Book: Тёмный рыцарь



Тёмный рыцарь

Пол Догерти

Тёмный рыцарь

Тамплиеры – 2

Тёмный рыцарь

Автор: Доуэрти Пол

Название: Тёмный рыцарь

Издательство: Книжный клуб "Клуб семейного досуга"

Год: 2011

Формат: fb2

ISBN 978-5-9910-1358-1, 978-966-14-1019-9, 978-0-7553-5454-2

Аннотация

Начало XII века. Иерусалим захлестнула череда жутких убийств. В числе жертв высокопоставленные особы, ритуально умерщвленные женщины и тамплиеры. Молодой рыцарь Храма Эдмунд де Пейен просто обязан узнать правду, ведь подозрение падает на его побратима и возлюбленную… А что, если угроза исходит из самого ордена?

Пол Догерти

«Тёмный рыцарь»

Памяти нашей любимой, замечательной мамы

Кэтлин Элизабет Кенни.

Кармел, Бриджид, Шивон, Розалин, Майкл и Кэтлин.

Это счастье, что ты была нашей мамой.

Покойся с миром.

Царствие тебе Небесное!

Предисловие

С легкой руки Дэна Брауна рыцари-тамплиеры стали за последние годы героями множества книг и фильмов. Сюжеты этих произведений, как правило, имеют мало общего с историей Ордена рыцарей Храма, да и с историей вообще. Книга, которую вы держите в своих руках, является приятным исключением из этого правила. Ее автор — профессиональный историк, и действие романа разворачивается на фоне реальных событий середины XII века. Убедительные описания позволяют читателю испытать «эффект присутствия» сначала в захваченной крестоносцами Палестине, а затем в Англии, погрузившейся в пучину долгой, ожесточенной гражданской войны. Почти воочию мы видим пестрые базары Иерусалима и Триполи, узкие улочки и жутковатые пустыри Лондона, неприступную крепость исламской секты низаритов (европейцы называли их ассасинами) в горах Сирии и заброшенные усадьбы среди болот и густых лесов Восточной Англии.

В романе действуют исторические личности: английский король Стефан и его соперник Генрих Анжуйский — будущий основатель династии Плантагенетов; вожди крестоносцев: иерусалимский король Балдуин III, граф Раймунд, Великие магистры Ордена тамплиеров… Но роман — не труд ученого: главные роли в нем играют персонажи, созданные фантазией автора. Это они окунаются в водоворот приключений и странствий, битв под палящим солнцем Палестины и поединков с наемными убийцами в притонах на берегу Темзы. Они — живые люди из плоти и крови, и характеры их обрисованы автором выпукло и ярко: Пол Догерти не зря входит в десятку лучших писателей современной Англии.

Таким образом, роман относится скорее к историко-приключенческому жанру, но в нем силен — как и в большинстве книг этого автора — элемент детектива: поиски и разоблачение рыцаря-отступника, чье увлечение черной магией поставило под серьезный удар репутацию ордена. Понятие «черная магия» в данном случае не должно ассоциироваться ни с мистикой, ни с канонами фэнтези. Речь идет о вполне реальных случаях поклонения сатане, не столь уж редких в Средние века и связанных с кровавыми обрядами. Тем более что в данном случае «магия» тесно переплетается с политикой и проявляется во вполне прозаических покушениях на жизнь короля, его наследников и ближайших советников, открывая путь к смене династии. Вероятно, поэтому «Темный рыцарь» в некоторых странах рекламируется как «детективный» роман, хотя нам такое определение представляется упрощенным.

Пол Догерти — автор более чем 30 романов, объединенных в несколько циклов. Но каждая книга цикла обычно самостоятельна, а объединяющим фактором являются герой или тема. В данном случае — Орден тамплиеров. В книге «Крестоносец. За Гроб Господень» рассказывалось о Первом крестовом походе, взятии Иерусалима и участии в этих событиях реального рыцаря Гуго де Пейна и его друзей — будущих основателей Ордена рыцарей Храма. Действие «Темного рыцаря» происходит спустя 55 лет, и центральный персонаж, Эдмунд де Пейн, внучатый племянник Гуго — уже вымышленная личность. Главная же задача автора историка — показать постепенную трансформацию ордена: из малочисленного «бедного братства», ставившего своей целью помощь христианским паломникам в Святую землю, он постепенно превратился в крупнейшего банкира и богатейшего землевладельца Европы, тесно связанного с интригами королевских дворов и окружившего свою деятельность непроницаемой завесой тайны. Так были посеяны семена его падения, свершившегося в начале XIV века.

Но это — вывод после прочтения книги, а сама она написана увлекательно, легким языком, насыщена действием и, право же, заслуживает внимания не только английского, но и нашего отечественного читателя.

Пол Догерти продолжит свой цикл романов о рыцарях Храма новой книгой, которая скоро увидит свет — «Lionheart Templar», эпическим повествованием о кровавых событиях Третьего крестового похода.

Историческая справка

К 1152 г. крупные феодалы-франки удерживали в своих руках «заморскую территорию» (Палестину) уже более пятидесяти лет — с тех пор, как вожди Первого крестового похода приступом взяли стены Иерусалима и овладели Святым городом. За минувшие годы франки превратили город в аванпост Запада. Знать выбрала очередным королем Балдуина III, а сама занялась дележом владений в Палестине: каждый барон стремился растолкать соперников, захватить побольше селений, городов и морских портов. Возросло и влияние Ордена тамплиеров, основанного Гуго де Пейном в первое же десятилетие по взятии Иерусалима. Теперь орден действовал во многих странах, люди знатные и благочестивые ему покровительствовали, папский престол его благословил; тамплиеры превратились в ударный отряд западного христианства. В Иерусалиме они имели свой замок, где были неподвластны королю, и продолжали расширять свое влияние, захватывая замки и крепости по всей Палестине либо возводя новые. Орден неуклонно разрастался, пуская корни во всех европейских странах: Франции, Англии, Германии, Испании… В тамплиерах воплощался идеал западного рыцаря — паладина, который сражался из любви к Христу и во имя защиты Святой матери-церкви.

Кроме всего прочего тамплиерам удалось накопить несметные сокровища, и это сочетание богатства, силы и высокого положения в обществе побуждало их плести интриги и вступать в соглашения с могущественными владыками, ибо орден постоянно стремился укрепиться и расшириться более прежнего. Есть мнение, что Гуго де Пейн лично побывал в Англии и увидел, что в этой стране имеются широкие возможности для дальнейшего укрепления позиций его ордена. К 1150 г. тамплиеры учредили свою конгрегацию в Лондоне, а их хорошо защищенные поместья появились на всей территории королевства. Вместе с тем расширение ордена привело к тому, что его преуспевающие Великие магистры отчаянно нуждались в притоке все новых и новых рыцарей, а Орден рыцарей Храма был привлекательным не только для романтиков и людей, чистых помыслами, но и для тех, у кого были веские причины скрывать свое прошлое.

В Англии последних было много, как ни в одной другой стране. В результате норманнского вторжения 1066 г. в стране возникла военная верхушка, единственной целью которой было накопление земель и других богатств. Норманнское влияние уже ощущалось на приграничных землях Уэльса и Шотландии, а ввиду непрекращающегося соперничества между норманнскими военными вождями возникла настоятельная необходимость, чтобы король Англии был не только сильным правителем, но и первейшим среди воинов. Вильгельм Завоеватель и два его сына, Вильгельм Рыжий и Генрих I, достойно справлялись с этими задачами. Но после того как Генрих умер, не оставив наследника мужского пола (его сын Вильям утонул при кораблекрушении в 1120 г.), за корону Англии разгорелась яростная борьба между Матильдой, дочерью Генриха, и ее кузеном Стефаном, графом де Блуа. Англия погрузилась в пучину гражданской войны — столь ожесточенной и безжалостной, что простые люди утверждали, будто Бог и все его святые в те времена уснули и ничего не видели. Обе стороны принимали в свои ряды как гнуснейших наемников из дальних стран, так и самых бесчестных рыцарей из различных областей самой Англии; те же стремились только к грабежу, и в этом стремлении они не знали пощады. Война длилась с 1135 по 1154 г. и разгорелась с еще большей яростью, порождая страшные бесчинства, когда сын Матильды, Генрих Плантагенет, продолжил дело матери, преисполнившись решимости добиться короны во что бы то ни стало. Противники его всячески изворачивались, добиваясь максимальных выгод для себя, хотя втайне и признавали, что положить конец войне и обеспечить длительный мир возможно, лишь целиком истребив приверженцев одной из сторон…

Заголовки всех глав Части первой представляют собой выдержки из хроники Вильгельма Тирского «История деяний в заморских землях». Заголовки в Части второй взяты из хроники «Gesta Stefani» («Деяния Стефана»). Послесловие автора содержит точные исторические данные о многих событиях, описанных в романе.

Основные исторические персонажи

ПАЛЕСТИНА

Балдуин III — король Иерусалимский.

Раймунд — граф Триполи.

Мелисанда — супруга графа Раймунда.

ЦЕРКОВЬ

Евгений III — Папа, епископ Римский.

Теодор [1] — архиепископ Кентерберийский.

Генрих Мюрдак — архиепископ Йоркский, горячий сторонник короля Стефана.

Фома Беккет — клирик, королевский секретарь; впоследствии архиепископ Кентерберийский.

Бернар Клервоский — один из столпов цистерцианского ордена; влиятельный политик европейского масштаба и проповедник; оказал большую поддержку молодому Ордену тамплиеров.

АНГЛИЯ

Вильгельм Завоеватель — король Англии в 1066–1087 гг.

Вильгельм II Рыжий — сын Завоевателя, король Англии в 1087–1100 гг.; загадочно погиб на охоте в Нью-Форесте.

Генрих I — брат Вильгельма Рыжего; король Англии в 1100–1135 гг.

Принц Вильям — сын и наследник Генриха; погиб в море, когда перевернулся и затонул его «Белый корабль».

Матильда — дочь Генриха, императрица; была замужем сначала за императором Священной Римской империи Генрихом, затем за Жоффруа, графом Анжуйским.

Стефан Блуаский — внук Завоевателя по линии дочери Аделы; король Англии в 1135–1154 гг.

Евстахий — сын и наследник Стефана.

Вильям Второй — сын Стефана.

Генрих Плантагенет, граф Анжуйский — сын императрицы Матильды, в силу этого притязавший на корону Англии; король Англии в 1154–1189 гг., основатель династии Плантагенетов.

Жоффруа де Мандевиль — граф Эссекский; одна из ведущих фигур гражданской войны, пал в битве; некоторые хронисты изображают его весьма зловещей личностью.

Симон де Санлис — граф Нортгемптон, один из самых верных сторонников короля Стефана.

ТАМПЛИЕРЫ

Гуго де Пейн — основатель Ордена рыцарей Храма (тамплиеров).

Бертран [2]де Тремеле — Великий магистр Ордена тамплиеров в 1152–1153 гг.

Андре де Монбар — Великий магистр Ордена тамплиеров в 1153–1156 гг.

Жак де Моле — последний Великий магистр Ордена тамплиеров; казнен королем Франции Филиппом IV в 1313 г.[3]

Босо де Байосис — предположительно магистр Ордена в Англии, ок. 1153 г.

ФРАНЦИЯ

Филипп IV Красивый — король Франции, из династии Капетингов, ум. в 1314 г.; инициатор уничтожения Ордена тамплиеров в 1307–1313 гг.

ШОТЛАНДИЯ

Роберт Брюс — король Шотландии; отразил нашествия английских войск при Эдуарде I и Эдуарде II; предоставил убежище тамплиерам после роспуска ордена.

Пролог

АББАТСТВО МЕЛРОУЗ, ШОТЛАНДИЯ

ОСЕНЬ 1314 г

Монах поднял голову — над всем аббатством плыл колокольный звон. Готовились к погребению. Пели похоронные псалмы, вечерний ветерок разносил окрест грустный напев. Скоро снова раздастся величественный звон колоколов: если хоронят женщину — два удара, если мужчину — три, а если клирика — столько, сколько полагается ему по чину.

— «Отворялись ли для тебя врата смерти, и видел ли ты врата тени смертной?»[4]

Брат Бенедикт быстро обернулся и с удивлением увидел старуху. В черных как ночь вдовьих одеждах, она сидела в кресле с высокой спинкой рядом с его скромным ложем, занавешенным шторой из клетчатой ткани.

— Госпожа! — Молодой монах-бенедиктинец виновато улыбнулся. — Я отвлекся мыслями. Да и ожидал я тебя не ранее завтрашнего дня, в канун Праздника урожая.[5]

— А я прибыла сегодня. — Старуха крепче сжала резное навершие своего посоха. — Я внимательно изучила манускрипты. — Со вздохом она поднялась на ноги, глядя уже не на бенедиктинца, а на стрельчатое окно за его спиной. День угасал, бледный свет его постепенно мерк. Рядом с окном висело деревянное резное изображение Богородицы с младенцем Христом.

— Врата смерти? — шепотом переспросил Бенедикт. — Врата тени смертной?

— Это колдовство, брат мой! — тоже шепотом откликнулась старуха.

— Брат Гвибер, регент нашего хора, утверждает, будто встречал одного колдуна, и тот рассказывал ему о некоем монастыре, который ушел в землю, а на Пасху восстал, подобно Христу.

— Нет, не то, — старуха отрицательно покачала головой. Она побарабанила пальцами по крышке сундука с рукописями, потом подошла к монаху, сидевшему на привычном месте писца. — Брат Бенедикт!

Ухватившись за подлокотник кресла, она вперила суровый взгляд в юного монаха.

— Ты пишешь по просьбе моей и его величества Роберта де Брюса, короля Шотландии, историю нашего ордена, историю рыцарей Храма, так ведь?

Голубые глаза, сверлившие монаха, пылали фанатизмом, который сжигал ее, словно пламя костра.

— Нашего ордена, — повторила она, — Ордена тамплиеров, основанного нашим великим предком, праведным Гуго де Пейном, а ныне разрушенного Филиппом Каменное Сердце, королем Франции. Он сжег Жака де Моле на островке посреди Сены. Наш Великий магистр был привязан веревками и цепями к столбу, рядом с ним — Жоффруа де Шарне. И оба эти мужа, брат Бенедикт, до своей последней минуты твердо отрицали обвинения в занятиях черной магией, ведовством и колдовством, выдвинутые против них законниками короля Каменное Сердце. Оба свидетельствовали благочестие, праведность и невиновность рыцарей Храма. Да что говорить… — Она помолчала. — Позднее тайные приверженцы нашего ордена, пережившие подлую черную измену, муки пыток и весь ужас заключения в темнице, переплыли Сену и вопреки всему собрали священные обугленные останки этих бесстрашных воителей. Однако же, — старуха, гордо носившая родовое имя де Пейн, с силой сжала вырезанное из слоновой кости навершие посоха, — не все и не всегда были столь же невиновны. Здесь, на этих островах… — В этот момент голос изменил ей.

Юный монах взглянул на нее, ожидая продолжения.

— Госпожа, подобные дьявольские обвинения, часто выдвигаемые против тамплиеров, неизменно оказывались лживыми.

— Правда? — прошептала старуха. — Тогда слушай.

Наш орден был основан в Святой земле великим Гуго де Пейном. Орден получил благословение Бернара Клервоского, папы даровали ему привилегии, а мирские властители неизменно оказывали благоволение. Удивительно ли, что тамплиеры сделались богатыми и могущественными? Но, в конце концов, монах, мечты умирают, видения блекнут. Ab initio, то есть с самого начала, были в ордене те, кто всецело предался погоне за священными реликвиями и властью, которую сулило обладание ими. Хуже того, — прошипела она, — некоторые даже обратились к темным силам, к адским полчищам, заклинаниями призывая к себе демонов, окутанных пламенем преисподней. Они нанимали колдуний, и те собирали для них ядовитые травы Фессалии.[6] Они создали рассадник колдовства, они заразили наш орден подобно тому, как ядовитое дерево тис, пуская глубокие корни на кладбище, проникает в могилы, высасывает оттуда зловещие испарения, а затем заражает воздух. Именно так.

Старуха хлопнула ладонью по стопке рукописей, сложенных на плоской крышке окованного железом сундука.

— Брат, ознакомься с этим со всем тщанием. Вдумчиво. И пиши, как в прошлый раз: черпай факты из этих манускриптов, а нити повествования переплетай сам, веди рассказ от себя.

Она пересекла комнату, подошла к узкому стрельчатому окну, всмотрелась в дымку вечернего тумана, что плыл по равнине Мелроуз, как невесомая фата.

— Пусть прошлое воскреснет для тебя.

Голос ее зазвучал резко.

— Малиновки и соловьи недолго живут в клетке, как и сокрытая правда. Прочти все эти рукописи, брат, и ты увидишь, словно в волшебном хрустальном шаре или в пылающем сапфире, самого Князя тьмы, ярко освещенного отблесками адского пламени.



Часть 1

ТРИПОЛИ (СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ)

ОСЕНЬ 1152 ГОДА

Глава 1

ГРАФ РАЙМУНД БЫЛ СРАЖЕН У ГОРОДСКИХ ВОРОТ МЕЧАМИ АССАСИНОВ

— Неспокойные времена настали — времена провидцев, знамений и предостережений! Небеса с гневом взирают на нас, ибо мы сбились с пути истинного! Наши души, покрытые кровоточащими язвами, ковыляя и спотыкаясь, побредут в ад. И нет вокруг нас ничего, одни зияющие могилы с трупами сгнившими и гниющими. Пусть вода насыщает землю влагой. Небеса же сочатся кровью и взывают к правосудию Божию, да озарит оно все, словно молния! Грехи, содеянные во тьме затворенных палат, пройдут чередой на виду у всех по широким мостовым и просторным площадям адским, где неугасимо пылающий гнев Божий высвечивает черные тени дыбы, виселицы и пыточного колеса. Говорю вам: покайтесь! Иерусалим мы взяли, но с пути своего уклонились.

Проповедник, облаченный в грязные и смрадные звериные шкуры, воздел свой посох и указал им на безоблачное голубое небо, куполом накрывшее сияющий белизной город Триполи,[7] что раскинулся на берегу Средиземного моря.

— Покайтесь! — возопил он, в последний раз предпринимая попытку пробудить души своих слушателей. — Покайтесь, прежде, чем отворятся врата погибели и исторгнутся из них силы ада!

Эдмунд де Пейн, рыцарь Ордена тамплиеров, наклонился вбок, отчего заскрипело кожаное седло, и коснулся руки своего сотоварища из Англии, Филиппа Майеля.

— Испугался, Филипп? Страшишься того, что грядет?

На вытянутом, покрытом морщинами и потемневшем от солнца лице англичанина появилась ухмылка. Он запустил пятерню в длинные седеющие волосы до плеч, в беспорядке рассыпавшиеся по белому плащу, поскреб бороду и усы; в его карих глазах вспыхнул насмешливый огонек.

— У тебя, Эдмунд, мягкая душа, и много жестоких бурь предстоит ей пережить, прежде чем она очерствеет. Ты посмотри вокруг. Жизнь идет, как шла, ныне и присно и во веки веков,[8] — он грубовато рассмеялся, видя, как нахмурился Эдмунд от подобной насмешки над святыми словами.

Де Пейн тут же вспомнил, что, когда в последний раз получал отпущение грехов, твердо решил не впадать в грех гордыни и не загораться обидой. Он выдавил усмешку и кивнул, крепче сжимая поводья рукой в плотной рукавице. Они с Майелем медленно продвигались по Алеппской улице к городским воротам Триполи. Оба входили в свиту графа Раймунда, франкского правителя города, собравшегося в путь, дабы в Иерусалиме помириться с женой своею, Мелисандой, с которой жил он до этого какое-то время врозь. Де Пейн зажмурился, чтобы не видеть суеты толпившихся на улицах людей. По правде говоря, ему хотелось снова оказаться среди своих духовных братьев, воинов-монахов. Но все же он открыл глаза и метнул взгляд на Майеля: нет, не все братья — мечтатели, не всем являются видения святых. Да разве же не был Майель отлучен от Церкви книгой, колоколом и свечой[9] за убийство священника в городе Когишеле, на окутанном туманами Английском острове, на краю света?

— Cruciferi, a bas, a bas ![10] — Тон этого выкрика был презрительным, слова — провансальскими, а гортанный говор выдавал турка.

Крик вывел Эдмунда из задумчивости, и он увидел, что толпа напирает со всех сторон. Впереди прокладывали дорогу в людской толчее наемники-туркополы,[11] легковооруженные телохранители Раймунда, графа Триполийского; в лучах приближавшегося к зениту солнца ослепительно блестели пластины их панцирей. Эдмунд всматривался в лица прохожих слева, справа, но никто из них не посмел взглянуть ему в глаза. Выкрикнуть это оскорбление мог любой. У большинства мужчин головы венчали белые тюрбаны, нижняя половина лица была скрыта свободным концом тюрбана — защита от песчаного ветра из пустыни и от гудящих туч черных мух.

Де Пейна не отпускала тревога. Кругом столбами вилась пыль. Воздух был насыщен запахом верблюжьего и конского навоза. Со всех сторон пронзительно вопили торговцы, здесь, в Триполи, евреи и мусульмане, католики и православные, франки и турки поневоле перемешивались в толчее и давке темных узеньких переулков, шумных базаров, накаленных солнцем площадей. Триполи был перекрестком разных религий и культур, и спокойствие в городе поддерживал железный кулак старого графа, который ехал сейчас позади Эдмунда, окруженный свитой писцов и конных рыцарей. Над их головами утренний ветерок развевал роскошные стяги Раймунда — сине-желтые, с изображенными на них ливанскими кедрами.

— Не теряй спокойствия, тамплиер! — Могучий голос графа заставил де Пейна обернуться, изогнувшись в седле.

Рыцарь вежливо поклонился Раймунду и подумал, что зря не надел свой хауберк[12] и поножи. Кроме белого плаща тамплиера с вышитым красным крестом на нем были лишь легкие сапоги, стеганая поддевка и штаны. За спиной висел выпуклый щит, а на простом кожаном поясе — меч и кинжал в ножнах. Хватит ли этого для защиты, если подобные оскорбительные выкрики перейдут в боевую схватку? Де Пейн мотнул головой, стряхивая стекающие под длинными волосами капли пота. Он сложил руки в рукавицах вместе, зажав поводья между ними, и стал бормотать молитву тамплиеров: «Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam» .[13]

Ему нельзя забывать, что он всего лишь смиренный рыцарь Храма, который принес обет бедности, повиновения и целомудрия. Он дал клятву следовать всюду, куда поведет крест тамплиеров, безропотно повинуясь Великому магистру ордена, — поэтому-то они с Майелем и оказались здесь. Последние несколько месяцев они провели в гарнизоне Шатель-Блан, крепости рыцарей Храма, что к югу от Триполи. А затем им приказали сопровождать графа Раймунда в Иерусалим. Эдмунд был взволнован. С одной стороны, он радовался тому, что теперь над ним не довлеет жесткий распорядок крепости Шатель-Блан, ему не терпелось снова повидать Иерусалим, с другой стороны, он отчетливо понимал, почему выполнить этот приказ — его первейший долг. Он был связан клятвой. Орден тамплиеров и был создан ради того, чтобы охранять пути в заморских землях, в Палестине, в земле Господа нашего. По этой самой земле ходил Иисус Христос, Бог в человеческом воплощении; там он спал, ел, беседовал с друзьями, проповедовал; там он умер и восстал из мертвых. И все же де Пейн чувствовал, как нарастающая тревога грызет сердце и затуманивает разум. Триполи был городом шумным, не знающим покоя: целое море непрерывно меняющихся красок, никогда не оседающая дымка пыли, палящий зной и тучи свирепых мух. Тело рыцаря истекало потом, конь под ним встревоженно прядал ушами. В толпе по обе стороны кавалькады была охрана, но могло таиться и немало врагов.

— Не спи! — Майель наклонился к Эдмунду, источая запахи пота и пива. — Бодрствуй, Эдмунд, ибо не ведаешь ты ни дня, ни часа;[14] а придет он, как тать в ночи![15]

Де Пейн сморгнул капельки пота, заливавшего глаза, и облизал губы, покрывшиеся коркой песка и соли. Зной, будто теплое одеяло, окутывал его со всех сторон. Сейчас нельзя мечтать (как он нередко поступал в похожих обстоятельствах) о дедовском доме, о прохладе в его чисто выбеленных стенах, об окружавших дом кипарисах и оливковых рощах северного Ливана. Эдмунд заерзал в седле, похлопал по рукояти меча, поиграл немного кинжалом. Кавалькада, извиваясь по главной улице, приближалась к огромным воротам в городской стене; над воротами реяли на ветру стяги, а рядом с ними, по верху стены, охраняемой башнями, выстроились виселицы. На каждой висел труп казненного: на шее петля, к груди приколот листок с указанием преступления. Сюда по привычке слетались на мрачный пир коршуны, сарычи и грифы-стервятники; в ярких лучах солнца было видно, как взмахи их запятнанных кровью крыльев разгоняют роящихся черными тучами мух.

Шум становился невыносимым. Почуяв манящую свежесть воды, ржали лошади и ослы. Звенели кувшины и котелки, ухали литавры, не смолкали ни на миг крики на десятках языков: это купцы зазывали покупателей, а потом азартно торговались с ними. Словно стая разноцветных рыбок в морских рифах, толпа дробилась среди столиков и прилавков. Эдмунд обратил внимание на одну женщину. Ее черные как вороново крыло волосы обрамляли высокий чистый лоб, над сверкающими черными глазами изгибались высокие дуги бровей. Нижнюю половину лица скрывала тончайшая ткань, расшитая бисером, и от этого притягательность таинственной красавицы лишь возрастала. Она улыбнулась Эдмунду, и он почувствовал, как разгорается его интерес к незнакомке.

Потом отвел глаза, сделал вид, что разглядывает толпу евреев в длинных темных накидках; евреи появились из боковой улочки и смешались с длинноволосыми маронитами[16] из Сирии и смуглыми коптами[17] с юга Египта, страны сказок и легенд. От ближайшей церкви доносился тихий напев псалмов, плыл пряный аромат ладана.

Пение становилось все громче — сквозь толпу двигались греческие священники, благословляя на ходу ораву чумазых ребятишек, вздымая свои иконы в драгоценных окладах и статуи святых, наряженных в роскошные, сверкающие самоцветами одежды; процессия явно двигалась к какому-то храму или часовне. А позади процессии погонщики с яростными воплями пытались расчистить дорогу для каравана верблюдов, покачивавшихся под тяжестью поклажи, словно корабли на морских волнах.

Де Пейн изо всех сил старался ничего этого не замечать. Они теперь были уже совсем близко от ворот, где выстраивались рядами наемники графа Раймунда, и мягкий провансальский говор мешался с гортанным наречием швабов. Неподалеку от них грохотали топорами и молотами плотники и кузнецы. Взревели трубы. Зазвенели тарелки.

Приветственно загрохотали литавры. Наемники подровняли ряды, готовясь достойно встретить своего господина, а солнце тем временем достигло зенита… Никто не ведал, что этот день вот-вот взорвется шумом боя, а бой перерастет в вакханалию кровопролития и смертоубийства.

Над самой головой де Пейна пронеслась стая голубей, рыцарь невольно вздрогнул и тут же повернулся, заслышав громкую брань Майеля. Откуда ни возьмись, появились священники-марониты в своих темно-коричневых рясах, с заплетенными в косички черными волосами, скрывающими лица; они несли прошения графу Раймунду. Властитель Триполи жестом подозвал их. Марониты заторопились, словно свора гончих, идущих по горячему следу. С кровожадными воплями они обступили со всех сторон владыку франков и предводителя его рыцарей. Ассасины![18] Графа слегка оттеснили от его приближенного; охрана рванулась вперед, де Пейн и Майель в тревоге повернули коней — слишком поздно! Ассасины отбросили всякую маскировку, и обрывки пергамента с «прошениями», порхая, полетели вдоль улицы. А «просители» выхватили длинные кривые кинжалы, украшенные красными лентами; кинжалы засвистели в воздухе, рассекая тело беззащитного графа: на нем были лишь кафтан-котарди,[19] короткие штаны до колен, плащ и мягкие сапоги. Ни он, ни его сподвижник не успели даже прочитать «Мизерере»,[20] не говоря уж о том, чтобы выхватить меч или кинжал. Ассасины кружили вокруг них обоих, кинжалы вонзались в тела и резали плоть, кровь хлестала, как вино из меха. А кинжалы все взлетали и падали, будто хлысты. Де Пейн выхватил из ножен меч. Майель, выкрикивая боевой клич тамплиеров «Босеан! Босеан!»,[21] врезался в толпу, раздавая удары налево и направо. Кони рыцарей шарахались, чуя запах свежей крови и ощущая вокруг себя всплески злобы. А граф уже падал наземь, медленно сползая по шее своего скакуна, но все так же рассекали воздух кинжалы, описывая сверкающие дуги. Двое ассасинов откололись от остальных и поспешили навстречу де Пейну. Рыцарь послал коня вперед, на эту парочку, размахивая и рубя мечом, выкрикивая слова молитв вперемежку с ругательствами и воинственными кличами. Им овладела жажда крови, захватила песнь меча, он испытывал наслаждение от боевой схватки, а вокруг него уже кишели ассасины. Покончив с графом, они были полны решимости присоединиться к своим братьям и убить ненавистного рыцаря Храма. Глаза де Пейна застлала красная пелена, порожденная яростью боя. Он вскинул коня на дыбы, по воздуху ударили копыта с острыми подковами — и ассасины сразу разбежались, скрываясь в толпе.

Телохранители графа Раймунда, придя в себя, возжаждали мщения. Они не погнались за ассасинами, а, подобно Майелю, стали рубить всякого, кто оказывался в пределах досягаемости их мечей. Словно жнецы смерти, они врезались в испуганную толпу: секли мечами, рубили секирами, дробили кости булавами. Кое-кто из случайных прохожих вступил с рыцарями в схватку, и резня стала разрастаться, подобно грозовой туче. Караульным, охранявшим ворота, и кровожадным наемникам не требовалось специального приглашения.

— Зададим пир для воронов и стервятников! — завопил Майель, вклиниваясь в группу купцов и караванщиков.

Де Пейн, которого покинуло безумие боя, в ужасе озирался вокруг. Слуги подняли с земли плававшие в крови тела графа Раймунда и его сподвижника и, обернув их плащами, как раз уносили прочь. А вдоль всей главной улицы, будто смерч в песках пустыни, проносились крестоносцы, не оставляя никого в живых. Лучники и арбалетчики со стены поливали бегущую толпу ливнем стрел. Отсвечивали на солнце красным клинки мечей, обагренные кровью по самую рукоять. Отсеченные конечности падали на мостовую, пропитывая кровью ее вечно покрытые густой пылью камни. Как перекати-поле, катились по улице отрубленные головы. Выбеленные стены домов густо покрылись алыми пятнами, будто с небес падали крупные капли кровавого дождя. Отчаянно кричали перепуганные до смерти детишки. В небесную синь рванулись клубы черного дыма. Кровавая вакханалия разрасталась на весь город. Люди искали спасения в жилищах и церквях.

Эдмунд услышал пронзительный вопль со стороны двора перед самыми воротами города. Две девушки-сирийки тщетно пытались вырваться из цепких лап швабских наемников, отбросивших ради этого в сторону огромные двойные секиры. Швабы срывали с рыдающих девушек одежду, толкали их от одного к другому. Девушки громко кричали, одна из них показывала рукой на лежащий подле труп мужчины, залитый кровью. Эдмунд зарычал от гнева. Он попытался усмирить разыгравшегося коня, но опоздал. То ли наемникам наскучила игра, то ли они почуяли опасность, но все отошли в сторону, а один мигом подобрал секиру и умелыми ударами снес головы с плеч обеим девушкам. Остальные развернулись в сторону де Пейна. Он же резко натянул поводья и, замерев от ужаса, смотрел, как рухнули наземь два мертвых тела, как из перерезанных жил мощными струями лилась кровь, а головы в облаках густых волос свалились и покатились по камням мостовой.

Не вынеся отвратительного зрелища, де Пейн повернул назад. По-прежнему держа в руке обнаженный меч, он направил коня к паперти старой, покрытой трещинами церквушки — двери ее были распахнуты, чтобы принять спасающихся горожан, — и стал верхом подниматься по ступеням, расталкивая беглецов. Внутри, в сумраке, пылали редкие факелы, искрились лампады, зажженные перед иконами и статуями святых, сильно пахло миррой, алоэ и ладаном. В дальнем конце находился алтарь, скрытый тяжелым темным занавесом с вышитой серебром по центру дарохранительницей. Центральный неф церкви быстро заполняли беженцы — независимо от того, к какой вере кто принадлежал. Может, были и вовсе неверующие. Родственники в страхе прижимались друг к другу, хныкали малыши. Из ризницы вышел греческий поп в сопровождении пономарей и кадильщика; на шее священника висел золотой крест. Он громогласно возвестил, что все, кроме cruciferi , крестоносцев, должны тотчас убраться вон из церкви. За его спиной толпились наемники в стальных хауберках, шаркали по полу грязными сапогами, закинув за спину свои похожие на хищных птиц щиты, но сжимая мечи и кинжалы в свирепой надежде пустить их в ход.

— Прочь отсюда! — вскричал поп, а те, за его спиной, зазвенели оружием. — Безбожники, еретики, схизматы! Здесь вы не найдете для себя убежища!

В ответ понеслись новые стенания. Де Пейн направил коня вперед — туда, где тьму прорезал свет, падавший сверху, из окна под крышей. Солнечный луч ярко осветил его белый плащ с вышитым на правом плече красным крестом.

— Никому нет нужды уходить отсюда, преподобный отче, — твердо заявил он на лингва-франка.[22]

Священник что-то неразборчиво забормотал, сжимая пальцами висящий на шее крест. Те, что толпились за его спиной, обуреваемые жаждой крови, грабежа и насилия, угрожающе зароптали, однако рыцарь Храма, с обнаженным мечом, верхом на коне, чья грива еще не просохла от крови, был для них слишком серьезным препятствием. Поп поклонился и, рыкнув на своих воинов, снова скрылся в ризнице.

Де Пейн занял пост у отворенных дверей церкви. Он пропускал внутрь всех, и вскоре обезумевшие от страха и переживаний люди заполнили всю церковь. Любые преследователи поворачивали назад, натолкнувшись на угрюмого стража в плаще рыцарей Храма, держащего наготове, у плеча, окровавленный меч. Он сидел на коне, словно высеченный из камня, охватывая взором всю просторную площадь, сплошь устланную трупами; лучи солнца тускло отсвечивали в лужах крови. Налетели черные тучи мух. Грифы и сарычи, громко хлопая крыльями, слетались на пиршество. Рыжие бродячие псы с выпирающими ребрами переходили от трупа к трупу, тыкались мордами в одежды, торопились вонзить клыки в плоть. Разбегались они лишь при появлении мародеров, бродивших поблизости с горящими алчностью глазами и высматривавших вещи подороже. Один купец в благодарность за избавление от смерти подал рыцарю кунжутную лепешку и кувшин воды. Де Пейн съел лепешку, запил водой, не отрывая взгляд от площади; голова у него кружилась, словно он находился на утлом суденышке в бурном море. В сердце у него царил мертвенный холод. Неужели ради вот этого он вступил в прославленный орден, дал обет служить Богу, Христу и Святой Марии, повиноваться магистру Храма?



Чтобы привести мысли в порядок, де Пейн стал вспоминать церемонию своего посвящения в рыцари. Вспомнил, как ему вручили рыцарский плащ, грубый шерстяной пояс, символизирующий целомудрие, мягкую шапочку — знак повиновения приказам; всякий раз магистр, вручая ему очередной символ, закреплял это поцелуем мира. С той поры еще не минуло и двух лет, хотя теперь Эдмунду казалось, что прошла целая вечность! Нарядившись в свои лучшие одежды, он явился тогда на подворье ордена. Сержанты[23] встретили его и провели по Большой улице, на которой располагались жилища рыцарей Храма. Они проходили мимо портиков, колоннад, под сводчатыми арками, тускло освещенными фонарями, и каждый шаг по каменным плитам отдавался гулким эхом. В приемной он получил благословение, его окурили ладаном, а затем ввели в здание капитула, где уже собрались рыцари-тамплиеры: на белых плащах — ярко-красные кресты, на головах — мягкие шелковые шапочки, руки в кольчужных рукавицах покоятся на рукоятях обнаженных мечей. В этом зале, похожем на пещеру, холодном и мрачном, с метавшимися по стенам тенями от чадных масляных ламп, Эдмунд — предупрежденный о суровой каре за ложь — поклялся в том, что происходит из рыцарского рода, что рожден в законном браке и пребывает в отменном здравии. Еще в том, что чистосердечно предан католической вере по римско-латинскому обряду, не состоит в браке и свободен от каких бы то ни было обязательств такого рода. И там, в тягостном мраке, совсем недалеко от конюшен, где некогда стояли кони царя Соломона, в двух шагах от храма, в котором проповедовал Спаситель и откуда Он изгнал торговцев, громко зазвучали великие клятвы Белых Рыцарей. Бертран де Тремеле, Великий магистр,[24] громовым голосом объявил Эдмунду его обязанности:

— Ты обязан полностью отказаться от собственной воли. Ты обязан повиноваться воле другого человека. Когда ты голоден, тебе надлежит поститься. И воздерживаться от питья, когда тебя мучит жажда. Будь бдителен и готов к битве, когда чувствуешь усталость.

На все это де Пейн отвечал:

— Слушаюсь, господин, если так угодно Господу Богу.

После голоса Великого магистра казалось, что Эдмунд отвечает шепотом. Когда же он принес клятву, состоялась церемония посвящения; стоявшие плотными рядами тамплиеры запели псалом: «Как хорошо и как приятно жить братьям вместе!»[25]

После посвящения Эдмунда отвели в трапезную, где его поздравили дед, Теодор Грек, со спокойной улыбкой и мягкими манерами, и достопочтенная бабушка Элеонора, сестра великого Гуго де Пейна, основателя ордена. Вскоре они возвратились в Ливан, а он остался в Иерусалиме — проходить суровое послушание и обучение, дабы сделаться Отвергающим Богатство Рыцарем Христовым.

На подворье ордена де Пейну отвели самое скромное жилище. Послушание было данностью, оно не зависело от желаний самого Эдмунда; всякий день и всякую ночь он терпел жестокие лишения. Спал не раздеваясь, прямо на полу, на тощей подстилке; с одной стороны от него стояла зажженная свеча, с другой — лежало оружие, готовое к бою, а сон непрестанно прерывали призывы к молитвам. Его существование поддерживалось лишь скудной пищей, принимаемой в полном молчании. Обязательным ежедневным занятием были упражнения с мечом и копьем, доводящие до изнеможения под палящими лучами полуденного солнца. Охота, соколиная забава, женщины — все это было строго-настрого запрещено, а за малейшее нарушение правил полагались суровые взыскания; например, если ударил товарища, будешь поститься сорок дней. Заслужившему взыскание полагалось, сидя на полу, среди собак, есть то, что ели они, и даже не пытаться их отгонять.

Когда обучение закончилось, его послали охранять пыльные дороги, которые петляли по зловещим ущельям, вились по занесенной песками выжженной земле с редкими оазисами — там драгоценная влага журчала под склоненными стволами смоковниц, фисташковых деревьев и финиковых пальм. Неся службу, он охранял паломников, которые высаживались на побережье и спешили вглубь страны — преклонить колени пред Гробом Господним. Охранял он и купцов с их холщовыми мешками, кожаными сумами, плетенными из ивовых прутьев корзинами, с сундуками (и все это громоздилось на блестящих от пота обнаженных спинах носильщиков). Приходилось Эдмунду сопровождать и гонцов с важными вестями, и прелатов, и чиновников. Не раз случались при этом боевые стычки с суровыми бородачами — жителями пустыни, которые неожиданно вихрем выносились из туманной дымки, вздымая зеленые знамена и издавая леденящий душу боевой клич. Вместе с другими тамплиерами Эдмунд охотился на этих людей, забираясь далеко вглубь безводной пустыни, где солнечные лучи били, казалось, не слабее булавы. Франки выискивали стоянки «песчаных червей», как они презрительно называли кочевников, а найдя их оранжевые шатры, набрасывались и убивали, высматривая вождей в тюрбанах и перетянутых серебряными поясами бархатных кафтанах. Случалось, женщины и дети, споткнувшись на бегу, падали и гибли под копытами его боевого скакуна. Во время одного такого налета он догнал и схватил молодую женщину, которой удалось убежать далеко в пустыню. Она молила о пощаде, прижимаясь всем телом к рыцарю, положив его ладони на свои полные груди, касаясь мягким животом его кольчужной рубашки, а ее глаза и губы обещали рыцарю все, чего он только пожелает. Эдмунд отвернулся от нее, едва устояв на ногах от такого искушения, а обернулся — беглянки уже не видать.

Эта встреча перевернула душу де Пейна. Ему стали являться наваждения, ночные суккубы,[26] чья нежная кожа благоухала, глаза завораживали, шелковистые кудри ласкали его лицо, а гибкие тела извивались под Эдмундом. В порыве раскаяния он пал ниц перед капитулом ордена, исповедался в грешных помыслах и был осужден вкушать черный хлеб и пить подсоленную воду. В часовне тамплиеров он приближался к кресту не иначе как ползком, он совершил покаяние на безбрежной россыпи скал под палящим солнцем пустыни. Но что еще важнее, он утратил чувство жажды крови. Не ту ярость в битве, когда скрещиваешь с врагом мечи, а жажду крови тех, кто бессилен защитить себя. Эдмунд вызывал в памяти легенды о паладинах былых времен, чьи деяния были ему известны со слов неукротимой духом Элеоноры. Разве она не рассказывала ему шепотом, как великий Гуго учредил орден ради защиты слабых и безоружных, будь то христиане или турки? Бабушка объясняла ему, сколь бесплодно убийство, после которого остается одно только мрачное поле битвы, осененное холодными черными крылами смерти. В детстве она давала ему начатки знаний, светских и религиозных, читала стихи о том, к чему приводит человекоубийство. Как звучали те строки?

«Морозным утром, в руках сжимая копейные древки, повстанут ратники, но их разбудит не арфа в чертоге, а черный ворон, орлу выхваляющийся обильной трапезой, ему уготованной, и как он храбро на пару с волком трупы терзает…»[27]

— Господин, господин!

Де Пейн почувствовал, как чья-то рука тронула его за бедро. Он посмотрел сверху вниз на женщину с широко открытыми удивленными глазами, с седеющими волосами, сейчас посыпанными пеплом и обгоревшими.

— Господин! — Она с трудом шевелила губами. Рукой указала на дверь церкви. — У нас винная лавка, а за нею — маленький виноградник. Пришли воины. Схватили моего мужа, положили под давильный пресс и завинчивали до тех пор, пока голова его не раскололась, как орех, а кровь и мозг вытекли и смешались с нашим вином. Господин, почему они так поступили?

— Демоны! — Де Пейн ласково провел рукой по ее волосам. — В них вселились демоны, которые расплодились по всему миру. — Он проводил женщину, обратил внимание на то, что шум в церкви понемногу смолкает, потом возвратился на свой пост и задумался, что же делать дальше.

Через площадь, спотыкаясь, пробиралась изможденная фигура, кое-как прикрытая лохмотьями, и выкрикивала:

— О Христос и святой Гроб Его!

Де Пейн помахал этому человеку, приглашая подойти. Тот с трудом взобрался по ступеням на паперть и свалился уже в дверях, с жадностью, по-собачьи лакая воду из поднесенного какой-то женщиной меха. Напившись, всмотрелся в де Пейна.

— Будьте вы все прокляты! — пробормотал он. — Целые кварталы горят. Говорят, во всем виноваты ассасины, которых послал Старец Горы.[28]

— А почему так говорят? — спросил де Пейн.

— Бог его знает! — Человек поднялся на ноги и заковылял в его сторону. Схватился за уздечку, сверля рыцаря безумным взглядом. — Город завален разрубленными на части телами убитых, земля пропиталась кровью. Подобные тебе…

Де Пейн мигом рванул поводья, развернул коня, а его меч тем временем парировал стремительный выпад противника: в правой руке человека сверкнул кинжал, который тут же зазвенел на плитах пола. Закричали в страхе женщины, мужчины вскочили на ноги, выкрикивая предостережения. Де Пейн приставил острие клинка к подбородку нападавшего, вынуждая того снова выйти на свет. Несостоявшийся убийца не молил о пощаде, ни разу не отвел в сторону взгляд близко посаженных глаз на смуглом лице.

— Как ты догадался? — спросил он шепотом.

— Ты правша, однако, за уздечку взялся левой рукой.

Де Пейн внимательно рассмотрел своего пленника: в глазах светятся ум и целеустремленность, нос вздернутый, пухлые губы, волевой подбородок.

— За что? — спросил его Эдмунд.

— Убийцы! — бросил в ответ человек. — Убийцы, обреченные гореть в аду за сегодняшние дела. Для всех вас распахнутся врата смерти, и увидите вы врата тени смертной.

— Так сказано в Книге Иова, — без запинки отозвался де Пейн. — Ты что же, грамотен? Служитель церкви?

— Я лекарь, который повидал столько смертей, что с избытком хватило бы на несколько жизней.

Де Пейн опустил меч.

— Раз так, то подбери свой кинжал и становись позади меня. Я не демон, во всяком случае, пока не демон.

Человек проскользнул мимо него в темноту церкви. Де Пейн подобрался, напряг слух: не укажет ли какой шум на новое нападение? Но нет — человек возвратился и стал рядом, прошептал, вкладывая в ножны кинжал:

— Ужас, живущий в сумерках, раздувшийся от крови и ею ослепленный, укрытый мантией из львиных шкур, неслышно бродит по улицам города. За ним влекутся оковы смерти. Целые легионы уносит он…

Де Пейн взглянул на него:

— По речам своим ты больше похож не на лекаря, а на клирика.

С противоположной стороны широкой площади донеслись вопли. Трое вынырнули из-за угла, бегом устремились к церкви, скользя, как тени, спотыкаясь о трупы, оглядываясь в ужасе. Они были уже недалеко от ступеней, когда появился их преследователь, одетый в белое, со шлемом на голове. Майель! Он пустил коня вскачь по площади, потом натянул поводья. Скользнул взглядом по Эдмунду, но ничем не показал, что узнал его. Спокойно поднял рогатый лук, какие в ходу у сарацин, натянул тетиву, отпустил, снова натянул… Каждая стрела настигала жертву, словно проклятие, стремительно и безошибочно. Двое рухнули, из спин торчали лишь оперенные кончики стрел; третий, сжимая в кулаке какие-то драгоценности, уже поднялся по ступенькам до середины лестницы, но Майель мало кому уступал в стрельбе из лука. Новая стрела поразила беглеца в шею, ее наконечник, разорвав облитое потом нежное горло, сломался. Беглец рухнул, кровь толчками лилась из страшной раны, а Майель невозмутимо направил коня через площадь, подъехал, ухмыльнулся де Пейну.

— Это были безбожники, грабители трупов.

— Чем докажешь?

Майель ткнул пальцем в сторону третьего.

— Он украл дароносицу.

— Это не дароносица. — Де Пейн указал острием меча. — Это просто украшения. Он спешил укрыться в святилище, Филипп, невиновный, как и большинство тех, кто погиб сегодня.

— Виновный, невиновный… — Майель подвесил свой лук на седельный крюк. — Кто может судить, кроме Господа Бога? Он пусть и решает!

Глава 2

РЕДКО СЛУЧАЕТСЯ, ЧТОБЫ ПРЕДПРИЯТИЕ, ДУРНО НАЧАВШЕЕСЯ И К ДУРНОЙ ЦЕЛИ НАПРАВЛЕННОЕ, ИМЕЛО БЛАГОЕ ЗАВЕРШЕНИЕ

Эдмунд де Пейн, прикрыв свою наготу лишь набедренной повязкой, сидел на корточках у дверей просторной трапезной ордена, в здании на углу Большой улицы, в самом сердце старого подворья тамплиеров в Иерусалиме. Он почесал грудь, по которой ручьями лил пот, отогнал мух, стараясь не обращать внимания на огромных волкодавов, покушавшихся на его хлеб. Рыцарь сжал кубок, до краев наполненный разбавленным вином, и метнул гневный взгляд на Майеля, находившегося в том же положении. Оба они подверглись наказанию за то, что произошло в Триполи. Бойня там прекратилась лишь тогда, когда через весь город торжественно проследовал знаменосец Балдуина III, короля Иерусалимского, в сопровождении трубачей и герольдов. Он приказал прекратить убийства под страхом лишения жизни либо части тела. Вскоре на виселицах гроздьями закачались трупы ослушников. Дабы королевский указ претворялся в жизнь, кое-кого обезглавили, иным отсекли конечности либо оскопили. У входа в церковь водрузили королевское знамя. Де Пейн и Майель возвратились в крепость, но там сразу же были арестованы по особому приказу Великого магистра Бертрана де Тремеле, который велел обоих обнажить, заковать в цепи и отправить с бесчестием на подворье ордена. Две недели они провели в темницах Ордена рыцарей Храма, а затем были выпущены, чтобы подвергнуться дальнейшим наказаниям и унижениям.

Эдмунд с жадностью пил разведенное водой вино. Ему хотелось встретиться взглядом с Майелем, но тот был всецело поглощен своей задачей: съесть положенное прежде, чем это сделают за него псы. Эдмунд бросил взгляд в дальний конец зала, на помост, осененный главным боевым знаменем ордена — черный крест на полотнище из чистейшей парчи. Там восседал Бертран Тремеле со своими сенешалями,[29] писцами и прочими должностными лицами ордена. По правде говоря, подумалось Эдмунду, он всегда недолюбливал Тремеле, этакого задиристого петуха, заносчивого и высокомерного, с вечно раздутыми от гнева ноздрями. В душе Тремеле не было ни страха перед Богом, ни уважения к людям. Рыжий Тремеле, необузданный в своей вспыльчивости, презрительными упреками все равно что высек де Пейна и Майеля, обвинив их и в том, что не сумели защитить графа Раймунда, и в том, что не уничтожили и не пленили ассасинов. В присутствии всего капитула Великий магистр вынес им приговор, бремя которого они теперь и несли. А сам он тем временем пировал на возвышении, пил вино из настоящего стеклянного кубка (лучшая защита от яда), де Пейн же и Майель скрючились на полу среди собак. «Не залаять ли самому?» — мелькнула у Эдмунда мысль, и он незаметно усмехнулся. Искоса взглянул на Майеля, который привалился спиной к стене, разжевывая хрящ и слегка улыбаясь чему-то. Майель поймал на себе взгляд Эдмунда и выплюнул кусочек мяса — подарок стоявшему рядом волкодаву.

— Эдмунд де Пейн, — проговорил он шепотом, — благородный потомок благородных предков.

В голосе его звучала откровенная насмешка, но де Пейн не обиделся: Майель был его братом по ордену. Это был человек кровожадный и порой странный, но, судя по всему, не ведающий страха. На собрании капитула, где их судили и приговорили к наказанию, Майель громогласно доказывал свою невиновность, горячо спорил с самим владыкой Тремеле, кричал, что Великому магистру следовало бы выяснить причины, приведшие к убийству графа Раймунда, и требовал, чтобы это дело скрупулезно разобрал папский легат. Тремеле поначалу тоже кричал, спорил, а уж потом приказал им с де Пейном снять одежды и пасть ниц перед капитулом. Де Пейн повиновался, но Майель снова стал пререкаться, так что пришлось его схватить, силой раздеть, да еще и высечь гибкими прутьями. Багровые рубцы и кровоподтеки теперь уже побледнели, покрылись новой кожей, однако Майель не забыл и не простил ни порки, ни последующих унижений.

— Pax et bonum ,[30] брат! — Майель наклонился, схватил кубок Эдмунда, отхлебнул из него и вернул на место. — Теперь уже недолго осталось — братья за нас вступились. Ни больше ни меньше как сам Вильям Трассел, твой большой друг и покровитель, просил за нас.

Де Пейн согласно кивнул. Трассел был живой легендой: англичанин, который присоединился к Гуго де Пейну, когда cruciferi взяли штурмом Иерусалим, где-то пятьдесят три года тому назад. Он уж давно встретил свою семьдесят пятую зиму — заслуженный воин, настоящий герой, которому орден всецело доверял и нужды которого старался удовлетворить.

— А, день добрый, брат Бейкер, брат Турифер, брат Смит, брат Кук! — Это насмешливое приветствие, разнесшееся на весь зал, Майель адресовал младшим из сержантов ордена, собравшимся на свою главную трапезу дня.

Должно быть, эти издевательские возгласы достигли ушей Великого магистра, потому что вскоре явились несколько здоровяков-сержантов. Обоих наказуемых подняли на ноги, вытолкали через сводчатый коридор на улицу, а затем потащили в «исправительный дом» за бывшей мечетью. Де Пейн поморщился, когда его обнаженные ступни коснулись раскаленных камней мостовой. Свет слепил ему глаза, а солнечный жар был подобен бушующему пламени пожара. Майель попытался превратить мучения в шутку, отплясывая жигу, что немало позабавило сержантов. Пока они пытались угомонить одного узника, другой прикрыл глаза ладонью и вгляделся в возвышавшиеся за стенами владений тамплиеров башни и колокольни Храма Гроба Господня. Здесь, вспоминал предание де Пейн, в самом сердце Иерусалима, пока cruciferi хищными волками рыскали по переулкам Святого града, Гуго де Пейн с товарищами выехал на Большую улицу и поскакал к Куполу Скалы[31] и дальше вниз, в темный лабиринт, где некогда великий Соломон построил свои конюшни. Как гласит легенда, Гуго и его духовные братья — первые Отвергающие Богатство Рыцари Белого Плаща — отыскали сокровища, перед которыми меркнут золото, серебро и сверкающие рубины. То были святые реликвии времен самого Христа! Терновый венец, который был силой надет на голову Спасителя; гвозди, которые пронзали на кресте Его руки и ноги; плащаница, в которую обернули тело казненного, да еще полотняный плат, который, говорят, все еще хранил чудесный отпечаток Его черт.

