иногда я об этом жалею. Твои чувства осложняют наши отношения, а я, как ты знаешь, терпеть не могу осложнений. Как твой близкий друг, я сочувствую тебе, но не люблю и никогда не буду тебя любить. Романтические чувства — не мой конек. Я только раз в жизни удосужилась влюбиться, зато навсегда. И предмет моей любви — актерство.

— А сколько тебе было, когда это произошло?

Ее глаза затуманились, словно вглядываясь в прошлое.

— Четырнадцать.

Барт оперся подбородком на руку.

— Какой же ты тогда была?

Черты лица ее словно смягчились, Мэгги задумалась. Такое с ней бывало редко, надо было ловить случай.

— Я была Мэри Маргарет Хорсфилд, — ответила она после паузы.

— Расскажи мне о ней, — не давая ей выпасть из этого элегического настроения, попросил он. Барт надеялся, что ему удастся заглянуть в приоткрывшуюся на миг дверь в ее прошлое. Пожалуй, другого случая придется ждать долго.

— Расскажи же мне о Мэри Маргарет, — повторил он.

Мэгги не ответила. Она молчала так долго, что Барт уже начал подумывать, что спугнул ее. Вот сейчас она поднимет на него глаза, обдаст холодом и отрежет: «Это тебя не касается!» Но она по-прежнему сидела, опустив взгляд в чашку, будто искала там ответ. А потом произнесла, будто читая строчку сценария: «Она была несчастливой девочкой». И рассказала ему, почему.

Он слушал, боясь нечаянно прервать поток горьких слов, и сердце его наполнялось состраданием к одинокой, лишенной любви и заботы, погруженной в мир своих грез девочке-подростку, жизнь которой, как и жизнь ее родителей, была лишена всего, кроме жестких религиозных догм. Слава Богу, что нашлась эта чудесная Грейс Кендал, которая помогла Мэри Маргарет осуществить ее смелые мечты. Грейс Кендал отозвалась на запросы ее ищущего ума, но ведь это было не все. Тело тоже требовало своего. Все радости, сопутствующие юности, были раз и навсегда изгнаны из дома номер 21 по Белвуд Креснет, поскольку дети конгрегационной церкви все радости считали греховными.

Барт припомнил годы своей юности. У него всегда было множество друзей-приятелей, они окружали его и в школе, и позднее в колледже; было много и подружек, с которыми он быстро сходился в автомобилях, припаркованных где-нибудь в укромном уголке, переходя от неуклюжих поначалу ласк к изощренным сексуальным экспериментам. Он всем насытился, все познал. Оставалось пожалеть Мэгги, которая ничего подобного не испытала. Не потому ли она так холодна? Да и могло ли быть иначе?

Боясь пропустить какую-нибудь важную деталь, Барт внимательно вслушивался в рассказ, проливающий свет на ее прошлое. Перед ним вставали картины безалаберного, но по-своему счастливого быта Уилкинсонов, злосчастная вечеринка, на которую Дорри из самых лучших побуждений пригласила девственницу Мэри Маргарет, чтобы немножко ее развеселить. Он вздрогнул, как от боли, когда Мэгги бесцветным голосом описала постигшее ее там несчастье, повлиявшее на всю ее жизнь, будто сам пережил отчаянную ярость, которую почувствовала она, обнаружив, что злодей оставил ее беременной, и понял всей кожей ту слепую ненависть, что может заставить человека отнять чужую жизнь.

Господи, подумал Барт, если мне так тяжко слушать все это тридцать лет спустя, каково же было ей тогда?

Но тут Мэгги перешла к истории про сестру Блэшфорд и Пэт, и Барт снова стал внимательно вслушиваться в каждое слово.

Он узнал про Пэт, которая столь многому научила Мэри Маргарет, узнал про гардинную фабрику, про печальную Тельму, глупенькую Эйлин, задаваку Беверли. Понял он и те чувства, которые испытывала Мэгги к «этому», к ребенку, которого она не желала, которого воспринимала как чужеродное тело, вселившееся в нее против ее воли. Что ж удивительного в том, подумал Барт, что она с готовностью приняла предложение сестры Блэшфорд освободить ее от этого обременительного создания, чтобы дать возможность начать жизнь так, как она хотела.

Барт восхищался ее стойкостью, слушая рассказ о том, как она устроилась работать официанткой, стала танцовщицей, потом статисткой. Мэгги поведала ему про случай с любвеобильным и бесцеремонным актером, из-за которого ее вышвырнули со студии, и про наглого продюсера, не постеснявшегося прямо связать ее будущее с сексуальными услугами… Господи, один другого чище, подумал Барт, с отвращением представляя себе этих мерзавцев. Но вот наконец речь зашла о Соле Мелчоре, который заметил молоденькую статистку, заключил с ней контракт и вывел на орбиту, где она смогла достичь цели, о которой всегда мечтала — стать суперзвездой Мэгги Кендал.

То была долгая история, и она поведала ее бесцветным голосом, словно давала показания в суде. Лишь теперь Барт наконец смог понять, как глубоко травмирована Мэгги Кендал. Она смолкла. Повисло молчание, которое он боялся нарушить. Не скоро Мэгги, словно выходя из транса, глубоко вздохнув, откинулась на стуле и медленно выпустила воздух. Она вновь стала прежней Мэгги. Он видел, как это происходило, как постепенно обострились черты ее лица и Мэгги Кендал, будто очнувшись, удивленно сказала:

— Я рассказала тебе то, что никогда не говорила ни одной живой душе.

— Ты молчала об этом, потому что не приходила пора выговориться. Нарыв созрел и наконец прорвался. Он беспокоил тебя с тех пор, как ты впервые сказала мне о своей дочери. Сегодня ты окончательно освободилась от болезни. Разве не стало тебе легче?

— А у тебя есть такое, что ты хранишь за семью печатями? — спросила она, уходя от ответа.

— У каждого есть.

— А случалось тебе вот так выложить все?

— Как правило, нет. Но иногда мне трудно удержаться. У каждого хранится в памяти нечто такое, что хочется забыть, — событие, период в жизни, встреча. Кому-то это удается, кому-то нет. Но тогда это точит исподтишка, не дает покоя. Мне кажется, тебе нужно было кому-то все рассказать. И очень хорошо, что этим человеком оказался я.

Мэгги пристально посмотрела на него.

— Сама не знаю почему, но слава Богу, что действительно им оказался ты. Мне бы не хотелось, чтобы моя жизнь стала всеобщим достоянием. Может быть, когда-нибудь, и в той мере, в какой сочту возможным. Перестав быть Мэри Маргарет Хорсфилд, я похоронила все, что было с ней связано. О ней знали только мисс Кендал и сестра Блэшфорд, но мисс Кендал уже нет в живых.

Мэгги поднялась и, сказав: «Подожди здесь», — вышла.

Барт ждал. Она отсутствовала всего минутку. Вернувшись, она протянула ему руку. На ладони лежали маленькие карманные часики.

— Я подарила их ей, когда уезжала в Голливуд. После ее смерти я узнала, что она просила вернуть их мне. Я куда-то их спрятала, напрочь про них забыла и однажды случайно нашла в старой коробке с безделушками. — Она присела возле стола, не спуская с них глаз. — Может быть, они и всколыхнули во мне все эти воспоминания…

— Она значила для тебя очень много, да?

— Грейс была единственным человеком на всем свете, кто верил в меня с самого начала. Мне хотелось, чтобы она приехала ко мне в Голливуд, пожила со мной, но она ни за что не хотела оставлять свою больную мать. Мы, правда, переписывались, разговаривали по телефону, приезжая в Англию, я всегда ездила к ней в Лидс, мы болтали. Она любила театр, но ни разу не видела меня на сцене, только в кино. Она была единственной, кто знал про меня все. Или то, что я решила ей рассказать. Даже Конни известны лишь малозначительные моменты. А ты теперь знаешь все.

— И рад этому. Теперь я могу объяснить себе то, что мучило меня долгие годы. И ты знаешь, что дальше меня это не пойдет.

— Да, — сказала Мэгги с ледяной улыбкой. — Спасибо и на том.

Она протянула ему руку, он взял ее в свои.

— А что касается сестры Блэшфорд… Он почувствовал, как напряглась ее рука.

— Ты ее нашел? Где?

Он подробно рассказал ей о визите к старой даме.

— Просто не верится! — рассмеялась Мэгги. — Хотя Пэт говорила, что она большая охотница до мужского пола… Мэгги рассказала ему, как Пэт застала их с доктором.

— Шалая, видать, была бабенка сорок лет назад, — со смешком сказал Барт.

— Ну надо же — леди Дэвис! — недоверчиво протянула Мэгги. — Куда махнула!

— Она дала мне понять, что хотела бы повидаться с тобой.

Барт сунул руку в карман пиджака и достал оттуда второй сюрприз. Развернул на столе. Она прочла бумагу и взглянула на него.

— Я же говорила, что она все уладила.

— Но это незаконно.

— Какое это теперь имеет значение? Прошло тридцать лет.

— Я собираюсь все же поискать этих Бейли. Кто знает, что у них на уме.

— Есть какие-то соображения, где их искать?

— Пока нет, знаю только, что они хорошо замели следы. Информация сестры Блэшфорд, что они из Лафборо, не подтвердилась, надо начинать все сначала. Если Бейли не соврал ей, что он бухгалтер, значит, он должен числиться в списках их профсоюза. Завтра я это выясню.

— А потом найдешь его, то есть — их?

— Если мне дадут их адрес.

— Если дадут, я займусь этим делом сама. В конце концов, это мое дело, — решительно объявила Мэгги, входя в свой привычный образ.

— И мое тоже, — мягко поправил ее Барт.

Ее глаза остановились на нем, готовые вспыхнуть огнем, если ему вздумается настаивать на своем.

— Если я рассказала тебе о Мэри Маргарет Хорсфилд, это еще не значит, что передала тебе все полномочия, — жестко проговорила она. — Узнай, где находится моя дочь. Остальное — мое дело. Я сама им займусь.

— Этого я и боюсь, — сказал Барт.

— Тебе платят не за то, чтобы ты боялся. От тебя требуется лишь выполнять мои распоряжения.

Даже воспоминания о наивной и трогательной Мэри Маргарет были безжалостно растоптаны каблуком уверенной Мэгги Кендал.

— В ясный день зоркие люди видят далеко. Меня беспокоит то, что ты не видишь дальше своего носа, то есть дальше того, куда простираются твои желания. Давно пора тебе избавиться от необоснованных страхов, что тебе вот-вот грозит превратиться в «бывшую». Твой имидж незыблем. Ты одна из тех редких звезд, кто внушает обожание, о котором другие могут только мечтать. Такой была Мерилин Монро, такой была Ингрид Бергман. Чтобы ситуация изменилась, должно случиться нечто сверхъестественное.

И вот еще о чем подумай. Может быть, твоя одержимая решимость стала такой мощной, потому что в глубине твоей души до сих пор живет никому не ведомая малышка по имени Мэри Маргарет Хорсфилд.

Барт почувствовал вдруг, что между ними внезапно выросла стена.

Мэгги резко встала, отшвырнув от себя стул.

— Я знала, что не следовало тебе ничего говорить, — прошипела она. — Не забывай, с кем разговариваешь! Я тебе не актрисулька из «мыльной оперы», которая только и умеет, что лить слезы ведрами! Ты имеешь дело со звездой, которая получает семизначные гонорары! И не смей мне диктовать, что следует делать, а что нет. Я сама распоряжаюсь своей жизнью. Я, а не ты. Как бы тебе этого ни хотелось.

Дверь с грохотом захлопнулась за ней.

— О'кей. Значит, решено и подписано, — насмешливо крикнул ей вслед Барт. — Я в деле!

12

Мэгги на ватных ногах вошла в спальню. Ярость ее не знала границ. Все, включая ее самое, вышло из-под ее бдительного контроля, все смешалось, а она терпеть не могла беспорядка и всегда старалась его избегать. Ее бесило, что она перестала управлять ходом событий. А в таком случае возможен самый непредсказуемый поворот. Дернул же ее черт на эти кухонные откровения! Она и вообще-то не склонна откровенничать, а уж насчет своего прошлого тем более, а тут — на тебе, язык развязался сам собой. Конечно, Барт никому ничего не сболтнет, но это плохое утешение.

И как это так сошло с катушек в последние полчаса или час! Правда, в последнее время она чувствовала себя неуютно, страшновато было возвращаться на сцену после долгого перерыва. Но тревожное состояние было даже кстати, оно помогало держаться в форме, не позволяло расслабляться, готовило к встрече с публикой. Но что хорошо для сцены, не годится для жизни. Когда премьера позади, ей нужен покой, абсолютный покой. Все из-за этих проклятых часов, вдруг подумала она. Мэгги вынула их из кармана. Эти часы взбаламутили стоячее болото, подняли со дна всю грязь.

Она раздраженно потерла шею, чувствуя там неприятное напряжение. Говорят, что исповедь полезна для души, подумала она, Ибсен выразился в том духе, что ночные слова отличаются от дневных, потому что с приходом ночи ослабляются узы дня и дают выход обычно подавляемые мысли и опасные признания находят наконец выход. Прав был старый мудрец, усмехнулась Мэгги. Он знал людей и их психологию, вот почему так великолепны его пьесы.

Это навело на воспоминание о другом мудреце и проницательном знатоке человеческих душ, который однажды сказал ей: «Знаешь, Мэгги, те, кто утверждают, что всегда контролируют ситуацию и никогда не теряют над собой власти, как правило, в глубине души чувствуют себя совершенно беспомощными». Солу Мелчору можно верить. Хитрый был лис, хотя и добрый. Его помаргивающие голубые глаза видели насквозь каждого, и если кто-то или что-то оказывалось для него неприемлемым, добрый дядюшка превращался в неуступчивого строптивца. В другой раз он сказал ей еще одну памятную фразу, которая в тот момент глубоко уязвила ее. Теперь она всплыла из глубин памяти, где была надежно погребена много лет. Они тогда о чем-то поспорили, спорили они часто, и как часто бывало, никак не могли договориться, нашла коса на камень. И вот Сол как бы ни с того ни с сего сказал: «Мэгги, не стоит набрасываться на каждого, кто не во всем с тобой согласен. Сдается мне, твоя готовность к атаке — результат того, что тебе пришлось научиться защищаться прежде, чем ты стала по-настоящему взрослеть».

Как он догадался? — пораженная его проницательностью, думала она тогда. Очень не скоро и только после того, как она узнала его получше, ей открылось, что в том, что касалось человеческой природы, Господь, видно, уполномочил Сола переписать десять заповедей для современного употребления. Дорогой Сол. Мэгги тепло улыбнулась. Жаль, что его нет сейчас рядом. Он нашел бы, что посоветовать. Он был добр и внимателен к ней с той самой минуты, когда она сошла с поезда в Лос-Анджелесе. Она тогда специально просила, чтобы ее отправили поездом, а не самолетом. Улыбаясь своим воспоминаниям, она представила, как юная Мэгги с широко раскрытыми глазами умоляет: «Пожалуйста, мистер Мелчор, позвольте мне приехать в Голливуд как это делалось в тридцатые годы, как приезжали Гарбо, Дитрих, Хепберн и Дэвис. Ну пожалуйста, мистер Мелчор. Мне так хочется ехать на поезде, смотреть в окно, спать на верхней полке. Ну пожалуйста, мистер Мелчор. Можно мне приехать поездом?»

Он посмотрел на ее горящие от волнения щеки, на умоляюще сложенные у груди руки, встретил взгляд тигриных глаз, в которых так явственно горело честолюбие. Да, эта девочка знает, чего хочет, и если он поможет ей добиться своего, тень ее славы упадет и на него. Может быть, это его последний шанс.

Сол усмехнулся, нежно похлопал ее по щеке и добродушно ответил: «Почему бы нет?»

Когда Мэгги сошла со ступенек экспресса «20-й век лимитед», ее встречал ассистент Сола с букетом цветов. Он проводил Мэгги к огромному черному «бьюику». Потом выяснилось, что Сол специально арендовал его. И еще он нанял для нее домик, спрятавшийся в садах Голливудских холмов. В доме была гостиная, спальня, кухня и ванная, а еще роскошный сад и плавательный бассейн. Мэгги отважилась попросить его снять для нее не квартиру, а дом. «Я так мечтала о своем домике, — тем же умоляющим тоном обратилась она к Солу, считая его чем-то вроде своего персонального Санта-Клауса. — Всю жизнь жила в каких-то клетушках, надоело уже. Неужели я не могу пожить в своем гнездышке, за которое смогу сама заплатить?»

— Посмотрим, что можно сделать, — ответил он.

Только после его смерти она узнала, что этот дом принадлежал самому Солу. Это был один из тех домов, где много лет назад жили старлетки, за которыми Сол приударял. За тридцать лет до его встречи с Мэгги Сол Мелчор был известным донжуаном, но для Мэгги он стал отцом, которого у нее, по существу, никогда не было. Его твердая рука и бесценный опыт помогли ей ступить на первую ступеньку профессиональной лестницы.

Ей не нравилось, когда Сол «одалживал» ее другим студиям на исполнение небольших, тщательно отобранных ролей. «Поднабраться опыта, — объяснял он. — Ты новичок, тебе надо многому научиться». И поскольку вслед за другими она безоговорочно доверяла его знаниям и опыту, Мэгги терпеливо молчала и делала, что ей велели. В конце концов, разве не он создал целую дюжину суперзвезд? На двух из них он даже был женат.

Кроме того, было достаточно такого, что компенсировало некоторые неудобства. Например, жизнь в тихом уединенном домике, собственная уютная спальня и душ. И еще было так удобно и приятно ездить по Голливуду и Беверли-Хиллз в маленьком собственном «шевроле» с откидным верхом.

Каждое воскресенье Мэгги писала письма Грейс Кендал, на четырех-пяти страницах, и, отдыхая у кромки своего бассейна, внимательно читала ее ответы в счастливом неведении относительно того, что болтают о ней, о ее молодости и возрасте ее продюсеры на студиях, где она проходила под маркой «последней милашки Сола Мелчора».

Когда она приехала, он дал ей несколько дней на устройство, и однажды утром прислал за ней автомобиль, чтобы доставить на студию. Подъезжая к заветным воротам, она чувствовала тревогу, возбуждение, но не страх. Это была земля обетованная. И самое начало ее собственного пути.

Она слышала, как шофер сказал охраннику: «Мэгги Кендал к мистеру Мелчору».

Охранник сверился со списком. «О'кей», — сказал он, поднимая шлагбаум. Мэгги, сидя на заднем сиденье, обняла себя руками. Сколько раз видела она подобные сцены в кино? Сколько раз воображала себя героиней этих фильмов, перед которой подымается шлагбаум киностудии! И вот мечты сбываются. А еще говорят, такого не бывает!

Когда она вошла в его офис, Сол разговаривал по телефону. Она окинула глазами стены комнаты, сплошь увешанной фотографиями знаменитостей. Каждая была с автографом. «Солу, моему учителю», — подписано было в углу одной из них, изображающей всем известную знаменитость. «Я твой должник, Сол», — прочитала она на другой. У нее перехватило дыхание от невольного восхищения. Она медленно обошла комнату с белыми стенами, устланную белым ковром, и вернулась к двери.

— У тебя еще будет время все здесь рассмотреть, — улыбнулся он, по обыкновению часто помаргивая ресницами, — а пока что я хочу познакомить тебя с режиссером, который готовится к съемкам нового фильма. Именно это я имел в виду для тебя. Там есть небольшая роль для молодой девушки, твоя роль.

— А кто режиссер? — спросила Мэгги, сразу взяв быка за рога.

— Слоан Китридж.

Мэгги открыла рот, чтобы что-то сказать, и не смогла.

— Боже, — с трудом только и выговорила она, всплеснув руками, и прижала ладонь к сердцу, которое, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. — Я видела все его картины…

— Скажи ему об этом. Подобно всем прочим, он падок на лесть.

— Но это сущая правда!

— Тем более скажи. — Он взял в руки толстую папку. — Это сценарий. Я пометил твой текст красным карандашом. Возьми домой и выучи его. Слово в слово. Придешь сюда завтра в десять утра. Слоан придет взглянуть на тебя, послушает, как ты читаешь текст, и решит, годишься ли ты ему.

— Гожусь, — горячо ответила Мэгги.

Она начала читать сценарий с самого начала прямо в машине по дороге к дому и, когда они доехали, уже закончила. Сценарий был живой, остроумный, и у нее набиралось несколько очень удачных реплик, хотя у нее было только два эпизода. Это была роль актрисы, готовой на все ради своей карьеры. Прочитав сценарий, Мэгги поняла, что для ее карьеры это будет очень удачный старт.

Наутро она сама поехала на студию, и к восьми часам уже нашла костюмерную, представилась заведующей и объяснила ей то, что знала на студии уже каждая женщина.

— Мне предстоит важный показ, — сказала Мэгги. — Мистеру Слоану Китриджу. Мне нужно соответствующее платье. Не позволите ли одолжить его в вашем гардеробе? У меня нет ничего подходящего…

Уверенная в том, что эта англичаночка — любовница самого Сола Мелчора, а следовательно, услужить ей — значит, выслужиться перед хозяином, костюмерша не колеблясь предоставила свое хозяйство в распоряжение Мэгги.

— Моя героиня — будущая актриса, но не настолько талантливая, чтобы не пустить в ход другие свои способности. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, — сказала Мэгги.

Еще бы, подумала костюмерша, знакомая для тебя роль.

Я бы тоже на все пошла, если бы могла, подумала Мэгги.

К кабинету Сола Мелчора она подошла ровно в десять. Прежде чем онемевшая от удивления секретарша открыла перед ней дверь, она набрала в грудь побольше воздуха, и, покачиваясь на высоченных шпильках, точь-в-точь как Мерилин Монро в «Ниагаре», перешагнула порог. Сол сидел за столом, беседуя с высоким худым мужчиной, стоявшим у окна. Оба обернулись, услышав, как отворилась дверь.

Сол вскочил с места.

— Мэгги, дорогуша… Какая умница! Догадалась одеться для показа!

— Я решила, это даст вам лучшее представление о моих способностях, — отметила она с притворным простодушием.

Сол окинул взглядом облегающее платье из черного бархата с глубоким вырезом. Оно подчеркивало белизну ее кожи. А рыжие волосы горели, как костер грешника. Все точно соответствует характеру персонажа, отметил про себя Сол и, обратившись к долговязому мужчине, сказал:

— Слоан, это моя юная протеже Мэгги Кендал.

— Мисс Кендал, — скромно промолвила Мэгги, давая ему возможность не торопясь разглядеть себя. Она успела заметить, что у Слоана серые глаза и седые волосы, узкое сухощавое лицо с выступающими скулами, крупный, красиво очерченный рот. Улыбка обнажила прекрасные зубы.

— Здравствуйте, мисс Кендал, — вежливо сказал он, пожимая ей руку. Сол заранее предупредил его о том, что новенькая — девица непредсказуемая, поэтому он постарался скрыть свое изумление.

— Текст выучила? — спросил Сол.

— Хотите, я вам помогу? — неожиданно для себя спросил Слоан Китридж. Вообще он никогда не читал текст вместе с новыми актерами, но тут неожиданно для себя самого предложил свои услуги.

— Ой, правда? — благодарно откликнулась Мэгги. Всю ночь она репетировала свою роль перед зеркалом. Слов было немного, и она, конечно, выучила их назубок. Но она репетировала не только речь, но и движения, жесты, мимику, пытаясь показать не только стремление девушки, но и ее тайный умысел, ее готовность на все. Она придумала себе эффектное движение плечами, которое выигрышно подчеркивало линию ее груди, быстрый взгляд из-под ресниц и позу — нога на ногу. Она выбрала и тембр — теперь ее голос звучал по-детски наивно на контрасте с вызывающей внешностью.

Они прошлись по обоим эпизодам. Слоан Китридж читал по сценарию, Мэгги отвечала наизусть. Она произносила строчки текста так, будто слова только что приходили ей в голову. Когда чтение закончилось, Сол, стараясь не обнаружить того, что в самом деле думал о претендентке на роль, деловито сказал:

— Хорошо. А теперь ступай переоденься, выпей чашечку кофе и возвращайся к нам. А тем временем Слоан примет свое решение.

Оставшись вдвоем, мужчины обменялись взглядами. Потом Сол кивнул, понимающе улыбнулся Слоану.

— Крутая девица, а?

— Где ты ее подцепил?

— В Англии. Они снималась в фильмах категории Б у второсортных режиссеров. По-моему, уже созрела для большого кино. Какое ты и делаешь.

— Она именно то, что мне нужно. Внешность подходящая и умеет взять за живое. Сыровата, конечно, но это поправимо.

— Она спешит, имей в виду.

— Заметил, — сухо согласился режиссер. — Как и то, что она успела одеться для роли и прочла весь сценарий, а не только свои эпизоды.

— Ты скоро убедишься, что не ошибся в ней, — сказал Сол, — Мэгги Кендал ничего не делает наполовину.


По графику Мэгги должна была быть занята в течение недели, и за это ей положили пятьсот долларов. Но съемки заняли месяц. Натуру снимали в центре Лос-Анджелеса, но транспортный шум делал невозможным запись звука. Диалог пришлось переозвучивать в студии. Потом группа отправилась в Сан-Франциско снимать театральные сцены. Мэгги наслаждалась каждой минутой, но старалась вести себя скромно и непритязательно, строго выполняя все, что ей велели. Из-под смиренно опущенных ресниц она цепко наблюдала за происходящим вокруг, укладывая в памяти каждую деталь, которая могла бы ей пригодиться, следя за каждым шагом и жестом голливудских знаменитостей, входивших в состав группы.

Во время ее пребывания на натуре Сол приглашал репортеров, и благодаря его усилиям имя Мэгги стало появляться в газетных колонках. Злопыхатели и сплетники считали ее не более чем очередной подружкой Сола Мелчора, но предварительный просмотр фильма «Девушка, которая может все» для прессы показал, что почти все заметили «хорошенькую рыженькую девушку» или «девушку, которая играла Глорию».

Когда Сол второй раз сосватал ее какой-то студии, ей дали более значительную роль и заплатили вдвое больше. К несчастью, актриса, игравшая главную роль, невзлюбила новенькую, которая стремительно двигалась вверх, в то время как звезде уже пора было подумывать о мягком спуске. Поэтому присутствие Мэгги на площадке ограничилось всего лишь двумя неделями. Звезда настояла, чтобы эпизоды, в которых была занята Мэгги, отсняли в первую очередь. Таким образом Мэгги не надолго задержалась на съемочной площадке.

Единственным светлым пятном было то, что Мэгги нашла себе первую в Голливуде подругу. Ею стала ее гримерша Сузи Гайлс.

Сузи была двенадцатью годами старше Мэгги по возрасту, но по опыту превосходила ее на целую жизнь, была знакома со звездами старого и нового образца и могла дать дельный совет в любой ситуации. «Эта красотка всегда была не подарок, даже в свои лучшие времена», — успокаивала она Мэгги, расстроенную отношениями с исполнительницей главной роли.

— Но я-то что ей сделала? За что она на меня взъелась? Когда мы встречаемся на площадке, она прямо пышет злобой.

— Она боится и тебя, и того, что стоит за тобой. Между вами возрастной разрыв в четверть века, и с первого взгляда видно, что в недалеком будущем ты сама станешь звездой. А она, похоже, последний раз снимается в фильме, где ее имя пойдет в титрах перед названием.

— Почему же тогда режиссер так ей потакает, у меня ни одного крупного плана нет, все достались ей.

— Потому что он был когда-то ее любовником.

— А-а-а…

Мэгги очень быстро поняла, какой клоакой был Голливуд, и хладнокровные циничные советы Сузи пришлись очень кстати, поэтому, когда съемки закончились и Сол «одолжил» ее кому-то в третий раз, Мэгги попросила, чтобы Сузи взяли к ней в штат.

К тому времени Сол вплотную занялся ее раскруткой, он изобретательно вставлял в свои интервью упоминания о Мэгги и не стеснялся некоторых пикантных подробностей, которые попадали на газетные полосы. К своему удивлению, Мэгги вскоре обнаружила, что ее личная жизнь уже не является ее собственным достоянием. Однажды она ворвалась в кабинет Сола, яростно размахивая газетой, в которой был напечатан эксклюзивный материал модного журналиста под броским названием «Мэгги Кендал и Тип Колтон, исполнитель главной мужской роли в фильме «Горящие лодки», дают прикурить не только на площадке, но и за ее пределами».

Мэгги швырнула газету на стол Сола.

— С чего он взял, что я прикуриваю для него сигареты! Было бы кому! А то — этому борову пузатому! У него из пасти несет как из помойного ведра! Я не желаю, чтобы мое имя упоминали рядом с ним! Это оскорбление!

— Это реклама, — спокойно возразил Сол.

— Для него, может, и реклама. Он готов на голове стоять в чем мать родила посреди бульвара Сансет, только чтобы его сняли на первую страницу. А для меня это не реклама, а плевок в лицо!

— Жаль, что ты так думаешь. Это совершенно необходимая вещь, — по-деловому проговорил Сол и добавил уже другим тоном: — Присядь, Мэгги.

Мэгги растерялась: Сол всегда обращался к ней тепло, по-отечески, а тут в его голосе зазвучали повелительные нотки.

— Реклама и раскрутка — мотор киноиндустрии, — без улыбки сказал Сол, поворачиваясь к ней вместе с своим кожаным креслом. — Фильм, любой фильм, надо проталкивать, и без рекламы здесь не обойтись. Ты восходящая звезда, и твое имя должно упоминаться в прессе как можно чаще, чтобы к нему привыкли, чтобы его узнали. Тогда зрители раскошелятся на билет, чтобы взглянуть, какова ты на экране. Упоминать новое имя в связке с известным — старый, испытанный способ, который тебе, кстати, ничего не стоит.

— Но мне это неприятно!

— Тогда заведи настоящий роман, — посоветовал Сол. — Почему бы нет? В этих краях полным-полно красавцев, о которых другие женщины могут только мечтать. А ты почему-то их сторонишься. Не странно ли?

Мэгги удивленно посмотрела на него, а потом прибегла к своему всегдашнему объяснению.

— Вы же знаете, у меня нет времени на романы, Сол. Я с утра до ночи занята на студии, а когда добираюсь до дому, валюсь с ног, и при этом мне еще нужно выучить текст на следующий день.

— Но ты молодая, красивая, неужто у тебя кровь не бродит?

— Как это? — спросила Мэгги.

Сол вздохнул. Вот и поговори с ней. Одержимая. Зациклилась на своей карьере. Профессиональные амбиции уничтожили в ней все человеческие чувства.

— Боюсь, что тебе придется смириться с рекламной политикой студии, — сухо заключил Сол, решив прибегнуть к аргументу другого рода. — Но я прослежу, чтобы Колтона к тебе не приплетали.

Он проследил не только за этим. Вскоре в киножурналах появились фотографии Мэгги в домашней обстановке и без всяких мужчин. Мэгги ухаживала за своим садиком, учила роль, готовила завтрак и сопровождала свои действия такими репликами: «Я слишком занята, чтобы думать о любви или замужестве. Пока что для меня главное — работа. Кроме того, я привыкла жить одна».

Через год, отснявшись в пяти картинах, в каждой из которых она была замечена, она потребовала от Сола ответа: почему он не занимает ее в тех лентах, которые ставят на его собственной студии?

— Мы заключили договор на три фильма студии «Мелчор продакшнз». Вместо этого я снялась в пяти картинах на других студиях. Когда же я получу главную роль у вас?

— Думаю, что прямо сейчас, — улыбнулся Сол. — Я подыскивал для тебя подходящий материл и, кажется, как раз теперь нашел то, что нужно.

Мэгги мгновенно сменила гнев на милость.

— А что за сценарий?

— Садись, поговорим, — пригласил Сол, пересаживаясь из своего кожаного кресла на диван. Мэгги без опаски села рядом. Она давно поняла, что Сол не имеет на нее никаких видов. — Я хотел, чтобы ты поработала на этих картинах, чтобы пройти всю лестницу снизу доверху. Публика — подружка ненадежная, сегодня она тебя обожает, а завтра глядеть на тебя не захочет. У тебя, Мэгги, огромные возможности, но мне нужно было увидеть тебя в деле, выяснить, насколько ты готова справиться с трудностями, которые могут встретиться тебе на пути, как ты умеешь ладить с режиссером и со съемочной группой, поведешь ли ты себя как примадонна или станешь честно трудиться на своем участке. Как ты думаешь, у тебя со всем этим в порядке?

— Испытайте меня! — с вызовом ответила Мэгги.

Сол поднялся, подошел к столу, взял в руки толстую папку в красном переплете. Протянул ее Мэгги.

— Вот, возьми домой, прочти. Это один из лучших сценариев, которые мне попадались за последнее время. Мне кажется, у тебя получится роль Стеллы. Прочитай, потом скажешь мне, что ты об этом думаешь.

Мэгги не отрываясь проглотила текст и сразу поняла, что ей выпал редкий шанс. Это была история девушки, которая безумно любила своего отца. Мать ее умерла уже давно, и после многолетнего вдовства отец влюбился в женщину, на которой решил жениться. Дальше по сюжету девушка прибегала к разным ухищрениям, чтобы помешать этому намерению. Сначала она пыталась просто очернить свою соперницу, а когда это не удалось, решила уничтожить ее, но в результате погибла сама. Сценарий был захватывающим, характер ее героини сложным и интригующим. Ее бросало от беззаветной любви к беспросветной ненависти. Диалог был точно прописан и психологически тонок и глубок.

— Это моя роль, — сказала Мэгги Сузи. — Я просто рождена, чтобы сыграть Стеллу!

Сузи, тоже прочитавшая сценарий, согласилась с ней на все сто процентов.

— Надо только как следует подготовиться к пробам.

— Ты мне поможешь с гримом? Давай еще разок пройдемся по тексту, чтобы понять, что же это за девушка. И внешне, и внутренне. Мне надо выбрать точный внешний рисунок…

Она кропотливо, с присущей ей тщательностью и позднее вошедшей в легенду скрупулезностью готовилась к пробам. Сол пригласил на них четырех молодых актрис. Он не сказал Мэгги, что решение было принято им уже в тот момент, когда он перевернул последнюю страницу сценария. Он знал, что, когда Мэгги чувствует опасность, она использует какие-то неожиданные резервы. Так и произошло. На экране была не Мэгги Кендал, а Стелла Митчел, одержимая слепой страстью. Слоан Китридж, утвержденный режиссером фильма, отдал за нее свой голос, и она получила эту роль.

Когда фильм был закончен, обнаружилось, что Мэгги «украла» его у своих партнеров. Это была ее первая по-настоящему большая роль. Картина снималась на натуре, в провинциальном городке, расположенном в дельте Миссисипи, где стояла невыносимая жара и всех донимала высокая влажность. Мэгги сделала эти неприятные факторы своими союзниками: пот, выступавший на ее коже, будто не от жары появлялся, а говорил о сжигавшем ее изнутри огне подавленного желания.

Рецензии на ее игру все сплошь оказались восторженными. В одной говорилось, что «Папина дочка» свидетельствует о рождении новой звезды — Мэгги Кендал двадцати одного года, которая захватывает внимание с момента своего первого появления на экране и не выпускает из плена до конца фильма. В другой писали: «Это один из самых ярких кинематографических образов последнего времени. Такой талант надо лелеять».

Сол, прекрасно знавший законы голливудского рынка, согласно которым вслед за удачной картиной должно следовать нечто в этом же роде, решил разрабатывать жилу, на которую напал. Мэгги поручили играть еще одну дочь, на этот раз старшую из четырех детей, оставшихся сиротами после гибели родителей в автомобильной катастрофе. Старшая сестра борется с бездушными чиновниками за то, чтобы семью не разделили, оставили всех вместе. Эта роль ничего не прибавила ей в творческом плане, но на сей раз имя Мэгги Кендал значилось в титрах над названием фильма, и это благоприятно сказалось на кассовых сборах, потому что у нее уже появились свои поклонники.

Немедленно последовала и третья роль на студии «Мелчор продакшнз». «Куй железо, пока горячо», — не уставал повторять Сол. Так-то оно так, думала Мэгги, но ведь и эта роль не открывает никаких новых граней ее таланта. Она играла девушку, которую похищает маньяк, но публика, уже приученная к тому, что следовало ждать от Мэгги Кендал, ерзая на сиденьях, с нетерпением ожидала, как ее героиня расправится с обидчиком.

Когда, удовлетворенный прибылью, которую принесла компании Мэгги, Сол спросил ее, что бы она хотела сыграть в следующий раз, она твердо ответила: «Я так хочу». Таково было название фильма.

— Но Мэгги, эта роль требует большого опыта. Ты молода, твоя прелесть — в твоей свежести, надо использовать это преимущество. Знаешь, сколько в мире актрис, которые мечтают играть молоденьких девушек, но увы…

— Через пару месяцев мне исполнится двадцать два, и я точно знаю, что смогу сыграть Анну именно так, как нужно. — Она решила идти ва-банк. — Либо я играю эту роль, либо я не стану перезаключать контакт с «Мелчор продакшнз». Я снялась в трех фильмах, как было оговорено в контракте, и если не дадут сыграть Анну, разорву со студией все отношения.

— Мэгги, Мэгги, я-то думал, мы друзья…

— Мы друзья, Сол, но я убедилась, что в Голливуде в это слово вкладывают совсем другое понятие, чем везде, потому что здесь на первом месте бизнес.

— Послушай, Мэгги, — начал он задушевным отеческим тоном, на который она обычно быстро клевала. — Ты, верно, не станешь спорить, что я помог тебе, сделал из тебя звезду…

— Я буду еще более значительной звездой, если сыграю Анну.

Сол вздохнул.

— Очень жаль, — сказал он с той твердостью, за которой угадывалась непоколебимая решимость, — но тут не о чем спорить. Я уже обещал эту роль Салли Винсент.

С трудом скрывая гневное разочарование, пожалуй, даже горестную обиду — еще бы, ведь у нее уплывала роль, которая приобщила бы ее к сонму великих, тех, чьи фотографии украшали стены конторы Сола — Мэгги с достоинством ответила:

— Значит, я свободна.

— Но есть же другие роли… Если дело только за тем, чтобы сыграть нечто более серьезное, мы подыщем, может быть, даже специально для тебя что-нибудь закажем…

— Не стоит стараться. Вы опять будете эксплуатировать излюбленную тему. А я не желаю становиться типажом. Я могу делать гораздо больше того, что мне дозволят рамки, в которые меня тут пытаются втиснуть. Хватит с меня дочек. Я уже сыграла последнюю в моей жизни, — отрезала она.

— Не торопись, — увещевал он ее, ни на секунду не допуская, что она серьезно вознамерилась уйти со студии. Она девушка с характером, но не дура же! — Мы так хорошо сработались. А дальше будет еще лучше получаться. Тебе надо отдохнуть. Ты очень напряженно работала полтора года. Поезжай в мой домик в горах, забудь на время про Голливуд. А я пока подыщу что-нибудь для тебя. Чтобы ты вонзила свои прелестные зубки в свою героиню, а не в меня.

Мэгги не улыбнулась его шутке, и тогда он понял, что она не блефует. Она в самом деле готова уйти от него в никуда. Осторожно, Сол, предостерег он сам себя. За воротами ее только и ждут, чтобы всучить какой-нибудь соблазнительный контракт. Ты заполучил ее, можно сказать, за здорово живешь. Может, пожертвовать для нее этим фильмом, пускай сыграет Анну. Правда, смету придется пересмотреть. Прежняя была рассчитана на Салли Винсент. Можно потерять денежки… Но и Мэгги все-таки наработала кое-какое имя…

— Не принимай поспешных решений, Мэгги. Дай мне подумать.

— Вы можете придумать только одно — отдать мне роль Анны, — все так же упрямо ответила она.

Сол лихорадочно перебирал варианты решений. Прежде всего, никак нельзя позволить Мэгги уйти, ее потенциал слишком велик. Но Салли Винсент — верная кандидатура, она наверняка принесет немалую прибыль. Она стопроцентно подходит на роль Анны. У нее есть эдакая хрупкость, надломленность. Вернее сказать, никто лучше Салли не изобразит надломленность.