— Рыцарь! — Теперь сержанты крепко держали Майеля, а служитель ордена, командовавший ими, велел и де Пейну двигаться вперед.

По крутым ступеням они спустились в холодную тьму и прошли по сводчатому коридору. Сильно пахло постным маслом и смолой, а стены по обе стороны блестели от влаги — похоже, сквозь них просачивалась вода. Открыли дверь, ведущую в темницу, де Пейна и Майеля втолкнули внутрь, и они присели на соломенные матрасы.

— Когда же, — спросил де Пейн, — настанет конец этому?

— Скоро. — Майель прополз по камере, взял лампу и поставил между матрасами.

— А все же, почему? — не унимался де Пейн. — Почему убили графа Раймунда?

— Слухи разбегаются, как мыши в амбаре, — пробормотал Майель. — Разве граф не был одним из тех знатных сеньоров, что захватывают земли, делят эту страну, будто хлебную лепешку? Бароны грызутся из-за крошек. — Майель посмеялся собственной шутке. — Сытые сеньоры, которых поддерживают совсем уж объевшиеся попы.

— Так кто же убил его и за что?

— Ну, поговаривают о любителях гашиша,[32] ассасинах, тайной исламской секте, которую возглавляет Старец Горы. Их ненавидят франки и проклинают турки. По слухам, это они и убили графа. А живут они, как и их вожди, в тайных убежищах высоко в горах и готовят нам погибель. Право же, Эдмунд, — голос Майеля смягчился, — неужто ты не слыхал этих легенд? Например о том, что когда Старец выходит к своим подчиненным, перед ним глашатай несет огромную датскую секиру, окованную серебром по всей длине рукояти, а перехватывают рукоять туго завязанные узлы. При каждом шаге глашатай выкрикивает: «Дорогу тому, в чьих руках — судьба королей!»

Голос Майеля зазвенел, заметались по стенам тени, и де Пейн вконец растревожился.

— Но почему граф Раймунд? Почему ассасинам нужен был именно он?

— А бог его знает…

— И почему, интересно, для его охраны из Шатель-Блан отправили именно нас?

— Про то, Эдмунд, ведают лишь Господь Бог да наш Великий магистр. Нас ведь год не было в Иерусалиме, мы были заперты в ливанской цитадели.

— Ну, ты-то заперт не был, — возразил де Пейн, ерзая на жестком матрасе. — Ты же был гонцом, ездил и в Иерусалим, и в другие места, — он умолк, заслышав пронзительный звук трубы, а вслед за ним отдаленный перезвон колоколов: в положенный час братьев сзывали на очередную молитву.

— Время крадется, — пробормотал Майель, — как тать в ночи. При свете дня, Эдмунд, тайное станет явным.[33] Да, я был орденским гонцом. Собирал слухи, вникал в разговоры, отделяя зерна от плевел.[34] Тебе был знаком Уокин, один из наших братьев, англичанин?

Де Пейн отрицательно покачал головой.

— Тот, которого изгнали из ордена!

— А за какие провинности?

— Кое-кто говорит, что за колдовство, за то, что баловался черной магией, вызывал демонов, слуг Князя тьмы. Всей правды я не знаю. Поговаривают, что его схватили, тайно судили и признали виновным. Постановили заковать в цепи и отослать назад, в Англию. Доставить его туда поручили другому англичанину, Ричарду Беррингтону. Ты знаешь Беррингтона?

Де Пейн вновь отрицательно покачал головой.

— Ну, да какая разница, — вздохнул Майель. — Похоже, Уокин сбежал. А Беррингтон исчез бесследно, так люди рассказывают.

— Так может, Великий магистр хочет, чтобы и мы поступили так же?

Майель захохотал и затряс головой.

— Да нет, брат, ему это не нужно.

— Что же все-таки случилось? — возвратился де Пейн к мучившему его вопросу. — Что на самом деле произошло в Триполи? Почему там оказались мы? И за что все-таки убили графа Раймунда?

Майель ничего не ответил. В коридоре раздались гулкие шаги. Повернулся ключ в замке, дверь распахнулась и возникший на пороге сержант сделал им знак следовать за ним.

Бертран Тремеле ожидал их в восьмиугольной палате на первом этаже своей резиденции. Стены были увешаны яркими многоцветными гобеленами. Один изображал событие полувековой давности — падение Иерусалима. Второй отражал историю тамплиеров: от основания ордена до той поры, когда его покровителем стал святой Бернар Клервоский. Третий описывал признание ордена Папой и издание буллы «Milites Dei et Militia Dei» .[35] Папа был изображен в центре, а по бокам от него — святой Петр и святой Павел; в руках понтифика была булла, означавшая, что орден находится под его покровительством; ее название было начертано на серебряном язычке как слова, исходящие из уст Папы.

В окружении всего этого великолепия восседал Тремеле в высоком кресле, за покрытым лаком большим столом из кассии.[36] В дальнем углу комнаты два писца переписывали какие-то документы, а третий лил на свитки расплавленный воск, чтобы оттиснуть на них печать ордена: два Отвергающих Богатство Рыцаря на одном коне — это подразумевало сразу и товарищество, и смирение. Трудно было обнаружить эти добродетели, глядя на багровое лицо вспыльчивого Тремеле или же на его роскошные палаты, богато украшенные, с расстеленными на полу коврами из чистой овечьей шерсти, со свечами из чистого пчелиного воска. Тремеле откинулся на спинку кресла и направил перст на де Пейна и Майеля.

— Завтра на собрании капитула вы будете восстановлены в наших рядах. Дабы к этому подготовиться… — Он поднял руку и щелкнул пальцами. Один из писцов поднялся со своего места, снял с крючка два плаща и поспешил к столу. Де Пейн и Майель завернулись в эти плащи, сели на подставленные им табуреты. — Дабы подготовиться к этому, — повторил Тремеле, — вы прочитаете труд великого Бернара «De Laude Novae Militiae» .[37]

— Я уже читал, — недовольно отозвался Майель.

— Что ж, перечитаешь еще раз.

— Владыка! — Де Пейн старательно подбирал слова. — Что же произошло в Триполи?

— Графа Раймунда убили ассасины, они же низариты, мусульманские еретики, которые скрываются от всех у своего князя, так называемого Старца Горы. А вот за что? — Тремеле скривился. — Граф совершил нападение на караван-сарай, находившийся под их защитой. — Магистр злобно посмотрел на де Пейна, выпучив водянистые голубые глаза, воинственно выпятив подбородок; рыжая борода его встопорщилась. Всем своим видом он показывал, что никакие возражения не принимаются.

«Лжешь, — сразу же заключил для себя де Пейн. — Беснуешься, да только отчего?»

— Но еще важнее то, — продолжил Тремеле, отводя взгляд в сторону, — что граф Раймунд находился под защитой Ордена рыцарей Храма. Старца Горы необходимо усмирить, призвать к ответу, заставить выплатить компенсацию за убийство[38] и признать власть нашего ордена. Вы оба возглавите посольство, которое направится в горы. — Движением руки он остановил де Пейна, намеревавшегося возразить. — С вами будут шесть сержантов и писец. Вы должны будете потребовать от Старца и извинений, и возмещения.

— А что, если он пришлет вам в корзине наши головы, засушенные и засоленные? — сердито спросил Майель.

— На это он не пойдет, — успокоил рыцаря Тремеле. — Он уже прислал мне письменные заверения. Вас примут с почетом.

— Он что же, отвергает обвинение? — поинтересовался де Пейн.

— Ничего он не отвергает, ничего и не предлагает.

— А что убийцы? — настаивал Майель. — Удалось найти их тела?

— Не удалось, — Тремеле покачал головой. — Попробуй опознай их после такой кровавой бойни — отрубленные головы, конечности, части тел.

Великий магистр пожал плечами.

— Так почему же обвинили ассасинов? — добивался истины де Пейн.

— Низаритов, — поправил Майель. — Так на самом деле называют этих еретиков!

— Они гнусные убийцы и грабители, — возразил ему де Пейн. — Но все равно: какие у нас доказательства, что это их рук дело?

— Тела действительно не найдены, — произнес Тремеле. — Зато найден их медальон, знак, который они обычно оставляют на трупах своих жертв. — Он кивнул писцу, и тот протянул ему медный кружок, примерно три с половиной вершка[39] в диаметре: по ободу глубоко вырезаны какие-то символы, а в центре — змея с разинутой пастью.

Де Пейн и Майель внимательно рассмотрели медальон, потом вернули писцу, и тот тут же достал два длинных изогнутых кинжала, рукояти которых, сделанные из слоновой кости, были украшены кроваво-красными лентами. Де Пейн вспомнил, что видел такой кинжал в руке одного из убийц в коричневых рясах, когда те бросились на графа.

— Нашли только эти два, — пролаял Тремеле. — Такой улики достаточно, по крайней мере, пока. И вот еще что… — Он помолчал немного. — Я сказал, что с вами отправятся шесть сержантов и писец. Последний вызвался добровольно. — Он снова щелкнул пальцами и прошептал что-то на ухо одному из писцов, который тут же выбежал из комнаты и вскоре возвратился с человеком, одетым в темную рясу тамплиера-сержанта.

Незнакомец держался в тени позади стола Великого магистра. Де Пейн напряг глаза, всматриваясь в эту фигуру, пока не разглядел — и, кажется, узнал — черты лица.

— Вы, полагаю, знакомы. — Тремеле жестом велел человеку выступить на свет.

Де Пейн вздрогнул, окончательно уверившись, что узнал его. Тот самый лекарь, который пытался заколоть его ножом в церкви сразу после резни. Черные волосы, усы и бородка были теперь аккуратно подстрижены, смуглая кожа смазана маслом, глубоко посаженные глаза смотрели спокойнее, да и все лицо выражало куда меньшее возбуждение, нежели искаженные гневом черты, врезавшиеся в память де Пейна. Новоприбывший слегка поклонился, разведя руки в стороны.

— Тьерри Парменио, господа мои, — проговорил он тихо. — Лекарь, странник, вечный паломник.

— Которого мне надо было повесить, долго не думая — прорычал Тремеле, хотя в голосе его слышались нотки добродушия, как у человека, который вволю насытился.

Взгляд де Пейна упал на стоящий на столе среди груды свитков стеклянный кубок, защищающий от яда и наполненный вином до краев.

Гость Великого магистра сделал шаг вперед, протянул руку. Де Пейн встал и пожал ее.

— Прошу простить меня, мой господин, прошу простить! — Рука у Парменио была теплой и сильной. — Позволь мне объясниться. — Он оперся одной рукой о стол Великого магистра и повернулся к Майелю, который поднялся на ноги и, прищурившись, разглядывал его в упор; затем Майель передернул плечами и пожал протянутую руку. Парменио испустил глубокий вздох и сделал вежливый жест в сторону де Пейна.

— Я оказался в Триполи, потому что так было надо, — начал он. — Дела, касающиеся короля Балдуина. Я ведь, почтенные, и лекарь, и клирик, обучался в школе при соборе в Генуе, а затем усердно постигал науки в Салерно. Ко всякому насилию испытываю глубочайшее отвращение. Мне пришлось стать свидетелем ужасов, творимых кровожадными наемниками графа Раймунда. Я и подумал, что ты, Эдмунд, один из них.

— Это в плаще-то рыцаря Храма? — Майель хмыкнул.

— Я был так потрясен увиденным, что просто не обратил на это внимания, — осторожно ответил Парменио, не сводя с де Пейна доброжелательного взгляда. — Вот, подумал я, еще один из этих убийц. Лишь позднее я сообразил, кто ты таков, что совершил и в какой страшный грех я чуть было не впал. Я поспешил к Великому магистру. Он принял мою исповедь, отпустил грехи и простил меня. Я предложил наложить на меня епитимью, дабы очиститься после того, что натворил. И вот, — он снова широко развел руки, — я уже некоторое время ношу рясу сержанта вашего ордена и с вами отправлюсь в горы.

— Для чего же, почтеннейший? — спросил его де Пейн.

Улыбка Парменио стала еще шире.

— Ты так смотришь на меня, будто я ношу ожерелье из отрубленных человеческих пальцев. Поверь, я не какой-нибудь негодяй, не нищий бродяга, я бакалавр, ученый, всегда готовый пролить бальзам на раны…

В глубокой задумчивости и смятении покинул де Пейн палаты Великого магистра. Майель от души хлопнул его по спине и со смехом посоветовал особо не обращать внимания на Парменио: подумаешь, бойкий генуэзец с медоточивыми устами! Де Пейн покачал головой, однако Майель, продолжая посмеиваться, добавил, что сделать-то все равно ничего нельзя. Великий магистр объявил, что они должны отправиться в путь послезавтра, так что лучше поторопиться со сборами. Вдвоем они двинулись к каптенармусу — получить чистое белье, плащи, хауберки, котелки, чаши для питья и много всякого снаряжения, какое понадобится им в дальней дороге. Писцы в скриптории, архиве и хранилище грамот снабдили их необходимыми бумагами и картами местности. Конюхи приготовили для них выносливых жеребцов и вьючных лошадей, которые, несомненно, потребуются. Готовы были и шесть сержантов: жилистые, крепкие провансальцы, угрюмые, но опытные, умелые воины, тщательно подобранные лично Великим магистром. Де Пейн ясно понимал, что они будут выполнять лишь приказ Тремеле, а не распоряжения рыцарей, коих им поручено сопровождать. Присоединился к ним и Парменио — сама любезность, с неистощимым запасом забавных историй, шуток и небылиц; он охотно рассказывал о прежних своих странствиях, о виденных им чудесах, о людях, которых ему доводилось встречать. Майель относился к нему по-прежнему настороженно, а де Пейн, горя желанием узнать всю правду о том, что же произошло в Триполи, охотно воспользовался возможностью улизнуть от спутников и навестить старика-англичанина Вильяма Трассела.

Почтенному ветерану было предоставлено просторное помещение, выходящее на главную улицу владений тамплиеров; из окон открывался захватывающий вид на весь город и Масличную гору. Пол и мебель в помещении были сделаны из полированного кедра, сверкающего и благоухающего, стены украшены гобеленами, пол покрыт вышитыми ковриками. Потолок сводчатый, из центра свисало «огненное колесо», на ободе которого было укреплено множество ламп; когда наступал вечер, его можно было опустить и зажечь фитили. На плоских крышках сундуков были расставлены вазы с фруктами — апельсинами, инжиром, яблоками. В углах комнаты стояли корзины со свежими цветами: горными розами, розовым алтеем, колокольчиками, нежный запах которых смешивался со сладкими ароматами бальзама, кассии и мирры — мешочки с ними заполняли все щели и отверстия в стенах. Тортоза, пушистая кошка Трассела, развалилась, как коронованная особа, на покрытом ватной подушкой табурете. Сам же Трассел сидел в кресле с высокой спинкой и, пристально всматриваясь в строки, читал старую рукопись, положенную так, чтобы на нее падал свет из громадного окна, перед которым стояло кресло.

Увидев де Пейна, старик встал. Это был высокий худой человек, слегка сутулившийся, с длинными руками прирожденного фехтовальщика. Непокрытые седые волосы ниспадали на плечи, лицо же цветом напомнило де Пейну пергамент старинных рукописей. Он горячо пожал протянутую де Пейном руку и торопливо указал ему на стоявший рядом с креслом табурет. Они исполнили долг вежливости, обменявшись приветствиями и вопросами, де Пейн же тем временем исподволь разглядывал хозяина. Трассел был почитаемым в ордене ветераном, героем, который участвовал в штурме городских стен Иерусалима, а затем мечом прокладывал себе путь сквозь ряды закаленных египетских воинов — главной силы обороняющихся. Он прорубился, да еще и обезглавил ведьм, которых египетский начальник города поместил позади воинов. Злобные старухи с искаженными ненавистью лицами, кривя отвратительные рты, выкрикивали проклятия. В годы молодости Трассел знавал всех героев ордена: Гуго де Пейна, Жоффруа де Сент-Омера, Элеонору де Пейн и ее грозного супруга Теодора Грека. Эдмунда взрастили и воспитали Теодор и Элеонора, и сколько себя помнил, он регулярно навещал Трассела, память которого хранила все отважные и благородные деяния рыцарей Храма. Теперь, однако, старый воин ослабел, его могучее здоровье подточили лихорадка и незаживающие язвы. Иной раз он терял нить беседы: глаза его стекленели, щеки сонно обвисали, — хотя сейчас он казался весьма живым и внимательным. Он указал рукой на рукопись, которую читал перед приходом Эдмунда.

— Фульхерий Шартрский,[40] описание похода на Иерусалим. Хорошо написано, Эдмунд! — Трассел отвлекся, свернул свиток, потом несмело взглянул на де Пейна. — С грустью услыхал я о том, что произошло в Триполи. И о том, что на тебя возложили вину. Тремеле — дурак, высокомерный и лживый…

Он хотел еще что-то сказать, но вдруг ударил себя кулаком в грудь.

— Меа culpa ,[41] согрешил я. Не следовало мне так отзываться о нашем Великом магистре. Эдмунд, ты не станешь доносить на меня капитулу?

Де Пейн наклонился и ласково погладил старика по щекам.

— Наставник мой, господин, я благодарен за то, что ты вступился за меня. Однако дух мой смущен. Почему убили Раймунда Триполийского? Что происходит в нашем ордене? Ты, должно быть, слышал и о том, что нас с Филиппом Майелем отправляют к Старцу Горы.

Трассел кивнул и лицо его опечалилось. Рукой со вздувшимися венами он прикоснулся к свитку, искоса взглянув на один из гобеленов.

— Ты знаешь, мне ведь являются видения. Глухой ночью приходят они ко мне. Корабли плывут на запад, — он понизил голос до шепота, — туго надуты черные паруса, мачты гнутся под яростным ветром, который стремительно гонит суда над пучиной морскою. Настанет час расплаты, Эдмунд, Иерусалим будет осажден. Крест изгонят из этой земли, и cruciferi станут не более чем тенями, являющимися во снах. — У Эдмунда вырвался возглас удивления, и старик взмахнул рукой, призывая его к молчанию. — Мне снится, — продолжил Трассел, — что стучат подковами по дорогам Запада кони, разнося печальную весть меж сонных полей, тронутых золотом осени. — Он поднял взор на Эдмунда. — Всадники станут стекаться к перекресткам больших дорог, к величественным вратам кафедральных соборов и к деревянным оградам сельских церквушек. Они будут собираться в тускло освещенных сальными свечами трактирах и у ярко пылающих каминов в замках — и всюду их будет окутывать холод и мрак, наполненный стонами, ибо по скудоумию своему впали мы в грех гордыни и грех алчности. Слушай меня, Эдмунд: высоко взметнутся хоругви Антихриста, знамена Сатаны будут реять над этим городом, некогда благословленным присутствием самого Христа и освященным Его кровью. Надвигается буря, и ее не остановить лихорадочной болтовней и прочитанными наспех молитвами. — Трассел улыбнулся каким-то своим мыслям. — Я пишу собственную хронику нашей жизни здесь, в заморской земле. Мы завоевали ее, мы овладели городом, но оглянись вокруг! Наш король, Балдуин III, погряз в интригах. Знатные сеньоры делят Святую землю, нарезая ее на графства, города и лены.[42] Они грызутся друг с другом и плетут интриги, а тем временем над нашей головой собираются новые тучи. И в сердце Ордена рыцарей Храма творится то же самое. Тремеле тщеславен, безжалостен, к тому же недальновиден. Наши корни здесь, но они разрослись, протянувшись во Францию, в Бургундию, в Рейнскую область. А Тремеле этого мало! Он поговаривает о том, чтобы направить посланников в Англию и вмешаться в гражданскую войну между королем Стефаном и его кузеном[43] Генрихом Плантагенетом из Анжуйского дома. Тремеле хочет, чтобы орден и там пустил корни да занял местечко поближе к трону. — Трассел перевел дух, поморгал, вытер с губ серебристую пену. — Omnia mutanda , все на свете меняется. Взгляни на меня, Эдмунд. Когда-то я питался крысиными головами у ворот Антиохии, пока Боэмунд[44] не взял ее штурмом. Я питался крысами и жевал кожу, срезанную с сапог и конской сбруи. А теперь мне каждый день подносят по три вида супа, в честь Троицы.

— А Триполи? — вернулся к волновавшему его вопросу Эдмунд.

Трассел покачал головой.

— Здесь недостает какого-то звена, — пробормотал он. — Бог весть, отчего ты оказался там. Я этого не знаю, Эдмунд, действительно не знаю. — Помолчал и добавил: — Зловещие силы ополчились на наш орден.

— Наставник, я не понял…

— Здесь, на иерусалимском подворье ордена, перешептываются о том, как арестовали и изгнали из братства одного из наших рыцарей, Генри Уокина. — Трассел быстро оглянулся, заглянул через плечо Эдмунда, словно под дверью кто-то мог подслушивать. — Ведовство и колдовство! — прошептал он чуть слышно.

— Быть такого не может! — пробормотал де Пейн.

— Очень даже может. — Трассел придвинулся ближе. — Мы ведь нашли здесь святые реликвии, они до сих пор спрятаны подальше от чужих глаз. К тому же существует тайное знание. Вот уже пятьдесят лет наш орден так или иначе общается с исламскими мистиками и изучает еврейскую каббалу.[45] У братьев сосредоточиваются все тайны королевства. Ты говоришь «не может быть» — я бы согласился, да только за пределами этих стен нас осаждает Сатана. Да-да, сам Князь тьмы! — Он насторожился, поудобнее устроился в кресле и продолжил нараспев: — «Брови его густы, лицо плоское, очи подобны глазам филина, а нос кошачий. Волчья пасть разинута, а клыки в ней кабаньи, острые и окровавленные». Это для детей, Эдмунд, но Сатана и поныне рыщет здесь, равно как и в песках пустыни. Да-да, я ведь его видел, — Трассел прижал палец к губам. — К скале прижималась маленькая черная фигурка. Он ползает, как насекомое, глаза при свете дня горят зеленым огнем, и червем вползает он в сердца людей.

— Наставник, наставник, прошу тебя! — Де Пейн закусил губу. Неужто Трасселу изменяет разум, не выдерживая загадочных видений?

— Оглянись вокруг, Эдмунд! — Трассел пристально всмотрелся в молодого рыцаря. — Мы теперь набираем молодое пополнение издалека: от Иберии на востоке до ледяных пустынь Норвегии и Швеции на севере. Мы, рыцари Храма, не уступаем в могуществе бенедиктинцам и цистерцианцам. Подчиняемся одному только Папе. Нам принадлежат, кроме главного подворья ордена, замки Акра, Газа и Шатель-Блан. Мы владеем величайшими сокровищами нашей веры, и все же многим из нас даже этого мало. А в итоге часто ли мы задумываемся о том, кого привлекаем в свои ряды? Людей, повинных в убийствах, в гнуснейшем святотатстве; людей, которые скрываются от правосудия, которые слывут у себя на родине отпетыми головорезами. Тремеле надлежит держать ответ за многое… Жаден он непомерно…

— А что происходит здесь, в Иерусалиме? — Де Пейн отчаянно пытался повернуть беседу в интересующее его русло.

— Тремеле пожинает, что посеял. Шептуны да сплетники утверждают, будто происходят тайные шабаши, внутри ордена создаются тайные братства, бог весть кому посвященные, но это все может оказаться просто пьяной болтовней. Говорю тебе: мы в осаде, и башни ада, переполненные нашими врагами, придвигаются все ближе и ближе. — Трассел сжал руку в кулак. — Души, проданные дьяволу, уже проникли в наш орден!

— Наставник, что такое ты говоришь?

— Ты слыхал о том, как изгнали из ордена Уокина по подозрению в занятиях колдовством?

— Да, Майель по секрету поведал мне об этом.

— Ах, Майель! — Ветеран не сдержал иронической усмешки, замолчал и оглянулся через плечо, словно из окна на него дохнуло холодом. После этого Трассел снова повернулся к Эдмунду и положил руку ему на колено. — Послушай, что я тебе расскажу. — Он облизнул пересохшие губы. — Вокруг подворья Ордена рыцарей Храма, а также в долине Хинном[46] стали находить трупы людей, и под деревьями на Масличной горе тоже. Обезображенные тела юных дев, совершенно обескровленные. Ну, наш так называемый Святой град кишит всякого рода негодяями и подонками со всех берегов Срединного моря. А ведьм и колдунов здесь развелось, что блох на собаке. Большинство из них — фокусники и мошенники, обыкновенные шарлатаны, паразитирующие на людских страхах. Однако нашлась одна, по имени Эрикто, истинная почитательница дьявола, одно дыхание которой оскверняет воздух. Этой колдуньи побаивались даже гадюки, что ползают среди скал. Долго ли, коротко ли, — Трассел вытер рот тыльной стороной кисти, — но Эрикто притянули к ответу за многие преступления. Ее обвиняли в том, что она высасывала влагу из трупов, вырывала ногти у мертвецов, перерезала когтями петли на повешенных и откусывала их распухшие языки. Главное, ее обвинили в тех самых убийствах, в том, что, принося этих девиц в жертву, она удовлетворяла свой голод и жажду крови. — Старик передохнул. — Ты, Эдмунд, верно, думаешь, что разум мой блуждает в стране грез? Так я расскажу тебе все без утайки, тогда ты сам поймешь, что не дает мне покоя. Иерусалим кишит колдунами и ведьмами, но возникли серьезные подозрения, что поклонники дьявола имеются и здесь, в сердце нашего ордена. — Трассел взмахнул рукой, предупреждая готовое вырваться у Эдмунда восклицание. — Правда! Нынешнему Великому магистру и некоторым из высших руководителей все это известно. Так вот, против такого непотребства возвысили голос и градоначальник, и патриарх Иерусалимский. Они потребовали, чтобы мы приняли меры. Да, так встречался ли ты когда-нибудь с двумя англичанами, Уокином и Ричардом Беррингтоном?

— Не встречался, но Майель упоминал эти имена.

— Ну да, уж он-то должен был упомянуть. — Старик прикусил губу. — Ладно. Уокин приобрел дурную славу, потому что посещал дома разврата и прочие притоны. Он явно тяготился обетом целомудрия. Вот тебе, Эдмунд, и пример того, каких людей мы иной раз принимаем в ряды ордена. Подозреваю, что верность обетам Уокин способен был хранить не больше, чем моя беспутная Тортоза. Так вот, нашего магистра более всего взволновали сообщения от соглядатаев, которых он держит повсюду. Кто-то из них как-то заметил, что Эрикто тайком пробиралась на подворье ордена. По сведениям соглядатаев она одевалась, как ведьма: на голове парик, все лицо размалевано, а платье сшито из вороньих перьев. У Тремеле не было иного выхода, кроме как усилить наблюдение за территорией нашего подворья. Подметили, что Уокин по ночам отправляется в город на свидания с женщинами, но затем против него выдвинули новые обвинения: он-де на самом деле водит дружбу с дьяволопоклонниками. Не знаю всех подробностей, но мне известно, что Уокина схватили, а келью его обыскали. Нашли улики, которые указывали, что он, возможно, принадлежит к той же колдовской секте, что и Эрикто. — Трассел шумно вздохнул. — Ты же знаешь, Эдмунд, орденские порядки. Провели тайное разбирательство. Уокина признали виновным, однако Тремеле не хотел, чтобы его наказывали здесь, в Иерусалиме. Он обратился к одному из старших рыцарей, англичанину Ричарду Беррингтону, и поручил тому вместе с двумя сержантами доставить Уокина обратно в Англию, где его могли хорошенько допросить и заключить навеки в темницу, а то и казнить. Все это держали в тайне. Несколько недель тому назад Беррингтон с двумя сержантами увез скованного цепями Уокина из города. Тремеле также вызвал из Лондона тамошнего магистра, Босо Байосиса, дабы пролить свет на некоторые обстоятельства. Но Тремеле все делает не так, как нужно. — Старик потер щеку. — Может быть, нужно было усилить охрану… Короче говоря, похоже, Уокин сумел улизнуть.

— Как?!

Трассел только покачал головой.

— Этого никто не знает, но очень может быть, что он бежал в Триполи.

— Только не это! — Эдмунд даже задохнулся от волнения. — Неужто такой злодей, как Уокин, приложил руку к тому, что там произошло?

— Злые языки поговаривают, будто бы ассасины непричастны к происшествию, зато причастен некий тамплиер-отступник. Потому-то Тремеле с таким старанием идет по следу ассасинов. Ему хочется возложить на них вину за гибель графа Раймунда. Если уж на то пошло, у нас нет никаких доказательств и никто не может толком сказать, что произошло на самом деле, кто виновен. Уокин? Старец Горы? Или какая-нибудь иная мусульманская группа, о которой нам пока вообще ничего не известно? Наши соглядатаи в Триполи докладывают, что убийство графа Раймунда могло стать просто предлогом для грабежа и разорения города. Уже поступают подробные отчеты. — Трассел развел руками. — По всему выходит, что дома некоторых купцов подверглись разграблению буквально сразу же после гибели графа. Но в итоге, Эдмунд, если ты спросишь меня, что на самом деле произошло в Триполи, я не сумею тебе ответить.

— А что же Беррингтон?

— Тремеле очень этим обеспокоен. Беррингтон — один из наиболее заслуженных рыцарей, его репутация безупречна. Он прибыл сюда и вступил в орден, а вместе с ним приехала красавица-сестра, леди Изабелла. Она поселилась в бенедиктинском монастыре у Ворот Ирода. Беррингтон, похоже, исчез бесследно. Тремеле полагает, что и его, и обоих сержантов Уокин убил при содействии своих сообщников из Иерусалима. Не удалось найти никаких следов Беррингтона, никто ничего даже не слышал о нем.

— А Эрикто?

— О, эта злобная ведьма! Она словно сквозь землю провалилась. Втайне это заботит Тремеле, но одновременно он и рад такому повороту дела. Главное — прекратились эти жуткие убийства. Тремеле поручил своим лазутчикам и целой армии информаторов вызнать, где мог спрятаться Уокин и что случилось с Беррингтоном.

— А что ты сам думаешь обо всем этом, Вильям?

— Я в замешательстве, по правде сказать. Кое-кто говорит, будто граф Раймунд весьма обеспокоился, прознав, что в городе творятся нечестивые дела и готовится зловещий заговор. Вот он и попросил защиты у Ордена рыцарей Храма.

— А он и вправду просил?

Трассел избегал смотреть Эдмунду в глаза.

— Не знаю, — проворчал англичанин. — Я вот сижу здесь на склоне своих лет и жую деснами, зубов-то не осталось. Я не знаю всей правды о том, что происходит. Nihil manet sub sole , как сказано в Книге Псалмов, «ничто не вечно под солнцем», а еще, — добавил он шепотом, — dixi in excessu omnes mendaces .[47] — Трассел выпрямился и схватил Эдмунда за руки. — Как бы то ни было, довольно о сплетнях! Забияка Тремеле сообразил, наконец, что происшествие в Триполи являет собой настоящую загадку. Никто так и не знает, за что же был подло убит граф Раймунд. И, право же, не слишком сердись на Тремеле. Он послал в Триполи тебя, потому что уважает. Ты из рода де Пейн, и для графа Раймунда это было знаком чести, оказываемой ему.

— А что тебе известно о Майеле?

Трассел улыбнулся одними губами.

— Мало что известно, однако на тебя Тремеле возлагает большие надежды. Благословенный Гуго побывал в Англии и основал там орденскую группу, так сказать, создал маленький плацдарм. А Тремеле хочет расширить этот плацдарм. Он и его советники решили отправить тебя в Англию, хотя сейчас ее и раздирает междоусобица. Король Генрих I умер, не оставив наследника мужского пола. Дочь его, императрица Матильда, добивалась престола, но ее притязания оспорил кузен, Стефан Блуаский. А уж ему самому бросил вызов сын Матильды Генрих Анжуйский, или Плантагенет, как его называют. На этом острове, — добавил Тремеле, — повсюду раздается звон мечей, и так длится уже восемнадцать лет. — Он откинулся на спинку кресла, разводя руками и поглядывая на Эдмунда. — Да пребудет с тобою Господь. Я же сказал сегодня достаточно.

Де Пейн откланялся и покинул гостеприимного хозяина. Прошел по длинному коридору, спустился по ступеням, столь углубившись в свои мысли, что невольно вздрогнул, когда его коснулась чья-то рука. Он быстро обернулся и увидел, как во сне, красавицу, которая пристально смотрела ему прямо в глаза. Женщина эта была среднего роста, облачена в синюю рясу послушницы ордена бенедиктинцев, лицо обрамлял белый головной плат. Она перебирала четки из слоновой кости.

— Приветствую вас, госпожа, — де Пейн отступил на шаг и поклонился.

— Прости, что напугала тебя, но я хочу…

— Госпожа, не стоит просить прощения. — Де Пейна поразила возвышенная красота женщины, белизна ее кожи и темно-синие глаза. Смеется ли она над ним, дразнит его или просто улыбается? — Госпожа, что же вам угодно от меня?

— Мой брат — Ричард Беррингтон, рыцарь Ордена Храма. Должно быть, ты слыхал о нем?

— Разумеется, госпожа. Я скорблю о вашей горькой утрате. Мне известно, что он сопровождал узника, который совершил побег, и что брат ваш исчез. Но возможно…

— Я живу этим «возможно»… благородный господин де Пейн. — Она сделала шаг к Эдмунду.

Рыцарь уловил исходящий от нее легкий аромат — едва заметный запах дорогих благовоний. Он стоял, не в силах отвести взор от прекрасного лица, завороженный изящными движениями пальцев, перебиравших четки, чудесными глазами, которые смотрели на него с надеждой.

— Прости меня, благородный рыцарь, — она снова улыбнулась, — но я всякий день прихожу на подворье ордена — вдруг что-то станет известно о брате. Я слышала, вы вместе с другим рыцарем, Филиппом Майелем, должны вскоре покинуть Иерусалим и исполнить какое-то поручение Великого магистра. И мне подумалось: быть может, ты будешь держать глаза и уши начеку, и тебе станет известно что-нибудь о моем брате, о том, где он сейчас. — Она подошла еще ближе и схватила де Пейна за руку. Кожа у нее была нежная и гладкая как шелк. Девушка приподнялась на цыпочки, порывисто поцеловала его в щеку и отпрянула, прижав пальцы к губам, словно прятала улыбку. — Я не в силах предложить тебе иной платы, рыцарь, но прошу тебя, не забудь о Ричарде Беррингтоне! Может, хоть что-то проведаешь, хоть что-то услышишь. Я твердо верю, что брат мой еще жив.

Де Пейн склонил голову, взял обе руки девушки в свои, поцеловал кончики ее пальцев.

— Госпожа, ваше поручение мне в радость. Я сделаю все, что будет в моих силах. — Он отступил, поклонился и пошел прочь.

Глава 3

НИ ХРИСТИАНАМ, НИ ТУРКАМ НЕВЕДОМО, ОТКУДА ПОШЛО ЭТО НАЗВАНИЕ — АССАСИНЫ

На следующий день Эдмунд де Пейн, Филипп Майель, Тьерри Парменио и с ними шесть сержантов выехали с подворья ордена. Все они прежде получили отпущение грехов перед образом «Оплакивание» в капелле Пресвятой Девы. Они по очереди преклонили колени, всматриваясь в резное изображение застывших черт замученного Спасителя, тело которого уже сняли с креста и положили на колени скорбящей матери. Де Пейн прошептал покаяние в малых грехах, в число которых входили и помыслы об Изабелле Беррингтон. Ему дано было отпущение, и он вышел на паперть, где возжег свечи перед образом святого Христофора, могучего защитника от внезапной насильственной смерти. Постепенно у образа собрались все, и здесь к ним подошел Тремеле, неся запечатанную кожаную суму. В ней содержались послания вождю ассасинов, обитавшему в убежище на горе Хедад, к востоку от замка Шатель-Блан. Карты и чертежи местности вручили Парменио, которому предстояло служить проводником и переводчиком. Затем все прослушали торжественную мессу, причастились, получили благословение священника. Когда отзвучало «…ite missa»[48] все они собрались на Большой улице. В лучах солнца, уже начавшего путь к закату, но все так же палящего, ярко сверкали здания орденского подворья. Тремеле, окруженный маршалами[49] и сенешалями, дал им свои благословения. Де Пейн и его товарищи вскочили в седла, им вручили официальный флаг делегации — черно-белую хоругвь тамплиеров. Высоко над их головами пропел рог, а со стен внутреннего двора ему откликнулся леденящий душу рев труб. Де Пейн трижды — в честь Святой Троицы — склонил обвисшую на безветрии хоругвь, и они покинули подворье, выехав через Врата Красоты в город.

Де Пейн, в памяти которого еще не померкли воспоминания о коварном нападении в Триполи, держался настороже. Он не уставал дивиться контрастам Иерусалима. Когда вместе с товарищами, погруженными в свои думы, Эдмунд выехал с залитого солнцем подворья тамплиеров и попал в темноту узеньких грязных улочек, под своды восточных базаров, освещенных лишь неверным светом масляных ламп и тусклых смрадных свечей, он с трудом мог поверить, что этот город считается обителью молитвы. Сквозь прорехи в натянутых между крышами домов полотнищах немилосердно палило солнце. Время от времени путники оказывались на залитых солнечным светом и жаром перекрестках, потом их снова обступали тьма, ароматы кухонь, вонь фекалий, старого тряпья, немытых тел и жуткий смрад дешевого масла, которое бесконечно жгли в лампах. Стены по обе стороны улиц влажно блестели, как будто грубый камень сам источал пот. Со всех сторон неслись громкие крики, завывания и молитвы. Вопли на множестве языков перекрывали стук и грохот, стоявшие над множеством пестрых рынков. Толпы людей то уменьшались, то разрастались по мере того, как тамплиеры продвигались вглубь города по улице Цепи в направлении главной улицы Иерусалима, ведущей на запад, к Воротам Ирода.

Де Пейну вспомнились мрачные мысли Трассела о том, что происходило в Иерусалиме, городе, несомненно, привлекающем всякий сброд. Де Пейн постоянно вспоминал об этом, направляя своего коня сквозь людские толпы. Здесь можно было увидеть армян, упитанных, с туго набитыми кошельками; грозного вида воинов из безводных степей по ту сторону Иордана; хитровато щурившихся, одетых в лохмотья бедуинов с засушливых берегов Мертвого моря. Пришельцы из Аравии, местные арабы, европейцы — все смотрели друг на друга с подозрением, а то и враждебно, а на дубленых солнцем и ветрами лицах видны были шрамы, полученные во многих сражениях. Внимание де Пейна привлекали и красивые женщины: светловолосые и розовощекие христианки Запада; смуглые гречанки, чья кожа покрыта яркими татуировками; бедуинки, закутанные с ног до головы в черное, с оставленной узкой щелочкой для глаз. В Иерусалим отовсюду стекались мужчины и женщины всех племен и народов, стремясь спасти свою душу либо поживиться чем-нибудь, а чаще всего они жаждали и того и другого. Из распахнутых окон зазывали клиентов падшие женщины. Скрываясь в глубокой тени за их спинами, сводники и поставщики живого товара расхваливали все виды тайных наслаждений. Объявляли о новых находках торговцы святыми реликвиями; их лица пылали от мнимого восторга. Выскакивали из-за своих столов повара с помощниками, предлагали на вертелах жареное мясо с овощами, покрытое толстым слоем приправ, скрывавших мерзкий вкус и запах тухлятины. Водоносы настойчиво протягивали прохожим оловянные чаши с прохладной водой из купели Силоамской,[50] творящей чудеса.

Но никто не посмел приблизиться к рыцарям Храма. Де Пейну, в одной руке которого было знамя, почти не приходилось прокладывать себе дорогу — вполне достаточно было этого знамени и орденских плащей. Торговцы, уличные разносчики, сводники, падшие женщины, странствующие книжники, даже отощавшие бродячие псы убегали в темные провалы между домами или же в прилегающие тесные переулочки. Де Пейн услышал странный низкий звук и поднял голову. На крыше одного из домов стояла женщина, свет падал на нее сзади, отчего фигура казалась совершенно черной. Он углядел, однако, густые спутанные волосы и жалкие лохмотья, похожие на распушенные вороньи перья. Де Пейн повернулся в седле, прищурился, и ему удалось разглядеть выкрашенное в белый цвет лицо, ожерелье из костей, затянутые в длинные перчатки руки. Женщина воздела их, будто собиралась вознести молитву злым духам, и рыцарь потянулся было к четкам, обмотанным вокруг рукояти меча, однако, снова подняв глаза, уже не увидел зловещего привидения. Ведьма Эрикто? Да нет, быть такого не может. Эдмунд крепче сжал поводья и осмотрелся. Лучше не думать о таком, во всяком случае, пока.

Они выбрались из лабиринта грязных базаров и лавок и оказались в более зажиточном квартале — здесь за витыми решетками оград располагались уютные домики. Посланцам встречались маленькие площади с фонтанами, журчащими под сенью развесистых смоковниц, фиговых деревьев и финиковых пальм. На столбах ворот были укреплены клетки с певчими птицами, чьи трели радовали слух, а воздух был наполнен тонкими ароматами цветущих кактусов и иных растений. Наконец тамплиеры добрались до Ворот Ирода, и покрытые пылью стражи взмахом руки пропустили их; они выехали на дорогу, ведущую на север — к Рамалле и Наблусу. В конце января жара здесь уже не столь донимала, как в городе. Даже ветер, несущий песок из пустыни, казался свежим после одуряющей вони городских улиц. Некоторое время де Пейн ехал молча, глядя на далекие холмы, покрытые густо-синими цветами мандрагоры; ближе к обочине дороги цвели бледно-фиолетовые и желтые ирисы.

По дороге сплошным потоком двигались странники, вьючные лошади, караваны верблюдов. Торговцы и уличные разносчики толкали перед собой тележки либо покрикивали на быков, запряженных в колымаги. Воины в запыленной одежде горбились на своих невысоких лохматых лошадках. Под самодельными хоругвями и грубо вырезанными деревянными крестами толпами шли паломники. Просили подаяния нищие. Предприимчивые поселяне выходили из-за высаженных рядами пиний и предлагали путникам хлеб, кувшины с водой или свежим соком. В небе кружили зоркие стервятники, хлопая большими крыльями, а скальные голуби, сознавая грозящую сверху опасность, перелетали через дорогу от укрытия к укрытию.

Де Пейн хорошо представлял, какой путь им предстоит проделать. Сначала им придется проехать долиной Иордана, сплошь засаженной густыми оливковыми рощами, в которых неумолчно трещат цикады — их не пугают даже рыжие лисы, которые мелькают там и сям, отыскивая полевых мышей или неосторожную птицу. Отъехав подальше, тамплиеры избавились от необходимости пробиваться через толпу: Парменио, которому был знаком в этих краях, похоже, каждый уголок и каждый камень, выбрал для них малолюдные тропы. Разговоры поначалу были отрывочными, пока их маленький караван не расположился на первый ночлег в русле высохшего ручья. Где-то вдали грохотал гром и небо озарялось ветвистыми вспышками молний, но до их стоянки дождь так и не дошел. Провансальцы разбили походный лагерь, собрали кизяк и сухие листья — все, что сумели отыскать. Приготовили ужин, разогрели лепешки, по кругу пошел мех с вином. Де Пейн прочитал нараспев «Benedicite» ,[51] и они приступили к трапезе. Сразу же разговор зашел о пустыне и связанных с нею легендах о призраках и нечистой силе. Само собой разумеется, на последующих привалах обсуждались слухи, касающиеся недавних событий в Иерусалиме. Один из провансальцев вспомнил россказни о ведьмах, которые готовят свои колдовские зелья из слюны бешеной собаки, холки гиены-людоеда и глаз орла. Де Пейну удалось также узнать кое-что новое о трупах девушек, которые находили в разных местах города. Похоже, Тремеле преуспел в своих стараниях пресечь распространение слухов, но провансальцы, которые вроде бы знали все, яростно отвергали любые обвинения в адрес ордена. Об Уокине и Беррингтоне упорно не упоминали.

Каждое утро, перед самым рассветом, они продолжали свой путь по Галилее, мимо озера, где Иисус ловил рыбу и прогуливался среди деревьев и кустов, лишенных сейчас своего летнего великолепия. Тамплиеры задержались там ненадолго, наблюдая за взлетающими с воды и кружащими в небе утками и чибисами, по настоянию Парменио вскоре двинулись дальше. Иной раз они останавливались в крестьянских домах, полных блох, где все говорило о нищете. Случалось им ночевать и в замках либо в полевых укреплениях своего ордена. Наконец добрались и до знакомого гарнизона крепости Шатель-Блан, расположенной на горной круче, в мрачном уединенном месте, окруженном овалом стены, с высоко взметнувшейся главной башней, где размещались и гарнизонная церковь, и источник, снабжавший всю крепость водой. Кастелян[52] весьма обрадовался, встретив своих бывших воинов и надеясь услыхать от них свежие новости. Он выслушал рассказ о порученном им деле и открыл рот от удивления, однако приказал немедля выдать все требуемое, свежие припасы и лично проводил их за ворота крепости, где начинался последний отрезок назначенного им пути.

Как только они распрощались с кастеляном, Парменио вступил в свои права и повел их безлюдными горными тропами и тесными ущельями, вдоль крутых обрывов, по занесенным песком оврагам. Кругом были почти сплошь голые скалы, ничего здесь не произрастало, кроме колючего кустарника да разбросанных там и сям цветков лаванды и одиноких кактусов, — ни лугов, ни клочка пригодной для плуга земли, лишь камень да редкие деревца и кустики. Изредка в тени склона какого-нибудь выжженного солнцем оврага из земли бил ключ. По ночам тамплиеры располагались где-нибудь под нависшей скалой, а тишину вдруг разрывал жуткий вой, слышалось сопение — ночные хищники выходили на охоту. Воины постепенно привыкли к шелесту крыльев сов, от которого по спине пробегал холодок, — на миг в свете костра проносилась стремительная тень, другая, и сразу же растворялась, как призрак, во тьме. Время от времени они замечали искорки света, будто вдалеке вспыхивали походные лампы. Парменио объяснил им, что горы — это не только обиталище демонов и неприкаянных душ, но и пристанище отшельников-анахоретов, одичавших людей, которые на вершинах гор ищут общения с Богом. Проводник добавил, что за тамплиерами, несомненно, тайком наблюдают лазутчики, которых послал Шейх аль-Джебель — Старец Горы.

На третий вечер после выхода из Шатель-Блан они расположились на ночлег в горной пещере, устроившись вокруг небольшого костерка. Небо было усыпано яркими звездами, сияла серебром полная луна. Майель заговорил вполголоса о том, что через пару месяцев наступит весеннее равноденствие, а за ним праздник Пасхи. Де Пейн, вполуха слушавший болтовню сидевших позади него провансальцев, пристально посмотрел на товарища. С Майелем он познакомился в Шатель-Блан. Там они жили в одной келье, стали боевыми побратимами: в бою они сражались плечом к плечу, и клятва обязывала их защищать друг друга. С тех пор миновал, должно быть, год. Когда Эдмунд немного привык к порядкам гарнизона, он понял, что Майель — человек достаточно разумный, хотя и чересчур скрытный. Это был хороший боец, испытывающий упоение в бою. У него было холодное сердце и железная воля, что еще раз подтвердила расправа в Триполи над теми, кого сам Майель назвал «тремя мародерами». Когда они отбывали в Иерусалиме назначенное им наказание, англичанин стал более разговорчивым, шепотом отпускал шутки в адрес Тремеле и других вождей ордена, не скупясь на колкие замечания. Как монах он отстаивал положенные братьям молитвы, посещал торжественные службы, будто это была разновидность воинских упражнений, и со смехом признавал, что не очень-то набожен, не слишком благочестив, короче говоря, не их тех, кто «без Бога ни до порога». Де Пейн заключил, что это, должно быть, последствия совершенного Майелем в Англии святотатства — убийства клирика, что повлекло за собой немедленное отлучение от Церкви. Однажды Майель даже рассказал подробно, как это все случилось: как в пылу спора он убил служителя церкви, а потом вбежал в храм, схватился за край алтаря и попросил убежища. В конце концов, по прошествии сорока дней, ему позволили покинуть церковь, он укрылся в Лондоне и принял епитимью, наложенную на него епископом за грехи: он обязан был вступить в ряды рыцарей-тамплиеров. Из всего этого де Пейн заключил, что Майель не тот человек, которого может волновать праздник Пасхи или предваряющий его Великий пост.

— Ты ждешь не дождешься Пасхи, Филипп? — поддел он товарища. — А почему ты именно сейчас об этом вспомнил? И почему здесь?

— Ты, может, и не знаешь… — Майель подался вперед, кинжалом разворошил в костре сухие кизяки и хворост — костер затрещал искрами. Майель немного помолчал, прислушиваясь к заунывному вою шакала, за которым последовал хриплый крик какой-то ночной птицы. — Тремеле собирается послать нас обоих в Англию, Эдмунд. У нас там небольшой участок земли в Лондоне, возле королевского Вестминстерского дворца. — Де Пейн не припоминал, чтобы когда-нибудь слышал в голосе Майеля такую тоску. — Хорошо бы оказаться весной в Англии, подальше от здешней пыли и жары, от мух и всех этих грязных чертей. Там прохлада, — он заговорил с неожиданной нежностью, — влажный полумрак, зелень, а воздух чистый-чистый! — Майель замолк и внимательно посмотрел на Парменио, который сидел на корточках, прикрыв одной рукой лицо.

Де Пейн сумел скрыть удивление: он был совершенно уверен, что генуэзец сделал жест, быстрое движение пальцами, словно подавал Майелю знак. Востроглазый Парменио заметил обращенный на него взгляд де Пейна и усмехнулся.

— Я предупреждаю, чтобы он остерегался, — прошептал проводник; свет костра освещал его умное лицо. Кивком он указал на воинов. — Эти провансальцы вовсе не такие тупые ослы, какими прикидываются. Они прошли строгий отбор, языки знают куда лучше, чем нам кажется. Это все соглядатаи Тремеле.

— А ты, Парменио? — напрямик спросил де Пейн. — Ты тоже соглядатай? Ты не очень ловко сплел историю о том, что искупаешь свое нападение на меня…

Майель опустил голову и тихонько засмеялся. Парменио прищелкнул языком и какое-то время прислушивался к долетавшим из темноты звукам: шороху ночных зверьков, быстрому пересвисту носившихся вокруг летучих мышей. Надвигался настоящий ночной холод, нагревший за день камни солнечный жар давно ушел. Парменио подбросил в огонь сухих листьев.

— Эдмунд, я лекарь, торговец травами и отварами. Подобно тени, брожу я по белу свету. Собираю также всевозможные сведения и продаю их сильным мира сего. Верно, я и прежде работал на благо Ордена рыцарей Храма, и Тремеле об этом известно, но то, что произошло в Триполи, не имеет к этому отношения. Я видел, как наемники разбивали младенцам головы о камни, после того как насиловали и убивали их матерей. В тот день я очень разгневался. Однако, — он криво усмехнулся, — я восхищаюсь тем, что сделал ты. Узнал я и о том, что пытался убить не просто тамплиера, но отпрыска могущественной семьи де Пейн. Этого орден ни за что не простил бы мне. — Парменио развел руками. — Вот из этого я и исходил. А Тремеле лишь рад был воспользоваться моими услугами, особенно при нынешних обстоятельствах. — Словно желая сменить тему беседы, Парменио указал на слабо светящуюся в темноте точку — зажженную вдали лампу. — Вот интересно, — вздохнул он, — что Тремеле написал в тех грамотах? Что он готовит в Хедаде?

— Важнее другое. — Де Пейн поскреб заросший щетиной подбородок. — Чего нам ждать от этого Шейх аль-Джебеля? Тебе никогда не доводилось бывать в этих краях прежде, Парменио?

— И да и нет. Кое-что об ассасинах я узнал.

— Что именно? — требовательно спросил Майель.

— Последователи Пророка Мухаммеда делятся на тех, кто признает законными властителями потомков одного его зятя, Али, и тех, кто признает истинными лишь потомков другого зятя. После смерти Пророка этот раскол с течением времени только углубляется. Пока длились гражданские войны, возникли и расцвели и другие секты, в их числе низариты, они же хашашины, то есть «поедатели гашиша»; эту секту основал Хасан ибн Саббах. Он окружил себя фидаинами, то есть преданными.[53] Эта секта не только откололась от основной массы верующих, но даже объявила им всем войну. Низариты захватывают горные массивы и строят там свои крепости. Фидаины носят особую одежду: ослепительно белые халаты с кроваво-красными кушаками и такого же цвета башмаками. У каждого при себе два длинных кривых кинжала. Ходят легенды, будто питаются они лишь коноплей и гашишем, разведенным в вине. Уже несколько веков их посланцы отправляются по всему свету убивать своих врагов — иногда открыто, а то и замаскировавшись под погонщиков верблюдов, водоносов, нищих, дервишей.[54] Некоторые из встретившихся нам на пути, — Парменио протянул руки к огню, — вполне могли быть фидаинами.

— Но в безопасности ли мы? — Майель наклонился и погладил кожаную суму, в которой хранились доверенные им грамоты.

— Нам обещан беспрепятственный проезд, — заверил его Парменио и примолк, вслушиваясь в необычные завывания, шедшие откуда-то снизу; затем послышался визг какого-то зверька, попавшего в лапы хищника. Понемногу жуткий вой и визг удалились и стихли.