— Знаешь, что я тебе скажу, — начал Сол, пытаясь выиграть время. — Мы попробуем тебя на роль Анны, но имей в виду, мое слово не последнее. Решающее слово за Диком Блейком. Он режиссер…

Сол сказал неправду. На самом деле окончательное решение всегда принимал он сам. Если режиссер поступал наперекор его желаниям, его увольняли. Мэгги этот порядок был известен, но в предложении Сола ей увиделся лучик надежды, и она не раздумывая смиренно ответила: «Хорошо».

Так она получила второй урок: Голливуд — арена игр. Каждый играет в свою игру, и чаще всего эта игра без правил. Главное в этой игре — выиграть.

Мэгги была совершенно уверена, что, если Дик и Сол увидят, как она играет Анну, ее обязательно утвердят на роль.

Сол перестал с этого момента смотреть на Мэгги как на послушную дочь. Анну можно было бы назвать скорее всего неблагодарной женой.

Дик Блейк воспринял новость о пробах без энтузиазма. Мэгги ему не нравилась. Он с ней однажды работал. С его точки зрения она была слишком независима, слишком жестка для Анны. Но Сол настоял на своем, и Мэгги попробовалась на роль робкой, забитой девушки, задавленной своим властным отцом. После его смерти она оказывается беспомощной. Потом встречает мужчину, который влюбляется в нее и женится, заботится о ней, покуда она не начинает чувствовать себя достаточно сильной, чтобы самостоятельно стоять на своих ногах. Но по мере того, как она становится сильнее и независимее, меняется отношение к ней ее мужа. Ему не нужна такая жена. Он хочет, чтобы рядом была женщина, ищущая в нем опору. Уверенная в себе женщина расшатывает его представления о гармоничном, упорядоченном мире, в котором жена да убоится мужа своего. Анне приходится признать горькую правду: ее муж предпочитает видеть рядом с собой увечную женщину, а не полноценную. И она оставляет его, выбирает жизнь по своим представлениям, находит в себе силы сказать: «Я так хочу».

Фильм коснулся проблем, которые приобрели остроту в конце шестидесятых и стали в центр общественного внимания в семидесятые. Речь шла о женской эмансипации. Дик Блейк, олицетворявший собой мужского шовиниста конца двадцатого века, сопротивлялся участию Мэгги в его фильме, аргументируя тем, что она слишком самоуверенна для такой робкой поначалу героини. Но в первом же эпизоде, где надо было показать, насколько дух Анны был сломлен отцовским деспотизмом, она перевернула его представления о себе, продемонстрировав такую детскую беспомощность и незащищенность, что хотелось обнять ее и закрыть от враждебного мира.

Сузи и на этот раз сделала Мэгги такой грим, что внешний облик ее героини точно совпал с замыслом режиссера. Лучезарность, свойственную Мэгги Кендал, как рукой сняло. Она превратилась в униженное существо, напрочь лишенное самоуважения — опустошенное, раздавленное, онемевшее от вечных страхов. Лицо стало бесцветным, волосы поникли, плечи опустились, потухшие глаза смотрели в пол.

Эпизод был очень трудный, и Блейк не сделал ни малейшего усилия, чтобы облегчить ей задачу. Отвечая своему партнеру, она заговорила таким тихим голосом, что Дик Блейк потребовал: «Громче, Мэгги, ничего не слышно… Она, конечно, робкая мышка, но пищать еще не разучилась».

Его бесцеремонные замечания сбивали ее с тона. К счастью, Сузи имела опыт работы с Блейком, она знала его дольше, чем Мэгги, и предупредила подругу: «Знаешь, Дик — типичный мачо, из «настоящих мужчин», для которых главное в жизни — охота, стрельба, рыбная ловля. Женщины в его понимании годятся только для постели. Тиран. Если ему удастся заставить тебя плакать, он будет рад».

— Ну, от меня ему этого не дождаться, — угрюмо откликнулась Мэгги, разглядывая результат усилий Сузи в своем отражении в зеркале. — Собственный папаша не смог выжать из меня слез, а уж у мистера Блейка в этом плане никаких шансов. Мне нужна эта роль, Сузи, и я ее добьюсь.

— Нет, если он заартачится. Он же спит с Салли Винсент.

— Хоть бы раз что-нибудь новенькое, каждый раз одно и то же, — поморщилась Мэгги.

— Он, говорят, настоящий кобель.

Они встретились глазами в зеркале.

— Задай им жару, крошка, — улыбнулась Сузи.

И она задала.

Дик Блейк вынужден был признать себя побежденным, когда по окончании проб вся присутствовавшая на площадке рабочая группа разразилась аплодисментами. Сол обернулся к нему и сказал: «Салли свободна. Мэгги — это Анна». Недаром он был величайшим из голливудских независимых продюсеров после ухода в отставку Сэма Голдвина.

Дик Блейк зыркнул на Сола полными ненависти глазами и рявкнул:

— Вот сам и снимай эту сучонку. Я выхожу из дела!

— Как знаешь, малыш, — благодушно ответил Сол. Он знал, кто должен снимать Мэгги в этой роли. Конечно же, не Дик Блейк. Он объявил перерыв и пошел звонить Слоану Китриджу. Этот парень знает, на что способна Мэгги, он дважды с ней работал.

Когда в личном просмотровом зале Сола зажегся свет, продюсер утер глаза и обернулся к Слоану.

— Зря я с ней спорил, выходит, — сказал он, сморкаясь в платок, — Мэгги лучше меня знает свои возможности.

— У нее есть это необъяснимое качество, нечто такое, — подтвердил Слоан, — нечто более ценное, чем актерское дарование.

— Я хочу, чтобы фильм ставил ты.

— Сол, я бы со всей душой, но я запускаюсь с картиной. Освобожусь месяцев через пять.

— Я подожду. Лучше тебя все равно никто не справится. Ты понимаешь Мэгги, знаешь, как она работает и как может проявить неожиданные качества в самый нужный момент. Мы пока займемся подготовительной работой, выберем натуру и все такое прочее.

— А как насчет финансов? Морт Файнман ни гроша не даст на картину без Салли. Ты ведь знаешь, он ставит только на проверенных звезд.

— Об этом не беспокойся. — Сол сделал жест рукой, будто отметая все сомнения. — Когда я денег не находил? Давай, делай свою картину, Слоан. Мне как раз нужны четыре-пять месяцев для разбега.


Ему пришлось довольно долго искать, выпрашивать и чуть ли не воровать деньги для картины. Инстинкт подсказывал ему, что затраты на фильм окупятся сторицей. Он не ошибся. Его вложения в фильме принесли прибыль, в десять раз превышавшую затраты по смете. Кроме того, картина принесла ему его первый и единственный «Оскар» в номинации «За лучший фильм». Мэгги тоже получила «Оскара», тоже первого — «За лучшую женскую роль». Слоан в третий раз был награжден как лучший режиссер.

«Я так хочу», став грандиозным хитом, вознесшим Мэгги на Олимп суперзвезд, сделал ее и наиболее желанной актрисой для голливудских режиссеров и, соответственно, одной из наиболее высокооплачиваемых. Сол заключил с ней контракт на фантастически выгодных условиях: пятьдесят тысяч в неделю плюс — это был очень ощутимый плюс — солидный процент с прибыли. Сол знал, что делает. Когда она познакомилась с текстом контракта и подняла на него квадратные от удивления глаза, он похлопал ее по руке и по-отечески сказал, что она это заслужила. Он всегда верил в беспроигрышный принцип — дай яйцо и возьмешь курицу. Мэгги Кендал в этом смысле была весьма многообещающей.

После шумного успеха «Я так хочу», проработав уже столько месяцев без перерыва, Мэгги решила устроить каникулы, и когда Сузи почтительно — поскольку теперь Мэгги была звездой, а в Голливуде строго соблюдается субординация — пригласила ее провести пару недель на ранчо ее родителей в Нью-Мехико, она с радостью согласилась.

Когда она сообщила эту новость Солу, он поджал губы, покачал головой и сказал:

— Ты знаешь, что нарушаешь правила?

— Какие еще правила?

— Неписаный закон Голливуда. В этих краях позволительно иметь дело лишь с равными себе. А Сузи Гайлс всего лишь гримерша.

— Ты шутишь, — сказала она, недоверчиво глядя на него.

— К сожалению, нет. Повторяю: тебе не следует дружить с гримершей.

— Вот уж не подозревала, что ты сноб.

— Я не сноб. Но таковы уж здешние порядки. Существуют как бы негласные списки А, Б и В, следует держаться того круга, который принадлежит твоему списку. Ты в категории А, Сузи в списке Б. Это вызовет толки.

— Счастливы, должно быть, люди, которым больше нечего делать, кроме как обсуждать этот вопрос.

— Не только в устной форме, но и в письменной. Ты уже кому-нибудь об этом сболтнула?

— С какой стати? Это никого не касается.

— И то хорошо. Я сообщу в прессу, что ты отправилась в Англию навестить родственников.

— У меня их нет!

— Это никому не известно. Доверься мне, Мэгги. Я прожил здесь немножко дольше, чем ты. Подольше многих. И знаю порядки.

Но то, что вышло из этой поездки, не мог предугадать даже Сол.


Мэгги ехала в Аризону. Дорога была преодолена без проблем — в Мэгги никто не распознал звезду Голливуда. Она умела так преображать свою внешность, что никто и не подумал бы обратить на нее внимание. Да и как было заподозрить, что в такой задрипанной машине едет настоящая звезда! Мэгги отправилась в путь в том самом «шевроле», который Сол предоставил ей по прибытии в Голливуд, хотя она могла бы теперь позволить себе купить авто самой последней и дорогой модели.

Мэгги стряхнула с себя все йоркширские привычки, за исключением одной — уважения к деньгам. Ее приучили с детства ценить каждый пенни — о фунтах не было и речи, — и теперь она покупала только самые лучшие вещи, вознаграждая себя за унизительную необходимость одеваться в отрепья в детстве и юности, но только когда это было действительно необходимо.

Сузи дала ей в дорогу карту, на которой отметила маршрут. Съехав с автострады 1–20 и почувствовав себя свободной от голливудских условностей, Мэгги откинула верх машины, включила радио и стала громко напевать. Ветер развевал ее волосы, ей было легко и радостно. Эти чувства были ей внове. Она вдруг поняла, что это первые в ее жизни каникулы.

Оставив позади Феникс, она попала в сельскохозяйственный край, и там, точно следуя по красной линии на карте, вскоре увидела Сузи, которая встречала ее верхом на потрясающе красивой лошади. Сузи ждала ее на границе ранчо.


Хозяйство Гайлсов было создано прапрадедушкой Сузи, который приехал в Аризону в 1865 году. Во время гражданской войны он заразился в Андерсонвилле туберкулезом и искал себе местечко с сухим климатом и обилием солнечных дней в году. Подобно ему Мэгги тоже сразу влюбилась в эти огромные пустынные просторы, пропитанные духом древнего безлюдья, в огромное синее небо, сухой прозрачный воздух.

Поначалу ее донимала жара, и она старалась все время держаться в тени, но потом привыкла и стала греться на солнышке, как ящерка. Родители Сузи, милые, гостеприимные люди, не лезли к ней с лишними вопросами. «Они редко бывают в кино, — объяснила Сузи, — до ближайшего кинотеатра шестьдесят миль. Проще включить телевизор». На ранчо было много верховых лошадей. Мэгги сама верхом не ездила, но любила смотреть на этих изумительных животных и целыми днями лежала у бассейна, читала или загорала, а когда становилось жарко, прыгала в воду.

Через неделю, когда она обжилась на ранчо и вошла во вкус ничегонеделанья, ей вдруг позвонили от Сола. Сол заболел и срочно хочет ее видеть. Вообще-то ничего опасного, поспешили успокоить ее, но мистер Мелчор в дурном расположении духа, и врачи полагают, что ее присутствие его взбодрит. Мэгги поспешно упаковала вещи, извинилась за внезапный отъезд и поехала в Феникс, чтобы оттуда вылететь в Лос-Анджелес на самолете.

Подъехав к дому Сола на Хомби-Хиллз, она чуть было не ринулась бегом вверх по лестнице, но ее остановил голос: «Я тут». Он стоял в арке гостиной, окна которой выходили на Беверли-Хиллз. На нем был его любимый шелковый халат и восточные туфли с загнутыми носками. Он был бледен и мрачен и выглядел усталым.

— Сол! — бросилась к нему Мэгги. — Ты почему не в постели?

— Что толку валяться, — ответил он. — Пойдем-ка ко мне в кабинет, Мэгги. Надо поговорить.

У нее бешено застучало сердце. Он умирает! И хочет сказать мне, сколько ему осталось жить.

Мэгги дрожа последовала за ним в кабинет, где он подошел к столу и взял в руки какой-то журнал.

— Сядь, Мэгги, — сказал он, и звук его голоса вселил в нее еще больший страх.

Он осторожно, будто преодолевая боль, уселся в свое огромное кресло и заговорил внезапно окрепшим голосом:

— Прости, что вызвал тебя под ложным предлогом, но надо потушить искры, пока они не разгорелись в большой пожар.

— Что значит — под ложным предлогом? — спросила сбитая с толку Мэгги. — Ты что — разве не болен?

— Если и болен, то из-за волнений. В связи с этим вот.

Он перекинул ей через стол журнал. Мэгги взяла его. Он был развернут на странице, которую целиком занимала фотография. Снимок был сделан с помощью увеличительных линз и потому получился не очень отчетливым, тем не менее вполне можно было разобрать, что это она собственной персоной лежит на животе возле бассейна на ранчо Ла Фонда, — так называлось хозяйство Гайлсов, положив голову на сложенные руки. Рядом валяется лифчик от купальника. Сидя верхом у нее на спине, Сузи втирает ей в кожу масло для загара. Но больше всего ее поразил заголовок: НЕ ПОТОМУ ЛИ МЭГГИ КЕНДАЛ НЕ ЗАВОДИТ РОМАНОВ С МУЖЧИНАМИ?

Она подняла глаза на Сола. На лице ее было выражение гнева и растерянности. Он кивнул.

— Теперь, надеюсь, тебе понятно, почему я тебя вызвал?

— Но что же тут особенного! Она просто намазывает меня маслом! Ты когда-нибудь был в Аризоне? Знаешь, какое там солнце? Если не намазаться, сразу сгоришь. Это явная и злонамеренная клевета!

— В отношении тебя.

— То есть?

— Дело в том, что весь Голливуд гудит слухами. В Голливуде всегда процветала однополая любовь и среди мужчин, и среди женщин, но все эти люди скрывали свои отношения. То есть, все знают об этих наклонностях, но никто не афиширует. Мисс Сузи Гайлс до сих пор удавалось скрывать свои тайны. Я покопался в ее прошлом и обнаружил, что у нее были лесбийские связи кое с кем из наших звезд.

Наблюдая за ее выразительным лицом, Сол заметил, как на нем застыла страдальческая мина: Мэгги недоумевала, как могло случиться, что она, оказывается, совсем не знала человека, которого считала своим другом.

— Но она же была замужем!

— Ну так что! В этом городе и не такое бывает. Брак сам по себе ничего не доказывает. Сузи Гайлс — бисексуалка. Ей все равно, мужчины, женщины — и те, и другие могут быть ее сексуальными партнерами.

Мэгги закрыла глаза, сжала пальцы в кулаки. Ее вновь предали. Когда же она наконец научится разбираться в людях?

— Но я бы поняла, — попыталась она все же защитить Сузи, — если бы она имела на меня виды… Но она ничего подобного себе не позволяла. Честное слово, Сол. Мы были просто друзьями…

Сол отметил про себя прошедшее время — она сказала «были». Какой у нее сильный инстинкт самосохранения, ее так просто из седла не выбьешь.

— Надеюсь, этой дружбе конец, — все же сказал он. — Такого рода реклама в нашем деле — поцелуй смерти. Надо принять ответные меры. Мы в Голливуде, США, а здесь, как ни парадоксально, шутки с моралью всегда кончаются плохо.

Мэгги тупо уставилась на снимок, будто пытаясь найти на нем ключ к случившемуся.

— Хотелось бы мне все-таки знать, как им удалось нас щелкнуть, кто вообще меня выследил. Я считала, ты всем говорил, что я в Европе.

— Я так и говорил. Теперь все думают, что меня провели. Я тоже оказался в дураках. Того и гляди нас вместе с тобой вымажут смолой и вываляют в перьях. Если не сделать срочных шагов, нас отсюда запросто выпихнут. Я за сорок лет в Голливуде нажил себе немало врагов, но на этот раз кто-то старается вышибить с орбиты не меня, а тебя. И этот кто-то прекрасно знает, что представляет собой Сузи.

Сол ткнул пальцем в журнал.

— Мусорные журнальчики вроде этого не скупятся на информацию насчет звезд. Сузи, верно, где-то вякнула, куда она едет и что ты собираешься составить ей компанию, и кто-то тут же побежал получать свои тридцать сребреников. Такие любители легких денег всегда найдутся. Также как опытные фотографы, которые снимут что угодно с любой дистанции.

— Я на них в суд подам!

— Это только подольет масла в огонь, они разворошат прошлое Сузи. И вообще, ты что — хочешь, чтобы твое белье полоскали на открытом процессе? Их хлебом не корми, дай тиснуть в журнальчик репортаж с такого вот процесса. Нет, тут нужно выбить у них почву из-под ног. Чтобы они заткнулись раз навсегда.

— А что ж такого можно придумать?

— Например, тебе можно выйти замуж.

— Что? — крикнула Мэгги, вскочив с места.

— То, что слышала.

— Замуж! Из-за того только, что какой-то дрянной журнальчик поместил дурацкую фотографию с грязным намеком! Не смеши меня!

— А у тебя нет выбора. Надо принимать немедленные и решительные меры.

— Опомнись, Сол! На дворе шестьдесят девятый год! Я понимаю, если бы это случилось пятьдесят лет назад, даже десять, но не теперь же! Времена изменились и продолжают меняться. Сексуальная революция, между прочим, идет.

— Попробуй скажи это Легиону нравственности. Это тебе не Англия, где легализовали гомосексуализм. Это Америка, пуританская страна. Здесь живут люди, которые платят деньги за твое кино, но если они узнают, что ты находишься в непристойной связи с женщиной, они объявят тебе бойкот. Почта от поклонников превратится в почту ненавистников. Сколько таких случаев было на моему веку! Хуже того: ни одна студия не захочет тебя снимать, потому что прибыли ты уже не принесешь. Этот вшивый журнал специализируется на непристойностях. Его все презирают, но все читают, опасаясь встретить там информацию о самих себе. Так что выбора у тебя нет, Мэгги. Если хочешь спасти свою карьеру, выходи замуж.

— Да ведь все поймут, что это шито белыми нитками. Меня засмеют! Не успела появиться эта картинка, как я — здравствуйте, пожалуйста, — пошла под ручку с женихом! Смех, да и только.

— Никто не будет смеяться, если ты выйдешь замуж за меня.

— За тебя?

Мэгги изумленно уставилась на Сола, к которому относилась как к родному отцу.

— А почему нет? Весь Голливуд знает, что мы очень близки, об этом сто раз писали — в рекламных целях, разумеется. И все знают, что я и раньше женился на молоденьких — дважды, между прочим. Да, я старше тебя на сорок лет, старый пень, песок сыплется, но в Голливуде подобные браки — нормальная вещь. Зато мы заставим замолчать этих трепачей. Я устрою так, что все решат: ты прилетела ко мне при первом известии о том, что я заболел, и оставила ради меня свою так называемую «подругу». А потом я организую серию статей, которые перечеркнут эту дерьмовую фигню и про нее все забудут.

— Господи, как же я ненавижу этот лицемерный Голливуд! — процедила Мэгги сквозь зубы.

— Дело не только в Голливуде, дело также в публике. Ей хочется верить, что то, что они видят и слышат, — Священное писание. Словом, давай договоримся, и с тебя снимутся все обвинения в тайной склонности к лесбийской любви, а с меня — в укрывательстве этого факта.