— Если уж Старец Горы либо его уполномоченный гарантирует тебе безопасность, — продолжил Парменио, — то можно быть совершенно спокойным. По правде говоря, они строго соблюдают законы гостеприимства по отношению к тем, кто ищет дорогу к ним. А вот во всех остальных Старец вселяет ужас. У ассасинов своеобразное чувство юмора — едкое и мрачное. Наметив очередную жертву, они нередко посылают ей кунжутную лепешку, прикрепив к ней медальон с изображением змеи — предупреждение о том, что должно последовать. Жертва пробуждается в своей постели и обнаруживает у ложа этот медальон, а рядом в землю воткнуты два кривых кинжала с красными лентами. За много лет влияние и власть Старца и его фидаинов сильно упрочились. Крепости в отдаленных горах позволяют им успешно обороняться. Такой замок, вытесанный из камня, с мощными отвесными стенами, может отстоять горстка воинов, пусть даже их осаждает армия из нескольких тысяч врагов.

— Это верно, — еле слышно откликнулся Майель. — Но как любая армия сумеет прокормиться в таких краях?

— Конечно же, — подхватил Парменио. — Так рождаются легенды. Все недовольные — от берегов Срединного моря до границ Самарканда — спешат присоединиться к тому, кто гордо носит титул Шейх аль-Джебель, Старец Горы. Самая главная их крепость находится на высокой горе Аламут, в Персии. Как гласит легенда, на вершине этой удивительной горы Старец создал рай — огражденный стенами сад, взращенный на самой плодородной почве и орошаемый подземными ключами. Самый настоящий Эдем. Там растут всевозможные деревья, в бассейнах прозрачная вода, в мраморных фонтанах струятся лучшие вина, на клумбах произрастают невиданные цветы с запахом нежным и удивительным. Среди этого великолепия стоят шатры и беседки, увитые снаружи цветами, а внутри выстланные коврами и занавешенные шелками. Дорожки в этом раю выложили лучшие мастера плитами радостного, яркого цвета. Из золотых клеток доносятся трели певчих птиц. В благословенной тени густой зелени разгуливают павлины, которые щеголяют своими хвостами, подобными тысячам глаз. Вход в рай — через врата из чистого золота, покрытого самоцветами. Фидаинов приводят туда, там они пьют вино с гашишем, а прислуживают им прекрасные соблазнительные девы… — Парменио умолк и смущенно рассмеялся, ибо у него самого слюнки потекли от одного лишь этого пересказа.

Де Пейн метнул взгляд на Майеля, который отодвинулся подальше от костра, в тень, так что теперь видны были лишь его борода и нижняя часть изборожденного морщинами насмешливого лица. Эдмунда пробрал холод, он протянул руки к огню. Рассказ Парменио пробудил в нем потаенные грешные мечтания о закутанных в покрывала красавицах, каких он видел на улицах, на рынках, а еще он вспомнил о той молодой женщине, которую захватил во время нападения на стоянку кочевников. Она прижималась к нему, шептала, что готова на все, лишь бы остаться в живых…

— Продолжай, — еле слышно проговорил он.

— А над воротами сада, — снова зашептал Парменио, — висит серебряная табличка со множеством вправленных в нее алмазов. — Рассказчик помолчал. — На ней написано: «Повелено Аллахом, Господом миров, освободить всех от цепей, да будет благословенно имя Его». Как бы то ни было, — Парменио пожал плечами, — фидаины пробуждаются от навеянного зельем сна свежими, полными сил. Они твердо уверены: испытанное ими только что будет длиться целую вечность, если исполнять повеления их владыки. А правда ли это все? — Парменио скривил губы. — Может быть, легенда, слухи, может, чей-то досужий вымысел, да только ассасины и вправду существуют. Подобно коршунам, они гнездятся на высоких скалах и сверху высматривают себе добычу, что бродит в долинах. Одна лишь тень их крыльев наводит ужас.

— А теперь наш Великий магистр захотел, чтобы мы вели с ними дела? — задумчиво произнес де Пейн.

— А почему бы и нет? — насмешливо отозвался Парменио. — Люди говорят, что у тамплиеров и ассасинов много общего.

— Быть такого не может!

— Эдмунд, но у вас действительно много общего: свой устав, беспрекословное повиновение владыке, государство в государстве, воинственность, особый взгляд на мир. Ладно, — Парменио глубоко вздохнул и поднялся на ноги. — Уверен, завтра мы с ними повстречаемся.

Утром они покинули пещеру и начали восхождение на гору Хедад. Пришлось спешиться и вести в поводу и боевых коней, и вьючных лошадок. Поначалу холод стоял такой, что де Пейну показалось: вот-вот скалы начнут трескаться. Сгустился туман, будто путников окружила целая армия духов; в нем глохли все звуки, ничего нельзя было расслышать. Время от времени раздавался громкий крик какой-то птицы — резкий, пронзительный. Один из провансальцев заподозрил, что это не птица кричит, а часовой подает сигнал своим. Другой предположил, что это какая-нибудь неприкаянная душа. Но вскоре солнце поднялось выше, рассеяло туман и ярко осветило голые скалы, поросшие лишайником, и чахлые деревца. Путники свернули за выступ скалы и остановились. На огромном валуне у самой тропы были аккуратно разложены, будто на просушку, пропитанные кровью одежды. Немного дальше к скале был накрепко привязан веревками труп, совершенно голый. Этого человека, турка, убили стрелами. Тело уже начало разлагаться, и вокруг него хлопотали стервятники. Не обращая внимания даже на идущих мимо тамплиеров, коршуны и канюки слетались к скале, взмахивая запятнанными кровью крыльями, — спешили продолжить свой пир.

— Это предупреждение, — шепотом сказал Парменио.

Пришлось им повидать и другие ужасы: черепа и кожу, брошенные в расселины скал, где теперь устроили свои гнезда птицы и ящерицы; снова и снова окровавленные одежды и тела повешенных. Они достигли входа в теснину, по обе стороны которой вздымались неприступные скалы, и через нее выбрались на зеленое, поросшее мхами плато, простиравшееся до отвесной вершины Хедада с замком ассасинов. Коварными оказались каменщики Старца: на широком карнизе у самой вершины возвели они крепость — длинную линию стен со множеством бойниц, с высокими мощными башнями и малыми башенками. Любая армия, затеявшая осаду, скоро обнаружила бы, что взять крепость невозможно. На голом, продуваемом всеми ветрами плато не много найдешь пищи людям и корма лошадям, а скала, на которой высился замок, была неприступной с любой стороны. Укрепленные главные ворота крепости отделялись от плато глубоким провалом — трещиной, прорезавшей скалы, — и перейти его можно было лишь по раскачивающемуся подвесному мостику, который при нападении можно было легко сложить или просто обрубить. И даже если бы врагам удалось преодолеть эту преграду, по ту сторону их ждали очень внушительные фортификации. По обе стороны ворот высились башни, сложенные из мощных отполированных каменных глыб; каждая башня имела не менее шестидесяти локтей в высоту и шести в ширину.[55] Дальше в обе стороны тянулась сводчатая забральная стена,[56] испещренная бойницами, поддерживаемая контрфорсами, щетинившаяся небольшими башенками. Де Пейн и его спутники, пораженные, обозревали эту вселяющую трепет обитель войны — черную, угрожающую, особенно на фоне все светлевшего голубого неба, сложенную из очень твердого камня; настоящее орлиное гнездо, надежно защищающее тех, кто находится внутри. Де Пейн оценил достоинства крепости и заключил, что взять ее не представляется возможным: Хедад могла с успехом отстоять сотня защитников. Во многих отношениях эта крепость напомнила ему замки рыцарей Храма, возведенные в таких же удаленных местах.

— Там пусто, — заметил Майель. — Будто это замок мертвецов!

Де Пейн снова всмотрелся в укрепления. Прав Майель, замок выглядел покинутым, заброшенным. Ни один язычок пламени не показался в просветах между башенками на стене. Ни фонаря, ни знамени, ни боевого вымпела. Нигде не блеснули доспехи воинов, нигде не мелькнула тень хотя бы одного часового. Тамплиеры вскочили в седла и медленно двинулись к мостику. Вдруг зловещее молчание разорвал звон цепей: за воротами опустился подъемный мост. Посланники ордена натянули поводья. Из ворот вылетел, как молния, всадник. На нем был просторный белый халат, перетянутый широким красным кушаком, на ветру развевались длинные черные кудри. Не колеблясь, всадник галопом пронесся по подвесному мосту и поскакал навстречу прибывшим. Стук подков малорослого, но быстроногого арабского скакуна, несшегося все так же галопом, походил на зловещий грохот литавр перед боем. Де Пейн слегка поворотил коня, потянулся было к рукояти меча, но всадник уже резко натянул поводья, остановившись прямо перед группой тамплиеров, украшенное бородкой лицо расплылось в улыбке. Он поклонился гостям, одновременно показывая свое искусство наездника: конь под ним пятился, поворачивался влево, вправо, и наконец, по еле слышной команде, застыл на месте. Всадник нежно погладил по взмыленной холке своего скакуна, указал рукой на де Пейна и его спутников и заговорил на беглом лингва-франка, принятом в заморском владении христиан.

— Тамплиеры, генуэзцы, благородные господа — выбирайте, что вам больше по нраву, — вы желанные гости у нас! Я — Усама, начальник стражи. От имени моего отца приветствую вас в Хедаде!

— Начальник без стражи? — спросил Майель. — Без меча и щита?

— Достопочтенный Майель, мой меч, доспехи и щит — все это прямо за твоей спиной!

Де Пейн быстро обернулся. За их спинами молча выстроилась цепь всадников в синих плащах, их головы и лица были скрыты под кольчужными капюшонами. Длинная грозная цепь воинов — рогатые луки натянуты, наконечники стрел нацелены прямо на тамплиеров. Де Пейн повернулся, откинул капюшон своего хауберка и, подъехав к Усаме, протянул ему руку.

— Друг, — улыбнулся он, — благодарю за теплый прием.

— Воистину, ты друг. — Усама крепко пожал руку тамплиера. — Здесь, в горах, равно как и в пустыне, незнакомцев не бывает: только друг или враг. Но поспешим, отец мой ждет.

И посланцы ордена последовали за Усамой по подвесному мостику через узкий, но очень глубокий провал. Они обрадовались, достигнув скользкой каменистой тропинки, что вела под своды ворот и дальше, в главный двор, над которым высилась квадратная центральная башня. Де Пейн постарался скрыть удивление: двор был не пыльным и грязным, как он ожидал, — нет, то было море густой зеленой травы, расплескавшееся и тянувшееся в другие дворы крепости. Усама провел их через главный двор и свернул налево, в следующий. Де Пейну этот двор напомнил богатое поселение с домами, крытыми соломой, конюшнями, житницами, кузнями. И снова густой зеленый ковер травы, колодцы и фонтаны, небольшое водяное колесо, сады и квадратные грядки с травами, съедобными и целебными, — все красивое и ухоженное. Когда они уже въехали в крепость, погашенные перед тем или прикрытые костры снова ярко вспыхнули, в небо потянулись струйки дыма. Тамплиеры спешились, слуги увели их коней, поклонившись гостям и сверкнув белозубыми улыбками. Провансальцев проводили в отведенное им помещение, в дальний конец крепости — там, заверил Усама, их ждут мягкие постели и сытная еда. Затем он, щелкнув пальцами, подозвал одного из своих людей и что-то прошептал ему на ухо. Тот сейчас же поспешил прочь. Усама повернулся к гостям, откровенно наслаждаясь их удивлением.

— Чего ожидал ты, достопочтенный Эдмунд? Что здесь обитает банда головорезов, подонков-грабителей с большой дороги?

— Мы проезжали мимо трупов казненных…

— Когда я въезжаю в Иерусалим или Триполи, трупов казненных я вижу куда больше, — заметил Усама. — Идемте, отец ждет.

— Твой отец — Шейх аль-Джебель?

— И да и нет. Наш Великий магистр постоянно находится в Аламуте, мой же отец Низам — его халиф[57] в здешних горах. Однако ему дано право по своему усмотрению пользоваться титулом своего повелителя.

Он повел их назад, через главный двор в центральную башню. Де Пейн не переставал удивляться. Центральные башни франкских замков — донжоны — были холодными, полутемными, грязными; они были предназначены лишь для обороны во время военных действий. Здесь все было по-другому. Широкие окна так хитро прорезали в стенах, что в любой час дня сквозь какое-нибудь из них лился солнечный свет. Пол покрывали разноцветные плитки, образовывавшие замысловатые геометрические узоры. Мрачные стены были скрыты под яркими полотнищами. Воздух был очищен благовонной миррой, которую разбрызгивали над жаровенками с горящими углями, а сверх того напоен нежными ароматами: всюду были расставлены корзиночки с измельченными листьями и семенами редких растений.

В просторной передней рыцари под надзором Усамы и его свиты сняли верхнюю одежду, кожаные сапоги и длинные рукавицы. Майель не хотел расставаться с мечом, но де Пейн покачал головой, а Усама пробормотал, что такого рода оружие им не потребуется. Внесли блюда с пресными лепешками и чаши с вином. Все три посланника съели хлеб, запили вином, зная, что после этого обряда неприкосновенность им гарантирована. После этого они омыли руки и лицо розовой водой и вытерлись мягкими шерстяными полотенцами. Им подали халаты и мягкие туфли. Усама с торжественным видом тихонько прошептал по-арабски молитву и помазал лоб каждому из троих сладковато пахнущим елеем. Затем сделал шаг назад и поклонился без малейшей насмешки.

— Войдите. — Он повел их вверх по лестницам, каменные ступени которых устилало что-то мягкое, а чтобы легче было подниматься, в стену были вделаны деревянные перила.

Они проходили один пролет за другим, одну площадку за другой, кое-где — узкие ниши в стенах, и в каждой нише стоял страж в синем одеянии, чье лицо скрывалось под кольчужной сеткой. Каждый был вооружен серебряным щитом с малиновой шишкой посредине и кривой саблей в алых ножнах.

Зал приемов, куда ввел их Усама, был великолепен. Он сиял, словно королевская сокровищница: резные потолочные балки были украшены золотом, серебром, малахитом и другими самоцветами. Распахнутые огромные окна, обращенные к солнцу, были затянуты снежно-белыми занавесями из невесомого газа — благодаря этому воздух и свет беспрепятственно проникали внутрь, но мухам, комарам и пыли путь был закрыт. На стенах висели резные изображения экзотических птиц с перьями из серебра и глазами из крупных рубинов. Пол был сделан из лучшего ливанского кедра, отполированного и окропленного благовониями, его там и тут устилали роскошнейшие турецкие ковры. Мебель изготовили из акации, чья древесина мягко отражает свет; вдоль стен стояли большие удобные восточные диваны с горами мягких подушек, украшенных золотой бахромой.

Главную часть зала приемов отгораживала двойная завеса из кордовской цветной дубленой кожи, обшитой по краям золотой тесьмой, со сложными узорами из серебряных нитей посередине. Завеса раздвинулась, и трем посланцам Ордена рыцарей Храма предложили сесть на подушки, разложенные перед квадратными столиками. На столиках стояли вазы с горками всевозможных фруктов, блюда со сластями, филигранные кубки, до краев наполненные вином, а рядом — чаши венецианского стекла, в которых медленно таял шербет. По другую сторону сидел Низам, окруженный своими фидаинами в снежно-белых халатах с красными кушаками. Смуглые длинноволосые воины пристально, не мигая, смотрели на гостей, которые вежливо поклонились и опустились на подушки.

— Во имя Аллаха, всемилостивого и всемилосердного, — Низам едва шевелил губами, но голос его звучал громко и властно, — я приветствую вас, о путники, друзья, почетные гости.

Волосы хозяина были белы, борода и усы аккуратно подстрижены; лицо круглое, добродушное, со смеющимися глазами и полными алыми губами. Одет он был в сплошь затканный серебром халат, плечи покрывала кроваво-красная парчовая накидка, расшитая золотом. Он улыбнулся де Пейну и предложил всем гостям утолить голод и жажду. Усама положил под бок де Пейну запечатанную кожаную суму, где хранились грамоты.

— Ешь и пей, — шепотом подсказал Усама. — Отец сам скажет, когда ты должен вручить ему послания.

Де Пейн последовал этому указанию. Низам ел не спеша, время от времени улыбаясь сначала Усаме, а потом де Пейну. Рыцарь пригубил вино: изысканное, несомненно, из лучших виноградников Гаскони или же Бургундии. Через какое-то время Низам подался вперед и спросил, не трудна ли была дорога, что нового в Иерусалиме. Он был обходителен с гостями, а в последующей беседе показал свою осведомленность о событиях, происходящих далеко за пределами этих краев. Наконец он подал знак, чтобы ему вручили запечатанные грамоты. Де Пейн сделал это не без душевной тревоги. Взгляд Низама сделался холодным и задумчивым, словно он припомнил какую-то обиду или старые счеты. Усама прошептал, что им теперь следует удалиться. Как только они вышли из передней, Майель требовательно спросил, когда же они получат ответ. Де Пейн молча смотрел в окно, обеспокоенный враждебным взглядом, который бросил на него Низам. За внешней оболочкой любезности и щедрого гостеприимства таились коварные интриги, средоточием которых был этот кровавый замок. Усама тем временем оживленно беседовал с двумя другими тамплиерами, а когда де Пейн подошел к этим троим, молодой ассасин по-дружески улыбнулся ему.

— Все будет хорошо, — подбодрил он рыцаря и настоял на том, что сам проводит гостей в отведенные им этажом выше покои.

Майеля и Парменио поместили вдвоем в одной комнате, а де Пейну отвели отдельную — маленькую, уютную, красиво обставленную. Убедившись, что их пожитки принесли в комнаты, рыцари оправились проведать провансальцев. Те, как истинные солдаты, уже обжились на новом месте: сидели на улице, разувшись, прислонясь к стене, и наслаждались солнышком и свежим воздухом, не забывая отхлебывать вино из большого кувшина. Отвечая на вопрос Майеля, Усама объяснил, что сам он не считает винопитие нарушением заветов Пророка. Затем он пригласил гостей позабыть на время о своем поручении и совершить вместе с ним обход замка. Де Пейн подозревал, что им хотят продемонстрировать мощь ассасинов. В конце обхода и он, и его спутники находились под сильным впечатлением от увиденного. Могучие стены и башни Хедада, возведенного на скальном выступе над крутым обрывом, господствовали над всей окружающей местностью. Пресная вода поступала в крепость из подземных источников, и ее с избытком хватало для орошения обширных садов, равно как и закрытого «рая», расположившегося за стенами одного из дворов. В крепости были огромные запасы всевозможного оружия, в том числе баллист, катапульт и прочих устройств, необходимых для того, чтобы выдержать осаду. Оружейные мастерские, кузницы, лазарет содержались в идеальном порядке, как и конюшни, амбары и склады. Парменио задал Усаме вопрос: откуда Низам черпает подробные сведения обо всем, что происходит за стенами крепости? Ассасин от восторга захлопал в ладоши и повел их к голубятням, а там подробно объяснил, как «воздушные кони» переносят сообщения в крошечных цилиндриках, привязанных к лапкам. И де Пейну, и его спутникам было и раньше известно о таком способе передачи сведений, и они буквально засыпали Усаму вопросами. В ответ тот пожал плечами и ответил, что эти птицы непременно возвращаются домой, безошибочно отыскивая дорогу.

— Конечно, — он задумчиво постучал себя пальцем по кончику носа, — из этого следует, что мы должны иметь на равнинах какие-нибудь места, где можно держать голубей, однако, — он взмахнул руками, — если не считать этого да еще опасности, исходящей от воздушных хищников, голуби летят напрямик, не сбиваясь с пути. Позвольте, я сообщу вам последнюю новость. — Усама стоял, уперев руки в бока, лицо его выражало глубокую печаль. — Король Балдуин III поднял свой штандарт, объявив войну. Он созвал всех франков на осаду Аскалона. Да, да! — Ассасин явно наслаждался изумлением слушателей. — Аскалон, Невеста Сирии, южный ключ к Иерусалиму, порт египтян, теперь осажден.

— Кажется, тебя это радует? — сказал де Пейн.

— Разумеется! Если падет Аскалон, то мулахиды,[58] — Усама использовал слово, которым в исламе называют еретиков, — египетские мулахиды ослабеют.

— Твой отец… — Де Пейн отвел Усаму от Майеля и Парменио, горячо обсуждавших услышанное.

— Что ты хотел сказать о моем отце, храмовник?

— Он смотрит на меня так, будто знает меня. И не как друга.

— Как врага? — Усама глубоко вздохнул. — А как же иначе? Как говорите вы, франки, usque ad mortem , до самой смерти. — Он быстрым движением выхватил свой смертоносный кинжал. Свист клинка привлек внимание Майеля и Парменио, которые тут же поспешили на помощь товарищу. Де Пейн сделал шаг назад, но Усама протянул кинжал ему.

— Посмотри, храмовник, посмотри на клинок — там отражается твое лицо!

Де Пейн так и сделал: отполированная сталь заменяла зеркало, лишь слегка искажая черты лица.

— Глаза, — сказал Усама, поворачиваясь к Майелю и Парменио, — глубоко посаженные, светло-зеленые. Черные волосы, уже чуть тронутые сединой. Лицо темное, суровое, с бородой, на щеках залегли морщины. Воин; возможно, аскет; человек, не до конца уверенный в себе. Все это мог увидеть мой отец, но прежде всего он видит лицо де Пейна, своего смертельного врага.

Рыцарь опустил кинжал, потом быстрым движением повернул его рукоятью к Усаме; тот вложил кинжал в ножны и шагнул вперед.

— А ты разве не знал, храмовник? Твой двоюродный дед, Гуго де Пейн, твой дед, Теодор Грек, — когда-то давно они охотились на моего отца в этих горах, всюду выискивали его. Они потерпели тогда неудачу, но сумели убить двух братьев отца. Между нами и тобой — кровная вражда. Неужели Великий магистр Бертран Тремеле не предупредил тебя? — Теперь на лице Усамы не было улыбки. — Видно, не предупредил, раз ты даже этой истории не знаешь!

Глава 4

У БРАТЬЕВ-ТАМПЛИЕРОВ БЫЛО НЕСКОЛЬКО КРЕПОСТЕЙ ВБЛИЗИ ВЛАДЕНИЙ АССАСИНОВ

— Так значит, несмотря на вашу охранную грамоту, — гневно отвечал ему де Пейн, стараясь подавить захлестывающую его ледяную волну страха, — меня теперь убьют и привяжут мой раздетый труп к скале?

Усама серьезно посмотрел ему в глаза, потом вдруг расхохотался, мотая головой и хлопая себя по бедрам.

— Ты так думаешь?! — проговорил он, задыхаясь от смеха, и тут же снова стал совершенно серьезным.

Де Пейн задал себе вопрос: в здравом ли уме этот человек?

— Ты так думаешь? — воскликнул Усама, хватая де Пейна за руку. — Здесь ты в безопасности. А кого привязывают к скалам, я тебе сейчас покажу.

Он прокричал команды своим воинам, один из них тотчас заспешил прочь, а Усама силой повлек де Пейна назад, по ступеням главной башни. День клонился к закату, небо понемногу темнело. Как только повеяло вечерней прохладой, гарнизон крепости занялся разными делами, но при виде Усамы и рыцарей все оставили свои занятия, лишь слуги торопливо сновали туда-сюда. Один из них подал Усаме рогатый лук с тугой тетивой и полный стрел колчан. Ассасин, забрасывая колчан на плечо, не переставал отдавать команды. Наложив на тетиву стрелу, он замер на верхней ступеньке. Откуда-то из-за башни слуги выволокли человека, скованного по рукам и ногам цепями. Только что из темницы, он весь был покрыт грязью, смешанной с размокшей соломой, однако незамедлительно разразился потоком оскорблений в адрес Усамы. Ассасин ответил ему тем же и указал рукой на ворота. Узник рассмеялся и сделал несколько издевательских движений. Цепи с его ног сняли. Де Пейн уже понял, что должно за этим последовать. Узника поманили призраком свободы. Вот ему освободили руки, и пленник бросился бежать, то и дело петляя. Усама поднял изогнутый лук, натянул двойную тетиву. Устремилась в полет стрела с зазубренным наконечником, с орлиными перьями на конце древка. Де Пейн подумал было, что она пройдет мимо цели, но Усама был на удивление метким стрелком. Стрела ударила чуть пониже шеи, беглец споткнулся, рухнул наземь, поднялся и, шатаясь, прошел еще несколько шагов. Вторая стрела глубоко впилась ему в спину. Он воздел руки к небу, будто в молитве, и опять упал. Усама вприпрыжку сбежал по ступеням, а воины гарнизона тем временем вернулись к своим делам. Усама на бегу извлек из ножен кинжал, схватил свою жертву за волосы и одним взмахом перерезал ей горло. Фонтаном хлынула кровь, растекаясь по земле кровавой лужей. Усама вытер кинжал об одежду убитого, вернулся быстрым шагом к де Пейну, улыбнулся ему.

— Вот кого привяжут к скале, храмовник! Это наёмник, которого равнинные князья подослали убить моего отца. Ты-то не с такой целью прибыл, верно?

Де Пейн молча смотрел на него, не отводя взгляд. Ему стала ясна натура Усамы, такая же, как у Майеля и самого Эдмунда, — натура безжалостного хищника в этой кровавой цитадели.

В последующие несколько дней де Пейн и его товарищи без конца обсуждали то, что стало им известно: осаду Аскалона, кровную вражду между Низамом и семейством де Пейна и то, что Великий магистр не поставил никого из них в известность об этом.

— Так ты и вправду никогда не слышал об этой кровной вражде? — снова и снова спрашивал Майель.

— Нет! — отвечал ему де Пейн. — Мои отец и мать умерли, когда я был совсем еще крошкой. Дедушка Теодор и достопочтенная Элеонора день и ночь рассказывали мне о славных деяниях рыцарей Храма. А что на самом деле делал дед, одному Богу ведомо. Тремеле, конечно, должен знать, но он ни разу и словом не обмолвился об этой кровной вражде с вождем ассасинов. — Он помолчал. — Трассел тоже ничего не сказал, хотя он давал мне много советов. Так случайно ли именно я послан сюда?.. — Де Пейн, намеренно не закончив фразу, окинул взглядом покой, в котором они собрались на ужин.

Уже четыре дня провели они в Хедаде, однако Низам больше не призывал их к себе. Усама по-прежнему играл роль гостеприимного, улыбчивого хозяина, но де Пейну в его присутствии становилось как-то не по себе. Этот ассасин был человеком кровожадным, жестоким — он мог бы чувствовать себя как рыба в воде в свите какого-нибудь знатного князя франков или в казармах тамплиеров. Де Пейн бросил взгляд на Майеля, который сосредоточенно жевал мелко нарубленную баранину, щедро приправленную острым соусом, и на Парменио, задумавшегося над чашей вина. С той минуты, как они оказались в Хедаде, генуэзец неутомимо бродил по крепости, напустив на себя вид любознательного путешественника, охочего до всего нового. Эдмунд стал откровеннее с Майелем, который, в свою очередь, немного приподнял завесу тайны над своим прошлым и даже поведал о том, как принимал участие в гражданской войне между королем Стефаном и Генрихом Плантагенетом.

— Я был в войске Жоффруа де Мандевиля, графа Эссекса, — сообщил Майель, когда они с де Пейном взобрались на самый верх центральной башни, чтобы полюбоваться открывающимся оттуда видом. — Знаешь, Эдмунд, он суровый воин. Мы дрались в холодных, мрачных, топких низинах Восточной Англии. Захватили Рамсейское аббатство, превратили его в крепость. Ну, попы, конечно, тут же отлучили нас всех от Церкви и прокляли — за то, что мы там ели и отправляли естественные надобности, за то, что ложились спать, а потом просыпались. Война шла не на жизнь, а на смерть. — Майель замолчал.

— А что потом?

— Осаждали мы один замок близ Беруэлла, на эссекском побережье. Графа Жоффруа ранило стрелой в голову — рана пустяковая, но она воспалилась и загноилась. Граф умер, каясь в своих грехах, только Церковь все равно отказала ему в погребении на освященной земле. Об этом прослышали тамплиеры. Они с почестями перенесли останки графа в свое лондонское владение, что близ усадьбы епископа Линкольнского. Церковь, однако, вновь запретила погребение, потому что Мандевиль умер in peccatis , без отпущения грехов; тогда тамплиеры подвесили его гроб средь ветвей тиса на своем кладбище. — Майель хрипло рассмеялся. — Так что он все равно на кладбище, только не в самой земле! Да что там, — продолжал он, — у меня грехов не меньше, и они столь же тяжкие. Только тамплиеры и сжалились надо мной, поэтому… — Он облокотился о зубцы башни, подставляя свежему горному ветру лицо с дубленой кожей и резкими чертами. — Когда на меня наложили епитимью, я стал орденским послушником и отправился, как мне и повелели, в заморские земли. — Майель обернулся и сжал плечо Эдмунда. — Но довольно о том, что было! Давай разберемся с тем, что есть. Хозяин Усама показал нам свое искусство в стрельбе из лука, надо отплатить любезностью за любезность.

Они спустились во двор для воинских упражнений, располагавшийся позади башни, — там фидаины и стражи крепости в синих плащах отрабатывали приемы боя. Майель настоял на том, чтобы показать и свое умение. Велел привести коня и продемонстрировал турнирные приемы: поединок на копьях, сшибку на всем скаку, выпады мечом и кинжалом, не задевая противника, затем стрельбу из лука и метание дротиков. Даже де Пейн, привыкший наблюдать за поединками на ристалище лучших рыцарей своего ордена, пришел в восхищение; не остался равнодушным и Усама со своими воинами. Майель был превосходным наездником: рыцарь и конь сливались в единое существо, стремительное и грозное. Всадник направлял коня одними шенкелями, а руки были заняты щитом и копьем, булавой либо мечом. Несколько фидаинов вызвались быть его противниками. Вот тогда Майель и показал грозную красоту рыцаря в сражении: он изгибался и вертелся, расшвыривая противников крупом коня, а сам делал стремительные выпады то клинком, то щитом, чтобы разделить своих противников, загнать в угол и покончить с ними. Когда все завершилось, Усама первым завел хвалебную песнь. Майель же пожал плечами, подмигнул де Пейну и шутливо заметил: он-де надеется, что ему никогда не придется встретиться с их любезным хозяином на поле брани.

Майель недаром изощрялся: фидаины воочию увидели, что тамплиеры тоже сильные воины; спало напряжение, возникшее после того, как Усама преднамеренно показал, на что способен; трое же посланцев ордена стали сплоченнее. Парменио поделился с товарищами теми сведениями о крепости, которые ему удалось собрать. Он доверительно сообщил, что изучил все боковые и потайные выходы — на случай, если бы им пришлось покинуть крепость раньше, чем того пожелают хозяева. Де Пейн подозревал, впрочем, что Парменио одновременно искал что-то еще, нечто такое, о чем не станет рассказывать. Но Эдмунд понимал, насколько важно поддерживать добрые отношения со своими товарищами. Каждое утро они встречались с провансальцами, а вечером оставались втроем, чтобы обсудить события дня и послушать рассказы Майеля о битвах среди угрюмых болот на востоке Англии. Со скуки ли, от невозможности ли раскусить тайные замыслы Тремеле, а может, из-за намеков на планы Великого магистра послать их в Англию, но де Пейн с жадностью впитывал подробности о бушующей на острове гражданской войне. Майель же рассказывал охотно, дважды просить его не приходилось. Он поведал о том, как Стефан и его сын Евстахий сошлись в смертельной битве с Генрихом Плантагенетом, графом Анжуйским. О том, как Генрих — молодой, не знающий жалости, преисполненный сил — вознамерился любой ценой завладеть английским престолом и усмирить знатнейших баронов, чьи распри подливают масла в огонь войны. Эдмунд догадывался, что Майель — сторонник Генриха, тем более что прежний господин Майеля, Жоффруа де Мандевиль, был заклятым врагом короля Стефана. Но каждый вечер они то и дело возвращались к обсуждению причин, приведших их сюда, в Хедад, и к тому, что замыслил Тремеле. С того момента, как они выехали из Триполи, де Пейн свято верил в то, что в убийстве графа Раймунда повинны ассасины и что Великий магистр располагает какими-то доказательствами этого, но пока держит их в тайне. Вскоре это убеждение было разрушено до основания.

Усама наконец пригласил их снова предстать перед своим отцом и его советниками. Как только покончили с положенным обменом приветствиями, Низам подался вперед, указав пальцем на де Пейна. Он медленно заговорил на лингва-франка, загибая пальцы по мере того, как излагал свои аргументы.

— Вы, конечно, понимаете, — он посмотрел поочередно на всех троих, — что мы не имеем ни малейшего касательства к убийству Раймунда Триполийского? Верно, верно, — он энергично закивал, — у нас были свои сложности с графом, было взаимное недопонимание, но ведь мы не послали ему предупреждение — так или нет?

Де Пейн вынужден был согласиться с этим.

— И трупов вы не нашли?

И снова де Пейну и его товарищам оставалось лишь утвердительно кивнуть.

— Но мы там были, — заговорил Майель. — Мы слышали вопли. Мы видели кинжалы с перевитыми красной лентой рукоятями. Два таких кинжала были найдены потом, и один из ваших медальонов в придачу.

— Дураки только на то и способны, что кричать всякий вздор! — последовал язвительный ответ. — А кинжалы, красную ленту и медные медальоны можно купить на любом базаре, чуть ли не в каждой лавке. Если женщина так и стреляет глазами, это ведь еще не значит, что она продастся первому встречному! — Низам глубоко вздохнул. — Какие у вас есть доказательства? — требовательно спросил он. — Право же, если обвинять нас, ассасинов, как вы нас называете, отчего же не обвинить тамплиеров?

— Но это невозможно! — возразил де Пейн. — Нас послали охранять его.

— И в этом вы не преуспели, — усмехнулся Низам. — Достойный Эдмунд, я прошу тебя подумать как следует. Что именно ты помнишь?

Де Пейн молча признал справедливость вопроса. Он до сих пор не размышлял по-настоящему над тем, что именно произошло за те несколько мгновений: как устремились вперед убийцы в длинных одеяниях, как бросились к нему самому вооруженные кинжалами люди, как поднялась кровавая круговерть в туче пыли, как сполз с коня граф Раймунд, а кинжалы все взлетали и разили.

— То был не Орден Храма! — прошептал он, а Майель громко заявил свой протест.

— Достойные посланники, — Низам торжественно поднял чашу с шербетом за здоровье гостей, — я не сказал «Орден Храма», я сказал «тамплиеры». Разве не изгнали недавно из ордена одного из ваших братьев? Нам известно о том, что в Иерусалиме творилось неподобающее: отвратительные убийства, обвинения в колдовстве, в том, что кое-кто из тамплиеров поклонялся темным духам. — Он улыбнулся в ответ на их молчание и указал на левую стену, где была великолепная фреска с изображением птицы. — Павлин Джебраила,[59] — объяснил Низам, — имеет тысячу глаз. Он все видит.

— А ты, повелитель, имеешь тысячу голубей, — не без иронии заметил де Пейн.

Низам отставил чашу и присоединился к смеху своих советников, хлопая в ладоши в знак одобрения.

— Это славно, очень славно, достойный Эдмунд! Ты просыпаешься от своего сна. Нам известно все, что происходит на подворье ордена, да и во всем Святом городе. Если говорить прямо, — он пожевал губами, — нам известно об изгнании Уокина и исчезновении Беррингтона. И знаю я об этом не только благодаря павлину Джебраила, вовсе нет, — он посмотрел де Пейну в глаза уже без тени улыбки, — а потому что Уокин был здесь. Он приходил просить меня о помощи. Я отказал ему. Возможно ли, что это он приложил руку к убийству графа?

— Он просил тебя о помощи? — вмешался Майель. — Помощи в чем?

— Почтенный, — резко заговорил Низам, — мы не очень-то отличаемся от любого вашего монастыря или орденского подворья. Мы не какие-нибудь горные разбойники. Вы же видите, как мы здесь живем, одной общиной. Верно, мы казним тех, кто желает причинить нам зло. Но разве ваши бароны и аббаты не пользуются правом топора, петли и позорного столба, властью казнить преступников на виселице по своему усмотрению? Многие приходят сюда с просьбой о помощи. Законы гостеприимства у нас чтятся свято. И таких гостей мы принимаем с открытым сердцем. К вашему брату-тамплиеру мы отнеслись точно так же. А куда еще было ему идти? Его орден от него отвернулся.

— Чего же он хотел? — быстро спросил де Пейн. — Что говорил?

— Он пришел, как нищий, — вступил в разговор Усама, — оборванный, грязный, спасаясь от погони. Он и не пытался скрыть это. Рассказал нам, что его изгнали из ордена за некие преступления. Он не стал вдаваться в подробности, но настаивал на том, что ни в чем не виновен. Он твердо решил пробраться в Триполи, найти там помощь и сесть на корабль, идущий в его страну. Он даже назвал порт — Ду… Дур… — Усама не мог сразу выговорить название.

— Дувр? — подсказал Майель.

— Дувр, — подтвердил Усама. — Для нас Уокин не был опасен. Так зачем нам обагрять свои руки кровью тамплиера? Мы снабдили его чем могли, дали ему охрану до равнин… Вот… — Усама помолчал, раскачиваясь взад-вперед. — Мог ли этот человек убить графа Раймунда? Просил ли он графа о помощи, а в ответ услышал отказ? И решил отомстить? Достойный Майель, мы видели, как ловко ты обращаешься с оружием. А разве твой бывший брат не такой же умелый воин, мастер клинка?

— Но ведь убийца был далеко не один, — заметил де Пейн.

— Верно, — согласился Низам, — но города на равнине кишат убийцами, что навозными мухами. Они называют себя скорпионами или еще как-нибудь, но суть одна: они совершают гнусные преступления. Не вступил ли ваш бывший брат в одну из таких шаек? Впрочем, это не важно, — Низам заговорил тверже, решительнее. Он посмотрел на своих фидаинов, сидевших вокруг него с непроницаемыми лицами, но с настороженностью во взглядах. — Суть в том, — подвел он итог, — что мы не имели касательства к покушению на графа Раймунда. У нас не было на то ни оснований, ни повода, а у вас нет доказательств обратного. Тем не менее… — Он достал из-под подушки пустую кожаную суму, в которой ранее хранились грамоты Великого магистра. Суму Низам передал де Пейну, а с ней и изящную шкатулку из ливанского кедра, украшенную эмалью и драгоценными камнями. Три замка накрепко запирали крышку в форме купола, запечатанную по ободу зеленовато-голубым воском. Вслед за тем Низам передал и кожаный мешочек, в котором хранились ключи от замков. Шкатулка была тяжела — должно быть, подумалось де Пейну, там внутри золотые монеты или же драгоценные камни. Шкатулку он передал Майелю, а мешочек с ключами опустил в свой кошель.

— Это мой дар Великому магистру. В шкатулке хранится ответ на его послание. Почтенные, — Низам широко развел руками, не отрывая глаз от де Пейна, — более вы меня не узрите, — он усмехнулся, — по крайней мере, здесь. Насладитесь отдыхом, а через два дня вы должны отправиться в путь. Мой сын Усама доставит вас в целости и сохранности до самых равнин.

Аудиенция закончилась. Де Пейн, Майель и Парменио вполголоса проговорили слова благодарности и возвратились в отведенные им покои. Там они долго спорили, ожесточенно и бесплодно, о том, что же на самом деле произошло с Беррингтоном и Уокином, и в который раз — о том, что же известно об этом Великому магистру. Де Пейн пробормотал невнятные извинения и удалился в свою комнату, дабы поразмыслить над словами Низама и попытаться припомнить во всех подробностях, как произошло нападение на графа Раймунда. Прав был вождь ассасинов: если не принимать в расчет леденящие душу вопли, медальон и кинжалы с красными лентами, не было ни малейших доказательств участия фидаинов в этом деле. Так отчего же Великий магистр решил, что виновны именно они? Сидя на краешке ложа, де Пейн погрузился в размышления и невольно вздрогнул от неожиданного тихого стука в дверь. «Должно быть, это Майель», — подумал де Пейн, но за дверью оказался Усама с двумя телохранителями.

— Пойдем, — шепотом сказал ассасин. — Мой отец желает побеседовать с тобой наедине.

Де Пейну не оставалось ничего иного, кроме как последовать за ним, выйти из башни и свернуть во внешний двор. Усама направился к огражденному стеной саду, постучал в ворота. Они растворились, и де Пейна впустили в «рай». За его спиной с легким щелчком закрылись створки ворот. Ни Усамы, ни стражей — во всяком случае, никого не было видно. По обе стороны от Эдмунда тянулась аккуратно подстриженная живая изгородь. Он сделал шаг вперед, и сапоги заскрипели по усыпанной белым гравием дорожке.

— Смелее, храмовник, очнись! И ничего не бойся! — властно загремел голос Низама.

Де Пейн зашагал вперед, дошел до конца дорожки и огляделся, широко открыв глаза. Сад был дивным, иначе не скажешь. Идеальный квадрат, с трех сторон окруженный самыми разнообразными деревьями и кустарниками: смоковница, терпентин, мирт, пиния и пальма, темный падуб, рододендрон и гибискус с бледно-красными цветками. Прямо перед Эдмундом раскинулась покрытая густой зеленой травой лужайка. В центре ее бил фонтан, искусно выполненный в форме павлина, отделанного золотом и серебром, инкрустированного драгоценными камнями и цветным стеклом; весь этот сложный узор, отражая свет, превращал его в ослепительное сияние. Струйка чистейшей воды из павлиньего клюва лилась в чашу с позолоченным ободком. Справа от фонтана стояла беседка из полированного кедра, больше похожая на шатер, с окнами из цветного стекла. На ступеньках, ведущих в беседку, ожидал Низам, в красном халате, сжимая в одной руке украшенный самоцветами кубок. Он взмахнул рукой, подзывая де Пейна. Рыцарь снял сапоги, довольно робко прошел через лужайку и поднялся по ступенькам в благоухающую беседку. Ее стены изнутри были украшены крошечными плитками электра,[60] золота и серебра, на каждой — особый, неповторимый узор. Пол устилали персидские ковры тончайшей работы. Из стоявших по обе стороны от входа больших круглых котелков, стенки которых были испещрены мельчайшими отверстиями, струилось тепло, насыщенное густыми ароматами. Низам махнул рукой в сторону груды подушек, высившейся в центре беседки. Как только де Пейн опустился на подушки, Низам занял место справа от него, у конца длинного полированного стола, на котором мерцали кубки, блюда и глубокие чаши.

— Самые изысканные вина и фрукты, — с этими словами Низам наполнил до краев стоявший перед де Пейном кубок, и поверхность вина заискрилась от украшавших обод кубка самоцветных камней. Свой кубок Низам поднял в честь гостя. Де Пейн ответил тем же, слегка пригубив вино, что вызвало усмешку Низама.

— Пей, храмовник, пей до дна — и вино, и жизнь.

Вино было превосходное, не уступали ему и сахарные лепешки, и фрукты, которыми Низам собственноручно потчевал де Пейна. Рыцарь ел и пил, наслаждаясь тонким вкусом яств. Он любовался павлином Джебраила, изливающим живительную влагу, и на рыцаря снизошли покой и глубокое умиротворение.

— Пей! — снова приказал Низам.

Де Пейн повиновался, завороженный тем, как задвигался теперь павлин, являя себя во всем блеске и великолепии. Веки Эдмунда налились тяжестью, тело уютно свернулось в убаюкивающем тепле удобной постели, его окутали одеяла, которые достопочтенная Элеонора заботливо поправляла со всех сторон. Нахлынули и другие воспоминания. Вот он плывет в маленькой лодочке, которую сделал для него дедушка Теодор, — Эдмунд дал ей имя «Боевой челн». А вот он уже в Триполи, поворачивает коня, гонит его навстречу рвущимся вперед убийцам, а с ближайшего дерева свешивается привязанный к ветвям гроб.

— Достойный рыцарь! Храмовник!

Де Пейн вздрогнул. Он снова очутился в беседке, таращась на дивный фонтан.

— Ты уснул, храмовник, и видел сны. Кажется мне, что этим ты и занимался почти всю свою жизнь: спал и видел себя образцовым паладином, идущим по стопам своего великого и доблестного предка, высокородного Гуго.

— С которым вы были кровными врагами! — Де Пейн встряхнулся. Он чувствовал себя хорошо отдохнувшим, окрепшим, и его слегка уязвляло неодобрение, звучавшее в голосе Низама.

— Достойный рыцарь, — улыбнулся в ответ Низам, — я не желал оскорбить тебя. Я пытаюсь помочь тебе. Мне не хочется, чтобы ты до самой смерти бродил, как сновидец.

— Что ты хочешь этим сказать? — Теперь де Пейн уже окончательно проснулся.

— Посмотри вокруг, Эдмунд. Мир, в котором ты живешь, вовсе не такой, каким его рисовала тебе яркими красками бабушка, несгибаемая Элеонора. Не поддавайся иллюзиям! Орден Храма объединяет уже не только неимущих рыцарей, поклявшихся жить в бедности и преследующих одну цель — защиту паломников. Орден теперь владеет городами и селениями, замками и поместьями. Ему принадлежит целый флот, множество кораблей. Теперь тамплиер, отправившись в путь до самых границ христианского мира — и даже за пределы его, повсюду встретит своих братьев по ордену. Твой орден ныне обладает властью, богатствами, могуществом.

— А кровная вражда? — гнул свое де Пейн.

— Постепенно я дойду и до нее. Ваш Великий магистр, Бертран Тремеле, — знатный и могущественный властелин, преисполненный гордыни. Он хочет, чтобы орден повсюду пустил корни, — Низам скривил губы, — и стал церковью внутри Церкви, государством в государстве. Он мечтает править всем миром, создать империю, не знающую себе равных на Западе. Я уже говорил тебе о храмовнике, который приходил сюда. — Он пожал плечами. — Только я не сказал всей правды. — Низам поджал губы. — Я доверяю тебе, но не твоим спутникам. У Майеля душа — потемки, а Парменио преисполнен тайн; он шныряет по моей крепости, словно голодная крыса в поисках пищи. Он что-то разыскивает, что именно — не знаю. — Низам шумно вздохнул. — Разумеется, он мог приблизиться к истине.

— А в чем она?

— Уокин действительно был в Хедаде, только он совсем не походил на оборванного нищего. У него были чисто выбриты и лицо, и голова, и одет он был, как араб. Мой сын, который провожал его обратно на равнину, утверждает, что Уокин намеревался встретиться с какими-то людьми. А сюда он приходил не хлеба просить и не милостыни. Он хотел, чтобы я помог ему разделаться с графом Раймундом Триполийским.

— Что?!

— Он убеждал меня, что необходимо отомстить графу — ведь тот нападал на караваны, идущие в Хедад, грабил их. Он настойчиво твердил о мести и предлагал мне свершить эту месть.

— А ты отказался?

— Разумеется. — Низам осклабился. — И вовсе не из любви к графу Раймунду — у нас и вправду были с ним свои счеты, но мы, ассасины, как вы нас называете, сами принимаем решения. Сами выбираем жертву. И не позволяем никому диктовать нам, что надо делать, а что нет.

Де Пейн пристально вглядывался в коварного старика.

— Почему же ты не убил Уокина? Ведь он, в конце концов, был тамплиером, а вы нас не любите.

— Ну почему ты упорствуешь во мнении, будто мы — шайка разбойников-головорезов? Уокин, придя к нам, протянул открытую руку в знак мира. Он ел наш хлеб и пил наше вино, он был гостем, купцом, предлагающим сделку. Он находился под защитой строгих законов гостеприимства. Не скрою, его предложение нас заинтересовало. Я спросил, для чего ему это. Он ответил: вызвать беспорядки, посеять панику, — а еще у него были и собственные тайные причины. После того как он покинул Хедад, — Низам отхлебнул из своего кубка, — мы решили проследить за ним и узнать, что за этим последует. Когда я беседовал с тобой и твоими спутниками, то выдвинул предположение, что в покушении на графа Раймунда мог быть замешан храмовник. Теперь ты знаешь, почему я это сказал, и не из-за одной лишь просьбы Уокина. Мои голуби, «воздушные кони», гнездятся в Триполи. Ходили слухи — еще до убийства графа, да и после тоже, — что в этом, вероятно, замешан если и не тамплиер, то, во всяком случае, какой-то рыцарь-франк. По правде говоря, я допускал и такую мысль, что вы с Майелем были сообщниками Уокина. Допускал, пока не увидел тебя. Ты, Эдмунд, честен душой. Наверное, тебя также интересует, — он снова поднял кубок в честь гостя, — почему ваш Великий магистр послал сюда тебя. Я имею в виду кровную вражду между нашими семьями. Не сердись на Тремеле! Возможно, его выбор пал на тебя не только потому, что ты был свидетелем триполийских событий, но и потому, что ему ведома вся правда об этой кровной вражде. Как ведома она и твоему закадычному другу Вильяму Трасселу.

— А в чем эта правда?

— А-а, — Низам закрыл глаза. — Много лет тому назад, когда я был простым воином, твои деды — родной и двоюродный — водили свои отряды в эти горы. Во время одного из таких налетов мои братья сошлись в схватке лицом к лицу с высокородным Гуго и были убиты. Конечно, они пали смертью героев, но все равно, кровь есть кровь. Шесть месяцев спустя высокородный Гуго, коварный, как змей, возвратился сюда. Зимний снег уже растаял, и он решил устроить засаду на караван, что вез из Аскалона съестные припасы. С этим караваном ехала и моя жена, мать Усамы. Они взяли ее в плен. Однако же высокородный Гуго оказал ей надлежащие почести. Он отправил ее вместе с ее служанками ко мне, обеспечив им охрану в пути, и передал с ними письмо для меня. Он писал, что Орден рыцарей Храма не воюет с женщинами и детьми. — Низам открыл глаза. — Да, храмовник, так на чем я остановился? Я скажу тебе, каков ты есть, Эдмунд де Пейн. Ты грезишь, затворившись в спальне. Ты живешь в мире своих грез. Ты не осознаешь, что происходит в твоем ордене. Пора бы тебе открыть глаза, вытащить из ножен кинжал и прижаться спиной к стене для надежности. — Низам нашарил под подушкой клочок пергамента и передал Эдмунду. — Вот, возьми, и да пребудет с тобою твой Бог. Я же свой долг вернул.

Глава 5

ВРАГИ, РАДИ НАШЕГО УСТРАШЕНИЯ, ВЫВЕСИЛИ НА СВОИХ БАСТИОНАХ ТЕЛА КАЗНЕННЫХ

Аскалон, гордившийся своими прозвищами — «Невеста Сирии», «Южные врата Иерусалима», «Морские врата Востока», — был осажден. В самом центре блиставшего великолепием города вздымалась мечеть; мерцающие на солнце колонны черного мрамора поддерживали сложенное из пористого камня огромное здание. К мечети вел проход, его обрамляли колонны из белого известняка, украшали арки, а пол был выстлан мрамором, словно светившимся изнутри. Окружавшие внутренний двор мечети стены были искусно покрыты мозаикой из золота и серебра. Огромные каменные чаши беспрестанно наполнялись прозрачной водой из фонтанов, и каждый пришедший мог утолить здесь жажду. За стекающимися на молитву правоверными внимательно следили из затененных уголков внутренней части святилища мамлюки[61] турецкого наместника — свирепые воины в черных плащах, расшитых серебром. Кто только не приходил сюда: кочевники пустыни в накидках из верблюжьей шерсти; туркоманы в одеждах из бараньих шкур; нубийцы в огненно-красных одеяниях; угрюмые наемники с заброшенными за спину щитами; кади в кожаных одеждах, переминающиеся с ноги на ногу под зонтами, защищающими их от палящих солнечных лучей; купцы в полосатых халатах всевозможных расцветок; завшивевшие нищие, истощенные, с раздутыми животами, опирающиеся на посохи, — на шее у каждого деревянная чашка для подаяний. Призрачными тенями проскальзывали мимо всех женщины с закрытыми покрывалами лицами. В тени усаживались, скрестив ноги, святые дервиши. Прорицатели, куртизанки, гонцы — кто горделивый, кто понурившийся от бед, — все стекались в Аскалон, прежде чем направиться в захваченный франками Иерусалим и повидать Куббат ас-Сахру, постоять у Колодца душ,[62] поклониться Скале, с которой Пророк совершил мирадж. Теперь же они оказались запертыми в Аскалоне, как и купцы, привезшие на многолюдные базары персидские ковры и тюки конопли, кувшины оливкового масла, ящички с драгоценными специями и шкатулки с жемчугами. Все они оказались в осажденном городе, как в мышеловке: евреи в своих длинных синих рубахах, равно как и армяне с венецианцами, носившие на шее веревочную петлю — знак, предписанный иноземцам.

Наместник Аскалона не мог опомниться от изумления: франки мгновенно поднялись и выступили в поход, покинув свои мрачные крепости; бесконечный людской поток с пестрыми хоругвями стекался под знамена Балдуина III, преисполнившегося решимости во что бы то ни стало овладеть этим важным морским портом. Соглядатаи и лазутчики наместника, оседлав быстроногих арабских скакунов, поднимая тучи пыли, галопом проносились через Большие ворота Иерусалима, неся тревожные известия: cruciferi , крестоносцы, снова выступили в поход! Собиралась в единый кулак конница ненавистных франков, закованная в железо, готовая одним стремительным натиском смести всякого, кто встанет на ее пути. Тьма лучников, отряды тяжеловооруженных всадников, растянувшиеся по дорогам длинной лентой, а вслед за ними — легкая кавалерия и пехотинцы. За этим воинством тащились необходимые для осады орудия: баллисты, катапульты, тараны, а также повозки, доверху наполненные бочками с дегтем, смолой и грудами факелов.

Франки собрались взять Аскалон в кольцо, проломить его ворота, разрушить стены и предать город огню. А хуже всего то, что в осаде приняли участие тамплиеры — злобные воины-монахи в длинных плащах из белой парчи, шелковых шапочках, прикрывающих выбритые по случаю войны головы, а лиц не разглядеть, так густо они заросли бородами. Великий магистр Тремеле созвал ветеранов и явил себя самым ярым сторонником короля Балдуина. Тамплиеры были хорошо заметны в лагере осаждающих: их темные палатки образовали правильный круг, в центре которого разместились священные символы — синий шатер Великого магистра и красно-золотая походная молельня, заключавшая в себе алтарь и ковчег со святыми дарами. Аскалон неминуемо должен подвергнуться штурму. На этом настоял владыка Тремеле. Он, откликнувшись на призыв короля Балдуина, призвал едва ли не поголовно всех своих воинов из Иерусалима, а также из замков и дозорных крепостей по всей Святой земле. Тамплиеры были душой осаждающих. Аскалон обложили со всех сторон так плотно, что и мышь не могла проскользнуть, и у защитников города не оставалось иного выхода, кроме как поднять на башнях и стенах черные боевые стяги. Со стен грянули литавры, зазвенели тарелки, застучали бубны — это наместник бросал вызов всем cruciferi . Очень скоро земля между стенами города и передовыми постами cruciferi оказалась завалена трупами, гниющими на солнцепеке. Беспощадное дневное светило в равной мере испепеляло зноем желто-серые стены Аскалона и шатры осаждающих. Cruciferi возлагали надежды на яростный, решительный штурм. Аскалон, однако, оказался крепким орешком. Осаждающие изнывали под палящим зноем, а дувший из пустыни горячий ветер, не уступавший крестоносцам в упорстве, усугублял их мучения.

Участвовал в осаде и Эдмунд де Пейн. Он в эту минуту сидел под навесом из шкур у входа в палатку, которую делил с Майелем и Парменио. Одетый в простую белую холщовую рубаху, поставив рядом с собой мех, наполненный водой из протекавшего неподалеку ручья, он безучастно наблюдал, как направляется в загоны огромное стадо тощих черных коз. В воздухе висела желтая пелена, приглушавшая звуки и покрывавшая все вокруг тонким слоем мелкого песка. Де Пейн схватил мех и отхлебнул из него, припоминая свою беседу с Тремеле. Великий магистр принял их в глубине своего синего шатра. Он нетерпеливо выхватил из рук посланцев запечатанную суму с грамотой и дарами ассасинов, а уж потом стал жадно слушать доклад де Пейна и его спутников. При виде самоцветных камней, щедро насыпанных в шкатулку, блестевшее от пота багровое лицо Великого магистра расплылось в довольной улыбке. Сквозь это довольство, однако, пробивался сдерживаемый гнев, отметил про себя де Пейн, — словно бы их путешествие в Хедад было не настолько успешным, как мечталось Великому магистру. В течение всей аудиенции Тремеле избегал смотреть Эдмунду в глаза, будто задумавшись над посланием от Низама. Де Пейн внимательно наблюдал за обоими своими товарищами. Они не ведали о его тайной встрече с Низамом, а он уговорил их не рассказывать никому обо всем, что они узнали в Хедаде касательно Уокина и кровной вражды между ассасинами и семьей де Пейн. И Майель, и Парменио с этим вполне согласились.

Выслушав отчет о путешествии, Великий магистр отпустил их, приказал занять вот эту палатку и готовиться к следующему штурму. С тех пор минуло пять дней. Распространились слухи, что вот-вот начнется решительный приступ. Де Пейну, Майелю и Парменио приказали действовать в составе передового отряда, когда пробьет девятый час[63] и начнет спадать дневная жара. Де Пейн развязал висевшую на шее ладанку и вытащил клочок пергамента, переданный ему Низамом. Рассмотрел аккуратно начертанные цифры: послание было зашифровано, и проникнуть в его тайну Эдмунд не смог — во всяком случае, пока. Он смахнул со щеки капли пота, едва сдерживая гнев, вспыхнувший было из-за того, что какой-то грязный и растрепанный паж заорал на щенка, с которым Эдмунд успел подружиться. Спрятав на прежнее место клочок пергамента, он уставился на беспрестанно колеблющуюся желтую дымку, ощущая, как сосет под ложечкой от нарастающего возбуждения. Вот уже неделю он в лагере, а волнение не проходит. Эдмунд успел смириться с тем, что уютный мирок, в котором он пребывал, мирок положенных, расписанных по часам молитв, прерываемых исполнением рыцарского долга, неумолимо расползается по швам, как пропитавшийся водой гобелен. Надо бы расспросить Тремеле — вот только как? К кому обратиться за помощью? По прибытии в лагерь он услыхал о внезапной кончине Трассела. Знаменитый герой подхватил лихорадку и сгорел за один день. Де Пейн, в мозгу которого роились подозрения, спрашивал себя, от естественных ли причин последовала смерть англичанина.

— Пора!

Де Пейн поднял взгляд, заслоняясь рукой от солнца. Парменио и Майель стояли рядом, возвышаясь над ним.

— Пора! — Майель хлопнул его по плечу.

Де Пейн нырнул вслед за ними в темноту палатки. Надел свой хауберк и кольчужные шоссы,[64] перебросил через плечо перевязь с мечом, водрузил на голову сужающийся кверху шлем, подхватил щит в форме сокола. Прополоскал рот глотком воды, дожидаясь Майеля и Парменио. Когда и они были готовы, прочитал вполголоса охранительную молитву, и все трое вышли из палатки и зашагали через лагерь.

Предвечерняя дымка становилась гуще. Миновали огромную повозку, чей передок был задран к небу: оглобли послужили походной виселицей, на которой казнили двух пойманных сегодня утром воров. Запах разлагающихся трупов уже привлек лагерных псов, их отгонял взмахами дубинки беззубый подслеповатый старик, сидевший на перевернутой корзине. По другую сторону повозки монах-бенедиктинец в черной рясе, устроившись прямо на земле, выслушивал исповеди. Мимо прошли, перекрикиваясь и распевая песни, несколько продажных девок в своих бесстыжих нарядах. Густой запах навоза перемешивался с тошнотворным запахом многих тысяч немытых человеческих тел и ароматами варева, доносившимися от походных костров. Три рыцаря стороной обошли пышущие жаром оружейные и кузнечные мастерские, глядя себе под ноги, чтобы не наступить на кучи отбросов и валявшееся повсюду снаряжение. Де Пейну показалось, что он спит и видит сон, полный кошмарных и нелепых видений: вот мужчина и женщина с криками и стонами совокупляются под навесом палатки; вот проповедник распевает псалмы, взобравшись на разбитое корыто; вот торговцы священными реликвиями предлагают каждому купить образок, верное средство защиты в сражении, а мимо всего этого неспешно проезжают знатные господа на покрытых богатыми чепраками боевых скакунах, держа на согнутой руке охотничьих соколов, а рядом с конями бегут, заливаясь лаем, борзые. Нереальный мир — искаженный, окутанный пыльной завесой.

С де Пейна уже в три ручья лил пот. Тяжело давила на плечо перевязь с мечом. Идущие рядом Майель и Парменио оживленно беседовали. Они и его окликали, но он сделал вид, что не слышит. К переднему краю лагеря шагали и другие воины в полном боевом снаряжении, взбирались на невысокий вал, увенчанный заостренными кольями, на большинстве из коих красовались головы казненных пленников. Де Пейн постарался не обращать внимания на пересохшие горло и губы. Он пробирался по тропке между кольями туда, где выстроились в ожидании сигнала к общему штурму баллисты, катапульты, тараны и осадные башни. Эдмунд на минутку задержался и взглянул на эти устрашающие военные орудия, вокруг которых суетились обслуживающие их воины — смазывали оси, натягивали канаты, складывали в ближние повозки горшки с горящими углями, большие камни, связки сухого тростника и груды ветоши, пропитанной смолой, — оставалось лишь поджечь. Рядом на земле растянули бычьи шкуры, снятые с осадных башен; их пропитывали уксусом — единственным средством против «греческого огня»,[65] который наверняка применят защитники Аскалона.

— Скоро начнется, — сказал Майель, — всеобщий штурм города. — Он подошел ближе к де Пейну. — Наверное, завтра или послезавтра. На этом настаивает Тремеле.

Де Пейн хмыкнул и кивнул, соглашаясь. Они преодолели вал и теперь спускались по крутому склону в направлении грозных стен Аскалона. Простирающаяся до этих стен полоса земли без растительности вселяла ужас, точно видение ада. Покрытую желтоватыми камнями землю усеивали разлагающиеся трупы, изломанное оружие и все, что обычно остается после битвы. Тучи стервятников, стаи гиен и среди них то осторожная лиса, то шакал, собирались здесь на ночное пиршество. Над навевающей уныние полоской земли высились городские укрепления, увешанные знаменами, на стенах поблескивали в лучах солнца доспехи защитников. Потянулись в небо клубы черного дыма — верный знак того, что наместник и его воинство готовятся отразить внезапное нападение.

— Это один из пяти городов филистимлян, — заговорил Парменио. — Город на равнине, щедро политой кровью, постоянно кем-нибудь завоевываемый; его захватывали, отвоевывали и снова захватывали.

По обе стороны Иерусалимских ворот, теперь заложенных камнями, высились мощные башни. Среди крестоносцев ходили упорные слухи о том, что эти ворота, на вид исключительно прочные, в прошлом удавалось и расшатать, и проломить. Де Пейн вгляделся сквозь марево раскаленного воздуха. Инженеры его ордена спешно возводили огромную осадную башню, используя вместо бревен корабельные мачты. Досужие сплетники утверждали, что башня давно готова, а нынешняя суета вокруг нее просто должна скрыть разведку местности перед генеральным штурмом. Де Пейн нагнал остальных, когда все они собрались с инженерами и каменщиками за огромным заслоном — деревянным щитом на колесах — под сине-золотым штандартом короля Балдуина. Человек шестьдесят из разных отрядов были отданы под командование королевского рыцаря, на щите которого красовался серебряный грифон на лазурном поле. Рыцарь, участник множества осад, быстро объяснил им, как подобраться поближе к Иерусалимским воротам. В их задачу входило постараться выяснить, сколько оборонительных орудий установлено на стенах и сколько дозоров прячется среди камней, усыпавших полоску земли между осаждающими и городом. Де Пейн сделал глубокий вдох, облизнул пересохшие губы и зажал пальцами нос, спасаясь от порыва ветра, несущего песок.

Потом посмотрел в глазок, проделанный в заслоне. Полоса земли впереди казалась совершенно безлюдной ничто не двигалось по ней, только стервятники взмахивали крыльями, то приближаясь, то отдаляясь. Когда королевский рыцарь тихонько предупредил, что впереди может оказаться засада, Эдмунд так же тихо согласился с этим: канюки и грифы подозрительно старались держаться подальше от валунов — самых заметных вех на пути к городским воротам.

— Будем осторожны, — вставил свое слово Майель. — Вон те бугорки укреплены. — Он с силой ударил кулаком по доскам заслона. — Я надеюсь, что так и окажется!

— Deus Vult ![66] — громко выкрикнул королевский рыцарь. — Deus Vult !

Клич был подхвачен, и весь отряд навалился на заслон; натужно заскрипели колеса. Де Пейн толкал заслон вместе со всеми, не обращая внимания на зной, на забивавший нос и рот песок. На ходу он оглянулся через плечо. Арбалетчики, сержанты его ордена, шли следом, слегка рассредоточившись на флангах, чтобы держать в поле зрения и стены, и упомянутые Майелем бугры. Еще дальше, за линией лучников, выстроился большой отряд рыцарской конницы, готовой устремиться на противника. Де Пейн задумался было, по какому принципу отобрали в передовой отряд его самого и всех остальных, но потом отбросил эти мысли. Бремя осады тяжело легло на всех воинов. Он шепотом стал читать псалом об идущем долиною тени смертной.[67] Огромный заслон, громыхая и позвякивая, достиг нижнего края насыпи и дальше пополз еле-еле, то и дело натыкаясь на камни и застревая в ямах. Один из спутников де Пейна громко выругался: его сапог застрял в останках убитого; кости застучали и затрещали под жерновами колес. Один из сержантов крикнул: «Берегись!» Де Пейн поглядел через знакомый глазок. Со стен теперь валил густой дым. Еще одно «берегись!» — и свистящий звук прорезал воздух, а вслед за ним налетел огненный смерч горшков с углями, пылающих вязанок тростника и облитых горящим маслом камней. Все это шлепалось на землю, вздымая фонтаны огня и рассыпая снопы искр. Волна удушающего жара обдала заслон, заставив прикрытых им воинов закашляться; искры зашипели на одежде. Со стены летели все новые огненные снаряды. Большинство из них не долетало до цели или падало в стороне, но один, просвистев над заслоном, врезался в цепь арбалетчиков, превратив трех из них в живые факелы. Они вопили от боли и в ужасе метались, пока их товарищи, проявляя милосердие, не прикончили несчастных.

Заслон снова покатился вперед. И снова — огненный град. Одна просмоленная связка тростника попала в кромку заслона, опалила лицо одному из воинов, покрыла волдырями кожу, выжгла глаза. Тот упал на колени, моля о скорейшей смерти. Королевский рыцарь приказал толкать заслон быстрее, чтобы защитникам стен было сложнее прицеливаться. Передовой отряд как раз приблизился к первым буграм. Арбалетчики снова криками предупредили об опасности: прятавшиеся за нагромождениями камней аскалонцы выбежали теперь из-за укрытий и помчались к заслону. Де Пейн и все его товарищи рассредоточились, выхватывая из ножен мечи. Подбежали арбалетчики, опустились на колено, дали залп. Несколько атакующих упали наземь, но остальные добежали, схватились с крестоносцами. Де Пейн двинулся навстречу оказавшемуся поблизости турку; у того полы халата развевались на бегу, как крылья, лица же было не видать под кольчужной сеткой, свисавшей с остроконечного шлема. Вооружен он был тяжелым копьем и круглым щитом. Турок зашел справа, сделал выпад копьем, целясь в бок. Де Пейн уклонился и напал на противника, тесня его и мечом, и щитом, пытаясь прижать к заслону. Нанеся страшный рассекающий удар по лицу врага, рыцарь отпрыгнул в сторону. В вихрях пыли повсюду теснили других нападавших. На стенах города загрохотали литавры, им ответило пение рожков в лагере франков. Де Пейн на мгновение прижался лицом к доскам заслона, повернул голову — и тут же арбалетный болт впился в доску чуть выше того места, где только что находилась его голова.

Эдмунд огляделся. Схватка затихала, враги повсюду отступали, лишь вилась густая пыль. Королевский рыцарь прокричал команду, и заслон снова покатился вперед. Никто уже не прятался за буграми, остатки засады бежали к запасному входу, проделанному в стене одной из башен, стороживших Иерусалимские ворота. Кое-кому удалось добежать до спущенной из башни лесенки; других же перехватила франкская конница: их сбивали наземь копыта коней, а затем добивали палица или копье рыцаря. И снова воздух огласился криками, стонами, боевыми кличами, скрежетом стали. Рожки в лагере протрубили сигнал отступать. Инженеры и каменщики, в своих кожаных доспехах с нашитыми стальными пластинами, в круглых шлемах с назатыльниками, пробрались к воротам совсем близко, так что, скорее всего, узнали все, что было нужно. Заслон потянули назад, а де Пейн изо всех сил старался справиться с охватившим его паническим страхом, так сильно сжавшим горло, что рыцарь едва не задохнулся. Он никому не признался бы в том, что испытал такой страх, ясно представив, как арбалетный болт чуть не разнес ему череп вдребезги. Это видение поколебало его мужество. Он нимало не сомневался в том, что в него целились отнюдь не случайно, только вот кто? У турок не было с собой арбалетов, а сам Эдмунд находился в тот момент у середины заслона. Враги были только на флангах, ни один не зашел в тыл. И все же, рассуждал де Пейн, смаргивая стекавшие в глаза капли пота, загадочный убийца ждал, пока он повернется, прицелившись чуть-чуть выше головы. Что бы это значило?

— Это не случайность, — пробормотал рыцарь сквозь зубы.

— Что именно?

Де Пейн повернул голову вправо. Майель смотрел на него вопросительно, не забывая крепко держать рычаг заслона. Парменио нигде не было видно. Де Пейн покачал головой. «Объяли меня волны смерти, — прошептал он, — сети смерти опутали меня».[68] Не о такой жизни он мечтал. Прав был Низам, все вокруг лишь иллюзия, греза. Нет паладинов в белых одеждах, на резвых скакунах, и не поются псалмы в прохладе сумерек предрассветного часа, и нет ни настоящей дружбы, ни боевого товарищества. Скорее уж все вокруг напоминает долину смерти, тропу с ловушками и волчьими ямами, меж которых ему приходится идти. Что ж, он пойдет этой тропой!

Достигли подножия лагерной насыпи. Легкий ветерок, все такой же горячий, гнал понизу песок. Раздалась команда оказать помощь раненым; к ним побежали слуги-носильщики, схватили пострадавших и, как прохудившиеся мешки, потащили в лагерь. Прошагали три сержанта с плетеными корзинами, нагруженными головами убитых врагов. Под заунывный вой волынок и угрожающие выкрики в адрес аскалонцев головы немедля водрузили на острия кольев, которыми щетинился лагерный вал. Простые воины спускали штаны и непристойными телодвижениями дразнили защитников города. Враг не замедлил дать свой зловещий ответ. Через поле брани со стен донесся грохот могучих литавр. Взвилось черное знамя. Над зубцами показались фигуры и несколько обнаженных тел столкнули вниз. Они тут же стали извиваться, дергаться в пляске смерти: вокруг шеи у каждого была затянута веревочная петля. Крестоносцы, не желая уступать, выволокли нескольких упирающихся пленных, сорвали с них одежду и живьем насадили на острые колья. От криков несчастных кровь стыла в жилах. Стервятники стали спускаться ниже, потом немного отлетели в ожидании своего часа.

Де Пейн поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел в смрад лагеря. Добравшись до своей палатки, он откинул полог и сразу повалился на кучу мешков и одеял, служивших ложем. Образы, воспоминания и мысли завертелись в голове, словно самум в пустыне: убийцы в Триполи, насмешливые глаза Низама, неискренность Тремеле, коварные, настороженные ухмылки Великого магистра. Эдмунд кожей ощутил висящую на шее ладанку с зашифрованным сообщением, которое дал ему Низам. Расшифровать арабские цифры ему было не под силу, но он догадывался, какую тайну они скрывают. Быть может, Тремеле, зная о кровной вражде между ассасинами и семейством де Пейн, намеренно отправил его в Хедад, чтобы Эдмунда там убили? А до этого его должны были убить в Триполи? За что, интересно?

Утопая в поту, он метался во сне. Разбудил его взволнованный Парменио. Де Пейн выглянул за полог палатки: дневной свет угасал, потянуло приятной вечерней прохладой. Издалека доносился скрип канатов, стук колес, визг тележных осей, громкие команды, крики, резкий свист бича.

— Что случилось?

— Осадная башня уже готова. — Парменио на миг умолк, пережидая рев труб. — Эдмунд, Великий магистр собирает нас всех. Вот-вот начнется решительный штурм Иерусалимских ворот. Всех созывают под знамена.

Ворча и ругаясь, де Пейн поднялся с ложа. Уснул он прямо в кольчуге, поэтому все тело болело, истекало потом, к тому же Эдмунда нестерпимо мучила жажда, губы его потрескались, а язык слегка распух. Де Пейн схватил мех с водой, плеснул на лицо, прополоскал рот. В палатку вошел Майель. Оба рыцаря нашарили в полутьме свои мечи, шлемы, щиты и кинжалы, потом вышли вслед за Парменио на воздух. Генуэзец комично смотрелся в надвинутом по самые брови шлеме, по виду напоминающем походный котелок. Собирались все у оружейной и алтаря, рядом с украшенным золотыми кистями шатром Великого магистра. Тремеле стоял на повозке, над которой реяли священные хоругви ордена. Зычным голосом он потребовал тишины, сержанты быстро навели порядок. Неуклюже подползла и замерла рядом шестиэтажная громада осадной башни: задняя стенка открыта, остальные три обтянуты пропитанными уксусом бычьими шкурами. Оглядевшись, де Пейн заметил и осадные навесы, баллисты и катапульты; позади них выстроились повозки с горючим материалом: горшками смолы, связками соломы, кипами шерсти, старыми веревками, горами стружек, — все наготове, осталось лишь поднести факел. Воздух был пропитан запахами смолы и масла. Парменио не ошибся: ждали вечерней прохлады, чтобы начать штурм города. Тремеле объявил, что все огромные осадные машины франков, носящие имена «Злой сосед», «Воздаяние Божье», «Адский пламень», вверены Ордену рыцарей Храма. Именно они пробьют брешь в самих Иерусалимских воротах или в стене рядом с башней ворот и будут нести боевое охранение, тогда как главные силы франков устремятся в пролом. Выявлено слабое место городских укреплений, вот туда и будет нацелен удар.

Речь Тремеле встретили одобрительным ревом, а следом зазвучали рожки. Черно-белые боевые знамена и хоругви ордена торжественно развернули и благословили, в небо повалили густые клубы воскуряемого ладана. Пропели хорал, завершив его традиционным боевым девизом тамплиеров: «Non nobis, Domine, non nobis ». Запели боевые трубы. Полк тамплиеров выстроился длинными шеренгами, на флангах шли лучники. И двинулись они вперед, зашагали по земле, которую де Пейн мысленно называл «Земля тени смертной». Он все еще чувствовал слабость после сегодняшней вылазки, все тело болело, в брюхе бурлило, как в котле. По бокам от него шагали Майель и Парменио, погруженные каждый в свои думы. На минутку остановились попить воды и проверить, легко ли выходит из ножен оружие. Все приготовления окончены. Огромные военные орудия со страшным грохотом и звоном преодолели защитный вал лагеря и покатились к стенам Аскалона.

Де Пейн уловил краем глаза мерцающие отблески света на доспехах поджидающих их вражеских воинов, дым, вьющийся над кострами, где кипели смола и масло, готовились горючие снаряды. На фоне неба чернели верхушки баллист и катапульт. Уже не ощущалась прохлада, которую нес вечерний ветерок, так как густая пыль, поднятая ногами сотен тамплиеров, двигавшихся к Иерусалимским воротам, не давала дышать. Рыцарей прикрывала катившаяся впереди гигантская осадная башня. Изредка слышались отрывистые команды. Остроглазые наблюдатели сообщили, что осажденные сбросили на стены толстые мотки канатов, чтобы помешать башне приблизиться вплотную. Последовали новые команды, и де Пейн выхватил из ножен меч, другой рукой сжал щит. Но эта атака была лишь отвлекающим маневром: Тремеле выбрал главной целью узкую дверь запасного хода в башне, прикрывающей Иерусалимские ворота. Их дневная вылазка показала, что дверь укреплена слабо, ее можно выломать. Де Пейн попытался отвлечься мирными воспоминаниями: как они с Теодором гуляли в лесах Ливана, как дед рассказывал ему о разных деревьях и кустарниках, восхищаясь величием мирта и мощью дуба.

Из задумчивости его вывел вопль. Осадная башня и прочие военные машины были уже у самых стен. Темнеющее небо озарилось сполохами пламени и зловещим оранжевым сиянием, когда осажденные встретили наступающего врага огненным дождем. Скрипели канаты, лилась со стен смола, свистели проносившиеся в воздухе горючие снаряды, каменные глыбы, связки горящей соломы и пропитанного смолой тряпья. Все это пылало вокруг рыцарей, словно адский пламень прорвался сквозь треснувшую земную кору. Лютой смертью погибало множество воинов, ошпаренных, опаленных, пронзенных стрелами, пораженных камнями или летящей сталью. Вопли, стенания и боевые кличи, гремевшие среди бушующего адского пламени, довершали картину. В глазах де Пейна они все перестали быть людьми и превратились в демонов тьмы, укрытых прочной броней, готовых крушить, грабить, убивать.

Боевые машины крестоносцев подобрались еще ближе, выпуская раз за разом тучи стрел, чтобы смести со стен все живое. Наконец и большая осадная башня доползла до ворот, уткнувшись в толстую завесу из канатов. Тамплиеры карабкались по лесенкам внутри башни, готовые поддержать тех, кто уже сражался на двух верхних ее площадках. Однако де Пейн с товарищами оставались снаружи; под защитой башни они могли только наблюдать со стороны весь кошмар битвы. Нападающие валились вниз, облитые кипящим маслом, охваченные огнем, от которого доспехи и плоть сплавлялись воедино. Некоторые воины, ослепленные известью (осажденные мешками сыпали ее со стен), отшатнувшись, попадали под стрелы и камни. Тела падали словно бы с неба и разбивались о землю. Часть лестниц осажденным удалось оттолкнуть, иные же с треском пожрал «греческий огонь». Клубы дыма слепили и удушали, окутывая все сплошной чернотой. В тот момент, когда инженеры подвели таран к стене рядом с осадной башней, стараясь пробить брешь справа от запасного входа, Майель как раз проклинал бездарность Тремеле. Сама дверь запасного входа была крепко подперта изнутри, но в стене близ двери привратной башни обнаружилась слабина, какой-то дефект кладки. Тремеле, без шлема, орал, чтобы те, кто на третьей площадке, продолжали долбить дверь запасного входа, а таран, закрытый сверху навесом-щитом, в это время врезался в камни башни чуть дальше. Сражение теперь разрасталось в обе стороны от Иерусалимских ворот. Внимание осажденных было отвлечено, они не могли понять, откуда грозит наибольшая опасность, а Тремеле выкрикивал все новые команды. Де Пейн, скрываясь в тени осадной башни, оставался наблюдателем, ужасаясь царившему вокруг духу смерти и разрушения.

«Deus Vult! Deus Vult !» — боевой клич прозвучал торжествующе: каменная кладка со страшным грохотом обвалилась. В стене башни рядом с запасным входом образовался пролом, оттуда посыпались сначала большие камни, затем тучи каменной крошки и пыли. Когда же пыль осела, обнаружилась брешь локтей шести в высоту и такой же ширины. Тремеле помчался со всех ног назад, теперь уже со шлемом на голове, размахивая мечом. Он указал острием меча на ожидающих за осадной башней рыцарей и закричал, чтобы они следовали за ним. Де Пейна людским потоком потащило вперед; все как один подняли щиты, потому что со стен продолжали дождем падать стрелы, камни и горючие снаряды, устремились к уже приставленным штурмовым лестницам и стали карабкаться к зияющему пролому. Пыль и дым еще окутывали его, как туман, но рыцари, задыхаясь, хватая воздух открытыми ртами, уже прыгали в брешь. Появились и тут же опустели мехи с водой, рыцари выстроились, заслонясь щитами, держа наготове обнаженные мечи. Всего их было человек сорок — закованных в сталь бойцов, которые осторожно пошли по вымощенному камнем проходу, кромешную тьму которого едва рассеивали тускло мерцающие лампы и вставленные в скобы факелы.

— Мы прошли башню! — взволнованно воскликнул Парменио. — Теперь, должно быть, мы в переходе, который ведет внутрь крепости. Мы…

Конец фразы он проглотил, ибо перед ними внезапно возникло невесть откуда множество воинов. Они загородили рыцарям путь. Крестоносцы, одновременно и разъяренные, и напуганные, неистово устремились на врага и принялись колоть и рубить налево и направо. Некоторые со стонами падали на колени, зажимая кровоточащие раны. Пол сделался скользким от крови. И вот им удалось прорубить себе путь сквозь полчище врагов, они вырвались из башни, жадно вдохнув ночную прохладу. Не теряя времени, тамплиеры спустились по ступеням и рассыпались по вымощенной булыжником площади, от которой расходились ведущие в город узенькие переулочки. А за спинами крестоносцев что-то обвалилось с дьявольским грохотом. На руке де Пейна вдруг повис Парменио. Эдмунд сперва попытался его стряхнуть — он все еще был опьянен неистовством отчаянной рубки в переходе, когда его меч кромсал плоть врагов, а струи их горячей крови брызгали прямо ему на лицо. Ему все еще чудились искаженные злобой смуглые лица, вихрь рубящей и режущей стали, запахи крови и пота, забиваемые смрадом гари.

— Эдмунд! Давай сюда, Эдмунд!

Они оказались у подножия лестницы, ведущей в башню со двора. Рыцари Храма выстроились дугой, готовясь наступать дальше. Де Пейн услышал, как его окликают по имени, но Парменио тянул и тянул его по булыжной мостовой все дальше. Рыцарь неверным шагом последовал за ним. Он еще ничего не понял, но страх, овладевший Парменио, передался и ему самому. Вдвоем они добрались до начала переулка, где гулял свежий ветерок, охлаждая их разгоряченные лица. Парменио с силой потянул за щит.

— Эдмунд, Эдмунд, ради всего святого, снимай это все!

Де Пейн уронил щит, выпустил из пальцев меч. Снял шлем и, будто во сне, стянул с себя хауберк. Парменио в это время непрестанно нашептывал ему что-то о грозящей им опасности. Де Пейн бросил взгляд на площадь. Остальные тамплиеры — теперь их было около тридцати человек — перестроились, образовав кольцо, стоя плечом к плечу, сомкнув щиты. Эдмунд понемногу остывал от горячки боя, и до него начал доходить смысл того, что шептал Парменио. Они оказались отрезанными от своих. Де Пейн вспомнил ужасный грохот второго каменного обвала: это обрушилась верхняя кладка башни у ворот, завалив проделанный тамплиерами пролом, и теперь оставшиеся снаружи ничем не могли помочь пробившимся внутрь. Отдаленные звуки битвы звучали все громче. Этот приступ осажденные отобьют, а уж затем турки разделаются с противником, проникшим в крепость. Де Пейн с ужасом следил за происходящим. Великий магистр со своими лейтенантами,[69] возглавлявшими отряд, осознали, что находятся в ловушке: назад пути не было, а продвигаться вперед бессмысленно. Маленький отряд сомкнулся еще теснее, щит к щиту, выставив перед собой мечи. Послышались крики и возгласы. Де Пейн шагнул было вперед.

— Не будь глупцом! — шепотом осадил его Парменио. — Не делай глупостей, — повторил он. — Пропадешь ни за грош, как многие до тебя.

Генуэзец вцепился в де Пейна, оттащил его назад, и оба стали наблюдать за происходящим. Появились зловещие светящиеся точки, в тамплиеров полетели факелы, заметались тени. Защитники города, захваченные врасплох неожиданным поворотом событий, не могли поверить в свою удачу. Ветер доносил удаляющийся шум яростного сражения — крестоносцы за стенами крепости отступали. Все новые горящие факелы летели в замерших на площади тамплиеров. Де Пейн обессилено прислонился к грязной стене, когда могучий голос кого-то из франков затянул «De Profundis »:[70]«Из глубин я воззвал к тебе, Господи! Господи, услышь голос мой».

Летели новые и новые факелы, все громче становилось пение, выражая железную волю людей, которые не пали духом перед лицом неизбежной смерти. Рыцари Храма в плен не сдаются! Они не просят пощады, да ее и не будет. Снова зашевелились тени, в воздухе засвистели стрелы, застучали о щиты. Загремел боевой клич «Deus Vult !», и отряд крестоносцев стал отступать, все так же не размыкая щитов, вверх по ступеням, назад в башню. Теперь из темноты полилась целая река воинов, взметнулась по ступеням, схлестнулась с крестоносцами; зазвенела сталь, воздух наполнился боевыми кличами. Стена щитов осталась неколебимой. Волна турок в остроконечных шлемах и плотных накидках откатилась назад. Снова полетели горящие факелы, и снова устремились на врага защитники города. Сплошная цепь щитов в одном месте была разорвана, однако и эту атаку тамплиеры отбили. Тела рыцарей устилали верхние ступени. Оставшиеся в живых уже не кричали и не пели псалмы; они настороженно молчали. Новой волной накатили на них воины гарнизона. Из десятков глоток вырвался оглушительный торжествующий боевой клич: стену щитов удалось наконец разбить! Тамплиеры рассеялись, и на каждого из них в этой беспощадной схватке приходилось множество врагов. Однако захлебнулась и эта атака, враги отошли. Вперед же выступили лучники, натянув рогатые луки. Они выпускали стрелы залпами, один за другим, а самые меткие выискивали себе цель по своему желанию. Крестоносцы падали, роняя из безжизненных пальцев мечи. Взлетели по ступеням новые воины, замелькали топоры и булавы, мечи и кинжалы… Вскоре все было кончено.

Турки осматривали тела павших. Нет-нет, да и взблескивала в свете факелов сталь, раздавался булькающий звук — раненых добивали. Безжизненное тело Тремеле вытащили на свет, раздели и повесили на скобе, выступавшей из стены. Возбужденные турки пустились в пляс от радости, когда поняли, что им удалось заманить в ловушку и убить самого Великого магистра тамплиеров. Запели трубы. Через площадь спешили старейшины города в красных и белых халатах — полюбоваться на убитых. Раздались команды, под повешенным телом Тремеле установили зажженные факелы. Де Пейн разглядел стоящие торчком рыжие волосы своего еще совсем недавно такого горделивого повелителя, грязно-белое безжизненное тело, залитое кровью из широких ран на голове, шее и животе. Остальные тела также раздели и подвесили, а одежду и доспехи тамплиеров сложили в большую корзину.

— Все это вывесят на стенах, — жарко задышал Парменио в лицо де Пейну. — И трупы тоже.

Де Пейн отшатнулся — прямо в горло ему уперлось острие кинжала Парменио.

— Достойный Эдмунд, — зашептал Парменио, — сейчас не время выказывать отвагу и благородство. Нынче вечером всего этого хватило с лихвой — и погляди, что вышло. Не будь дураком. Если ты покажешься им на глаза, мы оба умрем медленной смертью, так что пошли отсюда!

Де Пейн последовал за генуэзцем в глубину темного переулка, но все же замедлил шаг и обернулся. Он не мог уйти: он должен был вынести испытание происходящим действом до конца. Тела погибших тамплиеров обвязывали веревками, чтобы протащить по всему городу. Глашатаи с трубами уже разносили новость по улицам, наглухо забаррикадированным на случай нападения. Весь Аскалон просыпался, даже этот вонючий переулочек. Повсюду зажигались лампы, распахивались ставни в домах, отворялись двери. Парменио сгреб плащ де Пейна, его шлем и доспехи, швырнул все это в кучу отбросов, забросал грязью. Их окликнул чей-то хриплый ворчливый голос. Парменио ответил на том же языке, потом крепко схватил де Пейна за руку и потащил в темноту.

Следующие несколько дней они изображали попрошаек. Парменио велел де Пейну прикинуться немым, и они растворились среди наводнявших Аскалон нищих, которые днем прятались в тени, а по ночам выбирались из своих укрытий. Парменио, владевший многими языками, играл главную роль: плакал, причитал, клянчил милостыню. Он выпрашивал, а то и крал хлеб, подгнившие фрукты, кружку воды, а однажды ему даже дали целый мех вина. Никто не обращал внимания на него и Эдмунда. Грязные, с нечесаными волосами, они были просто двумя из множества отверженных. Да и не до них было — город бурлил, на каждом перекрестке рассказывали о том, как отбили атаку крестоносцев, как удалось покончить с Великим магистром тамплиеров, как его обнаженный труп вместе с телами воинов его отряда вывесили на городских стенах. Особенно радовались горожане тому, что ни один из проникших за стены врагов не ушел живым.

Де Пейну казалось, что он уснул и видит сон. Чувство стыда из-за того, что он сам не погиб вместе с Тремеле, быстро улетучилось. По правде говоря, он считал, что Великий магистр замышлял против него недоброе, а вторжение в город оказалось слишком поспешным и непродуманным. Ему было интересно, что стало с Майелем. Парменио видел, как боевой побратим Эдмунда отстал от них. Либо он погиб еще в переходе, либо ему посчастливилось выбраться из крепости. Такие беседы они вели вполголоса, забившись в угол какой-нибудь грязной ниши. Главная цель для них сейчас была — выжить. Парменио оставался горячим приверженцем нищенства. Прирожденный лицедей, он всегда умел выпросить какие-нибудь крохи и выдать себя с товарищем за двух обыкновенных нищих, каких в Аскалоне было великое множество. Генуэзец также внимательно прислушивался к тому, о чем болтают на базарах и в дешевых лавчонках. Например, о том, что трупы храмовников, прежде чем повесить на городских стенах, проволокли по всему городу, привязав к лошадям. Впрочем, такое надругательство лишь ожесточило франков: они теперь осаждали город с еще большим упорством. К тому же они разбили и рассеяли флот, посланный из Египта в Аскалон со столь необходимыми городу припасами, что еще больше устрашило жителей.

— «Не надейтесь на фараона, — прокомментировал эту весть Парменио словами псалма, — ибо несть в нем спасения».[71] Послушай, Эдмунд, нам необходимо пока скрываться здесь. Будем делать то же, что и делали, пока не кончится осада, чем бы она ни закончилась.

Парменио настоял, чтобы они оставались в беднейшем квартале города. Квартал этот вызывал в воображении образ чистилища: темные узенькие переулочки змеились меж полуразвалившимися хижинами; пройти было почти невозможно, ибо все завалено нечистотами; переулки больше напоминали знойные и пыльные ущелья, где смердит изо всех щелей. Ни отдыха, ни крова над головой — приходилось с благодарностью принимать хотя бы горсточку еды или глоток воды. Де Пейн понемногу отошел от потрясения, пережитого в ночь вторжения, и сделался более деятельным. Он теперь доверял Парменио. Если бы генуэзец замышлял его убить, он уже сто раз мог бы это сделать каким угодно способом. Вместо этого Парменио заботился, чтобы у рыцаря были еда и питье, делился с ним даже тем, что получал, когда его нанимали на масляном базаре в качестве носильщика. Более того, он еще и утешал де Пейна, доказывая, что Тремеле сам навлек на себя погибель. Они продолжали вести жизнь падальщиков, без труда смешавшись с разноязыкой многоплеменной толпой. Как заметил Парменио, «кто будет вглядываться в бедняков, особенно в такие времена?»

Между тем, атаки на город становились все более жестокими. Франки придвинули ближе к стенам свои баллисты, осадные башни и катапульты и подвергали каменную кладку безжалостным ударам. По базарам поползли панические слухи. Постоянный интенсивный обстрел уносил жизни множества защитников, находившихся на стенах. Убитых приходилось стаскивать вниз и сжигать на погребальных кострах. Пламя и дым этих костров стали постоянным, леденящим душу напоминанием о том ужасе, который поджидал за стенами города любого из его жителей.

Настроения в городе начали меняться. Ропот базаров перерос в неутихающий стон, который повис над Аскалоном. Горожане утрачивали вкус к борьбе, предпочитая поторговаться об условиях. Опасаясь мятежа горожан, с одной стороны, и придвигавшихся все ближе осадных орудий франков — с другой, наместник поднял над стенами зеленые ветви и запросил перемирия. Обстрел тотчас же прекратился. Все вздохнули с облегчением, ибо один только последний град камней унес жизни сорока воинов. В тот же день, ближе к вечеру, глашатаи объявили всем радостную весть: франки согласились с условиями, на которых Аскалон готов им сдаться!

Глава 6

НАСТАИВАЯ, ОДНАКО ЖЕ, НА СВОЕЙ НЕВИНОВНОСТИ ПЕРЕД ЛИЦОМ ПОВЕЛИТЕЛЯ АССАСИНОВ…

Эдмунд де Пейн, умытый и чисто одетый, разглядывал выбеленные стены зала совета бывшего аскалонского наместника. Последний, вместе со своими домочадцами и всеми, кто пожелал его сопровождать, ныне был на пути в Египет, куда ему позволили отбыть беспрепятственно и с почестями. Аскалон же и все в нём находившиеся перешли в безраздельное владение Балдуина III. На башнях и укреплениях города развевались королевские знамена. По улицам шагали дозоры королевских воинов. Рыцари-крестоносцы по-хозяйски расположились во дворцах Аскалона, а с главной мечети города уже сбили все украшения — ее переделывали в церковь, посвященную святому апостолу Павлу. Как только город был сдан, де Пейн и Парменио явились к новым правителям. Орден рыцарей Храма встретил их как блудных сыновей, возвратившихся в лоно семьи, объявил героями, а Парменио то и дело заставляли рассказывать о последней битве Тремеле, которая казалась теперь таким же неувядаемым подвигом, как те, что совершались знаменитыми паладинами Карла Великого — Роландом и Оливье.

Поселили де Пейна и Парменио в просторном дворце, расположенном недалеко от рынка пряностей; здесь они вновь встретились с Майелем. Англичанин, как всегда, цинично-насмешливый, объяснил — а три красноречивых сержанта подтверждали каждое его слово, — что они уж было собрались прыгнуть в пролом, как вдруг произошел второй обвал стены и пролом оказался заваленным. Де Пейн ему поверил. Его боевой побратим отнюдь не был трусом. Майель же почем зря честил Тремеле, по вине которого погибло столько рыцарей, и даже не пытался скрывать, что рад гибели самого Тремеле. Он поведал, какое смятение царит в высших кругах ордена, спешно избравших Великим магистром бургундца Андре де Монбара, близкого родича самого Бернара Клервоского, славного покровителя тамплиеров. Де Пейн рассматривал великолепный белый зал. Говоря по правде, он был растерян. Не мог понять, что же происходит. Их поселили здесь, воздавали им почести и хвалу, но в то же время содержали, как пленников, не дозволяя выходить из дворца или общаться с другими братьями. Майель сообщил, что во дворец то и дело наведываются орденские писцы и гонцы. Наконец, когда минуло уже восемь дней, де Пейна вызвали и велели сесть за этот овальный стол из кедра; слева от него сидел Майель, справа — Парменио.

Эдмунд от волнения заерзал на стуле, когда дверь в зал отворилась. Вошли Монбар и магистр английской конгрегации ордена Босо Байосис в сопровождении двух телохранителей. Они заняли места у дальнего конца стола. Великий магистр щелкнул пальцами, и телохранители удалились вместе с большей частью свиты. Остался лишь один писец, длинные волосы которого обрамляли бледное худое лицо; в руках он держал подушечку. По знаку Великого магистра писец торжественно прошествовал через весь зал, подобно церковному служителю, священнодействующему в храме, и положил подушечку перед де Пейном. На подушечке покоилась икона. На первый взгляд — совершенно обычная, такую можно встретить в любой греческой церкви. Она изображала искаженное мукой лицо распятого Спасителя: нечеловеческое страдание, запятнанные кровью и слипшиеся от пота волосы, глаза почти закрыты, рот открыт, словно истязаемый ропщет на страшные мучения, в лоб впиваются шипы тернового венца. Де Пейн во все глаза смотрел на священную реликвию, стараясь подавить невольную дрожь. Он краем уха слыхал, что это подлинное изображение распятого Христа, что именно эту икону истово почитают высшие руководители ордена. Монбар звонким голосом повелел ему коснуться иконы и принести клятву: все, что он здесь сейчас услышит, будет им сохраняться secretissime — в наистрожайшей тайне. Де Пейн повиновался. Майель и Парменио также принесли клятву, и писец удалился. Монбар, сложив ладони вместе, внимательно рассматривал де Пейна, время от времени переводя взгляд то на Парменио, то на Майеля. Он открыл было рот, собираясь заговорить, и тут же замер, склонив голову, словно в молитве просил Бога вразумить его. Де Пейн совершенно ясно расслышал, как Великий магистр прошептал слова: «Veni Creatus Spiritus ».[72]

— Так лучше всего. — Монбар вскинул голову. — Да, лучше всего, если вы услышите истину собственными ушами. — Он обернулся к двери, крикнул, и незамедлительно явился тот же писец. Монбар прошептал что-то ему на ухо, тот рысью выбежал из зала. В коридоре раздались громкие шаги, и в зал вошел человек в развевающемся орденском плаще, рослый, с гладко выбритыми лицом и головой, натертыми к тому же благовонными маслами.

— Глазам не верю! — прошептал Майель. — Это же Ричард Беррингтон!

От крайнего изумления де Пейн вздрогнул, а Беррингтон между тем поклонился Великому магистру и Босо Байосису, затем опустился на предложенный ему стул по правую руку от них. Он улыбнулся де Пейну, а Майелю кивнул, как старому знакомому. Первое, что бросилось в глаза де Пейну, — этот рыцарь с резкими чертами лица ничем не напоминал свою сестру, Изабеллу Прекрасную, встреченную де Пейном в Иерусалиме. Взгляд Ричарда Беррингтона был колючим, а лицо с широкими скулами, тонкими губами и выступающим подбородком хранило суровое выражение. Настоящий воин, сделал вывод Эдмунд, грозный противник, поджарый, мускулистый, быстрый в движениях. Де Пейну он напомнил волка.

— Братья, владыка! — Беррингтон снова поклонился сидевшим во главе стола. — Как хорошо, как радостно жить братьям вместе! — произнес он нараспев формулу вежливости, принятую у тамплиеров как приветствие.

— Рассказывай! — Голос Монбара прозвучал резко, что контрастировало с мягкой манерой Беррингтона. — Поведай нам, брат, как было дело и что тебе о том известно. — Великий магистр обеими руками потер лицо. — Я внимательно прочитал записи из нашего архива. И я уже слышал твои слова. Лучше всего будет, если ты сам расскажешь братьям обо всем.

Беррингтон вперил тяжелый взгляд в Парменио, потом выразительно посмотрел на Монбара.

— Ему вполне можно доверять, Ричард. Он принес клятву.

— В этом деле он с нами наравне, — проскрипел Босо Байосис.

До сей поры английский магистр напоминал изваяние. Невысокого роста человечек с огромным животом, пучеглазый, со свисающими жидкими прядями седых волос — впрочем, борода и усы у него были ухожены и отливали серебром. Де Пейну уже приходилось с ним встречаться. Босо казался человеком беспокойным, глаза так и стреляли в разные стороны, а нижняя губа непрестанно подрагивала. Он явно нервничал, не зная причин, по которым его вызвал из Лондона Великий магистр, погибший в кровавой схватке за стенами Аскалона.

Пока Беррингтон вполголоса благодарил магистра Босо, де Пейн бросил быстрый взгляд на своих товарищей. Майель сидел, понурив голову, впившись пальцами в крышку стола. Парменио не сводил глаз с Беррингтона, который ждал разрешения начать рассказ.

— Прежде всего, Ричард, хотя все мы братья во Христе, — заметил Монбар, — не все присутствующие здесь знают тебя.

— Я родился, — заговорил Беррингтон, — в Брюэре, в Линкольншире; второй сын владетеля поместья. Служил в войсках разных баронов, в том числе у Мандевиля, графа Эссекса, а потом решил отправиться в заморские земли. Моя сестра, — тут он улыбнулся де Пейну, — согласилась путешествовать вместе со мной. В Иерусалиме вступил я в Орден рыцарей Храма. Моим наставником стал владыка Тремеле. Как вам, должно быть, известно, я нес службу в гарнизонах нескольких замков, прежде чем меня снова призвали в Иерусалим и возвели в ранг старшего рыцаря. Во многих битвах сражался я под знаменами Великого магистра. — Беррингтон умолк и облизнул губы.

Монбар поднялся со своего места, передал Беррингтону графин с водой и кубок, который тот поспешно наполнил и сделал глоток.

— Ты упомянул свою сестру, — воспользовался паузой де Пейн, — высокородную Изабеллу. Да, она мне знакома. Только разве не грустно ей было в Иерусалиме, совсем одной?

— Нет, брат. — Беррингтон покачал головой. — Она вместе с другими дамами и девицами жила в бенедиктинском монастыре, что близ Ворот Ирода. Владыка Тремеле был весьма любезен — он предложил ей для проживания маленький домик в северной части города. У нее были собственные средства, полученные по наследству, а я позаботился о том, чтобы она ни в чем не нуждалась.

— В прошлом году, на исходе лета… — настойчиво подсказал Монбар, метнув на де Пейна сердитый взгляд: отступление в рассказе явно пришлось ему не по душе.

— В прошлом году, на исходе лета, — подхватил Беррингтон, — на самой Храмовой горе, да и в других кварталах Иерусалима, стали происходить чудовищные убийства. Убивали молодых женщин, а тела обескровливали. Что ж, Иерусалим влечет к себе праведников, но поселяются в нем и исчадия ада. Поначалу городские власти решили, что это какой-то безумец затеял свою собственную нечестивую войну, потому что все жертвы были мусульманками, однако же потом стали находить и убитых христианок. Поползли смутные слухи, связывавшие эти убийства с чернокнижием, колдовством, темной магией, с ведьмами. Стали высказывать подозрения вслух. Жила там одна ведьма, некая Эрикто, возможно, родом из Англии; она незадолго до тех событий объявилась в Иерусалиме и погрузилась в пучины запретного знания. Патриарх Иерусалимский и градоначальник пообещали вознаграждение тому, кто ее поймает, но Эрикто, должно быть, сам черт помогал: почти никто и никогда не мог ее увидеть, разве что мельком, она умела менять обличье, как оборотень, — так ее и не поймали. И все же, — рассказчик запнулся, — ходили упорные слухи, что ее замечали у подворья нашего ордена, а то и видели, как она входила на само подворье. Шептались и о том, что здесь замешан некий рыцарь, хуже того, что в наши ряды просочились адепты тайного братства чародеев. И опровергать эти слухи было трудновато — в первую очередь, из-за Генри Уокина. За ним давно уже ходила зловещая слава, поговаривали, что он то и дело отлучался в город, якшался с торговцами живым товаром, посещал бордели, притоны разврата, питейные лавки, а также бани, кишащие продажными девками. Ничего сверхъестественного, ничего такого, что позволило бы выдвинуть против него серьезные обвинения, но сплетники все настойчивее твердили, будто Орден рыцарей Храма связан с чародейством. — Беррингтон вскинул руку. — Разумеется, против наших братьев и раньше выдвигались такого рода обвинения. Наши писцы и богословы изучают тайные знания, накопленные и евреями, и арабами, а такие занятия весьма тревожат некоторых прелатов нашей Святой матери-церкви. На сей раз, однако, обвинения были серьезными, причем в связи со всем этим неизменно упоминалось имя Генри Уокина. Владыка Тремеле спросил совета у меня как старшего по рангу из всех английских рыцарей в Иерусалиме. Обыскали келью Уокина. У него там были сундуки и ящики с потайными отделениями, и в них нашлось достаточно доказательств, чтобы повесить его или сжечь, да не один раз.

— Например? — тихонько спросил Парменио.

— Чаши и фиалы[73] с пятнами крови, драгоценности, снятые с убитых девушек, книги заклинаний, травы всякие. Уокин своей вины признать не пожелал. Однако Тремеле настоял на том, что он должен предстать за свои преступления перед судом, но только не в Иерусалиме: скандал вышел бы слишком громкий. А Великий магистр хотел сохранить все это дело sub rosa .[74] Он поговорил со мной и решил, что я должен доставить Уокина обратно в Англию, а там его будут судить на орденском подворье близ Вестминстера. Тогда, как я полагаю, он и написал письмо вам, магистр Байосис, с просьбой тщательно расследовать все, что имеет отношение к периоду жизни Уокина в Англии, а также призвал вас сюда.

— Да, да, так оно и было, — занервничал Байосис. — Я был весьма озабочен, когда меня вызвали. Владыка Тремеле просил разузнать в подробностях, откуда взялся этот Уокин. И как именно он попал в орден.

— И что же выяснилось? — заинтересовался де Пейн.

— Да почти что ничего, — пожал плечами Байосис. — Генри Уокин родился и вырос в имении Борли в Эссексе. Родители его умерли, когда он был еще совсем юн, имение вверили опекуну. Войдя в возраст, Уокин стал служить в войске Мандевиля. Позднее он передал свое имение в собственность нашего ордена, а сам просил о посвящении в рыцари Храма. Я посвятил его. Краткий срок послушничества он провел в Лондоне, а затем попросился в Святую землю.

— Что он за человек? — задал вопрос Парменио.

— Набожный, благочестивый, добрый рыцарь, скрытный. — Байосис снова пожал плечами. — Уж во всяком случае, не болтун и не сплетник.

— Таким же он был и здесь, в наших краях, — подтвердил Беррингтон. — Уокин ни с кем не откровенничал. Да он ведь обедал в нашей трапезной — ты, Майель, должно быть, видел его.

— Видел несколько раз. Такой незаметный человечек, — улыбнулся Майель. — Если только он сам не старался привлечь чье-нибудь внимание. Среднего роста, волосы, насколько я помню, светлые, а глаза голубые-голубые. Умел быть вежливым, благовоспитанным, да только я мало с ним беседовал. — Майель скривился. — Я знал, что он из Эссекса, участвовал какое-то время в гражданской войне, но так можно сказать почти о каждом английском рыцаре.

— А ты, де Пейн? — спросил Монбар. — Ты знал его?

Эдмунд отрицательно покачал головой.

— Нет, мой господин, совсем не знал. Короткий срок послушничества я служил в Иерусалиме и его окрестностях, а затем отправился в Шатель-Блан.

Монбар кивнул — это было ему известно. Он бросил Беррингтону:

— Рассказывай дальше!

— Уокин упрямо твердил, что ни в чем не виноват, но доказательства против него были просто убийственные. Владыка Тремеле решил, что я с двумя сержантами доставлю его в порт Триполи, а там мы сядем на корабль, идущий в Англию.

— А Эрикто? — полюбопытствовал Парменио. — Что с нею стало?

Монбар вытянул на столе руки.

— Ее искали по всему Святому городу. Она как сквозь землю провалилась, но ходят слухи, что она по-прежнему скрывается где-то в Иерусалиме.

Де Пейну вспомнилась зловещая фигура, которую он углядел, выезжая из Иерусалима, чтобы следовать в Хедад, но он решил не добавлять себе проблем, как, впрочем, старался поступать всегда.