— Ты делаешь из мухи слона, — в последний раз попыталась оказать сопротивление Мэгги, не желая верить, что дело зашло столь далеко.

— Увы, нет. Я знаю этот город, этот бизнес, эту публику гораздо лучше тебя. Клянусь Богом.

То, что Сол, который никогда не клялся, прибегнул к этому выражению, лучше всяких прочих аргументов убедило Мэгги в серьезности ситуации. Она стояла перед угрозой потерять все, за что так ожесточенно боролась.

— Но замуж! — в отчаянии воскликнула она. — Неужто это обязательно? Может, достаточно объявить о помолвке?

Не в силах сдерживаться, она рассмеялась нервическим смехом. Подумать только! Старик шестидесяти восьми лет берет в жены двадцатитрехлетнюю девушку! Она смеялась, и смех уже переходил в истерику.

— Мэгги! — Голос Сола прозвучал резко, как пощечина, и заставил ее умолкнуть. — Этот скандал с сексуальной подоплекой может сильно повредить твоей карьере. У нас нет выбора.

Мэгги сникла.

— Это будет брак без взаимных обязательств. То, что французы называют «белый брак». Я не собираюсь быть твоим любовником. Только официальным мужем. Не забудь, что я могу потерять не меньше, чем ты.

Мэгги подняла на него глаза.

— Рада убедиться, что ты не совсем бескорыстен, — съязвила она. И попробовала отговориться в последний раз: — А если я выступлю с обвинением журнала в клевете…

— Все скажут, что дыма без огня не бывает. Ты все равно останешься безнадежно замаранной.

Мэгги в сердцах отшвырнула от себя журнал.

— Черт бы побрал всю эту свинскую прессу!

Она проглотила подступивший к горлу комок и обернулась к Солу, всем своим видом выражая искреннее участие.

— Ужасно мило с твоей стороны, Сол, с такой готовностью идти мне навстречу, но знаешь, ты малость перегибаешь палку. В конце концов, у тебя своя жизнь, у меня своя…

— И тут ничего не изменится. Тебе только нужно будет переехать в этот дом.

Ее отвращение было почти осязаемым. Но Сол сорок лет прожил в Голливуде и достаточно закалился.

— А твой дом останется твоим. Можешь жить там, когда я буду уезжать.

Она словно услышала, как за ней захлопнулась дверь тюремной камеры.

— Ты всегда так тщательно продумываешь все детали?

Сол понял, что она сдалась.

— Приходится. Это моя обязанность как продюсера.

Мэгги закрыла лицо руками.

— Господи, — вздохнула она, — неужели все это происходит со мной? Рассказать кому — не поверят. Это противоречит здравому смыслу.

— Это Голливуд, — ответил Сол. — Тут здравый смысл неуместен.

Его голос звучал для Мэгги как похоронный колокол. Означавший конец ее свободы.

— Доверься мне, Мэгги. Я же тебя никогда не подводил.

Они кивнула в знак согласия.

— Сузи, естественно, придется рассчитать.

— Это ради Бога, — безжалостно ответила она. — Ну что за наивной дурочкой я была! Никогда бы не подумала… — Она бросила взгляд на валявшийся в углу журнал. У нее вдруг блеснула какая-то неожиданная мысль. — А что, если она исподтишка меня обрабатывала? Вообще-то не похоже, но я уж и не знаю, чего можно ожидать в этом городе. По-моему, чего угодно.

— Вряд ли. Скорее всего, она неправильно истолковала твое поведение. Ведь у тебя никогда не было того, что здесь называют «героем романа».

— Вот как? Чего же тут странного? Что плохого в том, что женщина хочет жить одна? Мне это нравится, и в конце концов, это моя жизнь и я в праве сама ею распоряжаться! И ведь мне только двадцать три…

— Для Голливуда слишком много. Элизабет Тейлор в твоем возрасте была уже второй раз замужем. Прости, Мэгги, но раз живешь в Голливуде, надо придерживаться его устава. Что в настоящий момент предполагает брак с мистером Солом Мелчором.

Мэгги нервно мерила шагами комнату.

— Значит, это будет чисто деловой союз? — прищурившись, спросила она.

— Разумеется.

— И ты думаешь, этот трюк сработает?

— Девушка двадцати трех лет может выйти замуж за старика только по двум причинам: либо по любви, либо из-за денег. В деньгах ты не нуждаешься. Следовательно, это любовь.

— Неужели здесь все такие наивные?

Мелчор не обиделся. Наивные — не наивные, главное, чтобы поверили.

И они поверили. В прессе и на телевидении раздули слух о том, как она мгновенно отозвалась на известие о болезни Сола. Потому Мэгги дала свою версию журнальной публикации в ток-шоу одного из телеканалов. Раньше она всегда отказывалась давать интервью, ограничиваясь в беседах с репортерами только короткими безличными ответами. Она не любила вмешательства в личную жизнь. Подобно Грете Гарбо она хотела, чтобы ее оставили в покое. Но Сол разъяснил ей, что в данный момент уклонение от пространных интервью — слишком большая роскошь, и проинструктировал, как себя вести. Его совет заключался в том, чтобы быть предельно искренней. Ей нечего скрывать. И пусть все это увидят.

На ток-шоу Мэгги дала показательный спектакль. Когда ее спросили насчет фото в журнале, она, всем своим видом демонстрируя глубокую обиду, ответила: «Меня, честно говоря, удивляет, неужели люди не могут найти себе более достойное занятие, чем громоздить горы лжи? Сузи Гайлс — моя личная гримерша, замечательный мастер своего дела, мы дружим, и она пригласила меня к себе в Аризону, потому что знала, как нужен мне отдых после полутора лет беспрерывной работы. Она обещала мне покой, тишину и уединение — то, в чем я особенно нуждалась. Ее родители и братья были ко мне очень добры. Они прекрасные люди и глубоко уязвлены этой бесцеремонной клеветой, обрушившейся на их скромную и дружную семью. Понятно, что целили в меня, при чем же здесь эти люди? Вот что поразило меня более всего. Неужели дело в том, что звезда моего ранга не имеет права дружить с простой гримершей? А я-то верила, что Америка — последний оплот демократии в мире. Что все люди, как сказано в конституции, равны от рождения. Если кто-то попытался намекнуть мне, что я не могу дружить с Сузи и ей подобными, он выбрал самый неудачный способ довести эту мысль до моего сведения».

Телезрители обратили внимание, как дрогнул на последних словах ее голос, как заблестели слезы в глазах и как она мужественно сморгнула их. Когда интервью закончилось и дали рекламу, студийные телефоны раскалились от негодующих звонков в поддержку Мэгги.

На следующий день в Голливуде были предприняты меры к закрытию злосчастного издания. Но Сол лично воспрепятствовал этому. У него в запасе была более эффективная мера. Он не стал посвящать в нее Мэгги. Солу было известно, что владелец журнала замешан в сексуальной связи с одним роскошным самцом звездного ранга, и воспользовался своей информацией, в результате чего в следующем номере журнала появилась статья с извинениями, в которой безоговорочно снимались все обвинения, выдвинутые против Мэгги.

— Ну, теперь нам и жениться не нужно! — обрадованно воскликнула Мэгги.

— Публикация опровержения еще не означает, что они не возобновят атаку. Нельзя допустить, чтобы тлеющие угольки разгорелись в новый костер. Надо опередить их планы. Лучше заранее обезопасить себя, чем в очередной раз требовать извинения.


Спустя полторы недели, когда страсти, вызванные скандалом по поводу Аризоны, улеглись и забылись за дюжиной новых сенсаций, Мэгги Кендал стала четвертой миссис Сол Мелчор. Скромная церемония состоялась в гостиной Сола. Присутствовал «весь Голливуд», то есть сливки киномира. Невеста была одета в платье из шелка цвета слоновой кости и сияла улыбкой, за которой нельзя было распознать ее истинных чувств.

На самом же деле она чувствовала страх, потому что сильно робела в столь изысканном обществе, и раздражение, потому что, хотя ее брак и носил исключительно дипломатический характер, ей совсем не улыбалось расставаться с независимостью. Свобода стояла в ее иерархии ценностей сразу после профессиональных амбиций, и как бы ни уверял ее Сол, что нисколько на нее не посягает, Мэгги понимала, что прежней жизни пришел конец.

Как бы то ни было, счастливая пара позировала перед фотографами. Медовый месяц предполагалось провести на Багамах, потом они должны были вернуться в Голливуд, где Мэгги начнет сниматься во втором фильме компании своего супруга. Между прочим было объявлено, что Сузи Гайлс будет по-прежнему выполнять свои обязанности в штате миссис Мелчор.

Со скандалом было покончено и с дружбой тоже. Сузи поняла это прежде, чем покинула свадебный банкет. Они с Мэгги почти не разговаривали, только для демонстрации лояльности; Сузи чувствовала себя виноватой, Мэгги — обиженной и уязвленной. Прощаясь, Сузи решила в последний раз объясниться.

— Я должна сказать, что очень жалею о случившемся. Честно, Мэгги, у меня и в мыслях ничего такого не было…

— Разве? — ядовито переспросила Мэгги.

Сузи первой отвела глаза, не выдержав ее взгляда.

— Ты не встречалась ни с кем из мужчин, и я подумала…

— Ты ошиблась. С женщинами я тоже не встречаюсь.

— Да, я ошиблась. И очень сожалею… Я благодарна тебе за то, что ты меня оставила на работе…

— Мне просто ничего другого не оставалось, — жестко ответила Мэгги. — Ведь только друзья, так?

Сузи кивнула. Она знала, что, если уйдет от Мэгги, найти ей другую работу будет теперь нелегко. Она хорошо знала публику, собравшуюся в доме Сола. Каждый из них будет счастлив подставить ей подножку. Придется поработать на одной-двух картинах здесь, а потом, когда эта история забудется, она покинет «Мелчор продакшнз»…

Я прокололась, думала Мэгги, собираясь присоединиться к Солу, чтобы ехать в аэропорт. Людям всегда от тебя что-то нужно. То, что я приняла за чистую бескорыстную дружбу, оказалось грязной интригой. Отсюда вывод: надо быть предельно осторожной в отношениях с людьми, потому что всякий раз, когда они что-либо предлагают, хотят получить взамен нечто большее. Даже Сол. Он бросился мне на защиту, потому что ему нужно защитить собственные инвестиции, не говоря уж о собственной репутации создателя звезд.

Я не могу терять то, что досталось мне ценой огромных усилий. Здесь все используют друг друга в своих целях. Я не хочу выходить замуж. Я хочу жить в своем маленьком доме, вставать, когда захочется, обедать с подноса прямо у телевизора, если захочется, купаться голышом. Я не хочу, чтобы какой-то чужой человек дышал мне в затылок, все время попадался мне на глаза. Я не хочу жить в большом доме Сола, который кишит слугами, шоферами, горничными и поварами. Отдайте мне мою жизнь!

Наблюдая за ней, Сол, несмотря на свою благообразную внешность не потерявший юношеского романтизма, понимал, что у нее на душе. Понимал, что ее беспокоит и что надо ее успокоить: он не претендует на интимные отношения, у него никакого секса на уме. Он знал, что никаких глубоких чувств у нее не вызывает, что она в лучшем случае благодарна ему за поддержку, в которой так отчаянно нуждалась. Она наверняка сильно удивилась бы, если бы он сказал, что любит ее, как только мужчина может любить женщину. И уже давно. Он был уверен, что достаточно стар и опытен, чтобы попасться на крючок обладательнице хорошенькой мордашки, как это случалось раньше и завершалось неудачными браками, но Мэгги Кендал оказалась не просто очередной прелестной птичкой. Она была девушкой с мозгами, притом очень талантливой, а Сол преклонялся перед талантом. Не имело значения, что она упряма, своевольна и непослушна; талантливые люди всегда обладают какими-то недостатками, а ее недостатки к тому же свидетельствовали о силе духа. И еще: она почему-то не завязывала никаких романов. И это тоже кстати, думал он, потому что сам был импотентом, о чем знали только он и его врач. Для него наградой, о которой он даже не мечтал, было бы заполучить эту женщину в жены, знать, как завидуют ему другие мужчины. И для достижения этой цели достаточно было убедить ее, что ей нечего его опасаться.

Он похлопал ее по сложенным на коленях рукам и сказал:

— Послушай меня, Мэгги. В конце тридцатых годов я работал на студии «РКО» на фильме «Только на словах». Главную роль играл Кэри Грант, а его партнершей была моя самая любимая актриса, пока я не познакомился с тобой, — Кэрол Ломбард. Ты мне напоминаешь ее во многих отношениях. Она была так же независима, работала всегда на всю катушку, у нее все шло в дело — лицо, тело, голос, все было ее послушным инструментом. Так вот, «Только на словах» — это был фильм в жанре, который тогда назывался «брачная драма». Говорят, что теперь их не ставят, но мне кажется, мы с тобой ставим римейк этой ленты, только, как подобает эпохе, это будет фарс.

Чувство юмора, присущее Солу, которое Мэгги всегда очень ценила, лучше всего помогло разрядить обстановку. Она рассмеялась. Смех снял напряжение и неожиданно сменился потоком слез. Сол протянул ей платок.

— Ох, Сол, — всхлипнула она, вытирая глаза, — правду говорят, смейся, пока не заплачешь. Никогда не теряй своего юмора, обещаешь?

— Оно будет сопутствовать нам везде, — пообещал он. — Не забывай название фильма, Мэгги: «Только на словах». Я не стану требовать от тебя ничего, кроме одного: чтобы ты была моей самой крупной и яркой звездой. Мы будем жить каждый своей жизнью. Пока не выйдем за порог. Я не буду надоедать тебе, но ты должна будешь сидеть на месте хозяйки, когда у нас будут гости, и встречать их у дверей. Я буду гордиться тобой, как орденом. Только не делай из меня дурака, ладно?

Мэгги кивнула, слезы благодарности еще обильнее полились у нее из глаз.

— Обещаю.

— Тогда мы замечательно поладим. Я захватил с собой несколько сценариев — все присланы тебе, на тебя спрос. Я выбрал самые интересные. Почитай, пока будешь нежиться на солнышке, и выбери что понравится.

— Я всегда готова работать, — сказала Мэгги, и лицо ее, словно в подтверждение этих слов, озарилось. — Когда я бездельничаю, у меня портится настроение. Я живу по-настоящему, только когда окунаюсь в роль.

— В таком случае я присмотрю за тем, чтобы у тебя всегда было, чем заняться, — сказал Сол, снова незаметно глотая обиду.

Он сдержал свое слово, что в этом городе, где слово служит разменной монетой, встречается редко. За последовавшие после брака четыре года Мэгги снялась в четырех лучших фильмах студии «Мелчор продакшнз», каждый из которых имел оглушительный успех и у публики, и у критиков, а Сол внимательно следил за тем, чтобы она была обеспечена всем, чем нужно, чтобы успешно справляться со своими ролями. Он всегда был готов помочь советом, участием, но никогда не посягал на ее свободное время, не вторгался в ее пространство, хотя внешние приличия, столь важные для Голливуда, они соблюдали неукоснительно. Каждый жил в своей половине просторного дома Сола, они соединялись дверью, которая никогда не запиралась, но Сол никогда не входил к Мэгги без ее приглашения.

Щепетильная в вопросах долга, Мэгги приглашала его к себе довольно часто, и по возможности на глазах прислуги. В благодарность за то, что он позволил ей сохранить независимость, она ревностно следила за поддержанием его репутации супруга. Они прослыли «самой счастливой парой Голливуда», и многие мужчины сделали для себя вывод, что молодая жена вносит в жизнь новый импульс.

Сол был внимателен к Мэгги до самого конца. Осенью 1973 года на предварительном сборе съемочной группы он внезапно потерял сознание. Придя в себя, он запретил посылать за женой, Мэгги в тот момент находилась на съемках картины, которая потом принесла ей второго «Оскара».

«Бедная Баттерфляй» была западной версией известной истории о юной японке и американском офицере, в которой сценарист все перевернул с ног на голову. Мэгги играла роль Инкертона, а ее партнер — актер, которого Сол выводил в звезды, никто из именитых не согласился изображать героя, самозабвенно подчинившего себя любви к женщине, покинутого любовника, совершающего самоубийство. Это было слишком даже для начавшейся эпохи женской либерализации и уже вызвало атаки со стороны мужчин, не приветствовавших новые веяния. Протест принял форму пикетов у ворот студии. Мэгги стала получать гневные письма.

Итак, придя в себя, Сол не велел ее беспокоить. Только попросил побыстрее доставить его в больницу.

…Его привезли в «Синайские кедры», где обнаружилось, что произошла закупорка трех сердечных артерий. Требовалась немедленная операция. Он успел подписать разрешение на операцию; Мэгги в это время возвращалась домой со студии. Тут последовал второй тяжелый приступ. Когда Мэгги, узнав о случившемся, стремительно вошла в палату интенсивной терапии, Сол был уже мертв.

13

Сидя в «ягуаре», Барт пристально смотрел на угловой дом. Дом стоял в глубине большого ухоженного сада со множеством розовых кустов. Дом тоже был чистенький и ухоженный, сложенный из розового кирпича. Чисто вымытые окна были занавешены шторами из дорогой ткани, собранными в густые складки и подвязанными шнуром с кистями. Сверху виднелись резные карнизы. За домом белела оранжерея.

Сент-Джеймс-клоуз представлял собой тупичок, по обе стороны которого стояло всего двенадцать домов. Проехав его до конца, Барт развернулся и подъехал к дому, где, как сообщила ему девушка из Бухгалтерской коллегии, жил Мартин Бейли. Видать, преуспевает этот Бейли, подумал Барт, глядя на дом. Наверно, не только сверхосторожный, но и деловой. Не зря он обосновался в Хедингли — респектабельном, удаленном от центра Лидса районе, заселенном представителями среднего класса. Офис компании Бейли находился в центре, в новехоньком небоскребе, и занимал там целый этаж.

Не это ли называют рукой судьбы, размышлял Барт. Изъездив столько дорог, я нахожу дочь Мэгги в десяти милях от того места, где родилась она сама. Какой жизненный зигзаг толкнул Мартина Бейли к тому, чтобы выбрать себе на жительство именно Лидс? Используй кто-нибудь такой поворот в пьесе или сценарии, их непременно завернули бы по причине неправдоподобия. А жизнь горазда на выдумки, которые никакому искусству не по силам. Смех, да и только.

Вот только засмеется ли Мэгги, когда я скажу ей, что выследил пару, которая купила ее дочь, что они живы-здоровы и обитают в ее родных местах, возможно, даже жили здесь, когда она приезжала навестить учительницу. Может быть, даже встречались ей на улицах города…

Отчего же он не чувствует удовлетворения? Так все хорошо складывается, а на душе кошки скребут. Да, все дело, конечно, в Мэгги. Она может в один миг разрушить благополучие этого дома. Каково будет вам, мистер и миссис Бейли, когда, открыв дверь, вы увидите на пороге Мэгги Кендал, неотступную, как сама судьба, улыбающуюся своей неотразимой улыбкой, готовую сообщить, что она — мать вашей дочери. Господи! Он закрыл глаза. От одной этой мысли его пробрала дрожь.

Нет, нельзя ей позволить добраться сюда. Будь он проклят, если допустит это. Он был прав, предупреждая ее, что эти поиски повлекут за собой жестокий результат. Тот факт, что события, предшествовавшие рождению ее дочери, чуть не сломали ей жизнь, не значит, что она может беспрепятственно губить чужие жизни. Она отказалась от прав на ребенка двадцать семь лет назад, когда выручила за него двести фунтов наличными. И нечего теперь апеллировать к Бейли и бить на жалость, объяснять, что их драгоценное чадо — продукт изнасилования, что травма, полученная матерью, повлияла на ее психику, умертвив в ней все родительские чувства. Почти три десятка лет они не давали о себе знать — заторможенное эмоциональное развитие. Мэгги Кендал — хрестоматийный случай. То, что случилось с ней в юности, стало препятствием для формирования взрослых отношений. Она нашла только один способ справиться со своим прошлым — стереть его из памяти, и если вместе с ним пришлось стереть все чувства и эмоции, значит, так тому и быть. А ей так даже лучше.