— Так вот, выехали мы из города, — продолжил свой рассказ Беррингтон, — и направились долиной Иордана к побережью. Доехали мы до Колодца Иакова,[75] что к востоку от Наблуса. Я намеревался въехать в Самарию и заночевать близ гробницы святого Иоанна Крестителя. Уокин меж тем стал совсем другим. Он больше не прикидывался невинной овечкой и даже весьма прозрачно намекнул, что обвинения против него отнюдь не беспочвенны. Не могу сказать с уверенностью, хвастал он или говорил правду. Заявил, что взлелеял глубокую обиду на короля Стефана и надеется по прибытии в Англию смыть ее кровью самого короля.

— Что?! — Парменио резко отодвинулся от стола.

— Он так утверждал, — заявил Беррингтон. — Он де сильно обижен, и у него с королем Стефаном кровная вражда. Он хвастал, что орден ему не сможет помешать. Он якобы будет освобожден, оправдан по всем возводимым на него обвинениям, а потом ему и кому-то еще необходимо будет уладить некое дело.

— А почему? — спросил де Пейн. — Почему Уокин так переменился? Ведь ты говоришь, поначалу он решительно утверждал, будто ни в чем не виновен?

— Этого я не знаю, — Беррингтон в задумчивости пожевал губу. — Однако я размышлял над этим. Возможно, в Иерусалиме он еще полагал, что ему удастся отвертеться от обвинений. Но, скованный по рукам и ногам, конвоируемый на корабль и дальше в Англию, он не мог не понимать, что голословные отрицания не слишком ему помогут. И он стал держаться уверенно, казался самонадеянным и даже весьма высокомерным. Он никого не называл, но понятно, что в городе у него наверняка были сообщники. И все же рыцарь Храма и два сержанта… — Беррингтон развел руками. — Никакие злодеи не посмели бы встать на нашем пути. Более того, мы проезжали мимо наших дозорных крепостей, было к кому обратиться за помощью.

— Вы подверглись нападению? — спросил Майель.

— Поздно ночью, — взволнованно заговорил Беррингтон, — в оазисе, прямо рядом с Колодцем Иакова. Я поставил часового. Удостоверился, что Уокин по-прежнему скован цепями. Бог знает, как это мы ничего не услышали, только под утро на нас напали человек двадцать, наверное. Они тихонько проползли в лагерь. Не поручусь, что кто-то из сержантов не был подкуплен. Последовала рукопашная схватка, беспощадная, кровопролитная. Я не сдавался, но нападавшие были хорошо вооружены: луки, копья, дротики, булавы. Сержанты, были они верны или нет, оба погибли. Я пытался добраться до Уокина. Понимал, что нападение было затеяно, чтобы освободить его. Я казнил бы его прямо там, но когда я оказался в том месте, где его положили спать, Уокина уже не было. Тогда я спрятался, а нападавшие ушли. Я страдал от ран и ушибов. Когда взошло солнце, стало ясно, что и кони, и все наши припасы исчезли. Как пал сильный![76] — прошептал он. — Всего несколько часов назад я был рыцарем Храма, вооруженным, одетым в броню, верхом на добром боевом коне. И вдруг разом стал никем, почти голым — в одной сорочке. Я не мог оставаться там. Выполнил свой долг перед погибшими, да и побрел по дороге. В тот же день, ближе к вечеру, на меня напали кочевники. Очень быстро они поняли, кто оказался в их власти. — Беррингтон передернул плечами. — Меня передавали из рук в руки. Я умолял их позволить мне написать в Иерусалим, нашему Великому магистру, чтобы им дали выкуп за меня, но они не позволили. Меня, наконец, привезли в Аскалон и заперли в сарае для рабов. Вот тогда я решил бежать. Спрятался в городе, соображая, что мне делать дальше. Мне не терпелось любой ценой добраться до Иерусалима. — Он снова передернул плечами. — А потом сбылось то, о чем уже шептались в городе. На Аскалон двинулся король Балдуин, и город оказался в осаде. — Он кивнул де Пейну. — У меня не было выхода, и я делал то же, что и вы, — скитался по трущобам, прятался, молился о том, чтобы пришло избавление.

— Так Уокин, значит, сбежал? — задумчиво произнес Парменио. — Достопочтенный Ричард, еще до начала осады Аскалона ваш Великий магистр отправил нас с посольством к Низаму, халифу ассасинов в Хедаде. И тот рассказал, что Уокин был у него. — Парменио откашлялся. — По его рассказу выходит, что тот Уокин, который побывал в Хедаде, был всего-навсего нищим бродягой. Мог ли такой человек организовать столь впечатляющий побег?

Беррингтон на это лишь шумно вздохнул. Де Пейн же решил, что благоразумнее всего помалкивать. Он не станет сообщать то, что поведал ему Низам, — что Уокин был преисполнен решимости свершить свои преступные замыслы. Ведь то, что сказал тогда халиф, совпадало с рассказом Беррингтона, и получалось, что Уокин был исключительно опасным противником.

— Я ничего не могу понять, — заговорил Беррингтон. — Я наслышан о вас, достойный Парменио. Вы же знаете ассасинов. Правду ли они вам Сказали? Ведь Тремеле подозревал, что они замешаны в покушении на графа Раймунда.

— Я прочитал ответ халифа, — вмешался в их беседу Монбар. — Он утверждает, что никто из его людей не имеет отношения к убийству графа Раймунда. Он попросил, чтобы Тремеле сперва навел порядок в собственном доме, а уж потом зыркал вокруг. О, разумеется, он дипломат — все изложено в пристойных выражениях, сплошные восхваления, подкрепленные дарами, но смысл его послания вполне ясен.

Де Пейн видел, что Парменио взволнован и ему не терпится задать новые вопросы. Несмотря на все то добро, что он сделал для Эдмунда в Аскалоне, генуэзец оставался для него загадкой. Что он, интересно, вынюхивал в Хедаде? Быть может, он тогда уже знал, что Уокин побывал там?

— А отчего в Триполи послали меня? — спросил вдруг Майель.

— По двум причинам! — отрезал Монбар. — Во-первых, ты англичанин. Ты знаешь Уокина в лицо — мог бы узнать его, если бы встретил. А во-вторых, ты же боевой побратим де Пейна.

— Признаюсь, — развел руками де Пейн, — я с подозрением отнеся к тому, что наш Великий магистр отправил меня сперва в Триполи, а затем в Хедад.

— Ошибаешься, — покачал головой Монбар. — Тремеле, царство ему небесное, иногда делал большие глупости; случалось, одолевали его то гордыня, то вспышки необузданного гнева, однако тебя, достойный Эдмунд, он ценил весьма высоко. Тебя отправили послом к Низаму, во-первых, потому, что ты был в Триполи, а во-вторых, чтобы выказать халифу уважение: имя твое весьма почитаемо не только христианами, но и нашими врагами.

— Но ведь существует кровная вражда между Низамом и семейством де Пейн, — возразил Парменио. — Тремеле знал об этом.

— Конечно знал, и вот вам еще одна причина, по которой он отправил туда Эдмунда. Он знал все об этой кровной вражде, и то, что высокородный Гуго во время одного из налетов пощадил жену Низама и ее еще не родившееся дитя. Знал, что в Хедаде де Пейну ничто не будет угрожать. То был своеобразный залог доверия. Твои родственники, Эдмунд, по каким-то причинам ничего не рассказали тебе об этой кровной вражде. Должно быть, Тремеле это понял, а сам ничего тебе не говорил, дабы ты не отказался ехать. В конце-то концов, он был уверен, что тебе ничего не угрожает.

В зале воцарилось молчание. Все сидели, вполуха прислушиваясь к звукам, долетавшим снаружи: пению рожка, лошадиному ржанию, перестуку копыт, голосам слуг, смеху у колодца, из которого набирали воду для дворца. Де Пейн внимательно посмотрел на Монбара. У Великого магистра было утомленное, осунувшееся лицо. «Сколько правды в его словах?» — подумал де Пейн. Действительно ли Уокин ведун, чародей, маг? Неужели он просто пытался отговориться от возводимых на него обвинений, а после ареста явил свою истинную сущность? Услышанное от Беррингтона казалось вполне логичным. Мало кто осмелится напасть на конвой тамплиеров, во всяком случае, на рыцаря с двумя сержантами. Уокин непременно должен был иметь в городе сообщников, и мужчин, и женщин, преданных ему так же, как фидаины Низаму. А Парменио — какова его истинная роль? Отчего Тремеле, а вслед за ним и Монбар, сочли нужным посвятить генуэзца в свои тайны? Не он ли пустил тот арбалетный болт во время разведки у стен Аскалона? С другой стороны, следовало учесть, что болт был нацелен высоковато, а в самом городе Парменио спас де Пейну жизнь. Беррингтон, Майель, Уокин… Между ними так много общего! Все трое англичане, рыцари, сражавшиеся в гражданской войне против короля Стефана в рядах войска Мандевиля, графа Эссекса. Де Пейн произнес это вслух. Беррингтон улыбнулся, Майель просто пожал плечами.

— Эдмунд, — заговорил он, лениво растягивая слова, — я ведь не скрывал свое прошлое. Я сражался на стороне Мандевиля, как и Беррингтон, как и Уокин. Это только трое из тысяч. Не забывай, Мандевиля подтолкнула к мятежу несправедливость короля Стефана, хотя нам-то было все равно — мы были обычными наемниками. И таких было много. Однако один лишь Орден рыцарей Храма постарался защитить доброе имя графа и похоронить его с почестями.

— Но, кажется, с Уокином дело обстоит иначе. Он заявил, что у него кровная вражда с королем Стефаном.

— Ну, ты же знаешь меня, Эдмунд. Я-то смотрю на все с улыбкой, а такие, как Уокин, были всем сердцем преданы Мандевилю. Они винят короля Стефана в смерти графа, считают, что руки короля обагрены кровью их вождя. Ты согласен с этим, Ричард?

Беррингтон кивнул, барабаня пальцами по столу.

— Многие английские рыцари сражались на стороне Мандевиля, — подтвердил он. — Для большинства это была обычная рыцарская служба. Но кое-кто, и правда, по-иному это все воспринимал. Действительно, когда Уокин начал показывать свое истинное нутро, он просто пылал преданностью бывшему вождю, она сжигала его, и это были отнюдь не воспоминания о делах далекого прошлого. Он даже называл короля Стефана подлым убийцей, который должен заплатить за свои преступные деяния.

— Пока довольно об этом, — решительно прервал их Монбар. — Дела в Англии меня интересуют, но в данную минуту важнее другое. Эдмунд, скажи: то, что ты услышал здесь, развеяло сомнения твои и твоих товарищей? — Великий магистр глубоко вздохнул и продолжил: — Тебя отправили с Майелем в Триполи охранять графа Раймунда, поскольку этот владетельный господин прослышал, что ему угрожает опасность. Об этом он сообщил нашему Великому магистру и просил его помощи. Тремеле, обеспокоенный побегом Уокина и исчезновением Беррингтона, направил в Триполи тебя, потомка великого рыцаря Гуго, в знак уважения к графу. Ты же, Майель, был направлен туда, ибо мог узнать Уокина. До сей поры мы так и не знаем точно, кто же организовал покушение, но наш Великий магистр, царство ему небесное, весьма из-за этого беспокоился. Он решил направить вас троих в Хедад, дабы удостовериться, что ассасины не имели касательства к этому событию, а равно на будущее получить от халифа гарантии невмешательства в подобные дела.

— А Аскалон? — спросил, откашлявшись, де Пейн. — Было ли стремление Великого магистра прорваться в город как-то связано с тобой, Беррингтон?

— Да, — ответил за рыцаря Монбар. — Слухи распространяются сами собой. На базарах давненько поговаривали о том, что захвачен некий тамплиер и продан в рабство. Дошли эти слухи и до Иерусалима. Вероятно, Тремеле заподозрил, что в Аскалоне томится доблестный Ричард, а быть может, Уокин. Это в какой-то мере объясняет овладевшее нашим Великим магистром нетерпение, его стремление во что бы то ни стало прорваться за городские стены и тот нелепый, совершенно неоправданный риск, которому он себя подверг.

— Но ведь после исчезновения Беррингтона, — заговорил Парменио, — Великий магистр, без сомнения, посылал лазутчиков или даже целый отряд, чтобы узнать правду о происшествии? Они должны были идти той же самой дорогой.

— Так и было, — отвечал ему Монбар. — В тайне от всех Тремеле отрядил туда нескольких рыцарей с сержантами. В оазисе подле Колодца Иакова они нашли следы боевой схватки, но ни единого трупа. Тремеле был человеком гордым. Бесследно исчезли рыцарь и два сержанта ордена, а тамплиер-отступник оказался на свободе. Гордиться нечем! Что же удивительного в том, что он решил прорваться в Аскалон?

— А Уокин? — поинтересовался де Пейн.

— Пропал, исчез, как мираж в пустыне, — ответил ему Монбар. — Правда, мы думаем… Впрочем, позвольте мне высказать свои соображения. Я полагаю, что Уокин, а возможно, и ведьма Эрикто с ним вместе, ускользнули из Триполи по морю. В эту самую минуту они плывут в Англию, а может быть, уже добрались до ее берегов. Есть все основания полагать, что они попытаются причинить страшный вред королю Стефану или его делу. Вам известно, что гражданская война в Англии между Стефаном и его родственником Генрихом Плантагенетом раздирает на части все королевство. — Монбар замолчал и бросил быстрый взгляд на Босо. — Владыка Тремеле очень хотел, чтобы Орден рыцарей Храма расширил свою власть и влияние в Англии. Король Стефан показал себя нашим добрым другом. Он даровал ордену имения в Лондоне и за его пределами. Следуете ли вы за моей мыслью? Я не желаю, чтобы какой-то гнусный убийца запятнал имя рыцаря Храма. Коротко говоря, — Монбар обвел рукой сидящих за столом, — магистр Босо скоро возвращается в Англию. Вы же, Эдмунд де Пейн, Филипп Майель, Ричард Беррингтон, да и ты тоже, достойный Парменио, будете его сопровождать. Перед вами стоит две задачи. Во-первых, — он поднял руку, подчеркивая значимость своих слов, — предупредить короля Стефана о грозящей ему опасности. А во-вторых, отыскать Уокина и казнить его.

Часть 2

АНГЛИЯ

ОСЕНЬ 1153 ГОДА

Глава 7

ПЕРВЫМ ДЕЛОМ ПРИБЫЛ ОН В УОЛЛИНГФОРД ВО ГЛАВЕ БОЛЬШОГО ВОЙСКА…

— Заряжай! Запирай! Пли!

Эдмунд де Пейн отшатнулся, когда ложки катапульт рванулись вперед, посылая свои огненные снаряды на противоположный берег Темзы; воды реки вздулись и бурлили. Несколько снарядов не долетели, другие же врезались в полчища воинов, запрудивших тот берег, или, выражаясь точнее, столпившихся на секциях наплавного моста — его наводили воины Генриха Плантагенета. Если им удастся переправиться, они могут разрушить замок Гиффорд — новую крепость, спешно возведенную королем Стефаном в том месте, где Темза сужается, огибая город и мрачную громаду замка Уоллингфорд.

— Еще залп! — взмахнув мечом, прорычал своим истекающим потом воинам баннерет[77] в перепачканной красно-золотой королевской ливрее. — Еще залп до захода солнца. Зададим мерзавцам кровавую вечерню, а завтра с рассветом так же пробудим их к заутрене!

Воины засмеялись и издали боевой клич. И снова были заряжены и наведены катапульты, снова пропели они свою жуткую песнь. Огненная дуга высветилась на фоне тёмно-синего неба, уже окрашенного багровыми отблесками заходящего солнца. Де Пейн облокотился на тяжелые деревянные колья палисада и всмотрелся в противоположный берег.

— Все то же самое, — пробормотал он задумчиво. — Убийство и истребление! Нам это нравится, это у нас в крови, это смысл нашего существования.

— С кем это ты разговариваешь?

Де Пейн резко развернулся на каблуках и увидел Изабеллу Беррингтон, стоявшую рядом; ее прекрасное лицо почти полностью скрывал отороченный мехом горностая капюшон.

— Моя госпожа, вам здесь не место! — Де Пейн быстро сбежал по лесенке.

— Глупости, Эдмунд! — Она шагнула к нему, в смеющихся прекрасных глазах вспыхнули озорные огоньки. — Ричард говорит, что оттуда врагам нас ни за что не достать. Ну разве мы не похожи на мальчишек, которые стоят на берегах мельничной запруды и дразнят друг друга, не причиняя друг другу большого вреда?

Словно в насмешку над ее словами, огромный валун, пущенный катапультой с того берега, рухнул в воду, обдав высящийся на валу палисад фонтаном брызг. Изабелла засмеялась и прильнула к де Пейну в притворном испуге. Рыцарь сжал ее руку, поцеловал пальцы, потом отпустил девушку.

— Вот уж четыре месяца! — Он обернулся, как бы в изумлении, и бросил взгляд через обширный двор на длинное здание из оштукатуренных бревен. — Четыре месяца прошло с того дня, как мы покинули Святую землю. Право, не думал, что мы доберемся сюда живыми и невредимыми, однако же вот, добрались…

Они вместе пошли через двор, вспоминая наперебой, как плыли Срединным морем из Аскалона на Кипр, как ехали по большим дорогам, по берегам рек, как переваливали через горные хребты. Погода им благоприятствовала, был разгар лета, грозы случались редко, а грамоты с печатью Монбара обеспечивали уютное жилье и сытную еду в замках тамплиеров и монастырях братьев-цистерцианцев. Двое сопровождавших их слуг заболели и вынуждены были остаться в лечебнице близ Авиньона. Подхватил горячку и Парменио: он долго метался в жару, то бессвязно что-то бормоча, то выкрикивая фразы на латыни. Но высокородная Изабелла сумела с помощью лекаря из бенедиктинского приюта для недужных выходить генуэзца и поставить его на ноги. В основном же в дороге они держались, как чужие, часто разделяясь, когда того требовали обстоятельства: плывя на корабле или когда кому-то приходилось отстать, чтобы подковать коня. Соединившись снова, говорили только о том, что предстояло сделать в этот день, и не обсуждали того, что ожидает их в Англии. Теперь же, добравшись до цели, все они немного растерялись.

У главных ворот, перед тем как выйти за пределы замка, Изабелла и де Пейн помедлили. Повсюду зажигали факелы, сновали туда-сюда поварята, слуги, конюхи: готовился ужин для воинов, да и коней надо было завести в конюшни и накормить.

— Эдмунд!

Он встрепенулся и жадно всмотрелся в очаровательное личико, как делал не раз во время путешествия. Эти фиалковые глаза, эта играющая на губах улыбка притягивали его. От Изабеллы исходили свет и радость. Рыцарь не мог не признать, что она настоящая Прекрасная дама из легенд: красивая, соблазнительная, несгибаемая, — но запертая в своей башне из серебра, двери в которую запечатаны не только ее собственной волей, но и принесенными ею обетами послушания и целомудрия. Напряжение, которое начинал испытывать Эдмунд в ее присутствии, часто не давало ему уснуть по ночам, а пробуждался он, охваченный тревогой.

— Простите, моя госпожа.

— Вечно ты о чем-то мечтаешь, — она приподнялась на цыпочки и погладила его по щеке затянутой в перчатку рукой. — Меня послали к тебе магистр Байосис и мой брат. Это не твоя война, Эдмунд. Орден рыцарей Храма не должен в ней участвовать…

— А мы в ней участвуем! — решительно возразил де Пейн. — Хотя бы потому, что находимся здесь. Мне надо было предвидеть это. Впрочем, здешняя война ничем не отличается от какой угодно другой. Однако, — добавил он, стараясь отвлечься от грустных мыслей, — зачем было посылать ко мне девицу?

— Затем, что я сама хотела прийти к тебе, да и чего мне опасаться, если меня стережет недреманное око Майеля, — она улыбнулась. — Он нас уже ждет.

Де Пейн вывел из конюшни своего скакуна и, намотав на руку поводья, провел его по шаткому мостику через зловонный ров, а дальше вниз по склону — туда, где горбился в седле на своем жеребце Майель. Рядом самозабвенно щипала траву кобылка Изабеллы. Как обычно, Майель подтрунивал над побратимом, пока тот помогал Изабелле взобраться в седло. Майель стал рассказывать свежие новости. Магистр Байосис (которого Майель за глаза звал Жабой) пожелал встретиться с ними в трапезной Уоллингфордского приорства.[78] Сейчас на монастырской кухне кипит работа, готовится знатный пир: судя по всему, на встречу с тамплиерами прибудут сам король Стефан, его сын Евстахий и два ближайших советника короля — Генрих Мюрдак, архиепископ Йоркский, и Симон де Санлис, граф Нортгемптон.

— Его величество, — Майель насмешливо изобразил придворное приветствие, — желает расспросить нас и, полагаю, услышать от нас внятные ответы. Каковых дать ему мы не сумеем.

Де Пейн рассеянно слушал, как Майель едко высмеивает лихорадочную деятельность Жабы. Во время трудного путешествия им не выпадала возможность поболтать на эти темы. Байосису не давала покоя мысль о том, что Уокин уже, возможно, добрался до Англии и теперь приводит в исполнение свой дьявольский замысел. Ведь как они ни спешили — даже наняли маленькую рыбацкую лодчонку, которую немилосердно швыряло на волнах (и которая, однако, благополучно доставила их в Дувр), — разузнать о преследуемом ими злодее так ничего и не удалось. Ни у начальника порта, ни у коменданта Дуврского замка не обнаружилось никаких записей о въезде Уокина в страну. Байосис воспользовался своей властью и разослал письма по другим портам и гаваням. Теперь в Дувре они ожидали ответа, а заодно и отдыхали, приходили в себя после плавания по Узкому морю,[79] которое на всех нагнало страху: летний шторм вздымал огромные волны, утлая лодчонка вертелась на них волчком, все ее доски то скрипели, то возмущенно стонали. Оказавшись, наконец, на берегу, они остановились в «Добром самаритянине» — трактире, часто посещаемом паломниками. Там высушили одежду, утолили голод, наняли лошадей. Отсутствие всяких известий об Уокине угнетало их, но Байосис горделиво заявил, что они теперь находятся на территории ордена, где командует он, и по всему королевству рассеяны подвластные ему небольшие общины тамплиеров. Главная из них обосновалась в окруженном рвом и укрепленном имении ордена, в приходе святого Андрея, что в Холборне, на северном берегу Темзы. После этого он разослал гонцов в Лондон и другие города, требуя сведений об Уокине. Ответы стали поступать уже после того, как они покинули Дувр, спеша поскорее встретиться с королем Стефаном. Ни в одном письме не содержалось никаких сведений о человеке, за которым они охотились. Это пуще прежнего растревожило Байосиса, тем более что посланцы ордена все больше узнавали о происходящих вокруг событиях.

Гражданская война между королем Стефаном и его родственником Генрихом Плантагенетом приобретала все более ожесточенный характер, ибо каждый из них стремился вынудить другого к решающей битве и покончить с противником раз и навсегда. Стефан избрал своей целью крепость Генриха в Уоллингфорде — этот стратегически важный пункт позволял держать под контролем и Темзу, и главные дороги королевства. Король осадил эту крепость и даже возвел замок Гиффорд, чтобы отсечь ее от источников снабжения: он лелеял надежду заставить Генриха прийти на помощь Уоллингфорду, а затем решить спор одной битвой. «Усталые бойцы, которые кружат, подкарауливая друг дружку», — так обрисовал сложившуюся ситуацию Майель. По мере продвижения от Дувра на север следы войны становились все заметнее: сожженные деревушки, заброшенные поля, зловещего вида шайки вооруженных людей, которые спешили убраться прочь, едва завидев черно-белое знамя тамплиеров и значки рыцарей. По дорогам брели войска, за ними громыхали повозки со снаряжением и осадные машины. Голубизну летнего неба пачкали столбы черного дыма, а ночную тьму озаряли мерцающие вспышки далеких пожаров. Куда ни повернись, всюду виднелись эшафоты и виселицы с разлагающимися трупами. Но даже при всем том де Пейн не мог не восторгаться незнакомыми пейзажами, от которых веяло прохладой, такой благословенной после гудящего тучами мух беспощадного зноя заморских земель. Беррингтон и Майель радовались возвращению на родину, их восторг был сродни чувству, охватывающему паломников, когда они добирались до желанной святыни. Парменио (подозрения в отношении которого у де Пейна не исчезли) изображал пораженного путешественника, хотя нет-нет да и допускал промахи: иногда его обмолвки наводили де Пейна на мысль, что генуэзцу и раньше приходилось бывать на этом туманном острове. И все же де Пейн был очарован прохладой сумерек, внезапным дождем, падавшим с неба, где чуть ли не за минуту до того ярко светило солнце, тучами, которые, заслоняя солнце, проносились над бурыми и золотыми полями, чистыми полноводными реками, лесами, простиравшимся до самого горизонта подобно зеленому океану.

Как-то раз, уже после отъезда из Дувра, он попытался сосчитать различные оттенки одного только зеленого цвета — и растерялся от всего этого великолепия. Его дед Гуго побывал на этих островах лет тридцать назад, и де Пейн догадывался, отчего Ордену рыцарей Храма так хочется поглубже пустить корни в этой богатой и плодородной земле. Но чувствовалось в красотах этого королевства и нечто колдовское, даже зловещее. Особенно остро это ощущалось в густых лесах, которые заставили Эдмунда вспомнить сказки, рассказанные ему в детстве бабушкой Элеонорой: о таинственных краях, полных загадочных звуков; о папоротниках и кустах, что ползают с места на место, будто гонимые страхом. Над его головой древние как мир деревья тянули вверх, к небу, свои корявые черные ветви. Часто встречались густо поросшие цветами поляны, над которыми проносились птицы всевозможных расцветок. А дальше, за всем этим, — болота, трясины, заросшие камышом пруды, тихие, словно могилы усопших. Казалось, над ними неслышно расстилается, несмотря на ясный полдень, какой-то невыразимый ужас. То и дело путникам попадались древние камни и остатки капищ, где когда-то, давным-давно, жрецы поклонялись злобным божествам. Майель поднимал настроение своим спутникам, рассказывая всякие небылицы о том, что в непроходимых чащобах живут гоблины, привидения и прочая нечисть, о ведьмах-людоедках, которые прячутся в глубине леса, неусыпно подкарауливая усталых путников. Рассказывая эти байки, он все время подмигивал благородной Изабелле, не сводя при этом глаз с лица де Пейна. Рыцарь старательно скрывал свой страх, но по ночам эти легенды оживали в его снах: то и дело ему виделось, будто он в одиночку, безоружный, заблудился в этих краях, потеряв коня, и вынужден бежать через поляны, над которыми сгущается тьма, а по пятам его тенями преследуют духи ночи.

— Эдмунд!

Он вздрогнул. Майель и Изабелла придержали своих коней. Они уже почти выехали из лагеря королевских войск, разбитого у стен замка Гиффорд, — беспорядочного скопища шатров из бычьих шкур и лачуг-времянок, жмущихся к ярко пылающим кострам. Стемнело, и ночной воздух наполнился густыми ароматами походных кухонь и зловонием, идущим от выгребных ям и коновязей.

— Эдмунд, — насмешливые нотки в голосе Изабеллы заставили его вспомнить о Низаме, — ты снова грезишь наяву. Она указала рукой на лагерь. — Майель полагает, что этому беспорядку вскоре придет конец: Генрих Плантагенет должен заключить мир. А как думаешь ты?

Так, не переставая спорить о войне, они и въехали через похожие на пещеру укрепленные ворота Уоллингфордского приорства на широкий, вымощенный камнем двор, вмещавший конюшни, кузни, кухни, буфетные и кладовые. Де Пейн спешился, убедился, что заботы о его коне взял на себя один из конюхов, и отыскал дорогу в узкую келью, отведенную ему в гостевом доме. Монастырские колокола прозвонили к ранней вечерне. Эдмунд снял доспехи, умылся, надел свой плащ и присоединился к братии на клиросе полутемной церкви. В святилище, выстроенном из светло-желтого известняка — такой привозят из Кана,[80] — было тесно от колонн и арок, статуй святых и горгулий,[81] а свечи отбрасывали зловещие тени на полированный дубовый аналой и прочее убранство. Прозвенел колокол, и приор монастыря начал службу:

— Боже, приди к нам на помощь…[82]

Монахи в сутанах, с закрытыми капюшонами лицами, подхватили:

— Неужто ты покинешь нас? Неужто боле не поведешь наше воинство?..

Мысли де Пейна перенеслись в зал совета в Аскалоне. С того времени он неотступно, будто заучивая псалом, повторял все, что было там сказано, и искал сокрытое в словах зерно истины. Чудовищные убийства в Иерусалиме; мимолетные появления Эрикто; обвинения, выдвинутые против Уокина и подтверждающие их улики; арест Уокина и намерение отправить его в Англию; его побег и последующие попытки втереться в доверие к ассасинам. Де Пейн оценивал вероятность того, что Уокин повинен в покушении на графа Раймунда. В том был свой резон: медальон и кинжалы он, готовясь к осуществлению своего плана, вполне мог похитить в Хедаде. Цель его могла состоять в том, чтобы убить одного из знатнейших франкских властителей и посеять хаос, заодно унизив этим Тремеле — ведь тот выделил графу охрану, которая не сумела его защитить.

— Ты заставил землю содрогнуться и разверзнуться… — пели монахи.

Да уж, Уокин и впрямь сумел поколебать мир и спокойствие в Ордене рыцарей Храма. Де Пейн с Майелем не уберегли графа Раймунда, а у Тремеле не осталось иного выхода, кроме как направить их в Хедад, чтобы выяснить, не причастны ли к этому убийству ассасины. Вполне естественно, что в это посольство включили именно их. Оба они были очевидцами покушения на графа Раймунда, а присутствие де Пейна, кроме того, было проявлением уважения к Низаму, которого связывали с основателем Ордена тамплиеров особые отношения. То же можно сказать и об их миссии в Триполи: опять-таки, естественный жест уважения к графу, и к тому же, Майель был способен опознать своего земляка.

— И велел ты нам пить вино, которое затуманило наши головы…

Пейн усмехнулся. Возможно, туман у него в голове как раз несколько развеется. Возможно, его присутствие в Триполи было рассчитано на то, чтобы отпугнуть заговорщиков: ведь не посмеют же те напасть на повелителя франков, которого охраняют рыцари Храма, тем более что один из этих рыцарей принадлежит к семейству де Пейн! В конечном итоге этот расчет оказался ошибочным.

— Слава Отцу и Сыну и святому Духу, — выводили монахи.

«А как же остальные детали заговора?» — подумал де Пейн. Беррингтон был захвачен в плен и очутился в Аскалоне. Именно он отвечал за сопровождение Уокина. Вполне разумно было послать его в Англию вместе с Байосисом изловить Уокина и выделить в помощь ему Майеля с де Пейном. Майель англичанин, а имя де Пейн должно, опять же, показать английской короне, насколько серьезно орден относится к этой миссии.

— Боже наш, пребудь во святом храме Твоем! — слаженно звучал хор братии.

Монахи теперь переходили к следующему псалму, но де Пейн был погружен в свои мысли, глядя на удивительную резьбу на капители соседней колонны — увитую листьями фигуру сказочного дикаря. Рыцарь решил оставить воспоминания о прошлом и поразмыслить над тем, что происходит в настоящее время. Оставались две нерешенные загадки. Во-первых, где же Уокин и ведьма Эрикто? Пока не обнаружилось ни малейших доказательств того, что они обретаются в Англии. Во-вторых, этот скрытный генуэзец Тьерри Парменио — кто он на самом деле? Как он оказался в Триполи и что там делал? И отчего ему так доверял Тремеле?

— И проливали в Иерусалиме кровь нашу, как воду, — произнес речитативом ведущий голос, — и не осталось из нас никого, чтобы похоронить убитых.

Де Пейну вспомнился Иерусалим, и он, раскаиваясь, ударил себя кулаком в грудь: рыцарь чувствовал себя виноватым перед Тремеле. Глуп и высокомерен был Великий магистр, однако ничто не свидетельствовало о его коварстве. Более того, если уж Тремеле доверял Парменио, почему бы и де Пейну не положиться на него? Да, еще и тот тайный шифр — почему и для чего дали его Эдмунду? Зачем Низам так настойчиво стремился сообщить ему нечто, но облек это нечто в такую форму, что Эдмунд бессилен постичь смысл? Де Пейн повертел головой, глядя по сторонам. Ему бросилась в глаза отмерявшая часы свеча, установленная на большой бронзовой подставке у входа на хоры. Рыцарь поспешно осенил себя крестным знамением и преклонил колена: свеча догорела почти до кольца, означавшего следующий час. Пора было идти.

В монастырской трапезной — длинном зале с выбеленными стенами, где надо всем царили два огромных черных распятия, закрепленные на обеих торцевых стенах, — ощущался дух праздника. Пол был устлан камышом, посыпанным свежесорванной травой. Грубо сбитые столы покрыли плотным белым полотном, а в центре каждого установили серебряную резную статую, изображающую Пресвятую Деву с младенцем Иисусом. Приор распорядился выставить лучшие приборы из запасов монастыря. От расставленных под окнами бочонков с целебными травами распространялись тепло и тонкое благоухание. Король Стефан прибыл без особой торжественности. Его бледное лицо под копной рыжих волос было изможденным, он часто моргал, посверкивая своими зелеными глазами, и теребил аккуратно подстриженные усы и бородку. Король снял свой легкий доспех, бросив его на руки улыбающемуся оруженосцу, потянулся и зевнул, потом омыл руки и лицо, шумно плескаясь в услужливо поданном тазу с розовой водой. Сын короля, Евстахий, одетый так же, как и король, был копией отца, разве что казался еще угрюмее и был более сдержан в общении. «Вот по-настоящему беспощадный человек!» — решил де Пейн, приметив надменно оттопыренную нижнюю губу и бегающий взгляд: глаза Евстахий то и дело отводил в сторону, словно взвешивая все увиденное и услышанное. Серое лицо Генриха Мюрдака, архиепископа Йоркского, высшего церковного иерарха в свите короля, было чисто выбрито, черные волосы окружали аккуратную тонзуру. Одет он был в белую рясу монаха-цистерцианца, его солидное брюшко перетягивала веревка с серебряными кистями,[83] на ногах — черные сандалии.

Главный советник короля Симон де Санлис, граф Нортгемптон, был седовласым бородатым мужчиной с изборожденным морщинами лицом воина с грубоватыми чертами; глаза его за дни нынешней осады покраснели от дыма костров. Едва переступив порог, Нортгемптон зычным голосом потребовал вина. Поскольку вино принесли недостаточно быстро, он схватил с подноса в оконной нише высокую кружку и опорожнил ее одним духом. Желтые капли повисли на его усах, бороде и на воротнике отделанного золотом кафтана.

Королевскую свиту де Пейн уже видел раньше, у стен замка Гиффорд. Король, внимательно следя за передвижением противника на противоположном берегу, лично командовал стрельбой катапульт. Теперь же и он, и его спутники изнемогали от голода и жажды, им не терпелось приняться за еду. Приор произнес краткое благословение и удалился, притворив за собой дверь трапезной; пир начался. Блюда быстро сменяли друг друга: суп из перепелов, оленина с пряностями, молочный поросенок, запеченный с фруктами и овощами, говядина, тушенная с имбирем и тимьяном. Несмотря на голод и усталость, Стефан не забывал об учтивости, улыбался де Пейну и его спутникам, особое же внимание уделял Изабелле. По такому торжественному случаю она нарядилась в роскошное синее платье с высоким воротником и парчовым лифом; ее длинные пшеничные волосы были заплетены в косы, перевязаны зелеными лентами и украшены серебряной диадемой. Мюрдак и Нортгемптон были столь же учтивы, как и король, а вот Евстахий был зол и вспыльчив, как дикий кабан во время гона. Судя по всему, он накануне поссорился с отцом и его советниками и за столом продолжал спорить с ними. На выручку Уоллингфорду двигался Генрих Плантагенет с большим войском. Король, не уверенный, что сможет противостоять такой силе, решил снять осаду крепости и искать мира с соперником — это решение Евстахий и оспаривал столь яростно. Нортгемптон и Мюрдак пытались прервать поток его горячих упреков, заявляя, что у короля нет другого выхода, потому что его сподвижники-бароны устали от войны и хотят увести свои войска. Более того, Генрих может сейчас оказаться уступчивым в переговорах. Евстахий не желал ни с чем соглашаться, он грозил, что уведет от Уоллингфорда свое войско и станет нападать на вражеские силы в Восточной Англии.

С этим король был склонен согласиться, он поинтересовался мнением де Пейна и остальных присутствующих. Тамплиерам не хотелось ввязываться в эту дискуссию. Стефан, беспрестанно моргая, обратился к Беррингтону, де Пейну и Майелю: если Евстахий и вправду уведет своих воинов, согласятся ли рыцари хотя бы сопровождать его в восточные графства? Мюрдак и Нортгемптон уже согласились. Де Пейн смутился и не знал, что отвечать. Он взглянул было на Байосиса, чтобы узнать его мнение, но английский магистр ордена хранил молчание; его что-то беспокоило — казалось, он весь сосредоточен на какой-то тайной боли. Беррингтон осторожно заметил, что Орден рыцарей Храма неизменно соблюдал нейтралитет на протяжении всей гражданской войны. Евстахий заорал, что нейтралитета не бывает, а Стефан со всем красноречием и при поддержке Мюрдака стал убеждать: единственное, чего он желает, — это чтобы рыцари Храма служили его сыну в качестве посредников и давали здравые советы в вопросах стратегии.

Евстахию не терпелось услышать ответ тамплиеров. Он весь день спорил и ссорился с отцом, и вот теперь он понимал: если рыцари Храма согласятся на это предложение, отец даст ему свое благословение. Наконец Беррингтон уступил, и лишь когда дело было улажено, король перешел к вопросам, касающимся миссии тамплиеров в Англии. Он напомнил Байосису о многочисленных пожалованиях земельных владений ордену и в Лондоне, и в прилегающих графствах, и недоумевал: отчего же кто-то из рыцарей Храма желает причинить ему зло? Байосис, с побелевшим лицом, схватился за живот и молча указал на де Пейна и Беррингтона, прося их все объяснить. Де Пейн кивнул товарищу, поскольку сам все еще находил французский язык норманнов в Англии отличным от того, на каком говорили в Палестине. Этот был более точным и резким, не смягченным оборотами лингва-франка, распространенного на берегах Срединного моря. Парменио раньше говорил им, что это явление отражает изолированность английского двора; в ходе рассказа Парменио обнаружил также свое знакомство с разговорным саксонским — широко распространенным в Англии наречием простонародья — и развлекал товарищей, копируя этот язык. Сейчас же генуэзец сидел с каменным лицом, пока Беррингтон говорил о происшедших событиях. После рассказа в трапезной воцарилась полнейшая тишина. Даже Евстахий ненадолго оторвался от вина, которое оставило поблескивающий след на его нижней губе. Он заявил, что, по общему мнению, храмовники не уступают в свирепости ассасинам, и если по королевству блуждает отступник, жаждущий крови короля, это куда опаснее любых вражеских стрел. Нортгемптон сразу поддержал принца, отметив, что в этом окутанном туманами королевстве покушения стали самым обычным делом. Парменио уже говорил своим спутникам, что три потомка великого Завоевателя, в их числе и король, умерли при загадочных обстоятельствах в Нью-Форесте,[84] а нынешняя гражданская война разразилась вследствие того, что единственный брат Матильды, принц Вильям, утонул в Узком море при покрытом тайной крушении своего «Белого корабля». Если верить генуэзцу, многие утверждали, что смерть принца, как и ряд других смертей, была делом рук Князя тьмы. Евстахий напоминал об этом собравшимся, без конца прерывая рассказ своими замечаниями. Когда Беррингтон умолк, король принялся постукивать пальцами по своему кубку.

— Мой отец, — тихо промолвил он, — участвовал в Первом крестовом походе. Он покинул крестоносцев под Антиохией и возвратился домой. Я думаю, это могло навлечь какое-то проклятие…

— Ничего подобного, ваше величество, — перебил его архиепископ. — Отец ваш искупил свою вину. Он пал, как настоящий воин Христов, в битве при Рамле.[85] Вот кто проклят, так это Мандевиль.

Де Пейн бросил взгляд на Майеля, однако тот лишь улыбнулся и подмигнул ему.

— Мандевиль, — повторил Мюрдак, — самозваный граф Эссекс, клятвопреступник, богохульник, колдун…

— Это сказки для детей, — вмешался Майель.

— А черные жертвоприношения! — не сдавался Мюрдак. — Ты, Майель, должен знать об этом, поскольку сражался на стороне Мандевиля.

— Как сражался недолгое время и я, — вставил Беррингтон, — да и многие рыцари, которые сейчас находятся в лагере у замка Гиффорд. Ведь правда, Ваше величество?

Стефан кивком подтвердил справедливость его слов.

— Правда, правда, — пробормотал он. — Мандевиль добился того, что имя его наводило страх. Он грабил монастыри и аббатства. — Король ткнул пальцем в Беррингтона. — Значит, ты воевал какое-то время за него, а потом стал испытывать отвращение и ушел? Так?

Беррингтон улыбкой выразил свое согласие.

— Я теперь припоминаю, — продолжил Стефан. — Ты стяжал себе славу рыцаря, не изменяющего законам чести. Монахи в городе Или утверждали, что ты защитил их, пойдя наперекор графу. Однако, — король поднял кубок, — некоторые другие были самыми настоящими чудовищами.

— Половина моего войска — настоящие дети сатаны, — пошутил Евстахий. — Не боятся ни Бога, ни людей. Вам, ваше высокопреосвященство, — он сделал жест в сторону архиепископа, — это хорошо известно. А граф Мандевиль был великим воителем. Под его знамена стекались тысячи.

— И среди них множество колдунов, чародеев и ведьм!

— В свое время Мандевиль был моим самым горячим и верным сторонником, — заговорил король. — А я допустил ужасную ошибку. Я арестовал его по подозрению в заговоре против моей особы. И Мандевиль поднял восстание.

— Он грабил церкви, — архиепископ перешел на латынь. — Он оставил за собой одни голые стены в таких достославных монастырях, как Рамсей и Или на Болотах.[86] Ваше величество, он же умер отлученным от Церкви, тело и душа его обречены на муки ада, потому-то гроб его до сей поры свисает на цепи с дерева на кладбище в Холборне. Ордену Храма следует проявить осмотрительность. — Серое лицо Мюрдака стало жестким, на губах появилась пена; он уже ничем не напоминал благочестивого и смиренного служителя церкви.

— Ваше высокопреосвященство, Ваше высокопреосвященство, — мягко проговорил Нортгемптон, стремясь снять возникшее напряжение, — многие сражались за Мандевиля или иного крупного вельможу. Сейчас опасность исходит от Уокина. Он лелеет злобные замыслы и против короны, и против своего ордена. Рыцари Храма считают его отступником. Наши гости прибыли в Англию для того, чтобы найти и покарать его. Да-а… — Он побарабанил пальцами по столу. — Писари в казначействе и в королевской канцелярии очень старательно искали, но мало что узнали об этом Уокине, кроме того, что ему принадлежало поместье Борли в графстве Эссекс.

— Вон отсюда! — рявкнул Евстахий на приоткрывшего было дверь слугу.

Принц вскочил на ноги, схватил блюдо, полное костей, и запустил в дверь.

Королевские псы, до той поры лежавшие свернувшись возле одной из жаровен, тут же бросились наперегонки и затеяли шумный дележ объедков. Евстахий схватил свою перевязь и накинулся на собак, хлеща налево и направо, пока Санлис не схватил его за руку, нашептывая что-то, и не проводил почтительно назад, к креслу справа от отца. Де Пейн не сводил с него глаз. Слишком буйно вел себя Евстахий! Что же он, слаб рассудком? Припомнилось, что, несмотря на всеобщее уважение, которым пользовался король Стефан, церковные деятели, в том числе архиепископ Кентерберийский и сам святейший Папа, издали строжайшие указы: Евстахий, его естественный наследник, ни в коем случае не может занять английский престол. Рим особенно твердо настаивал на этом, намереваясь положить конец гражданской войне. Если бы победил Стефан, быть может, Евстахию и удалось бы стать королем, если же он потерпит поражение (а превратности войны всем известны), то корона достанется победителю, Генриху Плантагенету. Внимательно разглядывая лицо принца, покрывшееся от гнева красными пятнами, с застывшей на губах пеной, и прикинув, с какой скоростью он опустошает один кубок вина за другим, де Пейн начал понимать, почему знатные бароны не хотят служить такому господину. Возможно, Евстахий и славится свирепостью в битвах, но…

Майель тронул Эдмунда за руку.

— Что с Байосисом? — прошептал он.

Магистр английских рыцарей Храма привстал в кресле, словно его обеспокоила выходка Евстахия. Одной рукой он вцепился в стол, другая поползла от живота к груди. Лицо посерело, лоб обильно покрылся крупными каплями пота, глаза вылезали из орбит, а широко открытый рот жадно ловил воздух. Магистр дышал с трудом, хрипло, едва не заходясь кашлем, будто никак не мог прочистить горло. Де Пейн в ужасе наблюдал за тем, как Байосис отчаянно замахал руками, задыхаясь и издавая сдавленные стоны.

— Господи помилуй! — завопил Евстахий.

Гости устремились на помощь Байосису, а тот, рухнув на пол, забился в конвульсиях, суча руками и ногами, ударяясь головой о плиты пола. Смятение охватило собравшихся, в трапезную вбежали слуги. Позвали монастырского травника, однако помочь Байосису на этом свете уже ничто не могло. Приор вошел в ту минуту, когда душа магистра расставалась с телом. Откинув капюшон и поправив на шее епитрахиль, приор торопливо совершил таинство соборования: помазал лоб умирающего елеем и громко зашептал формулу отпущения грехов в крайности. Парменио пересел в обитое кожей кресло, которое прежде занимал Байосис. Взял в руки и понюхал кубок с вином, затем чашу для воды, сморщил нос и отодвинул кубок в сторону. Генуэзец сидел, наблюдая, как Байосис умирает, а приор заканчивает святой обряд.

— С ним случился удар? — спросил Евстахий.

— Яд! — Парменио поднял кубок повыше. — В вине осадок, и пахнет оно скверно.

Подошел де Пейн, взял кубок, опустошенный лишь наполовину. На дне были заметны мелкие крупинки порошка. Понюхал. Густой аромат крепкого кларета, но к нему примешивался слабый посторонний запах, похожий на то лекарство, которое де Пейну в детстве давали от жара. Он отставил кубок. Сопровождавшие короля воины, встревоженные распространившимися по монастырю слухами, устремились в трапезную, однако Евстахий грубыми окриками выгнал их за дверь.

— И что за яд? — поинтересовался Стефан, оставшийся невозмутимым — он даже не поднялся со своего кресла.

— Что за яд? — переспросил приор, вытирая руки салфеткой, которая лежала рядом, у тазика для омовений.

Приор указал на Парменио и брата-травника, которые проверяли все кубки подряд, бутыли и кувшины на столе.

— Ваше величество, в нашем лазарете есть всевозможные травы. В саду мы выращиваем во множестве шафран, паслен, купену, наперстянку…

— А кто мог это сделать?

Приор и брат-травник одновременно пожали плечами и покачали головой. Евстахий сердито махнул им рукой: уходите! Но как только за обоими закрылась дверь, принц повторил тот же вопрос.

— Бога ради! — воскликнул Майель. — Если б мы только знали, кто…

— Я сидел слева от Байосиса, — продолжил принц, словно бы не слыша Майеля. — А вы, — он кивком указал на Изабеллу, — справа от него.

— Он ни разу не вставал из-за стола, — сказал Парменио, — и не выпускал кубок из руки. К нему никто не подходил.

— Кроме слуг, — уточнил Майель. — Я сидел напротив него. Готов поклясться, что никто не подходил к нему так близко, чтобы иметь возможность подсыпать яд в кубок.

— А подсыпали яд только в этот? — спросил Беррингтон.

— Да. — Парменио взял свой кубок, понюхал и отпил.

Евстахий бросился к двери, громко позвал приора. Парменио покачал головой.

— Кто бы это ни сделал, — прошептал он, — его, я уверен, здесь давно уж нет.

— Надо унести труп, — спохватился Беррингтон.

«Байосис ли должен был стать жертвой? — задал себе вопрос де Пейн. — Или произошла ошибка? Быть может, из этого кубка должен был пить король, быть может, принц? Или же Байосиса убили из-за поста, который он занимал?»

— Наш орден! Его английская конгрегация! Кто теперь станет магистром? — вслух высказал де Пейн свои опасения.

— Я стану, — Беррингтон пожал плечами. — Я здесь самый старший из рыцарей. Конечно, понадобится время, чтобы собрать капитул конгрегации, а еще больше времени, чтобы сообщить в Иерусалим, Великому магистру.

Он снял с крючка на стене плащ, де Пейн помог обернуть этим плащом тело магистра. Лицо Байосиса, которое и при жизни нельзя было назвать красивым, сейчас было искажено застывшей жуткой гримасой, изо рта торчали желтые пеньки зубов, глаза были полуоткрыты, по подбородку еще сбегала обильная пена.

На зов Евстахия снова явился приор. Напуганный, растерянный, он не мог толком объяснить, кто именно из слуг какие блюда подавал. Король приказал прекратить расспросы и вынести покойника. Де Пейн бросил быстрый взгляд на Изабеллу. Она сидела, крепко сжимая свой кубок; побелевшее лицо напряжено, губы шевелятся, словно творя беззвучную молитву. Эдмунд подошел и положил руку ей на плечо. Она робко улыбнулась в ответ, но Эдмунд поразился не ее испугу, а ее стойкости.

«Здесь дух, — зашептала она ему, — должен быть тверже, закаленнее, сердце отважней. Вот господин лежит сраженный, боец наш лучший пал во прах. И если кто-то робкий покинуть битву вздумал, то проклят он вовек!»

— Простите, моя госпожа?

Изабелла захлопала ресницами и уставилась на Эдмунда, будто видела его впервые в жизни.

— Приношу свои извинения, Эдмунд. Это я читала нашу старинную эссекскую балладу об одной достопамятной битве. — Она воздела руки, пальцы ее дрожали. — Что же нам делать теперь, что делать?

Де Пейн вернулся в свое кресло.

— Что делать? — воскликнул король, повторяя ее слова и жестом веля Евстахию сесть на прежнее место. — Надо разобраться, что здесь замышлялось. Беррингтон?

— Да, ваше величество, — отозвался рыцарь, пожав плечами. — Байосис преставился. Может быть, он втайне принимал какие-то снадобья, оказавшиеся губительными для него? Или он убит Уокином с сообщниками? Он ли был намеченной жертвой, или же удар должен был обрушиться на кого-то другого? Что же до исполнителя… Ваше величество, монастырь полон воинов, людей жестокосердых, привычных к убийству, запятнанных кровью…

— А равно кишит ведьмами и чародеями! — гнул своё архиепископ Мюрдак. Он торопливо осенил себя крестным знамением. — Я слушал твой рассказ о мерзостях, творившихся в Святом городе. Думаешь, здесь никто не слыхал об Эрикто? Мои хронисты ведут записи в Йорке; у Теодора, архиепископа Кентерберийского, ведутся свои записи. И там и тут ты встретишь имя Эрикто. — Он махнул рукой. — Увы, не многое нам известно. Так, россказни да сплетни.

— Так значит, это правда? — оживился де Пейн. — Эрикто родом из Англии?

— Без сомнения, она одна из сонмища gregarii . — Мюрдак употребил пренебрежительное название тех, кто таскается вслед за войском. — Должно быть, отправилась в Иерусалим вместе с прочими слугами Сатаны — поискать себе новых жертв. — Он снова перекрестился. — Все, что известно мне, — лишь досужая болтовня крестьянок и горожанок. Одни говорят, что она уродливая старая ведьма, другие утверждают, что писаная красавица, да только за грехи свои наказана уродством. Ей приписывают всякие колдовские умения. Она якобы может повелевать силами ночи, скликать птиц-стервятников, варить ядовитые зелья из слюны бешеной собаки и из барсука, которого откармливали змеями.

— Хотелось бы с ней повстречаться! — Евстахий зашелся в хохоте, так понравилась ему собственная шутка.

— Так она отравительница? — задал вопрос Парменио, не обращая внимания на выходку принца.

— Среди многих обвинений против нее было и такое.

— Детский лепет, — пробормотал Нортгемптон. Он тяжело вздохнул и с трудом встал на ноги — сказывалось изрядное возлияние. — Она якобы собирает драконьи глаза и орлиные камни.[87] — Он хрипло рассмеялся. — Да таких, как она, можно отыскать целый легион — вдоль сточных канав Саутуорка[88] или во владениях дьявола близ церкви Святого Павла.[89] Ваше величество, — обратился он к королю, который в задумчивости покусывал нижнюю губу, — рыцари Храма предупредили нас об опасности. Какой-то безумец, используя сатанинскую хитрость, придумал способ убить вас. — Граф пожал плечами. — Но ведь ту же цель преследует целое войско Генриха Плантагенета. Так о чем беспокоиться?

Король усмехнулся, соглашаясь с этой мыслью, и поднялся, а вслед за ним — сын и советники. Стефан в учтивых выражениях поблагодарил тамплиеров и вместе со своими спутниками быстро вышел из трапезной. Король крикнул Евстахию, что им необходимо перемолвиться наедине перед расставанием. Де Пейн прислушивался к тому, как затихают их шаги в коридоре.

— Незадача! — Он выдохнул и обвел взглядом товарищей. — Король ведь нам не поверил, так?

— У его величества хватает забот, — возразил Беррингтон. — Его очень беспокоит сын, да и другие знатные бароны, кои собираются покинуть его. А тут еще Генрих со своим войском! Короля буквально опутали интриги, и не известно, откуда ждать покушения. Никто не желает, чтобы следующим королем Англии стал его сын. Так почему же ему беспокоиться об одной занозе больше, нежели об остальных?

— А надо бы! — Парменио пересел в кресло, которое занимал король. — Смерть Байосиса — это предупреждение.

— Однако мы не в силах выследить Уокина, — твердо сказал Беррингтон, — потому что не ведаем, ни где он, ни под какой личиной скрывается, ни куда направляется. За обедом его величество заверил нас, что писари внимательно перечитали все записи и в казначействе, и в королевской канцелярии и не обнаружили никаких сведений об Уокине, как прежде мы не нашли никаких свидетельств того, что он въехал в королевство или же выехал из него. Теперь, — рыцарь поднялся из-за стола, — нам надлежит сопровождать королевича. Отказаться мы не можем. Предупредить его величество о готовящемся покушении, а затем отклонить его просьбу сопровождать принца — значило бы тяжко оскорбить короля. Вполне возможно, что Уокин последует туда же, куда и мы. Здесь он, во всяком случае, дал о себе знать.

— А Мандевиль был чародеем? — вдруг напрямик спросил де Пейн.

Беррингтон наклонился, облокотившись о стол, и устремил на Эдмунда тяжелый взгляд; лицо его стало суровым.

— Мандевиль воистину был всадником на бледном коне, о котором говорится в Апокалипсисе. И весь ад, несомненно, следовал за ним.[90] Это одна из причин, — добавил он резко, — по которым я оставил его и отправился за моря. А теперь вот что. — Беррингтон указал на черное деревянное распятие. — Покойного Байосиса следует перенести в монастырскую церковь. Телу его уже ничем не поможешь, но душа его нуждается в наших молитвах…

Глава 8

И ТАК ЕВСТАХИЙ, ВЕСЬМА РАЗДОСАДОВАННЫЙ И СЕРДИТЫЙ, ВСТРЕТИЛ СВОЮ СМЕРТЬ

В Уоллингфордском монастыре они провели еще три дня. Евстахий собирал свое воинство из всевозможного отребья: подонков, лондонских воров, наемников из Фландрии, завсегдатаев притонов, грабителей с большой дороги. Все они не останавливались ни перед чем и все больше жирели на гражданской войне, длившейся без малого уже двадцать лет. Они щеголяли в королевских ливреях, однако, на взгляд де Пейна, как были, так и остались волками, причем в волчьей шкуре. Он начинал понимать, как удавалось Мандевилю — или кому иному из знатных баронов — собирать под свои знамена насильников, убийц, воров, чародеев и ведьм. Что ж удивительного в том, что рыцари, подобные Беррингтону, сытые по горло такой компанией, стремились очистить свою душу в рядах Ордена тамплиеров! В целом же, Эдмунду и его товарищам ничего нового узнать не удалось. Смерть Байосиса так и осталась загадкой; все, что они могли сделать, — это позаботиться о достойном погребении. Отпевание происходило в полутьме монастырской часовни, где по стенам метались казавшиеся зловещими тени. Едва мерцали свечи, плавали удушливые облачка воскуряемого ладана, тихо лились из уст монахов погребальные псалмы. Тело покойного окропили святой водой, окурили ладаном, приор произнес положенные слова, после чего самодельный гроб (слегка переделанный сундук, в котором прежде хранился запас стрел) вынесли из часовни и зарыли на «земле горшечника»[91] — в заросшем бурьяном углу кладбища, где хоронили чужеземцев.

Вскоре монастырские колокола прозвонили девятый час,[92] Евстахий попрощался со своим отцом и выехал из Уоллингфорда, подняв тучу пыли; затихли звуки рогов, свернуты были трепетавшие на ветру знамена. Де Пейн со спутниками ехал в арьергарде войска принца. Изабелла восседала на смирной кобыле из королевских конюшен, пожалованной ей королем. Симон де Санлис, граф Нортгемптон, и Мюрдак, архиепископ Йоркский, теперь стали советниками принца. Он же подчеркнуто не обращал на них ни малейшего внимания. Кавалькада быстро продвигалась мимо полей, лугов и изрытых глубокими колеями проселков, затем по старым римским дорогам, иссушенным летним солнцем. Дни стояли на удивление погожие. В полях вызрело зерно, ожидая серпа. В садах ветви сгибались под тяжестью зрелых плодов. Водяные мельницы, недавно подновленные и заново покрашенные, готовились принять урожай. Евстахий преобразил окружающий пейзаж: под колышущимися боевыми знаменами воинство испепеляющим вихрем пронеслось по графствам, лежащим на пути в Кембридж, сжигая, грабя, превращая в развалины усадьбы и поместья врагов короля Стефана. Вспыхивали амбары, оставались груды дымящихся головешек на месте ферм, вытаптывались хлеба на полях, вырубались фруктовые сады, заваливались трупами и нечистотами ручьи и рыбные пруды. Всякого, кто пытался помешать воинам, убивали на месте ударом меча либо вздергивали на ближайшем дубе, клене, вязе. Заслышав о надвигающейся буре, крепостные крестьяне, свободные земледельцы, торговцы бежали, ища спасения в церквях, монастырях, замках, в крайнем случае — в укрепленных поместьях.

После шести дней непрекращающихся бесчинств воинство Евстахия добралось до Бэри-Сент-Эдмундса — величественного аббатства, все строения которого были сооружены из светло-серого камня. За его высокими стенами расположилось немало амбаров, рыбных садков, фруктовых деревьев, загонов для скота и птицы, всевозможных надворных построек. Утопавший в зелени залитого солнечным светом огромного сада, среди роскошных розовых кустов в полном цвету, наполнявших окрестности пьянящим ароматом, монастырь являл собою средоточие мира и благолепия. У аббата хватило здравого смысла встретить Евстахия на дороге, перед главными воротами. Окруженный пономарями и братией в белых одеждах, высоко поднявших кресты и кадила, аббат прочел краткую приветственную проповедь на латыни и пригласил молодого принца проехать в монастырь, осторожно предупредив, что свита принца должна расположиться на окрестных полях и лугах. Покачивавшийся в седле от неумеренных возлияний Евстахий согласился. Его вместе с главными лицами свиты (включая и рыцарей Храма) с почетом провели в аббатство, в отведенные им покои в гостевом доме из того же серого камня Де Пейну досталась узенькая комнатушка. Он снял доспехи, разложил небогатые пожитки и сразу же вышел, потому как раньше сам настоял на том, чтобы они с товарищами встретились внизу, в небольшом розарии близ гостевого дома. У Эдмунда все болело от многодневного пребывания в седле, он устал и был в ярости; очень скоро он и Парменио ожесточенно заспорили с Беррингтоном о том, что происходит вокруг.

— Бандиты! — кричал де Пейн, давая волю накопившемуся гневу. — Мы всего лишь бандиты, мы сжигаем фермы и мельницы во славу Божию!

Парменио усердно закивал, поддерживая его. С тех пор как они выехали из Уоллингфорда, генуэзец стал еще более скрытным и замкнутым.

— Так что скажете? — требовательно спросил де Пейн.

Майель вместо ответа улыбнулся, словно смаковал какую-то невысказанную шутку. Изабелла сидела на скамеечке из дерна, разглядывая браслеты, украшавшие ее запястья.

— Ради чего? — крикнул де Пейн Беррингтону. — Ради чего мы здесь? Чтобы грабить? Мы же рыцари Храма, а не gregarii , не разбойники с большой дороги.

И снова Парменио поддержал его. Майель отвернулся. Изабелла закрыла лицо руками.

— У нас нет выбора, Эдмунд, и тебе это известно. — Беррингтон подошел к нему и положил руку на плечо. — Я ведь уже говорил, мы принесли королю дурные вести. Его просьбу невозможно было отклонить: если бы мы отказались сопровождать его взбалмошного сынка, это навредило бы нашему ордену.

Де Пейн принялся возражать ему, но в конце концов, вынужден был согласиться: выбора не было. Возвратившись в чисто выбеленную узкую комнатку, он присел на край дощатого ложа и всмотрелся в холст на стене, изображавший мученичество святого Эдмунда.[93]

— Миражи, — прошептал он, вспомнив, что ему говорил Низам. — Мы просто гонимся за миражами. А что же такое действительность? Уокин или кто-то еще?

Он разделся, вытянулся на кровати и провалился в сон, так и не решив для себя, что же следует предпринять. Разбудили его ближе к вечеру. Через стрельчатое окошко струился свет угасающего дня. Еще какое-то время Эдмунд пытался не обращать внимания на настойчивый стук в дверь. Из-за двери Парменио окликал его по имени. Потом рыцарь вдруг вспомнил, где находится, поспешно натянул длинную рубашку, сапоги, схватил перевязь с мечом и отодвинул засов. Генуэзец, с трудом переводя дух, жестами просил его выйти в коридор.

— Ради святого Эдмунда, пойдем! Там принц…

Де Пейн поспешил вслед за Парменио из гостевого дома во внутренний двор монастыря. Евстахий, с обнаженным мечом в руке, орал на аббата, который осмелился в чем-то перечить ему. Аббат упрямо качал головой, то и дело осеняя себя крестным знамением, как бы защищаясь от потока богохульств, изрыгаемых принцем. Справа от аббата стояли Беррингтон и Майель. Изабелла, сидевшая на невысокой ограде, быстро подошла к де Пейну и приложила палец к губам.

— Принц желает опустошить монастырские закрома, — шепотом объяснила она.

— Богом и дьяволом клянусь! — неистовствовал Евстахий, потрясая кулаком перед носом аббата. — Я получу здесь провиант, имею полное право! — Он резко развернулся и пошел через двор, выкрикивая угрозы.

Мюрдаку и Нортгемптону, стоявшим в тени монастырских строений, Евстахий велел следовать за ним. Вдруг принц остановился, опять резко развернулся на каблуках, пальцы снова легли на рукоять меча, только что вложенного в роскошные, обтянутые парчой, ножны. Евстахий ринулся к аббату. Де Пейн до половины вытащил свой меч из ножен, Парменио поглаживал рукоять кинжала, Беррингтон же выступил вперед, навстречу стремительно надвигающемуся принцу. Аббат не двинулся с места, сжимая одной рукой большой крест, висевший на груди. Евстахий замер, ожег аббата взглядом и неожиданно расхохотался. Похлопал аббата по плечу, сделал шаг назад и насмешливо изобразил благословляющий жест. Торопливо подошли Нортгемптон с Мюрдаком, но у Евстахия уже было совсем другое настроение.

— Не о чем тревожиться, господа мои! — прокричал он. — Чуть позже приходите в мои покои на совет в узком кругу. — Он взмахом руки велел им удалиться, потом взял аббата под руку и пошел с ним по монастырскому двору, беседуя учтиво, словно они были самыми близкими друзьями во всем аббатстве.

Де Пейн смотрел им вслед, все еще не выпуская рукоять меча. Не спеша подошли Беррингтон и остальные.

— Принц безумен, — прошептал де Пейн. — Ради всего святого, Майель, Беррингтон, зачем только мы впутались в это дело! В каждом из окружающих видишь врага. Любое слово может звучать, как проклятие. Черный дым застилает лазурь небес. Средь моря зелени пылают громадными кострами зажиточные дома и убогие хижины.

— Вот поэтому мы и уехали из Англии, — тихо проговорила Изабелла. — Эдмунд, ты еще не видел таких злодейств, какие пришлось повидать нам!

— Homo diabolus homini , человек человеку дьявол, — задумчиво пробормотал Беррингтон. — В остальных графствах было ничуть не лучше: всадники, налетающие вихрем, воры, крадущиеся в ночи, звенящие клинки и пожары…

— Хороши дела, — де Пейн покачал головой. — А мы должны преследовать чародея, существование которого вызывает сомнение, он вроде тех теней, что возникают в тумане на болотах. Надо нам уезжать отсюда. Байосиса уже нет среди нас, его убили. Нам следует возвратиться и рассказать Великому магистру обо всем, что произошло. Так дальше продолжаться не может.

— А Монбар скажет, — спокойно возразил Беррингтон, — что мы не выполнили его приказ. Более того, поспособствовали ослаблению позиций ордена в Англии. Не забывай, Эдмунд, мы здесь оказались лишь потому, что он попросил нас об этом.

Де Пейн взглянул на Парменио. Генуэзец стоял, уперев руки в бока, и не поднимал глаз от земли.

— Что же нам делать-то? — растерянно пробормотал Эдмунд.

— Что делать? — отозвался Парменио. — Не удивительно, что и Святой Отец в Риме, и многие английские епископы не хотят, чтобы Евстахий был официально объявлен наследником престола. Мы сопровождаем сейчас человека необузданного, с кровавым прошлым и почти что без будущего. — Парменио поднял голову. — Я выслушал твои доводы, Беррингтон, однако прав Эдмунд. Мы не можем вечно блуждать по всей Англии, высматривая Уокина.

— Но он непременно должен быть где-то близко! — воскликнул Беррингтон. — Смерть Байосиса — свидетельство тому!

— Ни о чем она не свидетельствует, — запальчиво возразил де Пейн, — кроме как о том, что Байосиса кто-то отравил.

Беррингтон, посуровев лицом, прищурился и покачал головой.

— Кто же еще мог убить Байосиса? Разве кто-то из нас наклонялся над его бокалом, чтобы всыпать туда яд? Если бы так и было, уж кто-нибудь заметил бы! Нет, его убийство было хитро продумано, и совершил его Уокин либо один из его приспешников. — Беррингтон помолчал. — Уокин вполне мог это сделать. Мы, однако же, здесь для того, чтобы остановить тех, кто угрожает короне. — Он глубоко вздохнул. — Если мы и в этом потерпим неудачу, вот тогда можно будет подумать о возвращении. И кроме того, смерть Байосиса создала новые затруднения. Я не вправе покинуть английскую конгрегацию ордена в тот момент, когда она обезглавлена.

Де Пейн неспешно зашагал по монастырскому саду. Остановился на минуту, рассматривая резное изображение то ли ящерицы, то ли двуногой змеи, которая взбиралась по стебельку лилии к лепесткам; каждый из них символизировал человеческую душу. Рядом выглядывала из зелени горгулья со свиным рылом и обезьяньими ушами. Легкий вечерний ветерок доносил издалека звуки лиры и пение — молодой нежный голос восхвалял Пречистую Деву.

— Нам надо подождать, — крикнул вслед ему Беррингтон. — Нам надо еще немного подождать. Принц должен вернуться в Лондон, в Вестминстер. Возможно, к тому времени мы исполним свой долг.

Де Пейн, уже не споря, пожал плечами. Покинув монастырский двор, он вошел в церковь аббатства, восхитился ее росписями, в особенности жутковатой фреской, изображавшей пятнадцать знамений Божьих, каковые, по уверению святого Иеронима, должны предшествовать Страшному Суду. Яркими красками были изображены душераздирающие сцены: горы содрогаются; приливные волны заливают берега; звезды дождем сыплются с неба и врезаются в Землю, уже охваченную адским пламенем. Затем Эдмунд посетил часовню Пречистой Девы и придел во имя святой Анны. Проведя там некоторое время в уединении, он направился по обсаженной деревьями дорожке к «маленькому раю» — небольшому саду, спланированному в виде концентрических кругов и усаженному пышными цветами всевозможных оттенков. Эдмунд присел на скамеечку из дерна рядом с искусно сделанным фонтаном в форме пеликана с роскошным оперением; птица вонзала клюв себе в грудь — оттуда и вытекала, журча, струя воды. Внимание рыцаря привлек тихий звук. По дорожке к нему брела Изабелла в желто-коричневом платье, отделанном на запястьях и шее белыми лентами; ее прекрасное лицо скрывала легкая вуаль. Девушка села рядом с де Пейном и крепко сжала рукой его пальцы. Рыцарь напрягся.

— Эдмунд, Эдмунд, — ее губы были так близко, что он ощущал на щеке свежее дыхание. — Ради всего святого! — игриво сказала она. — Благородный рыцарь, не тревожься так! Я не belle dame sans pitie .[94]

Он отвернулся.

— Мы все хотим, чтобы это поскорее закончилось, — тихонько сказала Изабелла. — Скоро все и закончится. Уокин будет найден и убит. — Она посмотрела Эдмунду прямо в глаза, белые нежные пальцы и мягкая лента на запястье коснулись его щеки.

— Никогда не верь воину…

Де Пейн резко обернулся. В «рай» вошли Беррингтон и Майель.

— Господа, вы что, шпионите за мной? — шутливо воскликнула Изабелла.

— Мы — нет, сестра, а вот благочестивые братья-бенедиктинцы — да. Это они подсказали мне, где тебя найти.

— А где Парменио? — спросил де Пейн, стараясь повернуть беседу в другое русло.

— Бродит где-то, как обычно. — Майель присел на корточки и искоса взглянул на де Пейна. — Ты знаешь, Эдмунд, не доверяю я этому генуэзцу. Он появился в Триполи, как привидение, и с тех самых пор так и не объяснил всерьез, что делал там. — Майель оборвал свою речь: громко бухнул колокол аббатства, еще и еще. Набат.

Де Пейн вскочил на ноги. Перекрывая звон колокола, по всему монастырскому раю раздавались испуганные крики и стенания. Беррингтон бегом пустился назад по дорожке, де Пейн и остальные — за ним следом. Они выскочили из садика через калитку из ивовых прутьев, и тут Беррингтона схватил за руку один из монастырских послушников, запыхавшийся и обливающийся потом. На языке, который невозможно было разобрать, он, задыхаясь, что-то сообщил.

— Там принц, Нортгемптон и Мюрдак, — крикнул, подбегая, Парменио; камзол его был расстегнут, открывая пропитанную потом рубаху. — Все трое, — он тоже задыхался, — убиты.

— Все трое?! — воскликнул поражённый де Пейн.

— Помилуй их, Боже! — еще не отдышавшись, с трудом выговорил Парменио. — Принца и Нортгемптона отравили. Они уже умерли. — Он махнул рукой. — Мюрдак близок к этому, его отнесли в лазарет. Монастырский лекарь проверяет винные кубки. Идёмте-ка лучше туда.

Покои, отведенные Евстахию, находились на первом этаже. Огромные двойные ставни, закрывавшие арку окна, были распахнуты настежь, чтобы открыть взорам царивший внутри ужас. Тела Евстахия и Нортгемптона лежали прямо на полу. Глаза мертвого принца остекленели, лицо страшно исказилось, из открытого рта стекала пена. Рядом с ним на боку вытянулся Нортгемптон, черты лица которого застыли в ужасной Маске смерти. Казалось, что граф в последнем предсмертном усилии тщился доползти до огромного распятия, висевшего на стене. Беррингтон попросил, чтобы все, кроме аббата и лекаря, покинули помещение. Эту команду исполнил капитан наёмников принца, побагровевший от гнева: он разогнал братьев и служек, колотя их мечом плашмя. Запер за ними дверь, вернулся и застыл над телом своего господина.

Де Пейн оглядел комнату. Помещение было роскошным: стены сверкали, табуреты и скамьи были тщательно отполированы, высокая спинка кресла обита кожей, кровать укрывал балдахин, поддерживаемый четырьмя столбиками. В центре комнаты стоял большой обеденный стол, почти весь заваленный письмами, свитками пергамента, кусочками воска для печатей, чернильницами. Здесь же стояли три кубка с вином и блюда с недоеденной снедью. Опрокинутые на пол высокие табуреты свидетельствовали о разыгравшейся в покоях трагедии. Де Пейн подошел к столу и взял винный кувшин; тот был пуст. Эдмунд принюхался, но ничего подозрительного не ощутил и поставил кувшин на место. Принц был пьяницей, он, что называется, не просыхал, и Нортгемптон от него не отставал. Два кубка во главе стола — из одного из них, очевидно, пил Евстахий — были совершенно пусты, даже осадка не осталось. Третий кубок, справа от кресла принца, был почти полон. Де Пейн, которому лекарь посоветовал быть поосторожнее, взял этот кубок и сразу почувствовал резкий неприятный запах, похожий на тот, что издает пустая сковорода, поставленная на огонь. Рыцарь поморщился и взглянул в окно. Надвигались сумерки.

Эдмунд подошел к окну и выглянул: небо затягивали низкие черные тучи, предвещавшие скорую летнюю грозу.

— Думаю, что яд был во всех трех кубках, — высказал предположение лекарь. — Но кувшин пуст, так что это только догадки.

— Господин!

Де Пейн обернулся. Капитан наемников снял шлем и отбросил кольчужный капюшон, открыв узкое лицо, покрытое шрамами, и коротко подстриженные рыжие волосы.

— Да? — откликнулся тамплиер.

— Господин, этот кувшин принес послушник, он сейчас ждет снаружи. Перед тем я попробовал вино, — он развел руками, — и не почувствовал ничего особенного.

— А кубки? — спросил Беррингтон.

— Они, должно быть, и до этого стояли здесь, — ответил капитан. — Однако же, будь в них отрава, ее непременно заметил бы его высокопреосвященство архиепископ. После того как я попробовал вино, — продолжал наемник, — я впустил послушника в комнату. Его высокопреосвященство взял кувшин и сам наполнил все три кубка. Принц и граф были уже за столом. Говорят, — капитан с ненавистью взглянул на аббата, — что принц был проклят святым Эдмундом за разграбление его монастыря, а значит…

— А значит, — перебил его де Пейн, — лучше не трогать святого Эдмунда. Позови того послушника.

Старый монастырский слуга мало что мог добавить к тому, что было уже известно. Дрожа от страха, он объяснил, что несет службу в винных погребах. Это вино он брал в присутствии отца-келаря, который может это подтвердить. Из погреба он сразу отнес вино в покои принца. К нему никто не приближался. Капитан, охранявший дверь снаружи, изрядно отхлебнул из кувшина, потом послушник внес вино в комнату. Принц тотчас потребовал кубок. Архиепископ стал наполнять кубки, а послушник тем временем удалился. Капитан подтвердил его слова и добавил, что больше в комнату никто не входил.

Беррингтон собрал кубки, поставил их на поднос и, поклонившись аббату, сказал:

— Преподобный отче, я отнесу их в лазарет его высокопреосвященству архиепископу. Быть может, он расскажет нам что-нибудь еще. Капитан, приказываю тебе во исполнение твоего долга: вели своим людям сохранять спокойствие. Шумом и беспорядками делу не поможешь. Отец настоятель, как только мы поговорим с архиепископом, мне потребуется помощь твоей канцелярии, монастырские гонцы и самые резвые кони из твоих конюшен. Охрану обеспечит капитан. Гонцы должны разыскать короля и сообщить ему о том, что здесь случилось. Но сперва…

Держа в руках поднос, Беррингтон направился в лазарет — помещение с белеными стенами и темными потолочными балками. В центре помещения вокруг архиепископа суетились помощники лекаря. Беррингтон поставил на столик поднос, и все они направились к архиепископу, кроме побледневшей Изабеллы, которая буквально свалилась на скамью у входа. Майель это заметил и вернулся к ней, остальные же собрались у ложа Мюрдака. Архиепископу дали слабительное и напоили его отваром из трав и подсоленной водой, чтобы вызвать рвоту — вся комната пропиталась ее запахом. Архиепископ, с белым как мел лицом, покрытым крупными каплями пота, был в сознании, веки его подрагивали. Аббат присел на табурет у ложа, наклонился к больному и тихонько заговорил. Архиепископ слабым голосом отвечал ему, а аббат громко озвучивал его ответы для собравшихся.

— Он наполнил два кубка, а потом и свой. Принц заявил, что его мучит жажда, то же сказал и Нортгемптон. Они выпили все до капли и потребовали снова наполнить кубки. Его высокопреосвященство так и сделал, затем пригубил свой кубок. Вскоре он ощутил первые симптомы отравления, а принцу и графу сразу сделалось совсем плохо. Они жаловались на то, что им нечем дышать.

Аббат погладил холодную руку Мюрдака, покрытую сетью вздувшихся вен. Архиепископ зашептал снова.

— Он рассказывает, как принесли вино, — то, что мы уже знаем. — Аббат вздохнул. — Он не почувствовал никакого особенного запаха. Хочет, чтобы его забрали отсюда и отвезли в любимое дорсетское имение.

И этот день, и последующие были наполнены лихорадочной деятельностью. Де Пейн, пустив в ход «золотые аргументы» из аббатской казны, уговорил наемников принца отправиться на юг, чтобы присоединиться к войскам короля в Лондоне, оставив лишь почетный эскорт для сопровождения покойных. Два мертвых тела омыли, забальзамировали и совершили над ними положенные обряды, после чего торжественно поместили у главного алтаря аббатства. Поскакали и вскоре возвратились гонцы. Король, вне себя от горя и гнева, тем не менее проявил осторожность и не стал никого ни в чем обвинять. В письме он сообщал, что ведет сейчас трудные переговоры с Генрихом Плантагенетом. Тамплиерам он давал скрупулезные указания, как именно им надлежит с почетом препроводить тело его сына в Фейвершемское аббатство в Кенте, где находится семейный склеп: там была похоронена мать Евстахия.

И в самом аббатстве, и среди людей принца ходили упорные слухи, что наследником престола теперь станет, несомненно, второй сын Стефана, Вильям Булонский. Но всего через несколько дней эти слухи были опровергнуты королевским манифестом о вечном мире между Стефаном и Генрихом. Оба вождя торжественно дали обет: королем остается Стефан, Генрих же провозглашается его вероятным наследником. Манифест этот вызвал множество пересудов. Беррингтон, на лбу которого залегли глубокие морщины от всех этих треволнений, собрал своих спутников — обсудить последние события. Майель не без ехидства заметил, что Евстахий не мог умереть в более подходящий момент, как и заядлый роялист Нортгемптон, не говоря уже о прискорбной болезни архиепископа Йоркского, одной ногой стоявшего в могиле. Все с большой неохотой согласились: загадочный Уокин, неизвестно где скрывающийся, с большим успехом осуществил свои планы мести Стефану и всей королевской семье. Быстрая перемена фортуны уже давала о себе знать. Аббат послал гонцов к принцу Генриху с поздравлениями. Беррингтон сказал, что поступит точно так же, дабы Орден рыцарей Храма снискал расположение нового правителя.

— Мы завершили свою миссию здесь, — объявил Беррингтон.

— Завершили? — резким тоном усомнился Майель.

— Я раздумывал над тем, что когда-то сказал Эдмунд, — пояснил Беррингтон. — Что еще мы в силах сделать? Продолжать охоту на Уокина я и сам смогу. Считаю, что Эдмунд и Парменио должны возвратиться в Палестину и доставить в Иерусалим нашим начальникам письма с подробным рассказом о произошедших здесь событиях. А я останусь здесь, позабочусь о порядке в конгрегации, разберусь с владениями ордена в Англии, свяжусь с тамплиерами в различных частях королевства и, — он хитро улыбнулся, — сумею не хуже других оказать почет и уважение новой звезде, восходящей на востоке.

— А я, братец? — подала голос Изабелла. — Если ты не против, я могла бы уехать вместе с Эдмундом…

Де Пейн, глубоко задумавшись, ничего на это не сказал. Принять предложение Беррингтона было заманчиво, но его не устраивала роль мальчика-посыльного.

— Я тоже могла бы уехать, — повторила Изабелла.

— Если захочу ехать я, — заметил де Пейн.

— Если ему следует уезжать отсюда, — уточнил Парменио.

Компания сидела в саду, прозванном «маленьким раем». Генуэзец вскочил на ноги, не в силах сдержать охватившее его волнение.

— В чем дело, брат? — требовательно спросил Беррингтон.

— Я не отношусь к числу твоих братьев, — заметил Парменио. — Я, ты, Эдмунд — мы все дали обет отыскать Уокина и любых иных злодеев, которые могут служить ему, и уничтожить их всех. Таков был приказ нашего Великого магистра.

— Да ведь я же, — перебил его Беррингтон, — могу и впредь делать все для исполнения этого приказа. Майель мне поможет. Ведь совсем недавно вы оба — и ты, и де Пейн — говорили, что хотите возвратиться. Мне казалось то, что я предлагаю, — это компромисс, который устроит всех.

— То было недавно, — запальчиво возразил Парменио. — Мы спорили, не зная точно, в Англии ли Уокин. Теперь же правда нам известна. Мы сами были очевидцами его злодейств. К тому же Стефан пока остается на престоле. Мы объяснили ему, для чего прибыли сюда. Может ли кто-то из нас уехать, не выполнив своей задачи, теперь, когда Уокин во многом преуспел? Не думаю, что король Стефан с этим согласится. Положение стало куда серьезнее. Если бы мы уехали до того, как совершились эти убийства, тогда еще куда ни шло, теперь же мы просто обязаны остаться. Да король может просто не дать нам дозволения на отъезд! Как бы то ни было, я не собираюсь возвращаться, по крайней мере, сейчас. — Он посмотрел на де Пейна. — Эдмунд, в Аскалоне я спас тебе жизнь, — напомнил Парменио, — поэтому и прошу тебя: мы должны остаться, во всяком случае, на какое-то время.

Де Пейн, согласившийся с доводами генуэзца и дивясь про себя страстности его речей, кивнул — он решил остаться. К тому же ему не понравилось, что Беррингтон все решил за них. Верно, раньше он и сам настаивал на возвращении, но тогда его душил гнев. Теперь же Евстахия и Нортгемптона нет в живых, а Мюрдак при смерти. Как же можно уехать, не отомстив за столько смертей? Теперь уж поздно уезжать. Судя по выражению лица Беррингтона, тот собирался продолжить спор, но затем скривился и перешел к обсуждению других вопросов: необходимо сделать припасы, да не забыть вернуться в Лондон — получить полагающиеся средства из доходов английской конгрегации ордена. Потом они пошли каждый по своим делам. Де Пейн пытался было разговорить Парменио, но генуэзец пробормотал, что на сегодня сказал вполне достаточно.

Дни летели. В середине сентября рыцари Храма, в полном боевом облачении, сопроводили забальзамированные тела Евстахия и Нортгемптона до усыпальницы в Фейвершемском аббатстве. На церемонии погребения присутствовал король, явился и Генрих Плантагенет. Рыжеволосый румяный анжуец был человеком плотного телосложения, с длинными руками прирожденного фехтовальщика. Одной рукой он сжимал рукоять кинжала, другую положил на плечо высокого темноволосого клирика с очень бледным лицом — Беррингтон шепнул, что это Фома Беккет, церковный деятель, весьма известный и в Лондоне, и в Кенте. Король встретил их у Галилейских врат монастырской церкви. С тамплиерами поздоровался холодно, хотя и несколько оттаял, когда Изабелла выразила искренние соболезнования. Король заявил: рыцари сделали, что могли, для защиты его сына, и добавил, что они непременно должны явиться в Лондон в середине октября, перед Днем святого Эдуарда Исповедника,[95] чтобы дать правдивый отчет обо всем случившемся Большому королевскому совету.

На следующий день тамплиеры возвратились в Бэри-Сент-Эдмундс. Беррингтон занялся приготовлениями к поездке в Вестминстер, Изабелла помогала ему, а Майель исполнял роль гонца. Де Пейн, предоставленный самому себе, бродил по аббатству. Благочестивые братья-бенедиктинцы приняли его как гостя короля и как брата монаха из другого ордена. Де Пейн изо всех сил старался освоиться в этом беспорядочно застроенном, похожем на лабиринт монастыре. Часто он блуждал среди монастырских строений, читая молитвы и перебирая четки. Не раз побывал он в церкви с длинным темным центральным нефом, сиживал вместе с монахами в библиотеке или в скриптории, где к полированным пюпитрам были прикованы цепями бесценные манускрипты. Вел и непринужденные беседы с хронистами аббатства, которые сидели среди связок заточенных перьев, свитков тщательно очищенного пергамента и полных до краев чернильниц, а их большие скамьи были завалены ножиками для очистки пергамента, кусочками воска, заставлены горшочками с красками и ящичками с лентами. Вместе с монахами Эдмунд отстаивал заутрени, обедни и прочие положенные по уставу службы. Он с головой окунулся в размеренную монастырскую жизнь, помогая, когда мог, на конюшнях и в кузницах и стараясь при этом почерпнуть какие-нибудь новые сведения о событиях, имеющих отношение к гибели принца. Ничего нового, однако, ему так и не удалось узнать. Братья шепотом, испуганно, говорили, что смерть Евстахия воспоследовала по воле святого Эдмунда — как кара за грехи принца. Так же еле слышно рассказывали они и о Парменио: генуэзец пытался выведать все, что касалось произошедшей в аббатстве трагедии, хотя с монахами держался отчужденно и высокомерно.

С этим де Пейну пришлось согласиться. Парменио отдалился и от своих товарищей, зачастую он даже не являлся на обед в трапезную гостевого дома. Беррингтон и Майель острили по этому поводу, но самого Парменио будто и не замечали, как бы перестав считать его членом своей группы, — не могли простить ему того, что он пошел против воли Беррингтона. Изабелла теперь вела себя с Эдмундом гораздо сдержаннее, а брат ее целиком посвятил себя делам конгрегации, он целыми днями принимал у себя гонцов и посланцев орденских общин со всего королевства. Беррингтон однажды высказал предположение, что Уокин скрывается в Лондоне. Раз так, то и они в ближайшее время отправятся туда и возобновят розыск. Пока же ему необходимо уделить внимание другим делам.

Де Пейн хотел было проследить за Парменио, но отверг эту мысль как несовместимую с понятием чести. У генуэзца были свои дела, и де Пейн решил, что не добьется многого, пока они не прибудут в Лондон. Отказавшись от своего намерения, он, пораженный красотами окружающего ландшафта, стал часто разъезжать верхом по окрестностям, временами сворачивая в ближний лес — насладиться зрелищем того, как пышный зеленый наряд деревьев постепенно, по мере приближения осени, меняется на красновато-золотой. Его очаровывали проявления ни на минуту не затихающей жизни: шевелились и потрескивали кусты, когда сквозь них проскакивали то лиса, то заяц, то белка — множество зверьков, отыскивающих себе пропитание; над всем этим нависал извечный свод леса, где шла своя жизнь, где шумели крыльями и перекликались разными голосами птицы. По обе стороны тропинки царила тьма: могучие деревья росли густо, плечом к плечу, и лишь изредка между ними удавалось разглядеть поляну, покрытую дикими цветами и купающуюся в солнечных лучах. Небольшие стремительные ручьи, журча и пенясь, спешили влиться в бесчисленные болотца и озерца.

Во время таких прогулок Эдмунд видел и другое — мелькавшие призраками темные фигуры. Благочестивые братья со смехом уверяли его, что это просто люди, которым приходится жить в лесу: углежоги, браконьеры, лесорубы из ближних деревушек, а вовсе не ведьмы, эльфы и чудовища из сказок, что сочиняет простонародье. Подобные прогулки успокаивали душу де Пейна, особенно когда он размышлял обо всем, что случилось с того dies irae[96] в Триполи, почти уж год тому назад. В общении с природой постепенно исчезало чувство гнетущего беспокойства, которое испытывал Эдмунд, участвуя в охоте на чародея, ему совершенно не знакомого и никогда не попадавшегося на глаза.

В праздник святого Дионисия[97] он решил снова отправиться на прогулку. Утром отстоял раннюю мессу в честь этого преславного мученика, затем перекусил за пивным столом в монастырской кладовой, а брат Гримальдус с шутками и прибаутками снабдил его в дорогу холщовым мешком, в котором лежали хлеб и сыр, яблоки и вяленое мясо и свежие сливы в придачу. Де Пейн вывел из конюшни своего скакуна и вскоре оказался в гуще леса, где встречались поляны, окаймленные древними камнями. Эдмунд давно уже привык к лесным шорохам и теперь ехал, глубоко задумавшись о переплетении загадок, которое необходимо было распутать. Пришла ему в голову мысль и о том, что монастырские библиотекари могут помочь раскрыть тайну шифра, по-прежнему хранившегося в ладанке у него на груди. Вспыхивали и гасли перед внутренним взором воспоминания: Парменио в той греческой церквушке в Триполи, бросающийся на него с ножом; Майель, пускающий смертоносные стрелы в намеченные им жертвы; обращенный на Эдмунда грустный взгляд Низама, когда они сидели в беседке в саду; трапезная, где умирал в конвульсиях Байосис. Сейчас рыцарь припомнил, что магистр уже в начале обеда выглядел больным и прижимал к себе кубок так, словно предчувствовал скорую смерть. А потом и Евстахий с Нортгемптоном стали жертвами отравителя — вот только кого именно? Монастырский лекарь позднее сообщил, что в кубке архиепископа точно было какое-то ядовитое зелье, но два других кубка, осушенные до капли, ставили в тупик: никаких следов отравы на них обнаружить не удалось.

Позади раздался шум, не похожий на привычные лесные звуки, и рыцарь, выйдя из задумчивости, крепче сжал в руке поводья. Он придержал коня, внимательно осмотрелся и, наконец, углядел три маленькие темные фигурки на дальнем конце поляны. Де Пейн въехал под сень деревьев, соскользнул с седла и углубился в густой подлесок, знаком велев коню идти следом. Расстегнув перевязь, Эдмунд вытащил из ножен кинжал и неподвижно застыл в кустарнике. На тропинку резво выбежали три фигурки. Де Пейн прыгнул и, поймав одну из них, ухватил ее за талию. Не обращая внимания на крики и вопли, он крепко держал пленника, потом улыбнулся, разглядев на перепачканном личике ясные глазки, с испугом смотревшие на него из-под спутанных черных волос. Рыцарь засмеялся и опустил девочку на землю.

Она попятилась, глаза от страха округлились; внезапно девочка остановилась, увидев образок в серебряном окладе с ликом Пречистой Девы, который Эдмунд всегда носил на поясе.

— Подойди, — подбодрил он девочку, — возьми.

Девочка что-то бойко сказала, но де Пейн не понимал ни слова из ее речи. Он снова подозвал девочку, перекрестился и наклонился. Она ухватила образок, и де Пейн отдал его. Потом он распрямился, застегнул перевязь и медленно пошел по извилистой тропинке туда, где щипал траву его конь. Отвязал от седла сумку, вынул из нее холщовый мешок с провизией и обернулся. Трое детишек стояли на тропинке, освещенные сзади солнцем — три черных силуэта, державшие друг дружку за руки.

Де Пейн ощутил укол жалости к себе, смешанной с завистью: у него в детстве не было ни товарищей, ни братьев, ни сестер — только Теодор и суровая Элеонора. Он быстро прочитал молитву, возблагодарив Бога за эту встречу, раскрыл висевший на поясе кошель и достал оттуда еще два блестящих образка. Затем снял плащ, расстелил его прямо на тропинке, положил на середину образки и развязал мешок. Детишки, лиц которых было и не различить под копнами нечесаных черных волос, подошли и опустились на колени напротив него. Эдмунд показал им рукой на образки, вытащил кинжал и, не обращая внимания на их испуганные возгласы, разрезал хлеб, сыр и мясо на четыре части. Протянулись худые ручонки, схватили положенную долю, взяли и образки. Де Пейн закрыл глаза, осенил себя крестным знамением и прочел «Benedicite» . Когда он снова открыл глаза, все трое ребятишек жадно заталкивали в рот все сразу: яблоки, хлеб, сыр, мясо; на лицах было написано блаженство. Де Пейн засмеялся. Он попытался разговорить малышей, но они его не понимали. Вместо того чтобы поговорить, они перекрестились и стали набивать рты сливами. Покончив с едой, вытерли губы тыльной стороной кисти и похлопали себя по животу. Де Пейн поднялся. Наскоро благословил их, накинул плащ, вскочил на коня и продолжил свой путь. Когда он обернулся, чтобы помахать им на прощание, на тропинке уже никого не было.

Глава 9

С ВЕЛИКОЙ СЛАВОЙ ВОЗВРАТИЛСЯ В ЛОНДОН КОРОЛЬ СТЕФАН

Вскоре де Пейн доехал до другой поляны, и ветерок донёс до него далекий звон тяжелых колоколов аббатства. Рыцарь решил возвращаться той же тропой, что привела его сюда. Солнце, тонкими лучиками пробиваясь сквозь листву, светило ему в глаза. Доехав до того места, где он накормил детей, де Пейн натянул поводья и посмотрел на землю, и тут его насторожило громкое хлопанье крыльев. Рука рыцаря метнулась к мечу, и в то же мгновение мимо его лица, едва не задев кожу своим оперением, просвистел арбалетный болт. Другой прошел чуть выше головы. Эдмунд сильнее натянул поводья, конь попятился. Третий болт, жужжа, как целый рой пчел, вонзился в шею жеребца; тот жалобно заржал, упал и забился в предсмертной агонии. Де Пейн высвободил ноги из стремян, отполз в сторону от яростно бьющего копытами коня и осмотрелся. Сильно болела левая нога, при падении он также ушибся спиной и локтями. Выхватив из ножен и меч, и кинжал, Эдмунд с жалостью взглянул на выносливого и резвого скакуна, распростертого в луже крови и уже слабо подергивающего ногами. Бросив взгляд на тропу, он заметил движущиеся тени. Это не были обычные разбойники — у тех не могло быть оружия, с каким они решились бы напасть на хорошо снаряженного рыцаря. Более того, засада явно была тщательно подготовлена. Они выжидали, когда он будет возвращаться, а солнце станет бить ему в глаза. Нанятые кем-то профессиональные убийцы, четверо или пятеро, — слишком уж быстро и ловко они выпускали болты из арбалета. Пока он пытался доползти до дерева, чтобы хоть спина была защищена от удара, затрещали кусты: убийцы подходили ближе. Вдруг запел рог — пронзительно, протяжно. За спиной Эдмунда зашуршал подлесок, чад головой пропели стрелы, нацеленные в затаившихся впереди убийц. И снова затрубил рог. Слева и справа от де Пейна замелькали среди деревьев фигуры людей, вооруженных копьями и дубинами. Один повернул и заспешил к нему, подняв руку в знак мирных намерений.

— Pax et bonum ,[98] тамплиер!

По темно-коричневой рясе, висевшему на шее кресту и аккуратно выбритой тонзуре де Пейн узнал в нем священника. Тот подошел и склонился над рыцарем, изборожденное морщинами лицо выражало озабоченность, добрые зеленые глаза отыскивали рану на теле тамплиера.

— У тебя наверняка есть враги, тамплиер! — сказал священник на лингва-франка, принятом на берегах Срединного моря. — Да-да, — он усмехнулся. — Я был капелланом в войске благородного Балиана.[99] Служил в Храме Гроба Господня, а теперь, по грехам своим и во искупление гордыни — приходской священник церкви Святого Ботульфа в Лесах, относящейся к этому аббатству. Так что, — он потрогал ногу де Пейна, — ты ранен?

— Нет, лишь ушибся и подвергся унижению, — ответил де Пейн. — В остальном все в порядке. Что мой конь?

— Бедное животное! — Священник протянул руку, и де Пейн пожал ее. — Меня зовут Джон Фицуолтер, священник, как я уже сказал, и бывший войсковой капеллан.

Он помог Эдмунду подняться на ноги, они подошли к мертвому коню и остановились. Стали возвращаться жители леса, качая головами, быстро рассказывая что-то священнику на своем гортанном наречии.

— Мои возлюбленные дети, — объяснил Эдмунду священник Джон, — говорят, что напавшие на тебя — профессиональные убийцы, в лесу они чувствуют себя, как дома.

— Кто мог таких нанять? — спросил у него де Пейн.

— До нас доходили слухи, — священник скривился, — о тебе и других тамплиерах, прибывших в большое аббатство. Вы были в свите принца Евстахия. Что же до твоего вопроса, так ты ведь в Англии, в любом графстве множество таких людей. Изо всего Писания они признают лишь один стих: не боятся они ни Бога, ни человеков. Благодарение Господу, что ты по-доброму отнесся к детям. Это они углядели твоих врагов и прибежали с этой новостью в деревню. Вот только коня твоего жаль. — Он похлопал де Пейна по руке. — Читал ли ты великого Ансельма?[100] Он учит, что жестокость по отношению к животным проистекает непосредственно от прародителя Зла. Да что говорить! — Священник нагнулся, помог де Пейну снять седло и уздечку. — Оставь коня здесь, тамплиер. Бедняки съедят. Из содеянного зла проистечет хоть малое добро. Небольшая награда для твоих спасителей.

Де Пейн распрямился. Один крестьянин осторожно взял из его рук седло, другой принял сбрую. Рыцарь развязал кошель, вынул оттуда оставшиеся монеты и образки и вложил в руку священнику. Потом рассмотрел повнимательнее своих спасителей, жителей леса, одетых в зеленые или коричневые драные рубахи, подпоясанные веревками; на ногах — грубые башмаки. Молодых было мало, возраст большинства определить было трудно из-за нечесаных черных волос, кустистых бород и густых усов. Все заулыбались ему и стали что-то быстро говорить священнику.

— Они благодарят тебя. Всякий раз, когда ты будешь приезжать сюда, они станут тебя сопровождать.

— Почему?

— Объясню, — строго сказал священник. — Детишки были приманкой, но ты проявил настоящую доброту. Пойдем, — он взял де Пейна под локоть, — мы проводим тебя до ворот аббатства.

Они зашагали по тропе. Священник рассказывал о своей сельской церквушке, о том, как ремонтировал ее, какими яркими красками распишут стены, чтобы прихожане могли увидеть сцены из Писания, в особенности же картины Страшного Суда.

— Одному Богу известно, что будет происходить в тот день. А теперь послушай меня, — Джон заговорил медленно, чеканя каждое слово. — Как я уже говорил, мы знаем о принце. Слышали о смерти его и тех, кто был с ним. Мы очень встревожены, тамплиер. В наших лесах появились чужаки, по виду разбойники. Это опасные люди, воины-бродяги. Они хорошо вооружены, шлемы у них с забралами, на головах капюшоны. Они разбили лагерь в этом лесу и следят за аббатством.

— А кто-нибудь оттуда встречается с ними?

— Трудно сказать. Мы только видим пламя их костров по ночам, слышим треск горящих веток. Правда, один из моих прихожан повстречался с ними.

— Вот как?

Священник прервал разговор и крикнул что-то лесным жителям, которые стали разбредаться.

— Тэрстон! — позвал он.

Вперед выступил юноша с копьем в одной руке и дубиной в другой. Священник заговорил с ним. Тэрстон отвечал, не сводя глаз с рыцаря.

— Что он говорит? — нетерпеливо спросил де Пейн. — Я услышал одно знакомое мне имя — Уокин.

— Тэрстон умелый охотник, — пробормотал святой отец. — Не было случая, чтобы он не сумел поймать кролика. Так вот, в чаще леса много кроликов, там всегда можно добыть свежее мясо. Тэрстон пойдет туда, поймает трех-четырех кроликов — вполне достаточно для моих прихожан. Однажды он уже возвращался, когда из-за деревьев вынырнули два чужака. Они вели себя учтиво, но попросили его отдать им мясо. Понятно, что Тэрстон не мог им отказать, но по лесному обычаю спросил, как их зовут. Один из тех двоих назвался Уокином и сказал, что им нужно только мясо, а Тэрстон может продолжить свой путь.

— Уокин? — де Пейн пристально посмотрел на крестьянина. — Ты точно помнишь?

Священник перевел вопрос, но Тэрстон твердо стоял на своем и несколько раз повторил имя, решительно кивая.

— Но вот что удивительно, — священник улыбнулся де Пейну, — Тэрстон спросил, как зовут второго чужака, и тот назвал то же самое имя. И это еще не все. — Джон Фицуолтер махнул рукой, показывая, что им надо идти дальше, и крикнул своим прихожанам, чтобы не отставали. — Сюда ведь кто только не бежит; всякого рода преступники из городов и сел. Кое-кто прибивается к нам. Не многим удается выжить здесь, но тем чужакам это явно удалось. Как правило, они нас не трогают, а мы их. Очень редко происходят какие-то столкновения, но в последнее время, в последний месяц, стало по-другому.

— Что же изменилось?

— Девушки, — проговорил священник, — вообще молодые женщины: за последние недели не меньше трех пропало бесследно. Оно бы и не удивительно само по себе: некоторым нашим юношам и девушкам лесная жизнь становится в тягость, они бегут в города или села. Но это не тот случай: у этих девушек есть семьи, есть любимые, одна была помолвлена и готовилась к свадьбе. А они просто исчезли, как снег под лучами солнца.

Де Пейн с трудом подавил нервную дрожь: он вспомнил рассказы о похожих зловещих исчезновениях девушек в Иерусалиме.

— И тел не находили?

— Оглянись вокруг, тамплиер. В этом лесу можно закопать покойников целого большого города, и ни единой могилы не сыщешь. Но если хочешь прямого ответа, то мы не думаем, что эти женщины сами убежали. С ними случилось что-то страшное.

— И ты полагаешь, что в этом могут быть повинны эти чужаки?

— Кто знает? — Священник покачал головой. — Мы ведь и на тебя грешили. Мы следили за тобой на прогулках, поэтому ты и детишек встретил. Мои прихожане, — сухо подытожил он, — не спускали с тебя глаз ни на минуту. Deo Gratias ,[101] потому они тебя и спасли.

— И давно ты живешь здесь, отче?

— Да уж, почитай, четырнадцатое лето минуло. А что?

— Знаешь ты про знаменитого мятежника Мандевиля, графа Эссекса?

— Ну конечно — этакий дьявол!

— А почему ты его так назвал?

Священник помолчал, обратив взор к небу.

— Я слышал рассказы о том, что он колдун, чернокнижник, но это неправда. Мандевиль, как и другие знатные господа, был жаден до золота и земель. Он страшно оскорблял Бога: захватывал монастыри и аббатства, разорял святые обители. Из-за этого он привлек к себе легион духов тьмы, людей, закоренелых в злодействах всякого рода. Понимаешь, тамплиер, я пастор, мое дело — заботиться о душах людских. И знаешь, что я думаю? — Он искоса взглянул на де Пейна. — Мы грешные люди, и души наши подобны замкам, которые посещают и ангелы, и демоны. От нас же зависит, кто из них возьмет верх. — Он вздохнул. — Вот это отражается и в рассказах, какие мы слышим о тех, кто шел за Мандевилем. Некоторые из них посвятили себя злу. Они совершали кровавые ритуалы, и получали от этого великое удовольствие. Возьми, например, принца Евстахия. До нас дошли слухи о его кровавых набегах на соседние графства. Что могут поделать мои прихожане против закованных в сталь всадников, вооруженных мечами и арбалетами? Такие врываются в селение и делают все, что им заблагорассудится. Ни шериф,[102] ни судейские чиновники им не помеха. В королевстве нет ни мира, ни покоя. Как хорошо, что король Стефан помирился с Генрихом Плантагенетом!

Они вышли на опушку леса и вскоре оказались у аббатства. Священник забрал у своих прихожан седло и сбрую. Дальше они с Эдмундом пошли вдвоем. У подъемного мостика через узкий ров священник остановился.

— Рыцарь, — сказал он, передавая седло и сбрую де Пейну, — да хранит тебя Бог! — И с этими словами он повернулся и ушел.

Возвращение де Пейна в столь плачевном состоянии вызвало немалый переполох среди благочестивых братьев. К нему сразу же поспешили Парменио, Майель и Изабелла. Когда де Пейну удалось убедить монахов в том, что он цел и невредим, все посланцы ордена собрались в трапезной гостевого дома, и Эдмунд торопливо рассказал товарищам, как на него напали, при этом он внимательно следил за выражением их лиц, особенно за Парменио, который явно был обеспокоен. Едва вернувшись в аббатство, де Пейн сразу же расспросил привратников, не отлучался ли из аббатства кто-нибудь из его товарищей, не отлучался ли вообще кто-либо, но его заверили, что никто не выходил за ворота. Поразмыслив, он заключил, что ни один злоумышленник не сумел бы ускользнуть из монастыря, пробраться по лесным чащобам, выследить его и попытаться убить — времени было слишком мало на все это. Тем не менее, Эдмунд не желал и дальше действовать вслепую, ведь в лесу его вполне могли убить. А разве похожее нападение не было совершено у стен Аскалона, когда неподалеку от него находился Парменио? Он преднамеренно не стал рассказывать ни о повстречавшихся ему детях, ни о чем беседовал со священником, зато упомянул о хорошо вооруженных чужаках, появившихся в лесу, скрывающих лица под капюшонами и называющих себя, все как один, Уокинами.

— Возможно, они выбрали себе такое прозвище, — предположил Парменио. — Называть себя именем или званием предводителя — дело довольно обычное, так и приближенные знатных баронов поступают.

Беррингтон и Майель согласились с этим мнением.

— Эдмунд, — заговорил Беррингтон. — Пока ты отсутствовал, мы тут кое-что узнали — прискакал гонец из Эссекса. Ходят слухи, будто Уокин высадился на Колвасском полуострове близ Оруэлла, в безлюдном месте недалеко от его поместья Борли. Понятно, что ему не хотелось встречаться с портовыми властями, а в какой-нибудь иностранной гавани всегда можно найти пиратское судно, которое за хорошую плату кого угодно доставит в глухое местечко на побережье Эссекса.

— И как ему это удалось? — недоверчиво спросил де Пейн.

— Что ты имеешь в виду? — не понял Парменио.

— А вот что, — де Пейн простер руку. — Посмотрите на меня, рыцаря-тамплиера, отвергающего богатство. Ведь ты, Беррингтон, и мы все приехали в Англию на те деньги, что нам выдали в Иерусалиме из сундуков казначейства. Мы полностью зависим от того, что выделяет нам орден, от гостеприимства добрых монахов да от щедрот короля, который снабдил нас лошадьми. Откуда же Уокину взять столько денег? Ведь он тоже был неимущим тамплиером.

— Он еще и возглавлял целый ковен[103] ведьм!

— Да, но ведь он был схвачен, — не сдавался де Пейн. — Арестован, отдан под твою, Беррингтон, охрану, связан, как пленник, потом закован в цепи, и лошадь ему дали, должно быть, далеко не резвую. У него при себе ничего не было, ведь так?

— Конечно не было, — согласился Беррингтон. — Но не забывай и о том, что его сообщники напали на нас. Они завладели всеми нашими доспехами, оружием, деньгами, какие были при нас. И коней наших увели. Да еще могли прихватить все свои запасы из Иерусалима.