Конечно, сама Мэгги ничего подобного не скажет. Хотя бы потому, что сама не отдает себе в этом отчет. Но я-то понимаю, в чем все дело. И я пришел к выводу, который сделал после долгих размышлений, путешествуя по всей стране. А вывод заключается в том, что Мэгги Кендал не перестает казнить себя с тех самых пор, как отдала свою дочь. В ранней юности — в самые важные для формирования личности годы — она впитала внушительную дозу религиозного фанатизма, которая наложила отпечаток на всю ее жизнь. В глубине души, куда нет доступа никому, она чувствует себя виновной. Грешной. Ведь и родители с детства звали ее «дитем греха».

Мэгги уверовала, будто все случившееся потому и произошло, что она грешница. Известно, назови человека сто раз свиньей, и он захрюкает. Примеров тому достаточно, вспомнить хотя бы об Адольфе Гитлере или Мао Цзэдуне.

Барт понимал, что его, да и самой Мэгги профессия — убеждать людей в том, в чем они хотят. Они добивались этого с помощью перфорированной пленки, которая сохраняет на себе тот или иной образ. Барт пришел к выводу, что много лет назад в памяти Мэгги запечатлелся образ Мэри Маргарет Хорсфилд и, судя по тому, что она добавила позавчера к той информации, которой я уже располагал, этот образ дал трещину. Поэтому никак нельзя выпускать сейчас Мэгги на этих людей. Она здорово растерялась, и в этом состоянии может натворить Бог знает каких бед. Что станется с ее дочерью, когда бедняжка обнаружит, что вся ее жизнь зиждилась на лжи, что родители совершили преступление, купив ее за деньги? Как она справится с мыслью, что ее настоящая мать — да нет, какое там настоящая, ведь Мэгги только произвела девочку на свет, а растила и воспитывала ее совсем другая женщина — в общем, та самая женщина продала ее за деньги! Пусть сама Мэгги не знала, что такое любовь и ласка, это не дает ей права вносить смуту в упорядоченную чужую жизнь.

Барт знал, как этому помешать. Надо всего-навсего объявить, что найти Бейли не удалось. И никому не удастся. Этот Мартин Бейли слишком ловко спрятал свои следы. А потом надо будет потихоньку направить ее карьеру в новое русло. И для этого убедить Мэгги в том, что она упиралась в тупик.

Господи, подумал он, горько усмехнувшись, что такое подвиги Геракла по сравнению с моей задачей! Правда, это можно назвать подвигом любви. Я слишком долго ждал тебя, Мэгги. С твоим поручением покончено. Теперь я буду действовать в своих интересах.

Барт уже едва не нажал на стартер, как заметил большой синий «вольво-пикап», подъехавший к воротам углового дома. Из машины вышел мужчина. Мартин Бейли, догадался Барт. Высокий, лысеющий, в очках с золотой оправой. Он обошел машину и распахнул переднюю дверцу. Из машины вышла седая женщина. Без всякого сомнения Луиза Бейли, урожденная Селвин. С заднего сиденья вышел молодой человек и помог выбраться молодой женщине на сносях. Женщина была высокая и рыжеволосая. Дочь Мэгги.

Ну вот, подумал Барт, вот ты и достиг своей цели.

Он прислушался к себе, ожидая прилива каких-то неиспытанных чувств. Вот, повторил он себе, перед тобой дочь Мэгги. Но ничего не почувствовал. Он думал, что его посетит нечто сверхъестественное. Но он ничего не почувствовал. Совсем ничего. Да, он много лет любил ее мать. Но что такое эта молодая женщина? Для него она — всего лишь имя, да и имя у нее чужое, не имеющее никакого отношения к ее родной матери. Какая-то Сара Луиза Бейли. Из семейства Бейли. Не имеющая ничего общего с Мэгги Кендал. Теперь, во всяком случае, не имеющая. И никогда не заимеющая. Ее связь с матерью оборвалась в первые минуты ее рождения. И навсегда.

Машина стояла довольно далеко, чтобы Барт мог как следует рассмотреть ее лицо. Он напряженно всматривался, жалея, что не захватил с собой бинокля. Но с ним был фотоаппарат. Барт сделал несколько снимков — муж помогает Саре Луизе подняться по ступенькам лестницы, родители ждут молодых наверху, предупредительно распахнув дверь. Когда дверь только отворилась, из-за нее выскочил черный коккер-спаниель и радостно кинулся к ногам Сары Луизы. Ее собачка, догадался Барт, которую она давненько не видела. Значит, она тут не живет, приехала в гости.

Дверь закрылась за семейством, ожидающим прибавления, Барт опустил фотокамеру. Он вдруг поймал себя на том, что по-идиотски улыбается в каком-то эйфорическом восторге. Он понял, в чем причина его неожиданного веселья. Мэгги вот-вот станет бабушкой! Лучшего аргумента в пользу перемены амплуа не придумаешь! Пусть теперь только заикнется о том, что ей рано играть матерей! А бабусю не желаете сыграть, мадам? Да, ее ждет удар. Она, конечно, такого не предполагала. А поворот, между прочим, вполне естественный. Мэгги называет себя фаталисткой. Ну что ж, приятно верить в судьбу, когда она все делает по-твоему.

Готовясь публично признать свое материнство, она шла на рассчитанный риск, но надеялась, что ее карьера в конечном итоге от этого только выиграет. Однако признать себя бабушкой она не сможет ни при какой погоде. Это совершенно исключается. Иначе от карьеры останутся одни воспоминания. Вот тебе и на! Тебе не удастся обзавестись дочкой без того, чтобы не стать бабушкой. Изволь получить в придачу внучку. Или внука. Поистине, чтобы заставить Мэгги отказаться от своей гениальной идеи, должно было бы произойти нечто невероятное. Но спасибо Саре Луизе — уж не знаю, как там теперь звучит ее фамилия, думал Барт, — спасибо и дай Бог здоровья: она подготовила великолепную развязку.


На выезде из Лидса Барт заметил дорожный знак: «Йетли — 12 миль». Отли, Икли, Батли, Шипли, Кийли, Гизли — эти названия, помнится, не раз упоминала Мэгги. И Йетли. Все эти городишки на краю йоркширских болот. Он не раздумывая повернул в сторону, в которую указывала стрелка. Ты права, Мэгги. Это судьба.

По обе стороны центральной улицы стояли жилые дома. Тут же встретились один или два универсальных магазина, рынок подержанных автомобилей, два гаража, школа, а за ней — горбатый мостик через речку Йет, выходивший прямо на старинную базарную площадь — центр города. Родного города Мэгги.

Интересно, англичане так же сентиментальны в отношении своих родных мест, как американцы? По Мэгги этого не скажешь. Она говорила, что не была здесь с тех пор, как уехала. Изменился ли городок с тех пор? — думал он, оглядываясь вокруг. По сторонам вперемешку стояли старые и новые дома. Но вот почтамт явно тот самый, что был при Мэгги.

Зайдя в телефонную будку, он раскрыл справочник. Хортсфилдов там было полно. Должно быть, распространенная в Йоркшире фамилия. Но как же определить, кто из них родители Мэгги? Хотелось бы взглянуть на них. Но по крайней мере, есть возможность познакомиться с городком. Место рождения — и смерти Мэри Маргарет Хорсфилд. Судя по всему, ее родителей тоже нет в живых. У Барта сложилось впечатление, что, когда Мэри Маргарет задумывала свой побег, они были уже немолодыми людьми. Теперь им где-то за семьдесят. Можно еще найти их церковь. Если она сохранилась.

Барт зашел в городскую библиотеку, где обнаружил кучу брошюрок с информацией об Йетли. История городка уходила корнями в XII век. Приходская церковь была построена в 1298-м. На протяжении веков население занималось шерстопрядением, пока появление новых материалов не вытеснило шерсть с рынка. Но городок не захирел, население достигло двадцати шести тысяч. В городе была школа первой ступени, которую посещала Мэри Маргарет, и девять церквей различных конфессий. В том числе — Конгрегация детей Господа. Барт выписал адрес, посмотрел по карте, которая висела на стене в библиотеке, где находится это место, и отправился на поиски.

Йетли располагался на холмах, и, прежде чем Барт нашел, что искал, он облазил их все. Невзрачное строение, ничем не напоминающее о зловещих последствиях того учения, которое проповедовалось в его стенах, было сложено из серого кирпича и облицовано серым галечником. В соответствии с мировоззрением, подумалось Барту.

То, что это церковь, можно было понять только благодаря медной табличке на двери. Окна была прорублены высоко, но Барту удалось заглянуть вовнутрь и увидеть большое пустое пространство. Ни алтаря, ни скамеек, ни каких-либо изображений там не было. Не было даже креста. Только вокруг стен стояли стулья. Барт заметил еще одну табличку на двери, запрещающую вход. В случае экстренной необходимости просили обращаться к Держателю ключей. Надо же — Держатель ключей! Это что-то из фильмов про космических завоевателей. Ниже указывалось имя этого Держателя, от которого у Барта екнуло сердце: М. Хорсфилд. Белвуд-кресент, 21. Телефон такой-то.

Сомнений нет. М.Хорсфилд — гауляйтер в белых перчатках. Где же этот Белвуд-кресент? Барт зашел в угловой магазинчик и спросил стоявшего за прилавком азиата, не знает ли он, где это место. «Ступайте до светофора, поверните направо, потом вверх по холму, там налево и третий переулок будет ваш». — «Спасибо». Еще один холм. На вершине стояла телефонная будка. Найдя в кармане десятипенсовик, Барт набрал номер и сунул монету в щель. На другом конце провода аппарат прозвенел десять раз. Трубку никто не поднял. Ну и к лучшему. Что бы он сказал? Но взглянуть на дом все же не помешает. Раз уж он забрел в эти края…

Белвуд-кресент оказался тупичком с цепочкой домиков довоенной постройки, но чистеньких и ухоженных. Можно сказать, почтенных. Здесь витала та атмосфера, при которой важнее всего на свете было мнение соседей. Возле многих домов стояли припаркованные у бордюрного камня автомашины — застройка здесь завершилась до начала эры гаражей. Почти к каждому из парадных вела бетонная дорожка, в том числе к дому № 21, хотя машины возле него не было.

Дом окружал большой, буйно разросшийся сад, распространявший вокруг сладкий аромат. В окнах виделись белоснежные — нет, белее самого снега занавески. Барту припомнилось, что Мэгги рассказывала про одержимость чистотой, царившую в их семье. На выкрашенной черной краской двери ярко блестела таблица с номером. Да, обитатели этого уголка наверняка по сию пору жалеют, что не сумели до такой же степени отполировать собственное чадо. Барт прошел до конца тупика, перешел на другую сторону и направился назад.

Ему хотелось посмотреть на родителей Мэгги во плоти. Плоть! Должно быть, это слово внушает им отвращение и связывается только с грехом. Ну ладно, Бог с ними. Он и так достаточно увидел. Осталось найти еще одно местечко. Дополнить картину последним штрихом. Барт вернулся в центр, снова зашел в библиотеку и отыскал на карте школу. Она находилась на окраине, надо думать, тоже на холме. На этот раз Барт решил ехать на машине.

Школа располагалась в красивом старинном особняке, окруженном игровыми площадками. Мэгги говорила, что ее основали в XVI веке богатые купцы. В этот час школьники как раз выходили из ворот. Большинство было одето в форму — синюю с голубым. Барт попытался представить в ней Мэгги: долговязую, невзрачную. Мэгги — и невзрачная? Он всегда знал ее эффектной, даже слегка вызывающей. Но как ни странно, это ее не портило. Это ей шло. Вероятно, ее пристрастие к ярким цветам шло из детства, когда ей приходилось одеваться в соответствии с воззрениями родителей.

Да, все, что он видел, было таким, каким описывала Мэгги. Она вообще никогда не лгала. В крайнем случае, умалчивала о чем-то, если так ей было удобно. Наверно, это тоже шло из детства. Мэгги говорила, что уличение во лжи влекло за собой суровое наказание, а потому поощрялась правдивость. Это было единственное поощрение родителей, которые были щедры на наказание, но скупы на похвалу. И какого черта подобные люди вообще заводят детей? Его, Барта, родители, были совсем другими. Настоящие голливудские либералы, коренные киношники, так сказать, — оба деда пришли в кинопромышленность вместе с Дэвидом Уорком Гриффитом, работали на студии «Кистоун». Прекрасно знакомые с законами, действовавшими на фабрике грез, его родители хотели, чтобы их дети получше узнали мир за пределами студий. Поэтому они поселились в Пасадене. Как говорил отец, раз уж им довелось работать в стране иллюзий, необязательно там еще и жить.

Детство Барта было прямой противоположностью детству Мэгги. Оно было веселым и солнечным. Не потому только, что ему выпало жить в калифорнийском климате. Он рос в атмосфере откровенной и искренней любви, и потому ему всегда казалось естественным на ходу обнять или поцеловать кого-то из знакомых. Из того, что рассказала после премьеры Мэгги, он понял, что в ее юности не было места открытому выражению чувств, и потому она старалась никогда никого не касаться, а если так нечаянно получалось — немедленно извинялась.

Пора внести коррективы, исправить то, что напутала жизнь, думал Барт, быстро шагая к машине. Мне не удавалось справиться с тобой, Мэгги, потому что у меня не было точки опоры. Но теперь она у меня появилась…

14

Смерть Сола вышибла у Мэгги почву из-под ног. Только с его уходом она поняла, как много значили в ее жизни его мудрые оценки, опыт, его внимание к ней. Теперь она оказалась открытой всем ветрам, и ее быстро смело с вершины, на которую такими трудами удалось добраться. Она смешалась с толпой.

Ей предстояло пережить и еще одно потрясение. Оказалось, что дом на Холмби-Хилз заложен и пойдет с торгов, а все движимое имущество — автомобили и мебель, взяты в аренду. Сол всегда демонстрировал свою состоятельность, но на самом деле все его богатство оказалось мыльным пузырем. Чтобы финансировать «Мелчор продакшнз», он влезал в огромные долги и пытался выплатить их с помощью выигрышей, но, как правило, проигрывал в пух и прах. А она даже не подозревала, каким азартным игроком он был. Несмотря на то, что фильмы с ее участием приносили немалую прибыль, расквитаться с долгами Солу все равно не удавалось. Он уже давно балансировал на грани банкротства и только чудом удерживался на плаву. С его смертью все рухнуло, и Мэгги оказалась погребенной под обломками бывшей империи Сола Мелчора.

После похорон началась бесконечная вереница встреч с агентами и юристами, которые сочувственно сообщали ей один за другими, что состояние ее покойного мужа являло собой колонку цифр в графе «дебет». С домом пришлось распрощаться, а вслед за ним ушла и коллекция картин, которой Сол очень гордился и над которой дрожал, понимая, что, если придется ее продавать, весь Голливуд воспримет этот акт как свидетельство его полного банкротства. Среди этого собрания американской живописи Мэгги особенно нравились четыре натюрморта Джорджии О'Кифф, которые напоминали ей сад у ее родного дома, поэтому она потихоньку выкупила их прежде, чем коллекция была представлена на аукцион.

Итак, у нее не осталось ничего из бывшей собственности мужа, но, по крайней мере, на ней не повисли и его долги, поэтому она была довольна. Он сделал так много для нее при жизни, стоит ли жалеть, что его смерть не принесла ей богатства? К счастью, ее собственные деньги были надежно вложены. Понятно теперь, почему Сол так настаивал на этом. Он знал, что после его смерти ей ничего не достанется. И постарался заранее ее подстраховать.

Вернувшись в свой прежний домик — только теперь она обнаружила, что Сол тайно от всех перевел дом на ее имя — она поняла, что опять оказалась в одиночестве. Это было не то одиночество, на котором она настаивала до замужества и которое обеспечил ей Сол, а самое настоящее одиночество, без всякой поддержки и чьей-либо заботы. Она была предоставлена сама себе и почему-то отвергала все поползновения протянуть ей руку. Через полтора месяца после смерти Сола она почувствовала себя будто заживо похороненной вместе с мужем.

Пора было напомнить окружающим, что она готова работать.


Мария-Изабель, горничная-мексиканка, которая работала у Сола, но последовала за Мэгги в ее маленький домик на Голливудских холмах, постучав, вошла в спальню Мэгги. За окнами благоухал сад с лимонными деревьями и кустами бугенвилля, — за садом любовно ухаживал муж Марии — Хозе.

— Buenos dias, Senora.

— Buenos dias, Мария-Изабель.

Мэгги села, привалившись к подушкам, заботливо заткнутым ей за спину, прежде чем поднос с завтраком поставили на столик. Завтрак состоял из стакана свежевыжатого апельсинового сока, кофейника с дымящимся кофе и свежего номера «Лос-Анджелес таймс», который Мэгги тут же раскрыла на страничке «Календарь», где печаталось, кто и где снимается. В очередной раз она с удивлением отметила, что ее имя там не фигурирует. Куда подевалась армия ее агентов, черт побери? Она ведь всем сообщила, что абсолютно свободна и готова сниматься. А их как ветром сдуло.

Правда, они пытались возражать. «Мэгги, Сол тебя заштамповал. Ты снималась в картинах определенного плана, сейчас никто ничего подобного не ставит».

«Именно поэтому мне надо начать сниматься, чтобы сломать стереотип! Сол называл тысячи причин, по которым нельзя было «отваживать публику», которая привыкла к моему образу. Но не думаю, что сильно огорчу народ, если найдется приличный сценарий с живым характером. Вы же держите нос по ветру, наверняка можете приглядеть что-нибудь стоящее…» — отвечала обычно Мэгги.

«Сегодня все делают мужское кино, Мэгги. Кино не для женщин, а для мужчин. «Убойная сила пистолета «магнум» — чемпион проката. Похоже, догонит «Грязную дюжину». А полнокровных женских образов никто не пишет…»

А Сол заставил бы кого-нибудь написать для меня такую роль, подумала Мэгги.

Она отложила газету и задумалась, устремив невидящий взгляд в окно. Как забавно. Вырвавшись из-под контроля родителей, я поклялась, что отныне никто никогда не станет мной командовать. Но сколько раз благодарила я Сола за то, что он вовремя стреножил меня в этой истории с Сузи Гайлс и направил мою карьеру в то русло, в которое считал необходимым. А я была счастлива работать не задумываясь ни о чем, быть тем, чем всегда мечтала — Мэгги Кендал, звездой. Сол помог мне стать тем, чем мне хотелось, но сделал это, создав из меня то, чем я не желала быть, — стереотип. И вот сижу на развалинах. Что же делать? Как-никак пока я имею кассу. А если изменю образ, не отвернется ли от меня публика? История знает немало таких случаев. Но я должна доказать, что способна на большее, чем все привыкли думать.

Она снова взяла в руки газету и, проглядывая новости, заметила сообщение о готовящейся постановке «Гедды Габлер». Репортер писал, что репетиции откладываются в связи с тем, что исполнительница заглавной роли Хелен Крейг сломала бедро в автоаварии и выпала из процесса минимум на три месяца. Администрация обсуждает вопрос о замене, но найти актрису на такую роль непросто, тем более на этой стадии подготовки спектакля. Когда найдется претендентка, режиссером утвердят Тайлера Мейджи. Мэгги сложила газету, прикусила губу, задумчиво посмотрела в окна. И решительно сняла телефонную трубку.


— Мэгги!

Тайлер Мейджи вышел ей навстречу на середину кабинета.

— Сколько лет, сколько зим! Как ты? Я был так огорчен, когда услыхал о смерти Сола… Тебе, должно быть, его чертовски не хватает.

— Еще прежде чем я стала миссис Соломон Мелчор, я была актрисой и теперь продолжаю ей быть, но, похоже, об этом все забыли. Мне нужна работа, Тайлер. В ней вся моя жизнь. Я хочу играть Гедду.

Чтобы заполнить паузу, он подвинул ей стул, дождался, пока она сядет, и вернулся на свое место за столом.

— Ты прекрасная актриса, Мэгги, потрясающая просто актриса, но ты же не работала на сцене, — снисходительно объяснил он.

— Сол не позволял мне попробовать. Он считал, что надо строго следовать привычкам публики, и я слушалась его целых четыре года подряд. — Из-за своего дурацкого чувства долга, подумала она про себя.