— А Триполи? — заговорил Майель. Он отмахнулся от Беррингтона, чтобы тот его не перебивал. — Вспомните, братья, когда был убит граф Раймунд, в городе начались резня и беспорядки. Часть города подверглась разграблению, у богатых купцов отобрали все, что они хранили дома. Если это организовал Уокин, он мог нажить на этом небольшое состояние, не так ли?

— Да, — Парменио уперся локтями в стол, — ты прав, так вполне могло быть, — он словно беседовал сам с собой. — Об этом уже и раньше думали. Возможно, в том и был весь смысл покушения в Триполи: убить графа, вызвать смятение и воспользоваться этим, как дымовой завесой. Подлинным намерением Уокина мог быть грабеж зажиточных горожан, таким образом он хотел раздобыть необходимые ему средства.

— Которые он начал тратить, — подхватил Майель, — как только отправился в путешествие. Серебро да золото обеспечили ему беспрепятственный проезд на рыбацком судне, а в Эссексе они же помогли ему собрать свой ковен, навербовать туда новых людей и нанять убийц.

Спор о намерениях Уокина накалялся. Изабелла, весьма обеспокоенная, скользнула по скамье ближе к де Пейну, взяла его за руку и покачала головой.

— Эдмунд, Эдмунд, — прошептала она лукаво, как прежде, когда показывала свой интерес к нему. — Я могла бы составить тебе компанию на прогулках. — Она игриво улыбнулась. — Прекрасная дева на зеленой лужайке…

— Сестра! — одернул ее Беррингтон, поднимаясь из-за стола. — Эдмунд, тебе нельзя больше выезжать из аббатства в одиночку. — Он стал расхаживать по комнате. — Вполне вероятно, что в лесу, вполне подходящем для Уокина убежище, собираются его вооруженные приспешники, лица которых закрыты масками да капюшонами. У него даже здесь, в аббатстве, могут быть свои люди. А мы и без того уже злоупотребляем гостеприимством братьев. Завтра отправляемся в Лондон. Не исключено, что Уокин последует за нами, там мы ему и устроим ловушку.

Эдмунд де Пейн стоял на кладбище, между стеной, ограждавшей церковь Святого Андрея в Холборне, и подворьем Ордена рыцарей Храма с расположенной на нем закругленной церковью, главным зданием — наполовину каменным, наполовину деревянным, — казармами, гостевыми палатами, оружейными, кладовыми и прочими надворным постройками. В изумлении смотрел он на большой дубовый гроб, свисавший на толстых цепях с ветвей древнего, покрытого многочисленными наростами тиса. Повсюду вокруг него располагались могилы рыцарей-тамплиеров и тех, кто служил им, но эта могила не имела себе равных: то был гроб знаменитого графа, отлученного от Церкви и умершего без покаяния, а потому и телу его было отказано в погребении в освященной земле до тех пор, пока Папа Римский не снимет с него вечное проклятие. Огромное покрывало из бычьей шкуры, выкрашенное в кроваво-красный цвет, постепенно блекло под дождем и снегом, а звенья огромных цепей покрывались ржавчиной. Гроб слегка раскачивался, поскрипывая, будто внутри него не могла упокоиться черная душа, все стремилась вырваться обратно в этот мир.

Де Пейн обстругивал палочку, найденную им, когда он разглядывал землю под гробом. За этим клочком земли кто-то старательно ухаживал: ни крапивы, ни иных сорных трав с густо переплетенными корнями здесь было не найти. Землю тщательно выскребли граблями, ползучие, похожие на змей корни, были вырваны, комки земли разбиты, и теперь на этом участке зеленел маленький лужок, на котором пестрели ромашки, незабудки и вероника. Де Пейн присел на корточки, вдыхая аромат цветов. Хотя стоял уже октябрь, осень пришла в эти края поздно, и прелесть цветущего лета еще не успела увянуть. Рыцарь возблагодарил Бога за мягкую погоду и осенил себя крестным знамением. Он и его товарищи, выехав из аббатства святого Эдмунда, направились на юг, стараясь держаться, где возможно, старых римских дорог. Перед выездом они купили верховых и вьючных лошадей, мулов и необходимую сбрую. Ехали всегда от заутрени до вечерни, а перед наступлением темноты искали пристанища в каком-нибудь монастыре, церкви, странноприимном доме, а то и в трактире, где зачастую останавливались паломники. В Лондон они въехали с востока, у вознесшейся ввысь белой башни, возведенной норманнским завоевателем Вильгельмом,[104] и проехали по северному берегу Темзы мимо замков Монфише[105] и Бейнар,[106] через весь Ньюгейт,[107] до самого подворья ордена.

С тех пор прошло уже девять дней. Беррингтон, который чувствовал себя здесь уже полным хозяином, созвал сенешалей, писцов и судей конгрегации. Он, осмотрев все здания на подворье, выбрал, где разместиться ему со спутниками (кроме Изабеллы: она поселилась в усадьбе епископа Линкольнского, хорошо укрепленном поместье, до которого от подворья тамплиеров было рукой подать).

Спустя два дня после приезда их вызвали к королю в Вестминстер. Они отстояли молебен в церкви Святого Павла, а когда выходили оттуда, каменщики, резчики, плотники ринулись на леса, окружавшие еще недостроенный храм. Потом, в разгорающемся свете дня, тамплиеры въехали в северные ворота дворца. Огромный двор был полон сокольничими, на перчатках которых сидели соколы с колпачками на глазах. Егеря суетились вокруг волкодавов и жесткошерстых терьеров. Конюхи и слуги обихаживали коней — боевых скакунов и смирных лошадок под дамскими седлами. Тамплиеры спешились и стали проталкиваться сквозь толпы писарей, дворцовой челяди, простых воинов и королевских посыльных. По коридорам с высокими сводами добрались до королевских покоев, где стены были увешаны новенькими шпалерами алого цвета, а между ними сверкали королевские гербы. В дальнем конце зала стоял на возвышении стол под расшитым золотом балдахином, вокруг стола — кресла с высокими спинками и табуреты. По обе стороны большого стола были расставлены раскладные столики, на которых громоздились свитки пергамента, ванночки с воском для печатей, листы чистого тонкого пергамента, книги в массивных переплетах и шкатулки со стальными кольцами на крышках. Метался по стенам свет факелов, мерцали свечи в больших канделябрах, потрескивали и курились дымом жаровни. Теплый воздух в зале был насыщен ароматом благовоний.

Им пришлось дожидаться, пока рев труб и приветственные крики придворных не возвестили о прибытии короля. Стефан вошел в зал; на нём был короткий плащ красновато-коричневого цвета, заколотый на плече брошью с крупными самоцветами, под плащом — длинная красная рубаха, расшитая золотыми цветами и скрепленная у шеи серебряной застежкой. Ярко-красные короткие штаны в обтяжку и сапоги из черной кожи, все еще со шпорами, были забрызганы кровью и грязью — как и подобало охотнику. Короля сопровождал секретарь с лицом мучнистого цвета, одетый во все черное, и это одеяние лишь подчеркивало мелкие, какие-то сплющенные черты лица, над которым нависала копна волос с аккуратно выбритой тонзурой. Следом вошли еще придворные, но они остановились у дверей. Стефан плюхнулся в кресло, стоявшее по центру большого стола, секретарь занял место справа от него. Беррингтону и его спутникам велели подойти и занять места за тем же столом. Король за последнее время побледнел, исхудал. Было совершенно очевидно, что смерть сына подкосила его, однако он не склонен был винить рыцарей.

— Мой сын пал жертвой убийц, — прошептал он, как только Беррингтон закончил свой доклад. Лицо короля просветлело, когда он встретил сочувственную улыбку Изабеллы. — Да, да! — Он взмахнул рукой. — Моя госпожа, вы с братом непременно должны отобедать со мной, но это позднее, а пока… — он кивнул де Пейну, испытавшему укол ревности и разочарования из-за того, что не удостоился приглашения. — Расскажите мне все еще раз. Расскажите, как это произошло.

Де Пейн описал смерть Санлиса и Евстахия, прибавив к этому краткий рассказ о покушении на его собственную жизнь в лесу близ аббатства. Выслушав его до конца, Стефан кивнул и что-то прошептал секретарю, затем поднял руку, требуя внимания.

— Мы провели новые розыски. — Король потер рукой лицо. — Начальники портов и судебные чиновники ничего не сообщили о въезде Уокина в Англию, хотя, — прибавил он задумчиво, — на побережье не счесть укромных бухточек, таких, как Оруэлл. Все наши старания ни к чему не привели. И все же, — продолжил король, — Генри Уокин, бывший тамплиер, должен быть во всеуслышание объявлен utlegatum , — вне закона, без уточнения вины. По приказу короля и совета он подлежит казни на месте, без суда, как только его обнаружат. За его голову объявляется награда в сто фунтов стерлингов,[108] а за поимку живьем — двести фунтов. Этот указ будет доведен до каждого шерифа и портового судьи, а также вывешен на всеобщее обозрение на кресте у собора Святого Павла и в Чипсайде.[109] Живым или мертвым — пробормотал король, — живым или мертвым, но этого волка мне доставить!

Затем де Пейн, Майель и Парменио отправились на орденское подворье и ждали, пока ранним вечером не воротились Беррингтон и Изабелла, восторгающиеся королем и взахлеб рассказывающие об оказанной им милости. В тот вечер события приняли новый оборот. Беррингтон вновь предложил предоставить заниматься поисками Уокина охотникам за королевским вознаграждением. Де Пейн, однако, упорно стоял на своём, памятуя о покушении на свою жизнь. В конце концов порешили: Беррингтон продолжает исполнять обязанности магистра английской конгрегации Ордена рыцарей Храма. Майель будет помогать ему и служить полномочным представителем в местных общинах ордена. А Парменио и де Пейн тем временем продолжат охоту на Уокина.

Де Пейн отшвырнул оструганную палочку и неспешно обошел вокруг тиса с подвешенным на нём зловещим грузом. Беррингтон и Майель частенько приходили сюда. Де Пейн не знал, что именно влекло их в это мрачное место. Возможно, они всего лишь отдавали дань уважения памяти выдающегося вождя. Оба ветерана доселе считали Мандевиля непревзойденным воителем и упорно твердили, что покойного графа нельзя винить за грехи некоторых его сторонников. Побывал здесь и Парменио, хотя, как заметил де Пейн, генуэзец все время держался на некотором расстоянии и ни разу не подошел к дереву близко. Зато он стал любезнее и то и дело предлагал де Пейну прогуляться. Эдмунд обернулся, заслышав какой-то легкий шум за спиной, и увидел Парменио, сжимавшего рукоять кинжала.

— Как это понимать? — Де Пейн подошел к лекарю. — Ты что же, и здесь опасаешься нападения? Отчего ты хватаешься за оружие?

Генуэзец поднял обе руки и широко улыбнулся.

— Когда поблизости дьявол, я, — он погладил крестообразную рукоять кинжала, — прошу защиты у Бога и его ангелов.

— Защиты от чего? — стал допытываться де Пейн. — В чем дело, Парменио? — Он наклонился, вплотную приблизив свое лицо к лицу генуэзца. — Что заставляет тебя заниматься всем этим с таким упорством, забывая обо всем остальном? Ты оказался в чужой стране, совсем незнакомой. И, словно гончая, рвешься вперед, ничто не может сбить тебя со следа.

— А разве ты не таков?

— Я рыцарь Храма, и это дело касается только моего ордена. Ты же генуэзец, твой дом далеко-далеко отсюда. Отчего же ты так хлопочешь? Отчего не хочешь вернуться домой?

Парменио пропустил все его вопросы мимо ушей и указал рукой на свисающий с дерева гроб.

— Вот это был дьявол! Он, бывало, посылал ночью лазутчиков разведать, где живут богачи. Потом бросал этих богачей в свои подземелья и требовал немалый выкуп. Он отправил своих разбойников ночью на лодке по топким болотам и овладел Рамсейским монастырем; монахи, только что пропевшие раннюю заутреню и прилегшие снова вздремнуть, были захвачены врасплох. Он выгнал их из келий и разместил в монастыре своих воинов. Захватил монастырскую казну, святые реликвии и богатые ризы. Потом превратил монастырь в крепость.

— Но другие поступали точно так же.

— Старик Мандевиль делал и кое-что похуже, — возразил Парменио. — Он превращал церкви Христовы в разбойничьи логова, в святилищах Господа нашего устраивал сатанинские вертепы. К нему стекались самые отпетые чернокнижники и ведьмы, кровопийцы и дьяволопоклонники. Они творили такие ужасающие мерзости, что даже стены церквей начинали сочиться кровавыми слезами.

— Эти дети Сатаны совершали убийства? — спросил де Пейн.

— Еще какие! Они хватали невинных людей, и тех больше уж никто никогда не видел. А жители, прятавшиеся неподалеку, на болотах, слышали вопли, от которых кровь стыла в жилах.

— Ты, кажется, очень хорошо знаком со всеми их деяниями, — заметил де Пейн. — Но давай возвратимся к моим вопросам, на которые ты так и не ответил. Что заставляет тебя оставаться здесь, Парменио? В той триполийской церкви ты возник, как ангел мщения. И с тех пор, подобно голодному мастиффу, неизменно идешь по нашим следам. Ни битвы, ни голод, ни жажда, ни полное опасностей путешествие — ничто тебя не устрашило. Отчего бы это?

— Как и тебе, Эдмунд, — не задумываясь, ответил Парменио, — мне дали важное поручение. И я его выполню.

Де Пейну хотелось забросать его вопросами, однако он вспомнил, как генуэзец заботился о нем в Аскалоне.

— Как бы то ни было, — Парменио увлек Эдмунда дальше по дорожке, — пришел некто и желает видеть тебя. Сказал, что будет говорить лишь с рыцарем-тамплиером.

— А где Майель?

— Куда-то отправился по поручению Беррингтона, — в голосе Парменио прозвучала насмешка. — И упреждая твой вопрос, сразу скажу, что наш достойный магистр и прекрасная Изабелла снова обедают в Вестминстере. Наш король покорен ими. — Он усмехнулся. — В особенности прелестями la belle dame .[110] Ах! — притворно вздохнул он. — На какие только печали и горести обречены вдовцы, верно, Эдмунд? — Он резко развернулся на каблуках и повёл де Пейна назад, на орденское подворье. По выложенному каменными плитами коридору они прошли мимо бесконечных келий, подошли к холлу, здесь Парменио на минуту остановился.

— Да, кстати, — прошептал он, обернувшись через плечо, — она снова здесь, твоя тайная обожательница.

Де Пейн в бессильном раздражении закрыл глаза. Последние несколько дней у главных ворот подворья постоянно видели молодую женщину. Привратники утверждали, что она куртизанка, из очень дорогих. В этот раз она подошла к Парменио и попросила свидания с де Пейном.

— Так что? — спросил генуэзец.

Де Пейн открыл глаза.

— Понимаешь, — Парменио улыбнулся, — она не хочет говорить ни с кем из тамплиеров, только с тобой!

— Придется ей обождать. А это кто такой?

Человек, ожидавший его в холле, при их появлении поднялся. Де Пейн жестом велел двум орденским сержантам отойти подальше.

— Слушаю, — сказал он.

Незнакомец был совсем молодым человеком с открытым честным лицом. Он был гладко выбрит, одет в чистую темно-зеленую рубаху до колен и коричневые штаны в обтяжку, заправленные в мягкие начищенные сапоги. На плечах — плащ с капюшоном, который был сейчас сдвинут и открывал песочного цвета волосы.

— Я говорю на норманнском французском, — голос у незнакомца был тихий, а манера речи выдавала человека образованного. — Служу писарем в лондонской ратуше, зовут меня Мартин Фицосберт. — Он облизнул пересохшие губы и показал запачканные чернилами пальцы.

— И что же нужно тебе, писарь?

— Хочу получить награду за живого Генри Уокина, хотя бы часть награды.

— Что?

— Послушай, — быстро заговорил Фицосберт, — всему городу известен королевский указ. Я служу в ратуше. Помогаю переписывать распоряжения о публичном розыске преступников, это случается довольно часто. — Он развел руками. — Мы, писари, сразу чуем, на чем можно быстро разбогатеть. У палат шерифа толпятся ловцы удачи и профессиональные охотники на воров. Они вращаются в тех же гнусных кругах, что и их добыча: среди бродяг, закоренелых попрошаек, всевозможных мошенников, разбойников, церковных татей, ночных грабителей и прочих тёмных личностей. — Он перевел дух. — Лучший в Лондоне охотник на воров — Мортеваль-валлиец. Сегодня после заутрени он пришел в канцелярию суда. Говорит, что ему что-то известно о Радиксе Маллоруме.

— О чем? — едва не рассмеялся де Пейн. — О Корне Зла?

— Так прозвали известного колдуна, продавца разных зелий и снадобий, — объяснил Фицосберт. — Тот не скрывает, что принадлежит к нескольким ковенам сразу, якшается с ведьмами и тому подобной нечистью. Мортеваль уверен, что Радикс знает, где обретается Уокин и его сообщники.

— Отчего же он так уверен? — резко спросил Парменио.

— Да потому что Радиксу все известно о такого рода делах.

— Тогда почему он не может схватить его и доставить сюда?

— Ах, господин, он так и сделает, — губы Фицосберта тронула легкая улыбка, — да только прежде он решил проследить за Радиксом. Слоняется вокруг одного трактира, «Свет во тьме», в трущобах близ Куинсхайта[111] — там вечно полно всяких злодеев и разбойников. Мортеваль предполагает, что сегодня, как прочитают в церквах «Богородицу», Радикс должен встретиться с каким-то важным лицом, поскольку снял себе в трактире верхнюю комнату, да и на кухне там прямо суета. Поэтому-то Мортеваль и думает, что если мы туда заявимся, то можем накрыть этого Уокина и его шайку. Сам Мортеваль хочет лишь приличную часть награды, как и я. — Фицосберт закончил, но де Пейн поднял руку, и он быстро сказал: — Нет, в одиночку я туда не сунусь.

— Конечно не сунешься, — согласился с ним Парменио.

— Разве если с вашими двумя сержантами, — Фицосберт указал на них рукой.

Де Пейн бросил взгляд на Парменио, тот утвердительно кивнул. Рыцарь поспешил в свою келью. Надел хауберк из стальных колец, сверху набросил темный плащ, который скрывал также перевязь с мечом и кинжалом.

Вскоре он, напутствуемый Парменио, вместе с двумя сержантами прошел вслед за Фицосбертом через большие двойные ворота орденского подворья и оказался в лабиринте улиц и переулков, спускающихся к реке. Де Пейну еще не доводилось прогуливаться по Лондону. Беррингтон после нападения в лесу предупредил Эдмунда, что ему следует быть осмотрительнее. Однако те узенькие улочки и щели переулков, по которым они сейчас пробирались, таили не меньше опасностей, чем любая уединенная тропинка в лесу. Под ногами были сплошные ямы и выбоины. По середине улочек тянулись узкие сточные канавы, забитые дымящимися нечистотами. Головами путники едва не задевали свисающие с фасадов домов ярко размалеванные вывески, а слева и справа беспрестанно стучали открывающиеся и закрывающиеся двери и ставни. Зловоние помоек и навозных куч напоминало Иерусалим, а шум и возгласы, раздававшиеся вокруг, не уступали гомону базаров Святого града. Что отличало Лондон от Иерусалима, так это отсутствие красок. Ветер понемногу свежел, прохожие поплотнее кутались в темные плащи, надвигали пониже капюшоны. Крыши, крытые камышом, соломой или дранкой, еще не просохли от недавнего дождя; с них на бревенчатые стены верхних этажей стекали капли, отчего набухали деревянные ставни и ржавели железные петли. Под этой капелью бесцельно бродили куры, гуси, козы и свиньи. Стаи собак в поисках скудной поживы рылись в кучах отбросов, сердито отгоняя тощих рыжих кошек с янтарными глазами и загораживая дорогу телегам, верховым лошадям и вьючным осликам.

Фицосберт вел их мимо столиков, выставленных прямо перед домами; за столиками стояли торговцы, а их подручные носились вокруг, словно легион чертей. На тех же, кому невмоготу уже было бродить в толчее грязных улочек, хорошо наживались всевозможные харчевни, лавки пирожников, трактиры, где подавали вино, и пивные. Цепочки домов то и дело прерывались то провалами пустырей, где щипали чахлую траву худые коровы, то небольшой церквушкой с грязной папертью и узкими окошками; каждая из них отчаянно пыталась зазвать к себе прохожих звоном колокола или криками попа, надрывно читающего проповедь с выносного амвона.

Наконец невеселая суета Ньюгейта осталась позади. У массивных ворот, обитых железом, возвышался позорный столб, а рядом были установлены колодки. К ним выстроилась никогда не убывающая очередь жертв: мужчины и женщины, схваченные церковной стражей и королевскими чиновниками, ожидали, когда их прикуют к столбу, где они будут стоять в собственных нечистотах под градом насмешек, пока не свершится правосудие. Фицосберт, поравнявшись с де Пейном, подробно перечислял преступления, за которые полагалось такое наказание; сержанты шагали позади. «Сурова жизнь в Лондоне», — подумал де Пейн. Чуть дальше, между замками Монфише и Бейнар, он увидел холм Ладгейт, где в ряд выстроились виселицы, и ни одна не пустовала. Большинство трупов, слегка раскачивавшихся на грязных веревках, уже давненько гнили, а под ними играли оборванные дети. Цирюльник, в тазу которого хлюпала кровавая жижа, предлагал подстричь волосы, подровнять бороду или же удалить больной зуб. Его призывные крики вплетались в пение одетых в белое цистерцианских монахов: те отпускали грехи трем злодеям, к рваным рубахам которых были приколоты листки с указанием вины. Преступники как раз сходили с тюремной телеги, чтобы через минуту заплясать на веревках, перекинутых через ветви ближайшего вяза. Мимо проезжали знатные господа и дамы на лошадях с богатыми попонами, вокруг них суетились слуги и приживалы. Этих богачей совершенно не трогало то, что творится вокруг, как будто подбитые горностаем плащи, черные камзолы и богатые меховые шапки воздвигали непреодолимый барьер между ними и всеми остальными представителями рода человеческого. Время от времени появлялись цеховые надзиратели в горчично-голубых плащах (цвета городского знамени), внимательно приглядывались к товарам на прилавках. Надзором занимались и олдермены[112] в великолепных алых нарядах, со сверкающими золотом цепями на груди — знаком их высокого положения. Их лица сочились самодовольством. Этих людей почтительно окружали слуги, готовые исполнить малейший каприз своих хозяев.

— Лондон — это торговля, — шепнул Фицосберт, и де Пейн согласно кивнул.

Здесь продавалось все: от шерстяных занавесей до испанских башмаков, от тонких стальных иголок до парчи и атласа, от пирожков с морским угрем до посыпанных сахаром сдобных белых лепешек, вин из Гаскони и мехов с морозного Севера. Горе тому, кто нарушал строгие правила, о которых напоминали крики глашатаев и за соблюдением которых следили рыночные обходчики. Суд над нарушителями вершился без промедления. Пекарей, обвешивавших покупателей, привязывали к оглобле, на спину им взваливали вязанку сена, и так водили по всему городу. Хозяева пивных, разбавлявшие эль водой, сидели в корытах, из которых поили лошадей, а на шею им вешали точильный камень. Торговок рыбой, пытавшихся «подновить» залежалый товар, сажали на корточки, приковывали к шесту, а под нос подкладывали кучу гнилого товара. Шлюх, которые надоедали мужчинам назойливыми приставаниями, под завывание волынок тащили к цирюльникам, наспех брили им головы и размалевывали лицо навозом. Священника, которого ловили на прелюбодеянии, сажали задом наперед на неоседланную лошадь и возили под громкий смех прохожих: незадачливый пастырь то и дело сваливался с лошади, и его раз за разом приходилось снова водружать на «законное» место.

Де Пейн остро воспринимал суету и ожесточенность, царившие на улицах, где бурлила толпа потерявших землю крестьян, нищих, наемников, бездомных. Шагая рядом с Фицосбертом, он оказался на широкой улице, прошел мимо гордых, выкрашенных в розовый цвет особняков богачей, и снова нырнул в лабиринт переулков и проходов, где быстро мелькали неясные тени. Без конца приходилось сворачивать, лавируя между нависавшими над головой домами, пока они не добрались, наконец, до маленькой площади. Посреди площади, перед статуей какого-то святого, исступленно плясал юродивый. В одной руке сумасшедший держал горящую головню, в другой — колотушку, и, ударяя ею по головне, высекал снопы искр. На другой стороне площади стоял трактир «Свет во тьме», мрачное строение из оштукатуренных бревен на каменном фундаменте. Охранявшая вход парочка головорезов с толстыми суковатыми дубинками в руках расступилась, пропуская тамплиеров в зал, невыносимо провонявший луком и заплесневелым сыром. Свет в зале был совсем тусклый, ставни на окнах закрыты. На перевернутых бочках и бочонках, служивших здесь столами, горели толстые сальные свечи. Через зал к ним устремился карлик, закутанный в серый фартук чуть ли не с головы до ног. Лицом он напоминал горгулью, а в неверном свете казался совсем уж отвратительным. Он взглянул на де Пейна, потом на Фицосберта, и тот, наклонившись к карлику, что-то зашептал. Карлик захихикал, прикрывая рот рукой. Де Пейн подавил внезапно охвативший его страх, оба сержанта тоже встревожились: вглядываясь во мрак, они проверили, легко ли выходят из ножен мечи и кинжалы. Де Пейн не сумел бы объяснить природу своего страха, это ощущение походило скорее на то, что испытывает человек при изжоге или неотступно преследующем его зловонии. Он уж собрался было повернуть назад, как вдруг мягко, по-кошачьи ступая по устланному соломой полу, к ним приблизилась еще одна фигура.

— Приветствую вас, друзья. Меня зовут Мортеваль.

Он шагнул вперед, в круг света; на изрытом оспой лице светились умом маленькие глазки. Рукой в матерчатой перчатке он провел по прядям черных волос, блестящих от масла и сплетающихся с густой бородой.

— Здравствуй, рыцарь! — Он протянул руку, но рука де Пейна осталась лежать на рукояти меча. Мортеваль пожал плечами и ткнул пальцем в потолок. — Наши гости уже здесь. Почтенный Мартин покажет нам дорогу.

Глава 10

ВРАГИ СОБРАЛИСЬ НЕИСЧИСЛИМЫМИ ПОЛЧИЩАМИ И С НЕИСТОВОЙ ЗЛОБОЙ ГРОЗИЛИ ИМ СМЕРТЬЮ

Они вскарабкались по крутым ступеням лестницы, начинавшейся в углу близ входа. Первым поднимался Фицосберт, вслед за ним де Пейн и два сержанта, Мортеваль шел последним. Когда добрались до верхней площадки, на которую из узенького окошка, закрытого роговыми полосками, падал тусклый свет, Мортеваль протиснулся вперед и, приложив палец к губам, указал на дверь. Де Пейн прижался к ней ухом и услышал звон кубков и приглушенные голоса. Мортеваль шепотом напомнил об осторожности, но де Пейн был теперь и без того крайне бдителен.

Мортеваль и Фицосберт пристроились у него за спиной, так что отступать к лестнице было небезопасно. Без всякого предупреждения де Пейн размахнулся и сильно ударил ногой в обитую кожей дверь; она с громким треском распахнулась. Открывшаяся за ней комната была погружена во тьму, лишь в центре ярко светил фонарь. Мигом де Пейн увидел себя снова в лесу за аббатством, где сквозь листву деревьев его слепило заходящее солнце. Крикнув своим спутникам «Берегись!», он рухнул на колени, а над головой зажужжали арбалетные болты. Закричал один из сержантов: оперенный болт разнес ему череп, второй сержант, раненный в грудь, тяжело ввалился в темноту помещения. Де Пейн вытянул кинжал и, стремительно бросившись на скользнувшую к нему тень, вогнал лезвие глубоко в живот нападающего и проворно выскочил обратно на лестничную площадку. Мортеваль, не ожидавший от тамплиера такой прыти, замешкался. Вырвав из его руки нож, де Пейн одним взмахом перерезал горло незадачливому «охотнику на воров», и тот встретил свой конец в жуткой агонии. Кубарем скатившись по лестнице, Эдмунд обрушился на удирающего Фицосберта, ухватил его за волосы, повалил на спину и бил что есть силы по лицу, пока Фицосберт не затих и не обмяк. Де Пейн с трудом поднялся на ноги, выхватил из ножен меч. К нему метнулся было карлик, но рыцарь отшвырнул его ударом затянутого в кольчужную рукавицу кулака. В дверях трактира замаячили фигуры, а по лестнице за спиной Эдмунда тихонько крались тени.

Де Пейн принял решение. Держась в тени, он добежал до входных дверей и врезался в загородившую их толпу, полосуя мечом по закрытым капюшонами и масками лицам. Он ощутил, как его вновь охватила ярость боевой схватки, как пьянит радость при каждом взмахе меча. Лягаясь, изрыгая ругань, он пробился на улицу; преследователи кинулись за ним. Не дав им времени собраться вместе, де Пейн развернулся и снова вступил в схватку, а когда, судорожно хватая ртом воздух, отступил на шаг, перед ним в лужах крови валялись еще три трупа. Остальные убийцы сгрудились в дверном проеме, но там им было не развернуться. Рыцарь бросился на них, издав свой боевой клич, а они только мешали друг другу, тщетно пытаясь отразить стальной вихрь — меч вонзался то в одного, то в другого, кромсая плоть. Никаких раздумий, никаких сомнений не испытывал больше Эдмунд — одну только чистую ярость битвы, стремление поразить врага.

Теперь его противники осознали свою ошибку: они имели дело с рыцарем-тамплиером, мастером боя на мечах, и тот воспользовался узким входом в трактир, загнав их в ловушку, как фермер загоняет стаю крыс в амбаре. Они оттеснили рыцаря на грязную булыжную мостовую, пытаясь обойти его с флангов и напасть с тыла. Двоим из них это удалось. Юродивый, все еще забавлявшийся горящей головней и колотушкой, пританцовывал, приблизился к ним и направил снопы искр им в лицо, потом страшно закричал: один из убийц вонзил меч глубоко в горло несчастного полоумного. Де Пейн, не теряя времени, бросился в сторону, быстрым выпадом поразил убийцу мечом в правый глаз, затем попятился, скользя по булыжникам, пока не прижался спиной к статуе. Его противники образовав полукруг, осторожно приближались. Мостовая теперь была залита кровью, точно сама земля истекала ею. Со всех сторон раздавались стоны и хрипы. Те, кто лежал на земле, из последних сил зажимали глубокие раны в конечностях, груди и животе. Один наёмник, которому удар де Пейна выбил глаз и размозжил лицо, ползал на четвереньках, как слепая собака, и громко звал на помощь. Двери и ставни в окружавших площадь домах были теперь распахнуты настежь. Где-то затрубил рог, раздались крики: «Беда, беда!», — вслед за тем — вопли и плач.

— Non nobis, Domine,  — выкрикнул де Пейн. — Non nobis. Deus Vult! Deus Vult!

Нападающие снова сомкнули ряды, отчаянно стремясь повергнуть рыцаря наземь. Один упал на колени и чиркнул ножом де Пейна по ноге. Рыцарь обрушил ему на голову меч, расколов череп, как гнилую деревяшку, затем взмахнул мечом, будто косил траву, и отсек руку другому злодею, не успевшему отступить. Де Пейн почувствовал, что начинает задыхаться. Он истекал потом, глаза застилала пелена, наваливалась усталость: руки словно налились свинцом, болели запястья, по ноге текла кровь. Четверо убийц всё ещё наступали. Де Пейн посмотрел, что делается у них за спиной: из трактира выбегали новые разбойники, один из них нес арбалет. Рыцарь собрал все свои силы, чтобы встретить бросившуюся на него четверку; зазвенела сталь, заблестели клинки, зазмеились зигзаги кинжалов. Эдмунд пускал в ход все известные ему уловки, слегка раскачивался, уходя от ударов, умело действуя своим клинком, который превратился в сверкающую завесу из стали. Но все же силы оставляли его. Стараясь восстановить дыхание, он запел псалом, и в этот миг первый арбалетный болт, прожужжав у него над головой, поразил одного из нападавших, и тот опрокинулся на спину.

Внезапно где-то рядом громко протрубил рог и дружно грянул боевой клич тамплиеров. Рядом с Эдмундом оказался Парменио. Сержанты ордена преследовали уцелевших злодеев, которые тенями растворялись в темноте соседних проулков. Де Пейн обессилено опустился на колени, потом потерял сознание и рухнул у пьедестала статуи.

— Что ж, возблагодари Бога. Не иначе как сам Архангел Михаил, знаменосец воинства небесного, заслонил тебя от гибели.

Де Пейн смотрел в мутные, водянистые глазки Джона Гастанга, лондонского городского коронера, который явился на подворье тамплиеров завершить расследование спустя три дня после того, что он сам назвал «славным сражением при Куинсхайте». Де Пейн откинулся на толстую поперечину скромного монашеского ложа, которое находилось в самом углу лазарета.

— Как чувствует себя воитель?

— Слаб еще, но уже намного лучше. — Эдмунд бросил взгляд на собравшихся у двери Майеля, Беррингтона, Изабеллу и Парменио.

— Один порез, больше ничего, — усмехнулся Майель. — Еще одна победа доблестного рыцаря, на сей раз не придавленного телом лошади на узкой тропинке в лесу, где спасти его могли только тамошние эльфы. Нет-нет, Эдмунд, ты блестяще сражался против врагов, проявив своё боевое искусство.

— И не было рядом священника из лесной часовенки, — поддразнила его Изабелла, — не было и лесного народца, который вовремя подоспел на выручку. Всех врагов сразили твоя могучая рука и твой меч.

Майель и Изабелла продолжали дурачиться, пока Гастанг не поднял руку, призывая их к молчанию.

— Мы во владениях Ордена рыцарей Храма, — торжественно произнес он и прикоснулся к висящим на шее чёткам, а потом уже сделал добрый глоток из поднесенного ему Изабеллой кубка с вином. — Достойнейший господин де Пейн, за твое здоровье пьют во всех трактирах от Куинсхайта до Галерных ворот, до самого Тауэра и еще дальше. — Он наклонился к рыцарю, дохнув на него ароматом кларета. — Ты хотя бы знаешь, что зарубил одиннадцать человек?

— Кто они такие?

— О! Как коронер я вынес постановление о том, — Гастанг улыбнулся, — что их смерть вызвана причинами отнюдь не естественными, однако, — он довольно хмыкнул, — вполне заслуженными, вполне. Тебе, доблестный рыцарь, выражает глубочайшую признательность совет города Лондона. Тебя ввели в заблуждение и заманили в ловушку — так считали злодеи. Тот человек, который пришел сюда, назвался Мартином Фицосбертом? Враньё! Никакой он не писарь, а Питер Святоша, прирожденный мошенник, который прикидывался то сельским священником, то благочестивым монахом. Его хорошо знали и я, и здешние шерифы, и церковная стража. Врать он умел, как никто другой, такой дар у него был. — Гастанг протянул руку и ласково потрепал де Пейна по щеке. — Не стыдись, он много кого провел и сбил с толку. Служил у злодеев приманкой. Но уж больше он никого не проведет! Ты, размозжив ему голову, выколотил оттуда всю хитрость и коварство. А за Мортевалем мои люди охотились уж не первый год. Он профессиональный наемный убийца, господин мой Эдмунд, — головорез, sicarius ,[113]«ночная птица». У него на совести больше загубленных душ, чем у меня было скоромных обедов. Ну что ж, больше он убивать не сможет. Твой клинок выпустил из него всю кровь через глотку. — Гастанг явно наслаждался своими разглагольствованиями. — А карлик, хозяин «Света во тьме»? Он был самым неутомимым поставщиком жертв для разбоя во всём нашем городе. Теперь же он, со сломанной шеей, отправился терпеть вечные муки. Да уж, — коронер недобро усмехнулся, — за многое мы должны тебя благодарить. И в то же время тебе просто неслыханно повезло.

— Меня обманули, поймали на удочку.

— Несомненно. Указ по поводу Уокина взбудоражил многих.

— Но меня-то зачем понадобилось убивать?

— А вот это мне неведомо. — Гастанг сидел спиной к остальным; неожиданно он прищурился, и де Пейн вдруг понял, что коронер вовсе не такой простак, каким старается казаться. — Одно могу сказать, доблестный рыцарь Храма; кто-то, у кого есть немалые деньги, пожелал именно твоей смерти. Другой воин их не устраивал.

— Но почему же? — не унимался де Пейн.

— Да потому что мы ведем на них охоту, — отозвался с другого конца комнаты Беррингтон. — И возглавляете её вы с Парменио, это нашему врагу известно. — Он подошёл и присел на корточки возле ложа. Его узкое лицо с широкими скулами выражало озабоченность. — Это сложная, продуманная стратегия, Эдмунд. Уокин нанял подставных лиц и профессиональных убийц, чтобы убрать с дороги тебя, потому что ты ведешь охоту на него. — Беррингтон помолчал. — На Майеля тоже напали, недалеко от Лондона. Какие-то негодяи в масках и капюшонах пытались ссадить его с коня по дороге на Вудфорд. За мной в городе кто-то следил. Должно быть, Уокин в ярости. Ведь королевский указ натравил на него всех жителей королевства. Вот он и решил нанести удар первым, в этом я уверен.

Беррингтон похлопал де Пейна по плечу и поднялся на ноги. Эдмунд взглянул на Изабеллу, сиявшую красотой; ее голову покрывал монашеский плат с газовой вуалью. Она улыбнулась ему сквозь слезы радости.

— Их затея провалилась. — Парменио, стоявший в сторонке, выступил вперед и посмотрел на де Пейна. — Тем не менее, почтенный коронер совершенно прав. Это нападение в Куинсхайте задумал и организовал некто, обладающий большим коварством и немалыми деньгами.

Коронер, снова приложившись к своему кубку, часто-часто закивал.

— Да, да, еще бы! — Он причмокнул. — Ведь надо было кого-то купить, кого-то подкупить, кому-то что-то пообещать, а кому-то и пригрозить.

— Мы не захватили пленных.

— Ни единого, — подтвердил коронер. — Ваши два сержанта убиты, царствие им небесное. Злодеи изрублены на куски. Те, кто был еще жив, вскоре скончались, стеная от боли и бормоча что-то непонятное. Так что понадобятся годы, чтобы выведать, кто устроил такую коварную ловушку, — если это вообще удастся выведать. Питер Святоша был самым талантливым притворщиком во всем Лондоне, его задешево не наймешь. А кстати, — коронер ткнул пальцем в Парменио, — как ты догадался? Если бы ты прискакал с подмогой чуть позже…

— Наблюдение и размышление… — Парменио задумчиво пожевал губами. — Питеру Святоше объяснили, что мы здесь чужаки, приехали издалека, и нас легко ввести в заблуждение его манерами писаря и невинной болтовнёй. Поначалу ему это удалось. Потом, когда ты уже ушёл, — Парменио покрутил золотое кольцо на мизинце правой руки, потрогал висевший на шее деревянный крестик, — я вспомнил, что в Англии писари непременно носят на шее крест или четки. А самое главное — они носят отличающий чиновников перстень с изображением королевского или же городского герба. Когда ты ушёл, я задумался. У Питера Святоши ничего из названного не было. Он решил, что с нами, невежественными чужеземцами, этот номер пройдет. К тому же, мы были очень осмотрительны, почти не покидали подворье ордена — понятно, что врагам было необходимо как-то выманить нас отсюда. И сделано это было мастерски. Мошеннику как следует втолковали, кого именно мы разыскиваем. — Парменио пожал плечами. — Из всего этого я заключил, что если мои подозрения ошибочны, то ничего страшного не произойдет, если же они верны… — Тут он улыбнулся. — Я позвал сержантов и, слава Богу, успел вовремя.

Гастанг встал, собираясь уходить. Изабелла проскользнула за его спиной и устроилась на освобожденном коронером табурете.

— Оставьте Эдмунда в покое, — бросила она, оборачиваясь через плечо. — Позвольте уж мне немного поговорить с ним.

Она схватила его руки, стала гладить пальцы, улыбаясь ему, ожидая, пока все остальные уйдут. Лишь только они остались вдвоем, она стала беззаботно болтать, рассказывая о том, как проводит время при дворе, о красоте аббатства Святого Петра и изысканности находящегося близ него королевского дворца. Де Пейн сообразил, что она старается развлечь его, и в ответ стал поддразнивать ее: он-де наслышан, как сильно увлечен король ее красотой и благородством манер. Рыцарь подавил вспышку ревности и внимательно слушал ее описания, любуясь в то же время волосами и прекрасным лицом Изабеллы.

— Почему? — неожиданно спросил он.

— Что — почему? — насмешливо переспросила Изабелла.

— Вы не замужем, — объяснил он. — Скитаетесь по белу свету, как паломница.

— А кто я на самом деле, Эдмунд? — Она наклонилась к рыцарю. — Когда ты отправлялся из Иерусалима в Хедад и ехал по улице Цепи, я смотрела на тебя. Ты был закутан в свой белый плащ, на голове войлочная шапочка; впереди ехал Парменио, позади тебя — Майель. Ты сидел в седле и выглядел, как настоящий мужчина: уверенный, решительный, целеустремленный. То же самое можно сказать о брате и других рыцарях Храма. — Она наклонилась ещё ближе. — Я точно такая же. Мы с братом росли в имении Брюэр в Линкольншире. Наши родители, как и твои, умерли, когда мы были еще детьми. Мы с братом воспитывались вместе. Ричард всегда мечтал стать рыцарем, паладином. Больше всего нам обоим хотелось бежать подальше от зеленых равнин Линкольншира, от утомительного однообразия поместья, графства, от ужасного города. Ты же видел эту страну, Эдмунд. Иногда она прекрасна, иногда в ней сыро и скучно, и здесь бушует гражданская война. Мы с Ричардом непоседы, и раз отправившись в дальние края, уже не можем остановиться. — Она игриво улыбнулась. — А теперь послушай. Эту песню пел менестрель при дворе, а я запомнила. — И, не тратя лишних слов, она затянула своим красивым нежным голосом песню.

Де Пейн с нетерпением ожидал ее прихода и в последующие дни, но с течением времени Изабелла появлялась все реже. Наступили зимние холода, пришло время поста — братство рыцарей Храма готовилось отметить великий праздник Рождества. На стенах и дверях появились украшения: гирлянды зелени, веточки падуба и омелы, а рядом с ними — зимние розы.[114] Каждое утро приходил священник из ближайшей церкви Святого Андрея и запевал хоралы, подхватываемые братьями-тамплиерами; наняли и труппу бродячих актеров, которые представляли сцены Благовещения и рождения младенца Христа. Нога де Пейна заживала довольно быстро, и он снова стал подолгу гулять на подворье, захаживал к кузнецам и плотникам — надо было починить и меч, и кинжал, и кольчугу, немало пострадавшие в жестокой схватке в Куинсхайте. Пришлось полностью заменить ножны, к мечу приделать новую рукоять, клинок заточить, да и многие стальные кольца хауберка выпрямить. Розыски, теперь возглавляемые Парменио и Майелем, продолжались, но Уокин оставался неуловимым. Коронер Гастанг также неутомимо разыскивал злоумышленников. Ему очень полюбился де Пейн, и коронер регулярно наведывался на орденское подворье. Как-то раз Гастанг и Парменио вместе побывали в церкви Святой Марии в Боу, близ Чипсайда. Там укрылся некий преступник, которого считали участником нападения на де Пейна. Однако злодей этот, вцепившийся от страха в алтарь, оказался обычным разбойником и ничего интересного им не сообщил.

Острый на язык и зоркий, как ястреб, Гастанг прятал свой деятельный ум под маской неуверенности. С де Пейном же они крепко подружились. Коронер открыто восхищался тем, что совершил Эдмунд и что он сам именовал «полным разгромом ядовитого гнезда исчадий ада». Не меньше радовался он и тому, что «Свет во тьме» со всеми своими доходами перешел теперь в собственность города.

— «Свет во тьме», только подумать! — говорил он с издёвкой. — Скорее уж тьма непроглядная в кромешной тьме. Поверь мне, Эдмунд, — он важно поднял палец, — из этого трактира исходила немалая часть всего того ужасного, что творится в городе. Там задумывалось больше убийств и прочих бесчинств, нежели в чертогах самого Сатаны. — Гастанг покачал головой. — Но у того, кто организовал покушение на тебя, золота было в достатке. — Он потер лицо, подмигнул тамплиеру. — Наняли-то они самых лучших! Погиб Мортеваль, а с ним вместе — наёмники, которых разыскивают не меньше чем в пятнадцати графствах, профессиональные убийцы, и за голову каждого были назначены награды. — Коронер негромко рассмеялся. — Вот что я скажу, Эдмунд: если тебе вздумается снова отправиться в Куинсхайт, там никто не посмеет к тебе и близко подойти!

Де Пейн проникся доверием к Гастангу и был немало польщён, когда тот пригласил его на ужин к себе домой, в узкий домик, зажатый меж двумя роскошными особняками, выходящими фасадами на Чипсайд — главную торговую улицу Лондона. Достойная госпожа Беатриса, жена коронера, оказалась миловидной женщиной, много моложе своего супруга. У них было две дочери, и мать очень гордилась ими. Рыцарь ее очаровал. За ужинами, на которые его стали приглашать регулярно, она жадно расспрашивала Эдмунда о Святой земле, Иерусалиме, святых местах, об обычаях и нарядах разных народов. Гастанг, в свою очередь, щедро потчевал де Пейна рассказами об изнанке лондонской жизни: о тех, кто пользуется услугами проституток, о сводниках и сутенёрах, о грабителях и ворах — короче говоря, о всевозможных подонках, которыми кишели, как крысами, закоулки ночного города. Он подробно говорил о ночной торговле, о подпольных рынках, бурная жизнь которых начиналась уже после того, как звучал приказ гасить огни. На чердаках и в подвалах, где ютились бродяги, обменивалось, продавалось и покупалось множество вещей, преимущественно краденых; прибыль затем ставилась на кон в азартных играх или тратилась на шлюх, и так продолжалось до первых колоколов, которые звонили к заутрене.

— Я обошёл такие места с отрядом стражников, — признался как-то Гастанг де Пейну и тут же поднял руку, прося внимательно выслушать его. — Брил шлюхам головы, приказывал им носить полосатый колпак и отправляться с белым жезлом на Кок-лейн.[115] Их сутенеров я выставил у позорного столба, а потом рассадил по клеткам в Туне или в Комтере близ Ньюгейта. Скажу больше — я обещал простить им все преступления, если они хоть что-нибудь расскажут об Уокине. Нет, — он покачал головой, — ничего! Конечно, этот злоумышленник и его ковен вполне могут скрываться где-то в городе, но никто о них ровным счетом ничего не знает. — Коронер скривился. — А твой друг-генуэзец? Тот, что спас тебя? О нём разговор отдельный. — Он наклонился и наполнил кубок де Пейна, на умное лицо коронера упали отблески свечи.

Гастанг помолчал, словно прислушивался к тому, как наверху, в светелке, смеются госпожа Беатриса и дочери. Де Пейн быстро оглядел комнату, где были с любовью расставлены шкафчики и сундуки, где плясал огонь в маленьком камине, где к стенам, обтянутым разноцветными тканями, были накрепко прибиты полочки и подставки для оловянных кувшинов, где полы были устланы толстыми ворсистыми коврами. Очень уютная комнатка, в узкие окошки которой были вставлены тонкие пластинки из рога. Окна были плотно закрыты ставнями, не пропускающими холод. Медные жаровни и железные листы с углями также надежно защищали жильцов от морозного ночного воздуха.

— Да, так вот, — коронер постучал себя по носу. — Генуэзец — чужеземец, он здесь весьма заметен, внешность у него запоминающаяся. Лондон — город маленький, другого с такой внешностью здесь не встретишь. Вот и ползёт шепоток от квартала к кварталу.

— Что ты хочешь сказать? — Де Пейн понял, что коронер намерен в чём-то обвинить генуэзца. — Почтенный Гастанг, — рыцарь поднял кубок в честь хозяина, — я путешествую со своими спутниками, но это не значит, что я им всецело доверяю.

— Возможно, я что-то понял не так, Эдмунд, но твой друг из Генуи то появляется на подворье ордена, то исчезает, как привидение. Нередко его видят у причалов, особенно когда какое-нибудь купеческое судно, чаще всего венецианское, завершает здесь нелегкое и опасное путешествие, начатое у берегов Святой земли. Один раз видели, как он долго и серьезно беседовал о чем-то с монахом-цистерцианцем.

— Цистерцианцем? — Де Пейн почесал пальцем подбородок. — Из Палестины?

— Скорее всего, из Нормандии. По имеющимся у меня сведениям, монах, кажется, заезжал в Дувр, а потом отправился на север. Вот я и думаю, для чего бы генуэзцу встречаться с такими людьми? Ему кто-то присылает письма. Мне кажется, тебе следует об этом знать.

В тот вечер Гастанг заставил рыцаря задуматься не только о загадочном поведении Парменио, но и обо всем том зловещем мире, с которым ему пришлось столкнуться. Эдмунд не смел нарушить торжественную клятву, которую он принёс Великому магистру в зале совета в Аскалоне, и раскрыть всю правду о причинах, приведших его со спутниками в Англию. Но ничто не мешало ему рассказать о гнусных убийствах в Уоллингфорде и Бэри-Сент-Эдмундсе. Коронер показал себя проницательным слушателем. Он то и дело перебивал де Пейна странными вопросами, которые свидетельствовали: он давно догадывался о том, что тамплиеры заняты здесь выполнением какого-то ответственного тайного поручения — но свое мнение держал при себе. Он зачарованно внимал рассказу де Пейна об отравлениях Байосиса, Евстахия, Нортгемптона и Мюрдака. Когда тамплиер окончил свою повесть, Гастанг указал пальцем на тонкую восковую свечу, ярко горящую в медном подсвечнике.

— Когда я был еще мальчишкой, от горшка два вершка, отец не раз на Великий пост загадывал мне загадку. Перед завешенным распятием устанавливались двенадцать свечей, по числу апостолов. Одиннадцать были сделаны из ярого воска, двенадцатая, символизирующая Иуду, — из поддельного. Если просто смотреть, все они казались сделанными из чистого пчелиного воска, но все-таки одна была ненастоящая. Отец снова и снова учил меня, как распознать иудину свечу.

— Научил?

— В конце концов научил. Просто нужно пристально смотреть и сравнивать. Она чуть-чуть не такого оттенка, чуть-чуть загибается фитилёк…

Гастанг поднял свой кубок.

— С сыновьями Каина то же самое, Эдмунд. В нашем городе жёны подливают яд мужьям, мужья убивают соперников — если не сразу, сгоряча, то выбрав подходящий момент, не скупясь на обман и коварство. Все они будто прячутся за некоей завесой, стараются казаться не такими, каковы есть. Они подстраивают несчастный случай, который на поверку оказывается спланированным гнусным убийством. Так и со смертями, о которых ты рассказывал. Спроси себя: что же произошло на самом деле? Действительно ли Байосис выпил яд уже за столом? Да… — Он усмехнулся. — Вижу, у тебя и самого уже были подозрения на этот счет. А принц? Если яда не было в кувшине с вином, то где он был? В кубках? А нападения на тебя — в лесу и в Куинсхайте? Поработай головой, Эдмунд! Подумай хорошенько. Кому было известно, что ты туда собираешься? Господь Бог не сотворил ведь тебя ослом.

Возвратившись на подворье ордена, де Пейн в подробностях припомнил всё, что произошло до сих пор, разместил все события по порядку, стараясь заглушить растущую в душе тревогу. Он никому не мог довериться. К тому же, Беррингтон с сестрой часто проводили время в Вестминстере, а Майель то и дело разъезжал по поручениям Беррингтона. Магистр тратил много времени и сил на сбор всех причитающихся орденскому казначейству налогов и оброков, и Майелю было вменено в обязанность объезжать владения ордена, напоминать тамошним начальникам об их обязанностях и требовать немедленной уплаты положенного. В одном де Пейн был согласен с Беррингтоном и Майелем: надо было усилить охрану. Поскольку два сержанта погибли в Куинсхайте, а остальным хватало дел, Беррингтон договорился с отрядом наемников — закаленных в боях ветеранов, — и те теперь везде сопровождали Майеля.

Шли дни. Наступило Сретенье, а наутро после великого праздника на подворье ордена заявился Гастанг со своими плечистыми приставами. Беррингтон с Изабеллой ещё раньше отбыли ко двору, в замок Бейнар, а Парменио снова исчез по своим таинственным делам. Коронер, закутанный в теплые одежды, с низко надвинутым капюшоном — мороз стоял крепкий, — прошептал, что так оно и лучше. Не мог бы де Пейн пойти вместе с ними? Рыцарь согласился без раздумий, хотя коронер и не пожелал открыть, куда именно они пойдут. Он попросил де Пейна не надевать никаких знаков отличия его ордена, предложив взамен теплый коричневый плащ — такой же, что и на всех сопровождавших его подчиненных. Де Пейн надел предложенный плащ, поглубже надвинул капюшон, и они все вместе, выйдя с подворья, быстрым шагом направились по грязным проулкам в сторону реки. Резкие порывы холодного ветра забивали дыхание. Раненая нога уже зажила, но де Пейн еще прихрамывал. Он поднял глаза: над узкой щелью между теснившимися с обеих сторон домами нависло низкое темно-серое небо. На миг ему захотелось снова оказаться под знойным солнцем Палестины, где он родился и прожил двадцать шесть лет, но в то же время рыцарь был рад тому, что идет сейчас рядом с другом, которому всецело доверяет. Ему показалось, что на самом деле он вернулся домой и наконец перестал быть лишь покорным слугой, которого гоняют туда-сюда, ничего толком не объясняя. И все же не стоило забывать, что здесь тоже опасно. Лондон — это западня, и в темноте затаился враг.