— Ну вот, и я о том же, — обрадовался Тайлер. — «Гедда Габлер» далека от Мэгги Кендал, как луна.

— Я не ищу короткой и удобной дорожки, Тайлер. Мне нужно сменить амплуа. Я прошу только об одном — дать мне шанс показать, на что я способна.

— Но Гедда… Это же сложнейшая пьеса, огромная роль, сложнейшая женщина…

— Я знаю про Гедду все. Я прочла пьесу вчера вечером. Не в первый раз.

Когда Мэри Маргарет ездила в театр мисс Кендал, она любила потом сравнивать текст с тем, что слышала со сцены. Так она училась анализировать материал, познавать суть персонажей, добавлять к классическим трактовкам свои нюансы. Потом, когда она стала актрисой, это превратилось в привычку. И теперь она со всем основанием могла гордо бросить: «Я могу сыграть Гедду. Пусти меня на читку, и я докажу это».

— Никто — и меньше всего я — не сомневается в твоем даровании, Мэгги, но одно дело — играть перед кинокамерой, и совсем другое — перед публикой. Это две разные профессии.

Он пока еще сдерживался, хотя его терпению уже подходил конец. Эта Мэгги Кендал всегда воображала о себе Бог знает что.

— Я на своем веку повидала немало хороших театральных актеров, — напирала Мэгги. — Не забывай, я все же англичанка. У нас лучшая в мире театральная традиция. Я видела на сцене Оливье, Гилгуда, Бартона, Ричардсона, Пегги Эшкрофт, Дороти Тютин, Эдит Эванс — да любого мало-мальски известного актера назови — я всех видела. И в кино, и в театре. Неужели же я не знаю, какая разница между тем и другим! И я уверена, что претенденток на роль Гедды не так уж много. Во всяком случае, здесь. Многие из тех, кто мог бы ее сыграть, стары для этой роли, а те, что хотели бы, наоборот, еще не дозрели до нее. А я в самый раз. Попробуй меня. Устрой мне показ. Мне надо сменить амплуа. И я хочу сделать это, пока не поздно. Гедда — идеальная возможность.

Он задумчиво смотрел на нее. А ведь в ее словах что-то есть… Она собирала большую кассу, но благодаря своему мужу, который тщательно отбирал для нее роли, будто костюмер, со вкусом подбирающий костюм своей клиентке: чтобы был по росту и подчеркивал достоинства фигуры. Она прекрасно справлялась со своей задачей и вполне заслужила «Оскара» за «Я так хочу» и «Баттерфляй», но «Гедда Габлер»? Однако, если у нее получится… Одно ее имя способно собрать целый зал, даже если придут только те, кто пожелает насладиться ее позором. Если он о ней не такого высокого мнения, это не значит, что ее вовсе нужно сбросить со счетов. Почему бы не дать ей шанс? Хотя бы ради рекламы. А она, видно, в отчаянном положении, раз пришла просить.

— Ну что же… — начал он. — Показ, наверно, можно организовать… Чем мы рискуем?

Она встретила его взгляд, и она заметил, как в глубине ее глаз вспыхнул огонек.

— Моей репутацией.

— Положись на меня.

Мэгги не теряла времени даром. Ей было известно, что существует много трактовок роли Гедды — от величественной фигуры Элеоноры Дузе до трагической Патрик Кэмпбел. Мэгги увидела в этой героине насмешливую безжалостную женщину, которая была загадкой для самой себя. Вот почему она была так несчастна, а оттого и так жестока и с собой, и с другими. Читать Ибсена непросто, но Мэгги упорно читала и перечитывала текст пьесы, ища ключи к отгадке. Она склонялась к мысли, что Гедда одержима поисками собственной сути. Чудовищно эгоистичная, признающая себя дочерью генерала Габлера, но никак не маменькиной дочкой, маниакально амбициозная и ущербная, знающая о том, что ей не под силу добиться того, к чему влечет ее душу, внешне холодная как лед и пылкая внутри… О, я знаю тебя, Гедда, повторяла Мэгги, меряя шагами гостиную, произнося монологи, пытаясь представить, как она двигается, говорит, слушает. И я покажу тебя — сыграю тебя такой, какая ты есть.

Ей пришлось ждать целую неделю, и за это время Тайлер постарался, чтобы информация о намерении Мэгги просочилась в прессу. «Какая киноактриса добивается одной из наиболее сложных сценических ролей?» — вопрошала одна газета. «Кино — да, и чем больше, тем лучше. Но сцена? Сцена требует специальной подготовки и особой техники…» Мэгги проигнорировала эти колкости. И продолжала готовиться к показу.

К тому моменту, когда она входила в репетиционный зал, Мэгги была уже настолько пропитана духом Гедды, что, позови ее кто-нибудь этим именем, она бы откликнулась как на свое. Отправляясь на первый в своей жизни показ, она постаралась одеться так, чтобы наиболее соответствовать образу. Платье с глухим высоким воротником, туго затянутое в талии, темноволосый парик. В ремарках у Ибсена упоминалось, что у Гедды были плохие волосы, поэтому она так завидовала роскошной прическе фру Эльвстед.

Мэгги сразу заметила, что в зале собралось больше народу, чем обычно бывает на прослушиваниях.

После того как улегся ажиотаж, произведенный ее внешностью, она поразила собравшихся своей интерпретацией роли. В отличие от многих других актрис, она играла свою героиню без всякого сочувствия. Ее Гедда была мелочна в своих злодеяниях, каждый проблеск эмоции был тщательно отмерен, потому что она неспособна была чувствовать.

Тайлер выбрал для начала одну из труднейших сцен — встречу Гедды с судьей Барком. Барка играл грузный характерный театральный актер, очень авторитетный. Он с большим неудовольствием услышал имя актрисы, которой предстояло пройти испытание. «Она хороша в своих пределах, но здесь-то ей что делать?» — сказал как-то он. Но едва они начали играть, как его скептицизм исчез без следа. Вскоре партнер стал играть во всю силу. Через несколько минут весь зал затаив дыхание следил за тем, как великая актриса раскрывала внутренний мир редкостной стервы.

Следующая сцена была с фру Эльвстед. И эта партнерша была опытной и тонкой актрисой, но ей еще ни разу не приходилось видеть такого греховного огня в глазах Гедды, и она почувствовала, как по ее спине пробежал холодок, когда Мэгги-Гедда коснулась ее волос.

Когда была произнесена последняя реплика, никто не шелохнулся. И только когда Мэгги, выйдя из образа, сказала вежливое «спасибо» актеру и актрисе, которые ей помогали, люди смогли стряхнуть оцепенение и разразились аплодисментами.

Мэгги поклонилась как на спектакле и поискала глазами Тайлера Мейджи. По выражению его лица она поняла, что роль — ее. Только тогда она вздохнула полной грудью, и сердце ее замедлило свое бешеное биение. Но ноги отказывали ей, когда она сходила со сцены, и силы совсем оставляли ее. Еще никогда она так не выкладывалась.

Когда спектакль начали играть в зале Эхмансон, Мэгги превозносили как «подлинную Гедду, которой не под силу справиться со своей жизнью и потому она решает покончить с ней». Полтора месяца спектакль шел с аншлагом, потом с труппой перезаключили контракт еще на полтора месяца, а затем начались гастроли в Нью-Йорке, и Мэгги, блеснув на Бродвее, получила первую в жизни премию «Эмми».

Показав свои сценические возможности и не дожидаясь, пока к ней хлынет поток новых предложений, Мэгги исчезла из виду на целый месяц. Никому не сказавшись, она улизнула в Англию, чтобы навестить мисс Кендал и рассказать ей о своем триумфе, в который ей и самой еще не верилось.

Грейс Кендал постарела, ей уже исполнилось пятьдесят, она была еще больше привязана к матери, которая окончательно впала в старческий маразм. Мягко, но решительно отказалась она от приглашения провести несколько дней в Калифорнии. «Я не могу оставить маму в приюте, даже очень хорошем. Она будет страдать без меня».

— Но вам нужно как следует отдохнуть!

Грейс Кендал выглядела вконец измотанной, высохшей, хотя не желала признавать свое нездоровье и ссылалась на возраст.

— Я очень благодарна тебе за заботу, милая моя Мэгги, но, право же, ты зря беспокоишься. Со мной все в порядке.

— А денег вам хватает? Позвольте мне немножко вам помочь. Я вам стольким обязана! Я зарабатываю сейчас очень хорошо. Не откажите бывшей ученице в такой малости…

Грейс была глубоко тронута. Небольшая помощь была бы очень кстати, теперь она не может позволить себе отказаться от нее из гордости или ложной скромности. Эти деньги пригодятся, чтобы чуть-чуть побаловать маму, да и себе не мешает кое-что купить.

— Буду очень признательна, — просто ответила Грейс. — Я так рада, что ты добилась успеха, которого заслуживаешь. Я читаю все рецензии, которые ты мне присылаешь. Подумать только — ты играешь Гедду Габлер!

— Когда я взялась за роль, мне вспомнилось, как мы с вами ее обсуждали, как пытались понять, что же она за женщина. Это мне здорово помогло. Вы помогли мне добиться успеха, и я хочу, чтобы вы разделили его со мной…

Они как встарь вместе пообедали в Лидсе, беспрерывно болтая, потому что времени опять было в обрез. Потом мисс Кендал села на автобус, Мэгги — в лондонский поезд. Она провела неделю в Лондоне. Многое изменилось здесь за прошедшие семь лет. Греческий ресторанчик назывался теперь «Бургер Кинг», а ночной клуб превратился в секс-шоп. Ей было приятно увидеть огромный плакат, на котором была изображена она сама, он висел возле театра «Одеон» на Лестер-сквер. Каждый вечер она смотрела по спектаклю. Без грима ее никто не узнавал. Только раз ее инкогнито было нарушено. Она выходила из Национального театра, и какой-то молодой человек попросил у нее автограф.

— Автограф? — переспросила Мэгги. — А за кого вы меня принимаете.

— Ясно за кого — за Мэгги Кендал, — уверенно ответил он. — Я бы вас где угодно узнал.

— Тогда прошу вас, не говорите никому, что встретили меня здесь. Я приехала частным порядком. Договорились?

Ее смиренная просьба, сопровождавшаяся трогательной улыбкой, заставили его с готовностью кивнуть. Он был счастлив, что его посвятили в тайну Мэгги Кендал.

Она вернулась в Голливуд отдохнувшая, бодрая, уверенная у том, что ее одиночеству пришел конец. Теперь она была нужна всем.

Начались годы тяжелого бесконечного труда. Ее слава росла. Мэгги Кендал утвердила себя как хорошая актриса, а когда удавалось сыграть нечто близкое по характеру, то даже и великая. Она пробовала себя в разных амплуа, поочередно становясь трагической жертвой, благородной страдалицей, властной роковой женщиной, а то и стопроцентной стервой. Последнее нравилось публике больше всего. «Мэгги-сокрушительница», — назвал ее один критик, и это словечко закрепилось за ней.

Как раз в этот период она снялась в серии картин с очень популярным актером по имени Кори Баннистер, красавцем, чья тонкая и стильная игра отлично контрастировала с ее искрометным даром. Они снимались вместе в картине «Танец вдвоем», после чего были выпущены еще три ленты в этом же духе. Так продолжалось четыре года, финансовая прибыль была колоссальная. Публика обожала их дуэт, в них видели новых Кэри Гранта и Кэтрин Хепберн. Они прекрасно сработались как партнеры, чувствуя каждый шаг и жест друг друга. Полные юмора и живого веселья, мелодрамы с их участием затрагивали и серьезные темы — предательство, измену, развод, пьянство, разрушение личности. В них было много красоты, но была и суровая жизненная правда, ее драматическая противоречивость. Как в натуре самого Кори Баннистера.

Он был живым воплощением раздора между экранным персонажем и реальной личностью. За приятной внешностью, шармом и недюжинным дарованием скрывалась невротичная натура наркомана и пьяницы. Мэгги почувствовала в нем пропащую душу, отсутствие силы духа, страх перед обстоятельствами. Она увидела в нем союзника, ощетинившегося против враждебного мира. Это стало основой их дружбы. Раскусив его характер, она стала покрывать его мелкие грешки и промахи. Когда он являлся на площадку не в форме, она затягивала начало съемок, чтобы дать ему возможность собраться, так что сама приобрела репутацию «трудной», а вовсе не «бедной Кори».

С первой их встречи Мэгги чутьем поняла, что звезда Кори скоро закатится, но звездная пыль его комедийного дарования прибавит блеска ее собственному таланту. Четыре картины, которые они сделали вместе, стали классикой жанра.

Их дружба носила довольно странный характер. Они почти никогда не встречались за пределами съемочной площадки. Оба не любили шумных сборищ и ходили на премьеры только своих фильмов. Зато оба были уверены, что в случае нужды другой обязательно придет на помощь. На вечеринке по случаю завершения работы над их последним фильмом Кори так набрался, что чуть не разнес декорации на площадке. Он послушался только Мэгги, которая нежно и любовно успокаивала его. «Мэгги, Мэгги, — захлебываясь слезами, проговорил он, — помоги мне ради Бога, спаси меня…» Он прижался к ее груди и плакал, но это были не пьяные слезы, а слезы глубокого горя. Ее до сих пор тяготили воспоминания о том, какое несчастье может принести с собой состояние опьянения, и она понимала, как тяжело должно быть человеку, столь часто ищущему забвения в вине.

— Лучше всего тебе сейчас отправиться домой…

— Нет! — Он с силой оттолкнул ее, и она едва не упала. — Не хочу домой! Ты не представляешь, что меня там ждет! Никто не знает. Если бы знали…

Мэгги слышала, как администратор процедил: «Уберите отсюда этого сукина сына!» — и ответила ему ясным четким голосом: «Я отвезу его. Мне все равно надо уезжать».

— Не хочу домой… Я же сказал… — бормотал Кори.

Она посадила его в предоставленный ей студией лимузин. Кори свернулся в углу и что-то бормотал себе под нос всю дорогу до дома в стиле французского шато в районе Бель-Эр. Тогда Мэгги обнаружила, что он живет вместе с сестрой. По-видимому, оба когда-то состояли в браке, потом развелись. Карла Баннистер была точной копией своего брата, только, конечно, в женском варианте, белокурая, миловидная, но если он казался теплым, она была холодна как лед, но с каким-то внутренним огнем. Мэгги поняла, почему он не хотел домой. Потому что здесь была она.

Едва заметным движением головы Карла Баннистер распорядилась, чтобы слуга-кореец, сопровождавший ее по величественной лестнице — они что — готовились встречать Кори? — позаботился о ее брате. Так отдают приказ насчет нежеланного гостя.

Глядя, как высокого статного Кори уводят словно малого ребенка, Мэгги ясно поняла, что этот эпизод — рядовой. Обернувшись к Карле, Мэгги перехватила ее пристальный взгляд, подробно изучавший каждый сантиметр черного шифона и крепа, каждую жемчужину ее длинного ожерелья, бриллиантовые серьги. Таких ледяных глаз она еще не видела ни у кого.

— Сожалею, что мы доставили вам неудобство, — сказала Карла Баннистер. Ее слова, казалось, замерзали в воздухе, превращаясь в градинки.

— Никакого неудобства. Мы с Кори друзья.

— Вам, — это слово было подчеркнуто, — не стоит беспокоиться, мисс Кендал. Я знаю, как позаботиться о моем брате. Мне приходится это делать с четырнадцати лет. Боюсь, что Кори слишком дает себе волю на последних вечеринках. Благодарю вас за заботу, мой брат всецело на моей ответственности. Непроизнесенные слова «а не вашей» остались висеть в воздухе.

— О нем позаботятся как следует. Спокойной ночи.

Карла Баннистер повернулась к Мэгги спиной и последовала за грузным корейцем, а Мэгги пошла к машине. Вряд ли он благодарен тебе за твою заботу, подумала она. Но что поделаешь. Карла Баннистер была для Кори близким человеком.

Когда резные ворота особняка захлопнулись за ней, Мэгги оглянулась, и ее поразило сходство дома с тюрьмой. Сев в машину, она смотрела на него в заднее стекло, пока дом не скрылся за поворотом.

Через пару недель в два часа ночи в ее доме раздался телефонный звонок. Звонил рассерженный хозяин мотеля на берегу озера Тахоэ. В одном из бунгало нашли бесчувственного мужчину, учинившего грандиозный погром и уснувшего посреди развороченной мебели пьяным сном. В бумажнике нашлось лишь немного денег и бумажка с номером телефона, по которому он и звонил.

— Приезжайте и заберите его, леди. Я тут его держать не стану. Он мне столько убытку принес… И ежели мне за это не заплатят, я вызову полицию…

— Опишите мне этого человека, — перебила Мэгги.

— Высокий, белокурый, когда трезвый, наверно, симпатичный, худоватый для своего роста… Записался как Дуайт Доремус. Вы его знаете?

— Да, знаю, — ответила Мэгги. — Но как Кори Баннистера. Позаботьтесь о нем, пока я еду. Дайте ему все, что нужно. Он не расшибся? Врача не надо?

— Да нет, только он бесчувственный какой-то.

— Ну, пускай проспится. — Она нажала рычаг и набрала номер. — Уайти? — спросила она, когда ей ответили заспанным голосом. — Мэгги Кендал говорит. Мне нужна твоя помощь…

Уайти Бун был дублером Кори. Он тоже был его другом. У них были общие интересы, оба любили летать, правда, Кори по пьянке лишился своей лицензии. Уайти можно было доверять. И Кори так ей говорил. Мэгги вкратце объяснила ситуацию.

— На машине я туда Бог знает когда доберусь, хорошо бы ты доставил меня самолетом до Рено, оттуда только 60 миль…

— Через полчаса буду у тебя, — ответил он.

Она надела брюки, плащ, завязала волосы шарфом. Уайти, увидев ее, одобрительно кивнул. Так ее никто не узнает, а он вообще мало кому известен.

Они поехали на машине в аэропорт Бербанкса, где находился самолет Уайти. Мэгги рассказала ему подробности.

— Я так и знал, что случилось неладное. Он с неделю куда-то запропастился. Сестра сказала, что поехал рыбачить. Но тогда он бы меня с собой взял. Он без меня ничего не делает, только пьет и ширяется.

— Что же с ним такое стряслось? Он же талантливый актер, у него высокие гонорары, поклонники его обожают, его ждало бы блестящее будущее, но его будто что-то толкает прочь с проторенной дорожки.

— Сам не понимаю, в чем дело. Он никогда ни о чем не рассказывает, только намекает, что, мол, что-то его давит. Знаешь, ведь быть звездой не так легко. Все время тебя осаждают — поклонники, репортеры. Всем интересно, куда ты пошел, с кем, зачем. А Кори не больно-то сильный характером. Это факт. Когда трезвый — лучше его нет, надежный парень, добрый. Но в этом мире все делятся на тех, кто сам крепко стоит на ногах, и тех, кому позарез надо на кого-нибудь опереться. Кори вот из этих, последних. И он прилип к своей сестрице. Она им крутит, как хочет. По-моему, он ее боится.

— Они так внешне похожи, а по характеру разные. Кори теплый, а она ледышка.

Уайти бросил на нее взгляд.

— Они близнецы, — ответил он. — Разве не знала?

Мэгги покачала головой. Теперь ей многое становилось понятным. Отношения между близнецами обычно мучительно сложны.

— Кори насчет этого помалкивает, но сдается, ему никак не избавиться от нее. От этой своей половины.

— Он считает ее своей половинкой?

Уайти кивнул.

— Говорят, в таких парах всегда кто-то командует. Это, понятно, Карла. Я когда с ней встречаюсь, мне кажется, что она, вместо того чтобы пресечь его закидоны, поощряет его ко всяким этим штучкам. А когда я ему говорю, что надо от нее оторваться, он мне возражает, что, дескать, у нее, кроме него, никого нет, с тех пор как родители померли. Это когда они еще детьми были. Она его худо-бедно подняла, и он, видно, считает себя перед ней в долгу.

— Чувство долга — штука страшная, — сказала Мэгги. Для нее это были не пустые слова.


Войдя наконец в бунгало на берегу озера Тахоэ, они увидели покореженную мебель, пол, загаженный остатками пиццы и бутербродов, засыпанный битым стеклом от бутылок. Стаканы на столе и картины, развешанные на стенах, были припорошены белой пылью. Мэгги сразу узнала кокаин. Сломана была даже кровать, и Кори лежал на ее обломках и зычно храпел. Лицо его осунулось, он, видимо, не ел несколько дней и столько же не брился. От него разило перегаром.

— Душ работает? — спросил Уайти.

— Это единственное, что тут осталось в целости, — буркнул хозяин. — Когда теперь восстановлю все это…

— Давайте обсудим этот вопрос.

Мэгги отвела его в сторону, а Уайти поволок Кори в ванную. Когда он доставил его назад, побритого, пахнущего свежестью, хотя и не вполне трезвого, но уже способного стоять на ногах, Мэгги уже обо всем договорилась с хозяином. Она понимала, что тот попытается ее надуть, но артачиться в такой ситуации было неуместно. Достаточно того, что Кори уедет отсюда неузнанным; у него хватило ума записаться под чужим именем и не взять с собой удостоверения личности. Даже приехал он сюда не на знаменитом своем «порше», а на чужом «корсаре». По-видимому, все это случилось не впервой.

Пока Мэгги расплачивалась с хозяином наличными, Уайти вывел Кори за дверь и усадил на заднее сиденье «сессны». Тот немедленно провалился в сон.

— Куда теперь? — спросила Мэгги.

— Только не к этой стервозной сестрице. Я знаю одно тихое заведение, где он бывал раньше. Там его живо приведут в чувство. Четыре-пять дней, и он будет как новенький.

Мэгги согласно кивнула.

Когда она вернулась домой, на часах было восемь утра. На ходу сбросив плащ и шарф, она упала на постель и заснула мертвым сном на целых двенадцать часов. Уайти устроил так, чтобы сестра не смогла вытащить Кори из санатория. Они придумали легенду, будто в клинике Кори попытался выпрыгнуть из окна, и было решено оставить его там, пока он не придет в норму. Все это Уайти доложил Мэгги.

— Кори просил поблагодарить вас, мисс Кендал. Он не забудет того, что вы для него сделали. И я тоже. Теперь он в надежных руках. А уж надолго ли, это зависит от того, насколько крепко он решил избавиться от своих привычек.

Кори не объявился к началу съемок фильма «А теперь все вместе», которые были назначены через полтора месяца после приключения на озере Тахоэ. Сестра сообщила через прессу, что он страдает нервным расстройством в результате напряженной работы, и ему требуется отдых.

— Все-таки прибрала его к рукам, — сообщил Уайти Мэгги. — Добилась своего. Всю власть над ним забрала. И над телом, и над духом.

Мэгги передернулась.

— Она нас ненавидит — и меня, и вас, — добавил он. — Ей все известно про Тахоэ. Боюсь, что больше нам Кори Баннистера не увидеть.

15

Мэгги познакомилась с Конни Кавано летом 1975 года на съемках фильма «Лучший друг девушки», где они играли вместе. Они и раньше знали друг о друге, но за работой встретились впервые. Конни играла свою коронную роль остроумной, злой на язычок девушки Пятницы, подружки героини, и поскольку у нее была репутация актрисы, которая может ловко «украсть» фильм у звезды, Мэгги навострила ушки. Для Конни же сотрудничество с Мэгги стало открытием. С точки зрения актерского мастерства игра Мэгги была феноменальной. Кроме того, она никогда не выпендривалась и не сваливала черную часть работы на других. Например, когда долго и утомительно устанавливали свет для крупных планов, она сама стояла под слепящими юпитерами, терпеливо дожидаясь, когда все будет готово к съемке. Однажды, когда объявили, что можно снимать, Мэгги вдруг спокойно сказала: «Справа перегорела лампочка«.

— Проверьте! — распорядился оператор, и осветители осмотрели семь или восемь десятков ламп, направленных на нее со всех сторон.

— Все в порядке, — отрапортовали ему. — Горят все.

— Кроме одной, — уточнила Мэгги.

Они повторили проверку.

— Нашли!

Действительно, одна малюсенькая лампочка, невидимая снизу, потухла.

— Как это ты углядела? — спросила ее потом Конни.

— Почувствовала. Будто какое-то легко дыхание прохлады повеяло вместо обычного густого жара.

Это произвело на Конни незабываемое впечатление. За двадцать лет работы в кино, встречаясь со звездами первой величины, она ни разу не встретила никого, кто был бы сравним с Мэгги Кендал. К примеру, если ее просили сделать несколько дублей, она выдавала шесть совершенно разных вариантов сцены, каждый раз отталкиваясь от предыдущей.

Но больше всего Конни поражала ее способность всегда абсолютно точно занимать позицию на площадке. Для самой Конни это было ужасно трудно. Мэгги внимательно следила за тем, как оператор размечает мелом площадку, потом обходила все отмеченные участки, изучала их, что-то запоминала про себя и уже потом двигалась будто не обращая на меловые границы никакого внимания.

— Как это у тебя получается? — спросила Конни.

Мэгги ответила ей удивленным взглядом.

— Просто запоминаю, — ответила она, будто это само собой разумелось.

А самым главным, что ценила в ней Конни, была естественность. Мэгги никогда не пускала пыль в глаза. Она никогда не являлась на студию со свитой секретарей, репортеров, гримерш, парикмахеров и всяческих прихлебателей. Не исчезала на долгие часы в обеденное время, как это было принято у многих суперзвезд. Ее не окружала стая сплетников и прилипал, приносящих на хвосте свежие новости. Она не прерывала работу точно в 5.30, как было оговорено в контракте, и не уезжала со съемок потому лишь, что ее гримерше нездоровилось. Она вела себя как настоящий ответственный профессионал. Она была подлинная актриса.

Мэгги, со своей стороны, с первой же совместной сцены поняла, что и Конни заслуживает всяческого уважения. У нее тоже было чему поучиться. Например, тому, что иной раз в самом деле — лучше меньше, да лучше. Короткий быстрый взгляд — эффектней, чем целая серия многозначительных взоров. Надлом в голосе берет за душу верней, чем длинный монолог. Едва заметное движение бровей способно выразить океан чувств. У Конни был довольно небольшой набор приемов, но она очень умело и продуманно ими пользовалась. Мэгги беззастенчиво перенимала их у нее, а Конни великодушно позволяла это делать. «У тебя все эти штучки работают куда лучше, чем у меня, распоряжайся ими как хочешь», — мудро заключила она.

В «Лучшем друге девушки» Конни играла ушлую репортершу, которая добивается интервью у такой же ушлой бизнесменши, не желающей общаться с журналистами, которую играла Мэгги. В конце концов две эти независимые женщины становятся закадычными подружками. В жизни произошло примерно так же. Они так прикипели друг к другу, что студийная администрация, носом чуя, где можно извлечь для себя выгоду, для своей же пользы решила их не разлучать. Они снялись вместе в трех картинах. На этом заканчивался договор, подписанный Мэгги со студией. На банкете по случаю конца съемок Конни, кивком указывая на веселящуюся толпу, сказала:

— Последний раз я на такой гулянке.

— Что такое?

— Надоело читать про себя из раза в раз: «Хорошо справилась со своей ролью…» Меня это прямо бесит. Будто слов других нет. Ну напиши: точно, с юмором, уверенно и так далее. Но «хорошо»! Брр! Долго я ждала другой оценки, да видно, не судьба…

— Сколько — долго?

— Слишком.

— Но как же ты решишься уйти? — Мэгги не могла понять, как такое может прийти в голову.

— Да очень просто. Кончен бал. Надоела вся эта бодяга. Другое дело, коли я стала бы звездой вроде тебя. Но мне никогда не увидать своего имени над названием фильма. А все время идти во втором эшелоне скучно. Пора искать тихое гнездышко.

— Могу предложить такое, — поспешно сказала Мэгги. — Мне нужен человек — как раз такой, как ты: для связи с прессой, чтобы вести переписку, читать корреспонденцию, общаться с публикой, а главным образом, со мной. Правда, я слишком долго вела холостяцкую жизнь и, наверно, стала стервой первостатейной…

— Что за глупости!

Мэгги рассмеялась.

— Вот что мне в тебе нравится — непосредственность! Словом, если тебе наскучило играть девушку Пятницу, попробуй стать ею в жизни! Жалованье приличное, рабочий день ненормированный, условия превосходные. У тебя будет собственное жилье — у меня полно места в доме — и автомобиль. Будешь много путешествовать. Мне хочется, чтобы ты везде меня сопровождала, расходы, естественно, за мой счет…

— Вот уж не думала, что ты сподобишься на уговоры, — прервала ее Конни.


Мэгги недавно купила дом по соседству со своим и соединила их переходом. Теперь у нее были личные апартаменты, а большая часть была отдана под общую гостиную, столовую и две спальни — каждая с собственной ванной. Все это не считая двух кухонь. И еще бассейна. Дверь в переходе, отделяющая владения Мэгги, была полностью в ее распоряжении. Если она открыта — Мэгги дома, к ней можно войти. Если дверь закрыта, туда соваться не следует. Конни эта преграда не волновала. Она не любила лезть туда, куда не просят. Кроме того, как все в Голливуде, она знала, что Мэгги Кендал любит уединение. К счастью, она тоже не была любительницей массовых сборищ.

С самого начала между ними установились отношения партнерства. Конни ни в коей мере не рассматривалась как наемная работница. Но и она сама была непритязательна. Любимым жестом она оттягивала пальчиками кожу на руке: «Видите? Толстая, как у носорога». Ей нравилось быть непрошибаемой. Язычок у Конни был острый, как бритва, и она умела им пользоваться, когда Мэгги слишком заносило. Но, как правило, они ладили, хотя время от времени в мирную картину счастливого быта врывались холодные ветры извне.

Больше всего Конни была довольна тем, что ей не надо подниматься ни свет ни заря, чтобы ехать на студию.

— Мы, мелкая сошка, обязаны являться задолго до того, как появляется крупный зверь вроде тебя, — пожаловалась она Мэгги.

— Ты забываешь, что я тоже была мелкой сошкой в свое время. Работала на студии «Пайнвуд». На студию ехала автобусом. Но он останавливался за милю до нее, дальше приходилось пешком шлепать. В холод, в снег, в дождь и всегда почти еще до рассвета. Потом мне посчастливилось познакомиться с одной статисткой, у которой была машина. Я вцепилась в нее мертвой хваткой. Это было просто даром небесным.

— А помнишь, как приходилось гримироваться буквально в полусне, пить кофе из бумажного стаканчика, чтобы очухаться и дремать, ожидая, когда, наконец, понадобишься? — подсказала Конни.

— И ублажать режиссера, притворяясь, что можешь абсолютно все, и терпеть капризы примадонн, которые грызутся между собой из-за того, что им кажется, будто оператор польстил сопернице…

Они переглянулись и улыбнулись друг другу.

— Вот было времечко, — сказала обе в один голос.

Конни никогда не расспрашивала Мэгги сверх того, что она сама желала открыть.

У Конни был дружок, ассистент режиссера на студии «XX век — Фокс». Пару ночей в неделю он проводил у нее. Потом его сменил монтажер, за ним появился сценарист, который писал тексты для телевизионных комедий. А в промежутках царила атмосфера женской солидарности. Конни дважды выходила замуж.

— Каждый мой брак длился, пока не стиралась позолота с обручального кольца. Теперь я решила сэкономить на кольцах. А ты? Я имею в виду, после смерти Сола Мелчора?

— А я состою в счастливом браке со своим ремеслом.

Конни вскоре обнаружила, что ремесло Мэгги Кендал было для нее не только мужем, но и любовником, учителем жизни, смыслом существования, словом — всем. Оно было на первом месте, на втором, третьем и так далее.


Осенью 1982 года разгорелся скандал. Мэгги выгнала всех своих агентов. Они вовлекли ее в авантюру со съемками фильма, которому прочили фантастический успех. Это должно было быть нечто среднее между «Могамбо» и «Африканской королевой».

Мэгги убедили дать согласие на участие в съемках, упирая на то, что снимать будет режиссер, входящий в верхнюю пятерку, с которым она давно мечтала поработать, а сценарий писал обладатель двух «Оскаров». В пользу проекта говорило и то, что съемки решено было проводить в Кении, где ей не доводилось бывать.

Но едва они покинули Найроби, все пошло наперекосяк.

Во-первых, Мэгги оказалась без Конни, которая свалилась с жесточайшей лихорадкой. Во-вторых, ее известили, что снимать ленту будет совсем другой режиссер, поскольку выяснилось, ее кумир ни в чем не может столковаться с продюсером. Вновь назначенный режиссер оказался совершенным новичком на натурных съемках. Хуже того, и павильонный его опыт тоже был равен нулю. Группой он тоже руководить не умел. Натуру выбрали самым неудачным образом — почти сразу чуть ли не все слегли с дизентерией, потому что питьевая вода оказалась зараженной.

Вдобавок ко всему партнер Мэгги, модный красавчик, с которым она должна была работать впервые, оказался просто занозой в заднице и требовал, чтобы его замечательный профиль всегда был в фокусе, а на то, как при этом будет выглядеть Мэгги, он плевать хотел. Явно настроился украсть у нее картину. А продюсер допек сценариста, ежедневно вымарывая целые страницы текста, так что из задумывавшегося красочного шедевра могла выйти разве что жалкая серенькая лента.

В конце концов все закончилось кулачной дракой между продюсером и сценаристом. Мэгги тоже негодовала на действия продюсера, ведь она согласилась сниматься, потому что была уверена в качестве сценария, и ее нисколько не удивило, что обычно уравновешенный сценарист взорвался как вулкан, разодрал в клочки все, что осталось от его испоганенного детища, и пригрозил, что подаст в суд, если его имя упомянут в титрах этого дерьмового фильма, как он выразился.

Бедолага режиссер покинул сцену боя в слезах, но не без облегчения, ибо сбросил с себя ответственность, которая не давала ему спать по ночам. Продюсер уполз в свою палатку с расквашенным носом, грозя прикрыть эту лавочку.

В конце концов ему ничего другого и не оставалось: Мэгги заявила, что выходит из дела, если не удовлетворят два ее требования: будут снимать по одобренному ею сценарию и заменят режиссера — тут она назвала фамилию, от которой продюсер охнул, представив, во сколько ему влетит эта замена. Шум поднялся до небес. Мысль о том, что пущены на ветер миллионы, вызвала у продюсера тяжелое нервное расстройство, и воздушная «скорая помощь» увезла его подальше от тех мест.

Все, что заработала Мэгги за этот месяц, была дизентерия. Она потеряла в весе десять фунтов. Ей не заплатили ни цента. Она вернулась в Голливуд в ужасном виде; «краше в гроб кладут», — определила Конни.

Мэгги обрушила на своих агентов водопады ярости. Она возложила на них всю ответственность за постигшие ее бедствия и орала так, что ее крик достигал вершины высочайшей точки Беверли-Хиллз. Изорвав в мелкие клочки договор, она швырнула им это конфетти в лицо. «Только попробуйте притянуть меня к суду, — пригрозила она. — Я только рада буду дать там подробный отчет о каждом дне, который вы заставили меня прожить в этом аду. Я расскажу не только про придурка режиссера, скупердяя продюсера и беспомощную группу, которая не способна отснять даже свадьбу на любительскую камеру, не то что многомиллионный проект, но и про звезду, про этого засранца, который не умеет двух слов написать, разве что подписаться под контрактом! Я взыщу с вас за намеренное введение меня в заблуждение и не позволю от моего имени даже собачий ошейник выбрать!»

Они потом рассказывали, что Мэгги так грохнула дверью, что чуть не обрушила все стеклянное здание на Сенчури-бульвар. Агентство, естественно, протестовало против таких обвинений на свой счет и вовлекло в тяжбу своих адвокатов. Профессиональные издания гудели слухами о возбужденных судебных исках за нарушение условий контракта. Но внезапно шум стих, скандал улегся как не бывало. Агентство поместило в прессе краткое извещение, что прекращает представлять интересы мисс Кендал в связи с творческими разногласиями.

На самом деле причина была совершенно другая и обнаружилась она благодаря усилиям человека, который отныне стал постоянным агентом Мэгги. Это был двадцатидевятилетний юрист по имени Уильям Дж. Бартлет. Он был уроженцем здешних мест, что крайне редко встречается в Голливуде. Окончив университет в Беркли, он поступил в Гарвардскую юридическую школу. Получив диплом, молодой человек устроился в агентстве, которое вскоре стало самым престижным в Голливуде. Ему прочили блестящее будущее. Когда Мэгги Кендал подобно библейскому Самсону рушила храм киноиндустрии, в котором располагалось ее бывшее агентство, босс Бартлета — один из трех компаньонов фирмы — велел ему отправиться на место и определить масштабы разрушений.

— Но осторожненько, ладно? С Мэгги Кендал непросто иметь дело, как и с Кэти Хепберн. Все равно мне хочется занести ее в наш список ожидания, так что давай подключай обаяние и всякое такое, чем ты усмиряешь наших дам, когда они являются сюда, извергая дым и пламя. Если тебе удастся ее заарканить, получишь вознаграждение.

Барт по опыту знал, что не следует входить в клетку со львом, не зная, насколько он голоден, и потому прежде всего решил узнать, каковы аппетиты Мэгги Кендал. Он нашел в своем агентстве несколько толстых папок с материалами о ней, что свидетельствовало о давнем желании руководства видеть ее в числе своих клиентов.

Прочитав все вырезки, он провел опрос среди знавших ее людей.

— Мэгги Кендал? — переспросил режиссер. — Сложная натура, великая актриса, но с ней очень, очень нелегко. Она приходит на площадку со своим представлением о том, как играть, у нее уже все продумано до мелочей. Приходится бороться. Если тебе с самого начала не удастся утвердить свою власть, все пропало. Она тебя подомнет. Но если ты устоишь, из нее можно выжать гениальную игру…

— Мэгги Кендал? — прищурилась актриса. — Хитрющая особа, умеет втереть очки. Одна треть таланта и две — самомнения. Неудивительно, что она одна живет. С ней дольше пяти минут невозможно пробыть. И между прочим, все эти разговоры насчет ее необычайного диапазона — туфта. Она всегда играет самое себя!

— Мэгги Кендал! — метал громы актер. — Мужененавистница, телка самовлюбленная! Мэгги Кендал, мать ее растак! Играет баб эдаких независимых, и сама такая же, подметки на ходу режет, так и смотрит, чтобы картину у тебя оттяпать. Если вовремя ей мозги не вправишь — обставит и глазом не моргнет. А в жизни телка никудышная.

— Мэгги Кендал! — воскликнул сценарист, и лицо его озарилось. — Это актриса, которая облекает плотью твои грезы, оживляет твои мечты. Оба своих «Оскара» я получил благодаря ей. Она словно доктор Франкенштейн вдохнула в мои сценарии жизнь.

— Хищница, — безапелляционно заявил репортер светской хроники. — Глотает все, что может предложить Голливуд, и ничего не дает взамен. Не хочет давать интервью, не посещает вечеринок; сама никогда ничего подобного не устраивает. Если бы здесь все были такие, мне пришлось бы зубы положить на полку!

Ну что ж, заключил Барт, это уже кое-что. Однако, какой бы она рассамостоятельной ни была, без агента ей не обойтись. Ни одна звезда не обговаривает условия контракта сама. Все предпочитают отстегивать десять процентов за эту грязную работенку кому-нибудь другому. А кроме контрактов, есть еще малоинтересная деятельность по созданию репутации и деликатная политика расстройства чужих договоренностей.

Перед ним стояла важная задача — выяснить, какой агент требовался Мэгги Кендал, а этом было возможно только при личной встрече.

Ранним, но ярким и солнечным калифорнийским утром он проехал по извилистой, обсаженной с обеих сторон кустами жасмина и бугенвиля дороге и нашел в конце затененного пальмами и кипарисами тупика узкую калитку в некрашеном тесовом заборе.

— Она сидит в своей норке, — сказал ему сотрудник студии, кое-чем обязанный Барту и потому хоть и неохотно, но сообщивший ему ее адрес. — Лучше не звони, а напиши с просьбой принять тебя. Она помешана на неприкосновенности своей частной жизни и не очень добра к незваным визитерам.

Но Барт решил предпринять неожиданную атаку и взять противника врасплох.

Он припарковал машину в тени высокого кипариса, вышел и огляделся. Это был оазис тишины. Дом стоял у подножия холма, далеко от других. В этом были своих плюсы и свои минусы. Подойдя к калитке, Барт понял, что Мэгги подразумевала под неприкосновенностью частной жизни — тут не было ни таблички с именем, ни номера, ни кнопки звонка.

Распахнув калитку, он очутился в дивном саду, наполненном пеньем птиц и журчаньем воды. Пройдя по гравиевой дорожке, он обогнул фонтан, осыпавший его мелким бисером брызг. Откуда-то из-под ног выскочила белка, вскочила на ближайшее дерево и исчезла в густой листве. Свернув по дорожке, Барт оказался возле дома, точнее, возле двух домов, соединенных крытым переходом, похожим на оранжерею. Дома были длинные, низкие, опоясанные широкими лоджиями, в духе Средиземноморья. Атмосфера дома и сада ничуть не напоминала обитель кинозвезды; Барт почувствовал неловкость — сюда и впрямь неприлично являться незваным.

Он добирался сюда не более получаса, но, казалось, попал за тридевять земель от центра цивилизации, каким обитатели Голливуда мнили свой город. Подойдя к дому, он остановился и прислушался. Слышно было только птиц и фонтан.

Когда дверь отворила сама хозяйка, он даже не удивился. Это вполне соответствовало тому, что он о ней слышал. Поразила его она сама. Она была очень похожа на себя экранную, только еще лучше. Пламенеющая корона волос была небрежно перевязана лентой и открывала безупречную лепку лица. Чистая, без признаков косметики кожа была удивительно нежна и будто светилась изнутри. Ни следа помады на изящно очерченных губах, никакой туши на густых ресницах, обрамляющих золотистые глаза. Такие были у сибирского тигра, которого он видел в зоопарке Сан-Диего. Она оказалась неожиданно статной — настоящая зрелая женщина, ничуть не похожая на высушенных широкоплечих и узкобедрых девиц. На ней были вытертые брюки цвета хаки и видавшие виды туфли. В одной руке она держала чашку кофе, другой опиралась на дверь. Секунд десять они молча глядели друг на друга.

Ее взгляд пронзил его, как сверлом.

Она заговорила ледяным тоном с причудливой британской интонацией и соответствующим акцентом.

— Кто вы такой и что тут делаете?

— Доброе утро, мисс Кендал. — Он собрал в кулак всю свою волю и обаяние. — Меня зовут Бартлет, Уильям Дж. Бартлет, в просторечии Барт. Я агент.

Визитная карточка была у него наготове, но он не стал ее показывать. Увидев ее, он понял, что эта женщина нужна ему как никто на свете.

Она смерила его взглядом, в котором по-прежнему не было ни капли тепла. Он не спасовал.

— А вы ранняя пташка, — сказала она, приподняв бровь и нисколько не смягчив тон.

Дверь она, однако, не захлопнула. Это вселило в него надежду.

— Кто рано встает, тому Бог подает.

Она рассмеялась. Голова ее откинулась, он увидел длинную изумительной красоты шею.

— Кого же вы представляете? — спросила она.

— Себя самого.

— Видно, так оно и есть. Потому что я о вас ничего не слыхала.

— Мы восполним этот пробел, если вы подарите мне пять минут.

— Я смотрю, вам нечего особо рассказывать.

— Я быстро говорю, — с ложным смирением ответил он.

Он заметил, что ей стало интересно, и широко улыбнулся. Он даже мог поклясться, что в ее глазах мелькнул огонек. Она, видимо, быстро принимала решения.

— Входите, — пригласила она. — И дерзайте.

— Вы здорово сыгрались бы с Клинтом Иствудом, — выдавил наконец Барт первый комплимент.

— Если я вас найму, вы, надеюсь, организуете нам дуэт, — бросила она через плечо, предоставив ему закрыть дверь.

— Пока что у меня есть другое предложение, — сказал он, входя следом за ней в просторную, освещенную солнцем гостиную. — Вы запросто впускаете в свой дом, который стоит черт знает в какой глуши, совершенно незнакомого человека. А что, если я никакой не агент, а бандит? Вы живете на Голливудских холмах. Полиция доберется сюда не раньше, чем через двадцать минут. За это время вас могут много раз прикончить. В Беверли-Хиллз полиция гарантирует выезд через четыре минуты.

— У меня нет ни малейшего желания переселяться в Беверли-Хиллз.

— Тогда я предлагаю вам установить современное охранное устройство в саду и по забору. Есть такое агентство, называется «Вооруженный отпор», они гарантируют, что будут на месте через три минуты… Мы живем в опасное время, и вы совершенно не защищены.

— Все, что нужно, это повесить на воротах табличку: «Оставь надежду всяк сюда входящий», — проворчала сидевшая на диване блондинка. Худощавая, не первой молодости, но элегантная, она ловко орудовала стилетом, как Джек Потрошитель расправляясь с грудой лежащей перед ней корреспонденции.

— Он тебе кажется опасным, Конни? — обратилась к ней Мэгги.

На Барта устремилась пара светло-зеленых цепких глаз. Его откровенно изучали.

— В каком смысле? — иронично переспросила блондинка и добавила: — Кофе хотите?

— С удовольствием. Черный, без сахара.

Барт сел в глубокое кресло, обитое серой с розовым тканью, и осмотрелся. Комната была уютная и без всяких претензий. Глубокие кресла, мягкие подушки, толстые ковры. На стенах цвета зрелого персика картины Эдварда Хоппера и Джорджии О'Кифф. В китайских вазах — их тут было с полдюжины — свежие цветы. За окнами зеленел сад.

— Конни, это Уильям Дж. Бартлет, в просторечии Барт. Мистер Бартлет, это Конни Кавано, моя правая рука.

Конни подала ему чашку кофе.

— А теперь поведайте нам, пожалуйста, с чего вы вдруг решили, что мне следует сделать вас своей левой рукой. Но прежде чем вы ответите, я должна предупредить вас о том, чего я ни за что не буду делать. Я никогда не стану сниматься в таких фильмах, как «Приключения Посейдона» или «Ад в поднебесье». Но я с удовольствием буду играть с Полом Ньюменом или Стивом Маккуином. Я не снимаюсь в вестернах, не играю преданных жен и любящих матерей. И никогда не играю вторую скрипку. Мое имя всегда идет перед названием фильма. Я настаиваю на том, чтобы в моих картинах был четко прописан сюжет, крепкая фабула и яркие эпизоды. Я не отказываюсь изображать стерву, но это должен быть жизненный персонаж. Я снимусь в комедии, если это будет нечто в духе Джо Манкевича, с тонким юмором, а не с мордобоем. Эпические полотна абсолютно исключаются. Ну как, достаточно для знакомства?

— Сквозь частокол препятствий, которым вы себя огородили, вполне можно протиснуться, — пробормотал он, отхлебывая кофе.

— И я не потерплю, чтобы меня использовали как пешку, как это позволили себе мои прежние агенты, которые втянули меня в эту африканскую авантюру. Вы скоро поймете, что я ценю честность и терпеть не могу беззастенчивых стяжателей, которые умеют только брать. А теперь… — Она откинулась в кресле и подобрала под себя ноги. — Теперь скажите, что вы можете сделать для меня.

Барт набрал в легкие побольше воздуха.

— Если позволите, я начну с того, что выложу вам всю подноготную об этой самой африканской авантюре, как вы выразились.

— Подноготную?

— Да, в доказательство моей доброй воли.

— Будьте любезны.

— Дело в том, что я не только агент, но и юрист… — начал он.

— В одном флаконе, — вставила Конни.

— … я довольно подозрителен…

— Просто мужчина моей мечты, — опять встряла Конни.

— … и к тому же у меня налаженные связи.

— Надо думать, — снова прервала его Конни. — Все-таки в Голливуде живем. Тут половина населения кормится тем, что продает информацию другой половине.

Но Барта было не так легко сбить с толку.

— Начать с того, что ваше прежнее агентство на семьдесят пять процентов финансировало эту африканскую аферу. Имя Джорджа Штольца они использовали в качестве приманки для вас. Они вовсе не собирались давать ему постановку. И в контракте специально предусматривалась лазейка, чтобы он мог безболезненно выйти из игры. Вместо него взяли пешку, который готов был работать практически за так и делать что велят, то есть действовать по указке продюсера, между прочим, мужа сестры главы вашего агентства. Ваш партнер получил от них приличный аванс и, соответственно, вынужден был его отрабатывать. Такие вот дела.

На мой взгляд, у вас есть все основания вчинить им иск за мошенничество, но когда они сообразят, что вы в курсе их махинаций, постараются спустить дело на тормозах и не будут вас задевать. Им невыгодно раскрывать карты, иначе они могут лишиться многих клиентов.

Женщины переглянулись, потом перевели взгляды на Барта.

— Вот бы им что экранизировать. Захватывающая история, — сказала Конни.

Барт опять почувствовал, как пристально его изучают. Глаза Мэгги шарили по нему, и он почти физически ощущал на себе прикосновение ее взгляда. Кровь в висках забурлила, ему пришлось напрячься, чтобы взять себя в руки.

— Где вы получили диплом? — наконец спросила она, прервав затянувшееся молчание.

— В Гарварде, в 1975-м. С отличием.

— Мало того, что красавец, еще и умница, — съязвила Конни. — И что вас заставляет при таких достоинствах ввязываться в этот братоубийственный бизнес?

— У меня твердая рука, — ответил Барт.

Мэгги и Конни вновь переглянулись, Барт заметил, как Конни едва заметно кивнула. Они как сиамские близнецы, подумал Барт.

— У вас есть свое агентство? — спросила Мэгги.

— Теперь да.

— Но не постоянно?

— Нет… — Он решил идти ва-банк. — Я подумываю о создании собственной конторы. Вы были бы идеальной клиенткой для моего старта.

— И куда же вы с него рванете? — поинтересовалась Конни.

— Скажите, где и как вы осваивали ваше дело, — спросила Мэгги, не выслушав ответа, — и с кем работали?

Он перечислил имена своих клиентов, назвал некоторые сделки, которые заключил сперва под эгидой руководства, потом самостоятельно, заручившись собственным кругом клиентуры. Когда он замолчал, женщины вновь переглянулись и Конни, обращаясь к Мэгги, сказала:

— Ну что мы теряем? Он знает, почему ты рассталась со своими агентами, и знает, чего не следует делать. Можно дать ему возможность показать, на что он способен. Кроме того, ты знаешь мое пристрастие к высоким блондинам с широкими плечами…

Барту страстно хотелось услышать, что обо всем этом думает Мэгги. Она вновь устремила на него изучающий взгляд, и он усилием воли заставил себя оставаться спокойным.

Наконец она заговорила:

— Я терпеть не могу вникать в то, что напечатано в контрактах мелким шрифтом. За тем мне и нужен агент — чтобы прочитать и разъяснить мне каждое слово, прежде чем я подпишу бумагу. Ваше юридическое образование очень кстати. Агент и юрист в одном флаконе, как удачно пошутила моя подруга. Я привыкла доверять первому впечатлению, а вы произвели на меня сразу благоприятное впечатление. Похоже, что вы знаете свое дело и уже имели дело с довольно значительными лицами. А посему не вижу причин отказывать вам в удовольствии иметь дело со мной.

Дай мне только шанс, подумал Барт.

— Время, а также конкретные дела покажут, насколько правильное решение я приняла. Если я увижу, что вы не соответствуете моим требованиям, вы будете об этом извещены. Давайте-ка пока заключим соглашение с испытательным сроком на три месяца.

— Подходяще, — согласился Барт, изо всех сил пытаясь скрыть свое ликование. Через три месяца им ни за что не удастся его отсюда выкурить. Даже слезоточивым газом.

— Когда сможете приступить?

— Прямо сейчас.


— Ну что ж, — заметила Конни, возвращаясь в гостиную, проводив гостя. — Это был довольно приятный сюрприз. Ты видела эти плечи? А глаза!

— Ты права, — согласилась Мэгги. — Все агентства в Голливуде наперебой искали ко мне ход — и звонили, и цветы присылали, и на банкеты приглашали… И только он единственный додумался показать товар лицом.

Зеленые глаза Конни мечтательно затуманились.

— Надо же, какая птичка к нам залетела… Эх, скинуть бы мне лет пятнадцать…

— С каких пор ты стала придавать значение возрасту?

— Ах, так вот, значит, почему ты его сюда впустила!


Впустила, потому что сразу почувствовала в нем нечто притягательное. Возможно, это была его внушающая доверие надежность. Пленила ее и холодная быстрая расчетливость. И то, что за каждым его словом ощущались глубокое знание и опыт. Насторожила же явная самоуверенность. От столкновения с ее собственной тщательно лелеемой самостоятельносЧтью от этого возникла вольтова дуга.

Мэгги всегда, даже теперь, была начеку, чутко реагируя на угрозу, которую представляли собой мужчина. При малейшем проблеске корысти с их стороны у нее безотказно срабатывал инстинкт самосохранения. К слухам на свой счет она относилась равнодушно. Раз или два ее видели на премьере с каким-то кавалером, которого тут же записала в любовники. Если это их радует, думала она, Бог с ними. А вообще голливудский свет постепенно смирился с тем, что она ведет одинокую жизнь, списав на причуду. В конце концов, Грета Гарбо тоже жила одна. Хотя и имела любовников. Обоего пола.

Секс — вторая после кино индустрия Голливуда. Если бы Мэгги каждую ночь спала с разными мужчинами, все бы вздохнули с облегчением: «Ну что ж, не она первая, не она последняя…»

Она же этого не делала. И тем безумно интриговала всех и каждого. Только общеизвестный факт стоЧпроцентной гетерогенности Конни помешал зачислить Мэгги в лесбиянки, хотя поначалу такие попытки предпринимались. С годами обращенное на нее пристальное внимание ослабло, хотя, когда утихал один слух, невесть откуда рождался новый. Так лесбиянка она или нет? Фригидная? Может, у нее с давних пор имеется тайный любовник? Конечно, она выходила замуж, так ведь за Сола Мелчора! Старикана. Да и тот помер восемь лет назад.

Ах, как зажглись бы кое у кого глазенки, узнав, что Уильям Дж. Бартлет пробудил Мэгги от летаргического сна в тот самый миг, как они впервые встретились взглядами. В то время, как ее ум производил трезвый анализ, внеЧзапно пробудившая чувственность откликнулась на зов мужской плоти этого высокого мускулистого краЧсавца, ей понравилось в нем все — густые белокурые волосы, квадратный подбородок, его загорелая кожа, белоснежные по-американски зубы, не говоря уж об обаятельной улыбке, обнажившей эти самые зубы, и бархатном баритоне, от которого у нее мурашки по спине побежали.

Правда, уже через секунду ее выдрессированный инстинкт исправил сбой и немедленно включился в действие. Да и как же иначе! Она слишком долго и тяжело боролась за то, чего достигла, наладила жизнь, которая устраивала ее до мелочей. Нельзя же все это ставить на карту ради какого-то смазливого пришельца. Уж слишком велик риск. Поэтому Барту быстро дали понять, чтобы он не заблуждался. Мэгги нутром чуяла, где надо гасить искру, чтобы не разгорелось пламя. Почувствовав, что противник повержен — в его глазах мелькнула растерянность, — она принялась теснить его линию обороны, пока не одержала полной победы. В своей независимой жизни Мэгги достигла состояния вымечтанной благодати, и, даже допустив на мгновение взаимное притяжение между ней и Уильямом Дж. Бартлетом, не могла позволить ему взять над собой верх.

Поэтому она демонстрировала подчеркнуто деловой интерес, задавала лишь вопросы, касавшиеся его профессиональных качеств, ни на секунду не отступая с позиции «той, кому следует повиноваться». Было бы глупо, доказывала она сама себе, отказаться от его услуг, не попробовав его в деле. Он пять лет проработал в респектабельнейшей голливудской фирме. Хороша бы она была, если бы, дав ему от ворот поворот, она через некоторое время убедилась бы, что он один из лучших людей в своей профессии!


Барт отъехал от дома Мэгги Кендал в превосходном настроении. Выгорело! Он выследил рыбку и подцепил ее на крючок. Теперь у него будет свое агентство, а первой клиенткой станет Мэгги Кендал — одна из самых высокооплачиваемых голливудских звезд. Дорога открыта!

Барт подъехал к дому в Малибу, где жил вместе с Меллисой Кей, фотомоделью, которую подклеил на одной вечеринке. Ее обхаживали несколько студий, но Мелисса не имела ни малейшего желания становиться актрисой. И слава Богу, потому что таланта у нее не было ни на грош. Ее желания были просты — выйти замуж и рожать детей. Ничего такого в планы самого Барта не входило. Во всяком случае, в ближайшем будущем. Ему ведь только двадцать девять. Может, годам к тридцати пяти…

Когда он рассказал ей, какую большую рыбу ему удалось зацепить, Мелисса завизжала от восторга, и они отпраздновали это событие обедом в ресторане «Спаго» и сексом в джакузи. Но позже, ночью, когда Мелисса, сладко посапывая и чему-то по-детски улыбаясь во сне, лежала рядом с ним, Барт вдруг отчетливо вспомнил то захватившее дух ощущение узнавания, которое — он готов был в этом поклясться — испытала и Мэгги при их первой встрече. Несмотря на то, что она держала официальный деловой тон и подчеркивала дистанцию. Если бы она подала ему хоть малейший знак, он ни секунды бы не сомневался. Не такой он человек, чтобы топтаться на старте. Но никаких знаков она ему не подала. Почему же тогда мысли о Мэгги Кендал не дают ему уснуть?

Сколько таких тайных и явных сигналов получал он от женщин, которые реагировали на его тайный или явный призыв! Он готов был поклясться еще и в том, что Мэгги Кендал не только отозвалась, она распахнула перед ним дверь. Только когда он перешагнул порог, ее не оказалось дома.


Однако поработав с ней, он обнаружил, что Мэгги вслушивалась в сигналы совершенно иного рода. Никто и никогда не мог увлечь ее за собой. Она всегда слушала только себя и поступала по-своему. А свойство ее властной натуры было таково, что никому не приходило в голову спросить, права она или нет.

Начать с того, что на самом деле существовало две Мэгги Кендал. Суперзвезда, за образом которой она тщательно и ревностно следила, который беспрестанно шлифовала, доводя до невозможного совершенства, идя на все, чтобы не дать захиреть легенде о ней. И еще была женщина, упорно не желавшая «оголливудиться». Не для нее были все эти обеды, на которые приглашали гостей по строго отредактированному списку, компании, собирающиеся на коктейль у бассейнов, принадлежащих то какому-нибудь продюсеру, то суперагенту, то модному режиссеру. Правда, она всегда посещала премьеры собственных фильмов, щедро расточая вокруг аромат какой-то иной жизни, поражая видом драгоценных мехов и камней, но никогда не ходила на чужие премьеры, за исключением тех, в которых был занят кто-нибудь из ее близких друзей.

Но таких было немного, Барт вскоре убедился, что люди ей не нужны, и когда Конни, гораздо более общительная и компанейская, принимала гостей, Мэгги просто делала ей уступку, выходя в гостиную, а чаще всего просто закрывала наглухо дверь между старым и новым домом.

Когда она закрывала эту дверь, это означало своего рода предупреждение: НЕ ВХОДИТЬ!

Вообще очень немногие переступали порог «маленького дома», как окрестил его Барт. По голливудским стандартам, в такой конурке полагалось жить не хозяйке, а горничной-мексиканке.

Мэгги — светская дама, носила туалеты от Валентино, бриллианты и русские соболя. Мэгги домашняя предпочитала затертые хаки и футболки. Мэгги светская пользовалась контактными линзами. Мэгги домашняя надевала очки — она была близорука и без них не могла прочесть ни строчки.

Интервью, которые она соглашалась давать, всегда носили деловой характер и были приурочены к выходу на экран ее очередного фильма. Во время съемок в девять вечера Мэгги уже была в постели. Впрочем, для Барта, выросшего в киношной среде, тут ничего удивите