Дневной свет постепенно угасал. На крюках у дверей, равно как и на высоких шестах в начале некоторых улиц, светились фонари. Чтобы помешать ночному передвижению всадников и экипажей, поперек улиц натягивали цепи. Прозвонили колокола церквей — наступил час вечерней молитвы. На высоких башнях замерцали огни маяков. Торговцы складывали свои столики, упаковывали и уносили в кладовые товары. Золотари убирали в тележки нечистоты и мусор, а уличные падальщики жадно бросались на бесформенные кучи отбросов. Повсюду раздавался стук закрываемых ставней, грохот запираемых дверей. Время от времени перекликались одинокие голоса. Аромат ладана из ближайшей церкви поплыл по улице, смешиваясь со слабеющими запахами из харчевен, от столиков с пирогами и жаровен уличных торговцев. Судебные приставы и церковные стражники выливали ведра ледяной воды на тех, кто отбыл наказание в колодках, смывая с них нечистоты, прежде чем освободить их и отпустить по домам, сопроводив крепкой руганью. Приоткрытые двери трактиров казались оазисами света и тепла. Вокруг них толпились нищие — в надежде на корочку хлеба или какую-нибудь еду. Никто не обращал внимания на коронера и его свиту, торопливо шагавших по переулкам. Гастанга знал здесь каждый, и все понимали, что свита, вооруженная булавами, дубинками и мечами, — надёжная защита.

Они прошли вдоль темной громады замка Бейнар, свернули в переулок, ведущий на набережную, — холодный ветер ощутимо пах солью, рыбой и смолой. Вдруг Гастанг резко остановился и постучал в дверь лавки, над которой красовалась пестрая вывеска бакалейщика, снабжающего провизией морские суда. Дверь отворилась, и хозяин, со знаком своего цеха на груди, провел их через лавку, наполненную соблазнительными запахами, вверх по лестнице, в светелку, где за столом сидели его жена и дети. Не обращая внимания на домочадцев, купец подвел коронера со всеми его людьми к закрытому ставнями окну и приотворил ставню. Гастанг мягко подтолкнул де Пейна вперёд, чтобы тот смог увидеть в узкую щелочку то, что происходит внизу, на улице. Он шепотом подсказал тамплиеру, куда смотреть — на двери трактира напротив. Это было просторное трёхэтажное здание, гордо именуемое «Спасение души».

— Генуэзец там уже довольно давно, — сообщил купец вполголоса. — Он точно еще не выходил. Там, в трактире, мой приказчик Гилберт. Уже час, если не больше.

Де Пейн в душе восхитился хитроумием коронера. Ему не требовался легион соглядатаев, достаточно было торговцев, ремесленников, членов городских цехов — тех, кто прекрасно знал, что творится на его улице и мог опознать чужака, особенно если такого ему заранее описывали. Гастанг преисполнился решимости выяснить, кто таков на самом деле Парменио и чем он здесь занимается. Все приготовились долго ждать. Жена бакалейщика увела детей в спальню. Внизу, на улице, возникали в свете фонарей и снова пропадали чьи-то тени. Орали коты. Промчалась по улице огромная свинья, вырвавшаяся из загона, за нею гнался мясник с собаками. Прогремела по булыжникам тюремная телега, к которой был привязан кто-то из нарушителей закона. В дверях трактира «Спасение души» стали появляться люди, вышел в круг света и Парменио. Немного постоял, огляделся украдкой и, скользнув вбок, растворился в темноте. Через минуту-другую вышел и приказчик Гилберт, он проворно перебежал улицу и вскочил в дверь хозяйского дома. Взлетел вверх по лестнице и, запыхавшись, рухнул на табурет. Он тут же стал торопливо рассказывать о том, что сумел увидеть. Де Пейн не понимал ни слова, но монетку парню дал. Гастанг выслушал сообщение, потом отвел рыцаря в сторонку.

— Похоже, Парменио говорил с каким-то венецианцем. Гилберт потом кое-кого расспросил. Купеческий корабль из Венеции стоит у причала в Куинсхайте, уйдет с утренним приливом. Парменио и его гость сидели в углу зала. Они обменялись запечатанными грамотами. Генуэзец выглядел растерянным, встревоженным, но вот о чем они говорили, — коронер скривился, — этого мы не знаем.

— А что венецианец?

— У них, Эдмунд, самые быстрые корабли. Он ведут торговлю с Палестиной и с иными краями. А Парменио уже не впервые встречается с такого рода чужаками. Несомненно, кто-то шлет ему письма из Палестины, а он отвечает на эти письма. С чего бы это? — Коронер отвернулся.

Он поблагодарил бакалейщика и вывел де Пейна из дома в темноту. Но вместо того чтобы возвращаться в центр города, Гастанг повел свой отряд через лабиринт вонючих переулков и проулочков, представлявших собою просто щели, окутанные непроглядной темнотой; лишь изредка пробивалась из-под ставней узенькая полоска света, да нет-нет и перебегал впереди дорогу какой-нибудь прохожий с фонарем или просто с прикрытой колпачком свечой в руке. Де Пейн одной рукой сжимал рукоять меча, другой зажимал ноздри из-за нестерпимого зловония и краем глаза улавливал то одну, то другую смутную фигуру, появлявшуюся на перекрестке и тут же пропадавшую в кромешной тьме. Открылась дверь одного дома, вышла женщина, за ней вынесли похоронные носилки, на которых лежал прикрытый дерюгой труп, и эта маленькая процессия удалилась в ночь, пройдя мимо людей коронера. Внезапно раздался громкий голос:

— Гастанг со своими приставами! Идут, идут!

— Внимание!

— Всем быть наготове! — Этот крик, затихая, понесся в темноту.

— Ночная стража, — прошептал Гастанг.

С треском распахнулась одна дверь, какая-то оборванка высунулась оттуда и вылила на улицу содержимое горшка. Де Пейн заглянул внутрь и невольно вздрогнул от крайнего удивления. Он успел бросить лишь мимолётный взгляд, дверь тут же захлопнулась снова, но за ней, оказывается, шел пир горой: расставленные квадратом столы ломились от разнообразных горячих мясных блюд, ваз с фруктами, кувшинов, графинов и кубков. Все это было буквально залито светом множества ярких свечей. Сидящие за столом мужчины и женщины, все в ярких нарядах, ели и пили, поднимая кубки в честь занимавшего почетное место в центре человека в белых одеждах; черные волосы его венчала деревянная корона.

— Это банкет нищих, — прошептал Гастанг. — В нашем городе и не такое можно увидеть.

Они выбрались наконец из лабиринта переулков и вышли на небольшой пустырь, посеребренный луной. Вдалеке, на его противоположном конце, мигал высоко в воздухе фонарь, будто один из маяков.

— Там тоже мои люди, — объяснил Гастанг. — Охраняют находку. Тебе надо взглянуть на нее, Эдмунд, — я уверен, что это дело рук Уокина.

Они прошли через пустырь. То там, то здесь де Пейн мельком видел развалины домов. Гастанг объяснил ему, что этот квартал к северу от Уотлинга вначале был опустошён пожаром, а затем полностью разрушен при нападении на Лондон вражеских сил во время недавней войны. Место это поневоле навевало ужас: иссохшие деревья тянули вверх голые, лишенные листвы ветви, за ноги цеплялся низкий колючий кустарник, а в темноте таились глубокие ямы и рытвины. Когда порыв ветра немного рассеял туман, де Пейн разглядел заброшенную церковь, к которой они приближались. Ухали совы, зловещую тишину нарушали взмахи крыльев этих призрачных птиц, летевших низко над кустами в поисках мелких грызунов, которые в страхе удирали сквозь заросли папоротника. Где-то далеко в городе раздались удары церковного колокола, словно били в набат.

— Это в церкви Святого Власия на Вересковой пустоши, — негромко сказал Гастанг.

Поскольку кладбищенские ворота обвалились и загородили путь, люди коронера перелезли прямо через полуразрушенную стену. У дверного косяка горел факел, вставленный в самодельную скобу, и освещал вход в центральный неф. Купель для крещения исчезла, как и плиты, некогда покрывавшие пол, как и все изделия из дерева — алтарная преграда, дверцы ниш и даже аналой. Несколько приставов уже ожидали в алтаре. Они кое-как смастерили факелы и вставили их в трещины и углубления стен; от колеблющегося света по церкви заметались тени, словно то был вход в царство призраков. На месте алтаря развели костер. Завидев приближающегося коронера, все встали.

— Никто ничего не трогал? — грозно рявкнул Гастанг, быстро шагая по проходу.

— Нет, сэр! — ответил ему один из помощников.

Гастанг кивнул и провел де Пейна в маленькую ризницу. Там лежал труп, накрытый куском грубого полотна. Небольшие фонари горели в головах и в ногах трупа. Гастанг опустился на колени и откинул ткань, открывая взорам тело молодой женщины — должно быть, четырнадцати или пятнадцати лет от роду; грязное обнаженное тело было удивительно бледным, с ног до головы его покрывали пятна засохшей крови. Длинные черные волосы, к счастью, скрывали лицо, наверняка искаженное смертной мукой, но в остальном все ужасные детали были видны: горло перерезано, грудная клетка вскрыта и сердце вырвано из груди. Де Пейна замутило и он отвернулся, увидев и так вполне достаточно. Дрожащими губами он зашептал молитву, охраняющую от ужаса, который внушают проданные дьяволу души.

— Ее схватили, — произнес стоявший рядом Гастанг, — где-то на улице. Несчастное падшее создание. Уже не первая, Эдмунд, из тех, кого похитили и исполосовали ножом. Тело нашел один коробейник и тут же поспешил с докладом ко мне. Это не какая-то закоренелая шлюха, на которую напали ради забавы, к тому же, как я уже сказал, она далеко не первая жертва. Это дело рук ведьм и чернокнижников: изуродованный труп, распростертый в заброшенной церкви.

— Ты уверен, что это какой-то черный ритуал, а может и работа Уокина?

— Подозреваю, что так. — Коронер топнул ногой. — С этими кровавыми делами пора покончить, Эдмунд. Нам необходимо навести порядок, королю нужны мир и покой в стране. А с хаосом, с беспорядком, который приносит война и который дает простор таким исчадиям ада, пора покончить. — Он вгляделся в лицо де Пейна. — Странные у тебя спутники, рыцарь. К чему бы это всё, а? Подумай, поразмысли и доверься мне.

Де Пейн поднял руку к шее, нащупал кожаную ладанку, хранившую шифр ассасинов. Рыцарь внимательно посмотрел на Гастанга, на его изборожденное морщинами лицо, заглянул в честные умные глаза. Ему хотелось полностью довериться этому человеку. Это было необходимо. Он развязал шнурок, снял ладанку, вытряхнул из нее клочок пергамента и протянул его Гастангу.

— Это шифровка.

Коронер изучал записку, выйдя из ризницы в основное помещение церкви, а де Пейн стоял и вглядывался в центральный неф: жутковатое, дьявольское место, где мерцал неверный свет. Неужто это и есть символ его Церкви, его веры, его ордена? В который раз ему вспомнился тот день в Триполи, когда он повернул коня и вступил в схватку с ассасинами. В тот самый момент он оказался в причудливом и хитроумном лабиринте интриг и страшных преступлений. Здесь все представлялось ненастоящим. В каких только зловещих замыслах он не подозревал Тремеле! А Великий магистр оказался просто высокомерным глупцом, который интриговал и вмешивался в то, что было для него непосильным. Вновь нахлынули воспоминания: Майель посылает стрелу за стрелой; к Эдмунду подкрадывается с ножом Парменио; Изабелла говорит с ним своим милым голоском; Беррингтон, строгий начальник, похоже, упивается своей властью; Низам грустно глядит на потомка де Пейнов; хмурит брови Монбар; Байосис держится обеими руками за живот в самом начале обеда; широко распахнуты окна в покоях принца; Парменио занят загадочными делами; коронер задает вопросы…

— Буквы и цифры. — Гастанг подошел к нему сзади. — Буквы и цифры. — Он крепко взял Эдмунда за плечо. — Я здесь ничего не разберу, как и ты, Эдмунд. — Коронер подмигнул ему. — Но я знаю некоторых писарей из королевского суда — немолодых, правда, но не утративших остроту ума. Они все свое время проводят за разгадкой таких вот загадок. Ты мне доверяешь?

Де Пейн молча кивнул.

— Вот и хорошо, — сказал Гастанг. — Тогда забудем пока об этом. — Он посмотрел на труп. — Я прослежу за тем, чтобы бедняжку отпели и похоронили, как полагается. А ты, Эдмунд, присмотрись получше к своим спутникам, в особенности к Парменио. А об этом, — он помахал пергаментом, зажатым в пальцах — я позабочусь. Теперь же я хочу, чтобы ты познакомился еще с одной особой, на сегодня это будет последнее знакомство. Эй, ведите его сюда! — крикнул коронер.

Глава 11

ДЕ МАНДЕВИЛЬ ПОВЕРГ В ХАОС ВСЕ КОРОЛЕВСТВО, ПОВСЮДУ СЕЯ СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЯ И НЕ ЩАДЯ НИ ЖЕНЩИН, НИ ДУХОВНЫХ ЛИЦ

Из тёмного утла справа от двери часовни неуверенной походкой вышел человек; по обе стороны от него на некотором расстоянии шли два пристава с обнаженными мечами и кинжалами. Одет человек был во все черное, как бенедиктинский монах, лицо же закрывал белый платок с прорезанными отверстиями для глаз, рта и носа. Шёл он с трудом, опираясь на посох, но де Пейн угадал в нем силу, выносливость и твердость духа. Человек приближался, постукивая посохом по полу, и этот звук казался зловещим, едва ли не угрожающим.

— Вот как, тамплиер здесь, в Лондоне! — Голос оказался на удивление звонким, а манера речи выдавала человека благовоспитанного. — Вижу, ты удивлен, тамплиер. Когда-то я был рыцарем Ордена святого Лазаря,[116] знаешь такой?

— Беззаветные бойцы, — ответил де Пейн. — Рыцари, заболевшие проказой. Некоторых удавалось вылечить, другим становилось все хуже. В битве терять им было нечего, а приобрести они могли многое.

— Именно так и было со мной, — сказал незнакомец. — Когда-то давно, тамплиер, я был красавцем и страстно любил женщин. Я сражался там, в жаркой пустыне, где камни лопаются под палящим солнцем. Точно князь, я разъезжал по всему Иерусалиму. В гордыне своей я нарушил принесённые обеты и спал с женщиной, которая была проклята. Впрочем, это касается лишь меня одного, это песня моей души. Достаточно сказать, что сюда я возвратился излеченным. — Он издал смешок. — Слишком поздно! Лицо моё всякого приводит в ужас. И до сих пор я отверженный среди людей.

— Кто ты?

— Так почтенный Гастанг тебе не сказал? — Незнакомец усмехнулся. — Я — Ловец мертвых, Хранитель трупов, Прокаженный рыцарь. От заката и до рассвета, когда город погружен в сон, я плыву по реке на своей барке. Ищу мёртвые тела на мелководье, в зарослях камыша, на илистых отмелях, обнажающихся при отливе. Мне ведома река — непостоянная и жестокая любовница. Я отыскиваю места, куда она выбрасывает покойников, бледных, холодных, окутанных водорослями. Я собираю их по поручению совета города и отвожу в свою обитель, маленькую часовню Святого Лазаря — это ниже по течению, близ большого моста. Обмываю тела, очищаю и умащиваю. Вывешиваю объявления. За самоубийцу — два пенса. За жертву несчастного случая — три пенса. Пять — за убиенного или незаконно лишенного жизни.

— Ты что же, пытаешься запутать моего гостя? — пошутил Гастанг.

— Запугать? — Хранитель трупов так глубоко вздохнул, что заколыхался закрывающий лицо платок. На какое-то мгновение де Пейн увидел нижнюю часть жестоко изуродованного лица. — Запугать? Мне ли запугивать тамплиера, доблестного рыцаря, одержавшего победу при Куинсхайте? — Страж ударил по полу своим посохом. — Нет, я не собираюсь его запугивать. Вряд ли у меня это получится. Да к тому же он постепенно узнает вещи, куда похуже этого.

— Расскажи, — повелительно произнес Гастанг. — Расскажи ему то, что знаешь сам.

Хранитель придвинулся ближе, опираясь на посох. Де Пейн уловил аромат, исходивший от плаща этого странного человека — приятный запах свежих трав.

— Как я и сказал, я плаваю на своей барке по всей реке, — начал Хранитель. — Один фонарь на носу, другой на корме. Многие знают меня и спокойно проплывают мимо. Я вижу много такого, до чего мне нет дела. Королевские суда, идущие от Вестминстера к Тауэру и обратно. Контрабандистов, собирающихся на причалах и набережных. Молодых дворян, горячих и беспутных, словно воробьи, — они снуют по всем баням, борделям и злачным местам Саутуорка. Вижу даже шпионов, которые соскальзывают с борта чужеземного корабля в ожидающую их лодку. — Он остановился, а Гастанг подал знак двум приставам присоединиться к остальным, сгрудившимся у огня в бывшем алтаре.

— Я знаком с рекой, — продолжал Хранитель. — Вытаскиваю труп и уже могу сказать, как именно умер бедняга: от удара по голове, от клинка, вонзившегося в живот, в горло или в спину. А недавно появилось нечто новое и ужасное. Трупы молодых женщин, совершенно обескровленные, со сломанными ребрами и вырванным сердцем, перерезанным горлом. Они белые и холодные, словно свиная туша, которую мясники вешают над корытом, чтобы стекла вся кровь.

— И сколько таких?

— Две. Кажется, сейчас ты видел еще одну жертву. — Хранитель махнул посохом в глубину церкви. — Но я видел не только это. Ночью накануне Сретенья ветер стих, река стала как зеркало. Я был близ Куинсхайта и выгреб на середину. Тут из тумана вынырнула большая лодка — не меньше шести вёсел. Иной раз зло бывает похоже на струйки дыма над остывшим костром — оно задевает душу и вселяет холод в сердце. Я мгновенно преисполнился страха. Лодка двигалась быстро: все шесть гребцов — в капюшонах и масках — налегали на весла. На носу стоял человек, лицо его было закрыто. Я быстро отвернул свою барку и в этот момент увидел при свете яркого носового фонаря двух молодых женщин, связанных и с кляпами во рту, — они лежали на корме той лодки. Точно так же, бывает, вспыхивает молния и все становится видно, как днем. В глазах тех женщин я разглядел невыразимый ужас. Я видел кляпы, веревки, которые перетягивали им запястья и лодыжки. Да простит меня Господь, тамплиер, но я ничего не мог сделать. Лодка пролетела мимо и исчезла в темноте.

— Но ведь такие похищения наверняка случаются нередко?

— Вовсе нет! — Гастанг вышел вперед. — Эдмунд, в нашем городе ты можешь за один пенни купить толстушку, а за полмарки[117] хоть целый дом ими набей. В Лондоне шлюх больше, чем добропорядочных граждан. Зачем же похищать двух молодых женщин под покровом ночи? Да я бы наполнил продажными девками королевский корабль, и они с радостью пошли бы туда за корку хлеба! К чему же эта таинственность, ужас, кляпы во рту? А куда они направлялись? — обратился он к Хранителю.

— Не к Саутуорку. Лодка была на самом стрежне — похоже, направлялись они к безлюдным илистым отмелям в устье реки. — Он постучал посохом по земле. — Думается мне, что я повстречался в ту ночь с убийством, расчленением трупов, богохульством и всяческими иными мерзостями. Я прозвал ту лодку баркой дьявола. Подобных я на реке никогда не встречал! — Он отступил на шаг. — Я поведал об этом моему дорогому другу Гастангу, и он привел меня сюда — посмотреть на тот ужас, что нашли в этой часовне. Это то же самое, что я видел и раньше.

— Но ведь ты не все рассказал, так? — не отставал от него Гастанг. — Ты же мне и про Беррингтона рассказывал.

— Ах, про Беррингтона!

— Он тебе знаком? — резко спросил де Пейн.

— Я знаю многое, что происходит в городе. У меня есть свои наблюдатели, да и с коронером мы частенько выпиваем по кубку кларета. Я слыхал о Беррингтоне. — Хранитель обхватил посох обеими руками и оперся на него, словно его беспокоила старая рана на ноге. — Я тоже сражался в болотистых низинах на стороне Мандевиля, великого графа Эссекса. Под его знамена собиралось множество воинов, дьяволов в человеческом обличье. Беррингтон был не из таких. Я с ним никогда не встречался, но имя его слышал. Мандевилю он не нравился: этот рыцарь был против разграбления церквей и превращения монастырей в солдатские казармы. Потому-то мне и знакомо его имя, но и только. Не забывай, под знамя Мандевиля стекались сотни — да что там, тысячи воинов!

— А Майель? — задал вопрос де Пейн.

Хранитель покачал головой.

— Просто один из многих.

— А Парменио? — вмешался Гастанг. — Я ведь называл это имя, и ты что-то припомнил.

— Ах да, Тьерри Парменио из Генуи. — Хранитель откашлялся, прочищая горло. — Тамплиер, я немало бродил по белу свету. Я возвращался из Палестины не по морю. Морское путешествие не для таких, как я. Ехал посуху и добрался до славного города Лиона. Поселился я за пределами городских стен, и доходили до меня всякие слухи, удивительные истории о суде над ведьмами и колдунами, местными священниками, коим должно было бы хватить ума не участвовать в сатанинских ритуалах. В день моего приезда в городе как раз происходила казнь таковых злоумышленников. И я уверен, что имя Тьерри Парменио называли в связи с этим делом. — Он постучал пальцем по лбу. — Меня хорошо учили, тамплиер. У меня отличная память, особенно на имена. Я точно слышал имя Парменио прежде, но вот больше ничего сказать не могу. — Он вздохнул. — Что ж, пора мне идти, но сперва благослови меня.

— Мне благословить тебя?

— А что? Ты же преклонял колена у Гроба Господня, ведь так? Ты исполнил свои обеты. Благослови меня, тамплиер. Из священников мало кто приближается ко мне.

Де Пейн, немного растерявшись, стал припоминать строки, которые часто повторяла бабушка Элеонора. Потом воздел руку.

— Да благословит тебя Господь и да защитит тебя, — пробормотал рыцарь. — Да дарует Он тебе прощение и да сжалится над тобою. Да обратит Он на тебя лице свое и дарует тебе покой. Да пребудет с тобою благословение Господне во веки веков.

Хранитель поклонился.

— А теперь я дам тебе свое благословение, тамплиер. Поступай справедливо. Люби всей душой и смиренно иди, куда Бог тебя поведет. — С этими словами он исчез, будто его поглотила тьма, царившая за дверями церкви.

Гастанг и де Пейн тоже покинули церковь, два пристава несли перед ними зажженные факелы. Они прошли по опустевшим улочкам и узеньким переулкам, одним своим приближением вынуждая ночных грабителей и подозрительных бродяг разбегаться в страхе. Лишь у дверей какой-нибудь хижины изредка взывал о милостыне какой-нибудь нищий. Уже дойдя почти до усадьбы епископа Линкольнского, они услышали, как на орденском подворье бьют в набатный колокол. Де Пейн устремился вперед и увидел: главные ворота распахнуты настежь, повсюду зажжены факелы, двор охраняют сержанты с обнаженными мечами. Де Пейн вбежал в ворота, коронер вслед за ним; на ступеньках гостевого дома они заметили струйку крови. В трапезной Майель баюкал раненую руку, у Беррингтона на скуле был большой синяк. За обоими ранеными ухаживал орденский лекарь, воздух был густо насыщен запахами уксуса, лекарственных трав и мазей. Гастанг отправил трех своих людей наверх — проверить, нет ли посторонних в кельях для гостей. Де Пейн склонился и рассматривал пятна крови на плитах пола.

— Наёмные убийцы, — сказал Майель, подойдя к нему. Он присел на корточки, потрогал пальцем еще не засохшую кровь. — Шестеро. — Он пальцем указал вглубь трапезной, где лежал перевернутый складной столик, повсюду была разбросана еда, разлито вино.

— Мы с Беррингтоном здесь ужинали. Стук в дверь. Я подошел и открыл. — Он, как всегда, насмешливо, хмыкнул. — Чистое везение. Я должен был налететь прямо на их мечи, но один промедлил. Он заколебался. А я нет. Захлопнул дверь и кликнул Беррингтона. Я пытался заложить дверь верхним засовом, но они напирали с той стороны изо всех сил. Подбежал Беррингтон, стал мне помогать. Потом мы решили проделать с ними известный фокус: резко отошли от двери, выхватили мечи и встретили их клинок к клинку.

— Всего их было шестеро, — заговорил Беррингтон, но тут в комнату вошла Изабелла, лицо которой выражало сильный испуг.

Она подбежала к брату, и тот обнял ее и зашептал что-то на ухо. Потом она обернулась и поблагодарила слугу, который проводил ее из усадьбы епископа сюда. Изабелла тяжело опустилась на табурет, светлые волосы ее разметались.

— Лица у всех были закрыты капюшонами, — продолжил Беррингтон. — Городское отребье, самоуверенные мальчишки, которых наняли за несколько пенсов. Двое были ранены, остальные подобрали их и ушли, угрожая нам мечами. — Он умолк, когда в трапезную вошел Парменио, все еще закутанный в свой плащ.

Грубо прозвучавшие вопросы Майеля о том, где его носило, смутили генуэзца, он пробормотал, что нездоров и должен был купить лекарства. Коронер, который бродил по комнате и примечал все последствия нападения, в том числе зарубки от мечей на столах и табуретах, сильно топнул по полу каблуком.

— Это произошло на территории Ордена рыцарей Храма и не подпадает под мою юрисдикцию. Господа, благородная госпожа, мне надо идти. Эдмунд?

Де Пейн вышел вслед за ним во тьму. Гастанг остановился и посмотрел через плечо рыцаря.

— Будь настороже, Эдмунд! Завтра постарайся разузнать, как этим наемным убийцам удалось попасть сюда и выйти отсюда. А я тем временем… — С этими словами коронер неспешным шагом удалился, напевая под нос свой любимый церковный гимн: «Opuella vera etpulchra».[118]

Де Пейн возвратился в трапезную. Парменио расставлял табуреты вокруг стола. Беррингтон отпустил сержантов, запер дверь на засов, прислонился к ней спиной и махнул рукой в сторону стола.

— Давайте поедим, выпьем, поразмыслим и примем решение. Нам нельзя оставаться здесь — Уокин, будь он проклят вовеки веков, как ни в чем не бывало прячется в здешних переулках и притонах, обдумывает нападения на нас.

— И что же ты предлагаешь? — спросил де Пейн.

— Выманить его отсюда! — Майель стукнул кубком по столу. — Уехать из Лондона. Давайте отправимся туда, откуда родом этот негодяй, — в поместье Борли в Эссексе. Ты, Эдмунд, уже выздоровел, зима вот-вот закончится. Я уверен, куда бы мы ни поехали, Уокин отправится за нами.

Де Пейн взглянул на Парменио, тот кивнул. Беррингтон, казалось, тоже был согласен с таким предложением.

— В этом есть резон, — пробормотал он. — Король собирается уехать из Лондона в Дувр. Что касается Уокина, то здесь мы ничего не добились. Дела ордена в Лондоне мы успешно завершили. А вот семейные дела нам с Изабеллой еще надо решить. Что же, поедем в Борли, а потом, — он улыбнулся, — мы должны возвратиться в фамильное имение Брюэр в Линкольншире.

Все разрешилось к всеобщему согласию. Де Пейн пожелал всем доброй ночи и пошел в свою келью. Внутри у него все кипело от волнения. Слова Гастанга о том, что нужно во всем разобраться, усугубляли его собственные подозрения, особенно относительно загадочных занятий Парменио. Более того, им вновь предстояло месить грязь на дорогах, следуя к какому-то захолустному поместью. Эдмунд посмотрел на висевшее над ложем распятие и не впервые уже задумался о принесенных им обетах и о своей жизни рыцаря Храма. Взволнованный всеми этими думами, он разделся, достал из седельной сумки маленький потертый псалтырь, перешедший ему по наследству от славного Гуго, и преклонил колени на жестком полу. Погладил переплет из телячьей кожи, провел пальцем по серебряной гравировке креста, потускневшей от времени. Страницы книги пожелтели, утлы залоснились и почернели от следов часто касавшихся их пальцев. Эдмунд придвинулся ближе к свету свечи и раскрыл книгу на положенной вечерней молитве. Вслух, нараспев прочитал первый стих псалма: «Но лице Господне против делающих зло, чтобы истребить с земли память о них…»[119]

— Так ли? — прошептал де Пейн, вспоминая изуродованный труп молодой женщины и откровения Ловца мёртвых. Он подавил сомнения и попробовал читать дальше, хотя мысли уносились к мрачной ризнице, где лежало то страшное тело.

На следующее утро де Пейн проснулся рано. Отстоял заутреню, ненадолго предался благочестивым размышлениям, позавтракал в кухне, где повара накладывали в глубокие тарелки овсянку, поливали ее молоком, добавляли мускатный орех, а рядом клали белые лепешки, густо намазанные маслом и медом. Сам он выпил чашку разведенного водой пива, а затем вышел на вымощенный булыжником двор. Слуга, вооружившись ведром и тряпкой, смывал кровь со ступеней гостевого дома. Де Пейн подошел ближе, кивнул слуге и пошел по кровавым следам через двор. Вдруг он резко остановился. До внешней стены подворья следов крови больше не было. Озадаченный, он стал осматриваться, пока не услышал, как его окликают по имени. К нему спешил сержант, выпуская на морозе клубы пара изо рта.

— Господин, там, у ворот, женщина. Она просит встречи с тобой, наедине.

Де Пейн пошел вслед за ним мимо гостевого дома. Женщина, на которую указал сержант, стояла близ столика предприимчивого уличного торговца, который расположился прямо у внешней стены подворья, предлагая покупателям шпульки, наперстки, иголки, булавки и нитки. Она торговалась за посеребренный наперсток. Заплатила и повернулась к де Пейну — бледное миловидное личико, черные как вороново крыло волосы, туго стянутые красной с золотом лентой. В ушах поблёскивали серьги, шею обвивало серебряное ожерелье, а на запястьях позвякивали браслеты. На ней был синий шерстяной плащ с капюшоном, отороченный беличьим мехом.

Она быстро заговорила по-английски, затем виновато улыбнулась.

— Mon seigneur,[120] — перешла она на норманнский французский, — если ты пойдешь со мной, я расскажу тебе об Уокине. — Она увидела вспыхнувшую в его глазах тревогу. — Я не собираюсь вести тебя в Куинсхайт, — прошептала женщина. — Да, я слышала, что там произошло. Но здесь совсем недалеко — это «Повелительница солнца», трактир в переулке Патерностер. — Она пожала плечами. — Я буду там до вечерни. Согласен, сэр? — Женщина дотронулась пальцем до его груди. — Может быть, ты хочешь взять перевязь с мечом? Бери, но говорить я стану только с тобой.

— Отчего же?

— Ты — тот, кто охотится за Уокином? Так? Еще генуэзец? И другие? — Она грациозно передернула плечами. — До меня доходят слухи. Генуэзец слишком скользкий. А твои братья-рыцари, они ведь англичане, вполне могли сражаться с Уокином. Более того, — она указала на орденское подворье, — слуги здесь наблюдательные. Они говорят, ты честный человек, только одинокий. Неужели ты не можешь уделить мне немного времени? Я буду ждать в трактире. Зовут меня Алиенора, — и пошла прочь, постукивая по булыжникам красивыми башмачками на высоком каблуке.

Де Пейн закрыл глаза, прошептал охранительную молитву, потом поспешил к себе в келью. Надел перевязь, закутался в тяжелый плащ и торопливо вышел на улицу. Переулок Патерностер был ему знаком — это было действительно рядом, да и посещали этот трактир только люди благородные и богатые. Он протолкался сквозь уличную толпу, отгоняя пинками попрошаек, пьяниц и назойливых купеческих приказчиков в плащах, отороченных дешёвым мехом. Торговки рыбой расхваливали кефаль, миногу, макрель, сельдь и раков. Другие торговцы зычно возвещали, что у них имеются блюдца, солонки, подсвечники, корзины, корыта, чаши. Рыночный надзиратель, стоя на своей тележке, строго предупреждал: запрещено покупать древесный уголь впрок; запрещено торговать товаром, за который не уплачена рыночная пошлина. Звонили колокола, царила обычная утренняя суматоха, в харчевнях и бакалейных лавках предлагали пироги и угрей, свиные отбивные, сыр с чесноком. Перед глазами полыхали всевозможные краски, а нос вдыхал всевозможные запахи: от зловония сточных канав до аромата чистого пчелиного воска.

Рыцарь добрался до нужного переулка. Двигался он осторожно: булыжники мостовой были уложены наклонно по обе стороны узкой сточной канавы, тянувшейся точно по середине улочки. Даже в этот ранний час все было завалено распространяющими смрад отбросами, и золотари заваливали кучи нечистот целыми лопатами едкой селитры. Де Пейн распахнул двойные двери «Повелительницы солнца» и оказался в просторном обеденном зале, пол которого был устлан свежим камышом, а узкие оконца и беленные стены завешаны красными и зелеными полотнищами.

— Желаете чашу виноградного вина? — К нему спешил хозяин трактира, вытирая о фартук короткие мясистые пальцы. Он свободно говорил на норманнском французском, а маленькие хитрые глазки сразу оценили плащ тамплиера и его меч. — Виноградное вино прозрачное и чистое, как слезы кающегося, — сообщил он. — Оно поражает, как молния, а вкусом превосходит миндаль. От него становишься проворным, как белка, и игривым, как маленький козленок.

— Где Алиенора? — требовательно спросил де Пейн.

Хозяин почтительно поклонился и указал обеими руками в сторону лестницы.

— Сюда, сэр.

Комната, в которую вошел де Пейн, была просторной, потолочные балки аккуратно выкрашены черным и расцвечены красочными знаками зодиака. Стены покрыты светло-желтой штукатуркой и занавешены. Одно маленькое оконце было открыто, другое затянуто плотной желтой материей. Немногочисленная мебель была изысканной. На полу лежали толстые ковры из шерсти, а свечи в богатом канделябре давали достаточно света. Алиенора сидела на ложе, на одеяле куньего меха, затканном изображениями птиц, зверей и цветов. Рядом с нею, на табурете, стояла позолоченная клетка с коноплянкой на жердочке. Женщина кормила птицу крошками с блюдца; она поднялась, когда хозяин трактира громко объявил: «Знатный и благородный посетитель!» — а затем тотчас удалился, притворив дверь.

— А ты знатен, достойный господин де Пейн? — спросила она с улыбкой.

Снизу, с улицы, донесся звук погребального рожка. Алиенора быстро подошла к открытому окну и подозвала де Пейна к себе. Руками в перчатках она сжала чашу с тлеющими углями, не отрывая взгляда от двигавшейся по переулку похоронной процессии.

— Хоронят рыцаря. — Она указала на лошадь, взнузданную и оседланную, но без всадника, на шлем, щит и перевязь с мечом, которые свисали с луки седла.

За боевым скакуном шел священник с чашей святой воды, а за ним — служки с курящимися кадилами и пономари со свечами и крестами. Дальше шли родственники и друзья покойного, все в черном, с зелеными ветвями, тихо напевая заупокойные псалмы.

— «In media vitae sumus in morte» [121] — прошептала Алиенора.

— Уж не знаю, насколько я знатен, — ответил на ее вопрос де Пейн, — но жизнь, без сомнения, многолика, и смерть — часть ее. Моя госпожа, вы просили о встрече, чтобы рассказать о преступнике Уокине?

— О преступнике Уокине? — Она расхохоталась. — Доблестный рыцарь, я куртизанка, дочь весьма достойных родителей. В ранней юности меня заперли в монастыре в качестве послушницы — до тех пор, пока… Не важно. — Она пожала плечами. — У каждого есть своя история. Теперь же, тамплиер, я живу здесь. Я хорошо знакома с миром мужчин и вижу своих посетителей насквозь. Развлекаю священников, иерархов Церкви и даже тамплиеров. В их числе — Генри Уокина, владетеля поместья Борли в графстве Эссекс. Уокин был человеком смятенным, тамплиером, которому приходилось бороться с зовом плоти. Часто он проигрывал в этой борьбе, а потому приходил ко мне в те недели, когда ожидал корабль, чтобы отплыть в дальние края.

— Что же дальше?

— Он чернокнижник? — спросила она насмешливо, передавая де Пейну чашу с углями, чтобы и он мог согреть руки. — Колдун, чародей? Говорим ли мы об одном и том же человеке? — Алиенора заговорила возбужденно. — Глупости! Уокин — всего лишь человек, которого одолевали плотские страсти, и больше ничего.

Она улыбнулась де Пейну, когда он возвращал ей чашу. Рыцарь выглянул в окно — какая-то тень метнулась с той стороны улицы, перепрыгнув через сточную канаву. Алиенора тем временем присела на край ложа, знаком приглашая Эдмунда сесть рядом. Он сел, покраснев от смущения, когда его меч запутался в складках одеяла, и тут же вскочил, чтобы снять перевязь. Внезапный стук в дверь заставил де Пейна вздрогнуть.

— Господин, — загремел голос хозяина. — Вино подавать?

— Подожди… — Она пошла к двери.

Де Пейн вспомнил метнувшуюся по улице тень, пустой обеденный зал… Он ведь не заказывал вино!

— Стой, не подходи! — Эдмунд бросился на пол.

Дверь с треском распахнулась, ворвались два человека в капюшонах и масках. Оба упали на одно колено и спустили тетивы своих арбалетов. Две короткие стрелы поразили Алиенору — одна ударила в грудь, другая изуродовала лицо. Де Пейн нащупал перевязь и поднял глаза. Оба негодяя уже удрали. Он вскочил на ноги и бросился в погоню. Алиенору, умершую мгновенно, невозможно было узнать: лицо превратилось в сплошное месиво из клочков кожи и раздробленных костей, заливаемое потоками крови. Одна глазница опустела. Рыцарь отвернулся, прыгнул к двери и скатился по залитой кровью лестнице. Убийцы отнюдь не были склонны к милосердию. На середине лестницы лежал хозяин с перерезанным горлом, руки и ноги еще подергивались, глаза вылезли из орбит. В зале так никого и не было. Краем глаза де Пейн увидел перепуганные физиономии, белые как мел, высовывающиеся в приоткрытую кухонную дверь. Он выбежал на улицу. Прохожие уже останавливались, глядя на вход в трактир. Он повернулся влево, вправо. Никого из нападавших не видно, убийцы в черных капюшонах буквально испарились.

— Ты видел?.. — закричал он было лудильщику, но сразу умолк.

Этот человек не понимал его языка. Рыцарь вложил меч в ножны и вернулся в трактир, вошел на благоухающую ароматами кухню, где стояли столы для разделки мяса, а на огне весело булькало в горшках варево; рядом из полуоткрытой дверцы печи выглядывал лист со свежевыпеченными лепешками. В центре кухни столпились перепутанные повара, помощники, поварята и подавальщицы. С трудом де Пейну удалось отыскать среди них одного, кто понимал его язык, и отправить бегом в ратушу — срочно вызвать сюда коронера Гастанга. А потом он стоял с мечом наготове, охранял дверь, пока не появился коронер со своей обычной свитой. Они осмотрели трупы, де Пейн рассказал, что здесь произошло. Он чувствовал себя разбитым, на душе было скверно; он и не пытался это скрывать. Коронер положил руку ему на плечо.

— Эдмунд, — сказал он шепотом, — или дерись, или беги.

— Что ты хочешь сказать?

— Ну, ты можешь отбыть в Палестину завтра или послезавтра.

— Или же?

— Кто из твоих спутников ведет себя подозрительно? Ведь кто-то проследил за тобой, когда ты шел сюда.

Де Пейн подумал о том, что беспокоило его больше всего, о кошмарной возможности, которая грезилась ему, но которую он упорно отвергал: его смертельным врагом мог оказаться Парменио, настоящий волк, умело прикрывшийся овечьей шкурой.

— Беги, — повторил Гастанг, — или нападай сам. Ты должен решиться на что-то! Да, о твоем шифре… — Он придвинулся к Эдмунду вплотную. — Ты ведь пытался разобраться в нем? Цифры, несомненно, заменяют собой буквы. — Коронер улыбнулся.

— Норманнский французский?

— Э нет! — Гастанг покачал головой. — Я показывал его одному мастеру-шифровальщику из королевской судебной палаты — он теперь получает от короля содержание по старости и живет в Приюте святого Варфоломея в Смитфилде. Так вот, он говорит, что текст составлен по крайней мере на трех языках, из которых один, несомненно, латинский. — Коронер отступил на шаг и посмотрел на два изувеченных трупа — их уже положили на носилки и прикрыли кусками полотна. — Здесь тебе уже нечего делать. Я выношу постановление: эти двое несчастных умерли не от естественных причин, а от рук неизвестных убийц.

Де Пейн поблагодарил его и сообщил о своем скором отъезде в Борли. Коронер недовольно поджал губы.

— Сатанинские края, — пробормотал он, махнув рукой. — Какие только разбойники там не укрываются, да и призрак этого старого дьявола, сэра Джеффри де Мандевиля, там бродит неустанно. Да-да, я много об этом слышал. — Он упер палец де Пейну в грудь. — Будь осмотрителен. Осторожен. До твоего отъезда мы еще увидимся.

Де Пейн возвратился на подворье тамплиеров. Беррингтон и Майель уже побывали в Вестминстере и официально простились с королем и придворными. Де Пейн пошёл в орденскую церковь и преклонил колени у старинной статуи Мадонны с Младенцем, вырезанной, как говорили, из дерева, росшего некогда в саду Гефсиманском. Он положил к подножию статуи зимнюю розу и, глядя на пламя свечей, вернулся мыслями к своей встрече с Алиенорой: вот она вспоминает об Уокине, вот ворвались наёмные убийцы. Почему они раньше на нее не напали? И сам ответил на свой вопрос: они не знали, что она задумала встретиться с ним наедине. Тут его окатило волной страха: кого именно хотели убить — Алиенору, его самого или их обоих? Быть может, убийцы ждали, пока они встретятся? Потом это можно было бы преподнести так, будто тамплиера и куртизанку застал вместе ревнивый соперник. Эдмунд огляделся. Свечи немного согревали воздух, запах ладана почти не ощущался. Вступая в орден, де Пейн принес клятвы в церкви, похожей на эту. Он дал обет неутомимо способствовать распространению христианства. Так что же ему делать: нападать или отступить?

Он прочитал вполголоса молитву, встал и посмотрел на отмерявшую часы свечу — она стояла у стены, близ красочной фрески, изображавшей посещение Христом преисподней. Время у рыцаря еще было. Он поспешил в навесную башню, где хранилось оружие, попросил у дежурившего там сержанта арбалет и колчан с короткими стрелами. Проверил арбалет, возвратился в церковь и положил его на пол у стены, где был изображен святой Христофор. Затем снял перевязь с мечом, повесил на скамью у входа и стал ждать. Почти сразу появился и Парменио, которому он послал записку. Генуэзец толкнул дверь и осторожно вошел в полумрак церкви. Де Пейн улыбнулся. Парменио был настороже, одна рука сжимала рукоять кинжала; двигался он, держась самых темных мест. Рыцарь спокойно поднял заряженный арбалет.

— Эдмунд! Эдмунд!

— Я здесь.

Парменио круто обернулся. Де Пейн мгновенно скользнул к двери, заложил верхний и нижний засовы.

— Бога ради, Эдмунд, что ты делаешь?

— Отстегни перевязь. — Де Пейн шагнул вперед, опустив арбалет. — Впервые мы встретились в церкви, так почему бы нам в церкви и не расстаться?

— Что ты имеешь в виду?

— Быть может, твою смерть.

— За что, Эдмунд? В чем дело?

— Ты — порождение тьмы. — Де Пейн изо всех сил сдерживал гнев. — Представляешь ли ты себя ястребом, парящим над лугами, а меня — трусливым зайцем, перебегающим от куста к кусту, пугающимся твоей тени и готовых вонзиться в меня когтей?

— Эдмунд! — Парменио сделал шаг вперед.

— Стоять! — Сам де Пейн не двигался с места. Он удивлялся тому гневу и горькому разочарованию, которые охватили его. — Алиенора… Ты знаешь, что она погибла?

— Да, я видел, как она встретилась с тобой, но видеть могли и другие. Слухи птицами летят по переулкам. Я решил разобраться в этом деле. Видел тебя с Гастангом. — Голос Парменио дрогнул. — Эдмунд, опусти арбалет, пожалуйста. Я тебе не враг.

— Ты пытался убить меня в Триполи. И я уверен — это ты стрелял в меня из арбалета у стен Аскалона, больше некому. Майель был сбоку от меня — кто же еще мог это сделать?

— В Триполи я просто ошибся. А у стен Аскалона пытался насторожить тебя.

— Ты меня едва не убил.

— А я и не собирался. Если бы я хотел убить, тот болт врезался бы тебе в голову. Я же хотел лишь насторожить тебя, разбудить и заставить осознать опасность.

— Какую?

— Опасность исходила ото всех, будь то Тремеле или кто-то еще — Уокин, его сообщники-чародеи. — Парменио еле заметно улыбнулся. — Ия своего добился. Ты очень опасный человек, Эдмунд де Пейн. Ты идеалист, мечтатель. Тебе казалось, что весь мир таков, каким он видится в твоих мечтах, а на деле он скорее напоминает дьявольский кошмар. Думаю, теперь и ты это понял. Орден, к которому ты принадлежишь, уже не тот, что прежде. Это уже не братство чистых душой и помыслами рыцарей — это сообщество людей, связанных деловыми интересами с князем грешного мира. А нет ведь ничего опаснее идеалиста, который очнулся от грез и осознал грубую правду жизни.

— И эта грубая правда — еще и твои встречи с лазутчиками из Венеции и откуда там еще? Никому не ведомые личности, которые пробираются в Лондон, чтобы вместе с тобой плести заговоры в темных углах трактиров?

— Ладно, ладно. — Парменио протянул к Эдмунду обе руки. — Опусти арбалет и позволь кое-что тебе показать. — Он вздохнул, потому что де Пейн лишь хмуро смотрел на него, не опуская оружия. Генуэзец расстегнул свой камзол, порылся за подкладкой и извлёк из потайного кармашка сложенный в несколько раз кусочек пергамента.

— Положи на пол, — скомандовал де Пейн, — рядом с перевязью. Потом сделай три шага назад, опустись на колени и сложи вместе руки.

Глава 12

И ТАКОВОЕ ПРИСКОРБНОЕ БЕЗЗАКОНИЕ ЦАРИЛО НА ВСЕЙ АНГЛИЙСКОЙ ЗЕМЛЕ

Парменио повиновался. Де Пейн бросился вперед, схватил пергамент и сразу вернулся на прежнее место. Пергамент был высшего качества. На печати багряного воска красовались скрещенные ключи — символ епископа Римского, символ папской власти. Мелким каллиграфическим почерком там было написано: «Произволением Божьим и милостью Духа Святого Евгений III, Слуга рабов Божьих, Епископ Рима, Верховный понтифик[122]». В самой грамоте объявлялось, что Тьерри Парменио, гражданин Генуи, является legatus a latere , то есть личным папским посланцем; malleus malleficorum , то есть «молотом ведьм», а также «орудием Божьим в истреблении и искоренении колдунов, чернокнижников, чародеев, некромантов и всех тех, кто занимается черной магией, противной учению Святой матери-церкви».

Де Пейн растерянно оторвал взгляд от документа и перевел его на Парменио. Тот грустно смотрел на рыцаря. Де Пейн перечитал папский мандат: Парменио наделялся totam potestatem in omnibus casibus — абсолютной властью при любых обстоятельствах.

— Но почему? — Де Пейн опустил оружие. — Почему ты мне раньше не сказал?

— Позволь, я теперь это сделаю. — Генуэзец уселся на скамью. — Эдмунд, я служу в папской Тайной канцелярии. И отвечаю перед одним лишь Папой, больше ни перед кем. На праведном пути Церкви, — он тщательно взвешивал каждое слово, — возникает много помех, и одна из них — ведовство. — Было заметно, что у Парменио пересохло в горле. — Я глубоко убежден, и повторяю это в храме Божьем: то, что мы называем черной магией, сатанинскими шабашами, ведовством, — в большинстве случаев не более чем судейское крючкотворство, злостные выдумки, дешевый балаган. Глупости это, уж поверь мне, Эдмунд! Мужчины и женщины намекают, что им подвластны темные силы, ради того, чтобы запугать других или же, — тут он зло рассмеялся, — чтобы иметь предлог раздеваться догола, напиваться до бесчувствия и предаваться всевозможным порокам. — Парменио громко вздохнул. — Если им так хочется плясать голыми на лесной поляне при луне или поклоняться каким-нибудь древним камням, что с того? Это просто глупость и детские шалости. Кроме того, есть немногие мастера наводить морок или варить зелья. Поверь, рыцарь, я могу дать такое снадобье, что ты, как наяву, ощутишь, будто у тебя орлиные крылья и ты паришь в поднебесье. — Он помолчал. — Наконец, есть и такие — этих и вовсе мало, — кто и вправду связан с силами тьмы. Эти не хвастливы, они ничем не выдают своей подлинной сущности. Они не проделывают дешевых трюков, нет, эти мужчины и женщины как бы носят маски, да так ловко и умно, что ты ничего не заподозришь. Такие не живут в убогих хижинах, не ютятся под забором или на заброшенных пустырях — они скрываются в светских и церковных канцеляриях, в аббатствах, в монастырях, в укрепленных поместьях знати, в замках и дворцах. Они образованны и начитанны, их знают как верных сынов и дочерей Церкви. А на самом деле — это дьяволопоклонники, и они очень опасны.

— Чем именно?

— Тем, что они действительно обращаются к силам тьмы и употребляют все свои способности и умения на то, чтобы достичь нечестивых целей. Ради этого они и убивают. Это тебе не пляски при луне, это богохульство, святотатство, страшный грех. Они истово верят, что смогут получить ответ от сил тьмы, если убьют человеческое существо, перережут ему, как свинье, глотку, вырвут сердце и поднесут его в жертву этим силам.

— И действительно можно услышать такой ответ?

— Как гласит старая пословица: «Если кричать в темноте, то кто-нибудь или что-нибудь да откликнется».

— И ты их преследуешь и задерживаешь?

— Нет, Эдмунд, я преследую их, нахожу и убиваю — действую наверняка. В этих случаях нет возможности обращения или покаяния. Единственное, что в моих силах — отправить их на суд Божий.

— А здесь?

Парменио поджал губы.

— Как ты, наверное, догадался, я и раньше бывал в Англии. Этот остров — настоящее гнездо колдунов. Поговаривают, что Вильгельм Рыжий, король Англии, попал в сети такого колдовства и был убит на охоте в Нью-Форесте. А Вильям, сын великого короля Генриха I? Он утонул, когда перевернулся и пошел на дно королевский «Белый корабль». Его гибель стала причиной нынешней войны и способствовала возвышению таких, как Мандевиль. Ходят слухи, что и кораблекрушение было вызвано колдовством.

— Так Мандевиль был колдуном?

— Нет, не думаю, но он покровительствовал богоотступникам. Он грабил церкви и монастыри, обогащая чернокнижников. Превращал аббатства в крепости. Он предоставил возможность черным магам пользоваться священными реликвиями и совершать святотатства. Мандевиль привлекал в свое воинство самые черные души. Укрытые его щитом, они учиняли свои мерзости. Ты видел все ужасы, какие они способны творить. Кого озаботит исчезновение молодой крестьянки? Кто осмелится сунуться в заброшенную и поруганную церковь, где в глухую полночь зажигаются огни, чтобы совершить ритуал?

— И все же тебя отправили сперва не в Англию, а в Палестину.

— Туда меня отправили, Эдмунд, по тем же причинам. Более пятидесяти лет назад твой двоюродный дед и другие рыцари взяли Иерусалим штурмом. Они вернули святые места, не принадлежавшие христианскому миру на протяжении нескольких веков. На поклонение туда отправились толпы праведных и благочестивых христиан.

— Но не только праведники?

— Конечно. Иерусалим, да и вся Святая земля, средоточие святых мест и самых почитаемых храмов, привлекает не только ангелов, но и демонов. Понемногу до нас стали доходить слухи. Папа получал письма от патриарха,[123] и не только от него. В них говорилось, что в Иерусалиме процветают колдовство и чернокнижие. Меня отправили расследовать эти сообщения, но я прибыл слишком поздно. Бог знает, по каким причинам, только Тремеле стал действовать чересчур поспешно. Ведьма Эрикто, о которой мне доносили, сумела скрыться. Потом арестовали Уокина и решили доставить его в Англию под охраной Беррингтона. Одновременно вызвали из Лондона и Босо Байосиса.

— Для чего, интересно?

— Тремеле был глубоко обеспокоен тем, что тамплиеры оберегают гроб отлученного от Церкви Мандевиля, а также тем, что в орден принимают таких, как Уокин. — Парменио скорчил недовольную гримасу. — Я говорил по этому поводу с Беррингтоном откровенно: о тех, кого принимают в ряды ордена в Англии, известно очень и очень мало.

— И повинен в этом был Байосис?

— Да, он либо удалил из записей некоторые сведения, чтобы скрыть собственную глупость, либо взял их с собой в Палестину, — Парменио пожал плечами. — А там то ли потерял их, то ли у него эти записи похитили.

— А что же было в Палестине?

— Я спас тебя в Аскалоне, Эдмунд. Думал, ты станешь мне доверять, хотя почему, собственно? Если говорить честно, я тебе никогда до конца не верил. Члены колдовского ковена умны, они умеют скрывать свои дела и мысли. При свете дня они одни, а после наступления ночи становятся совсем другими. Похоже, что в этом сильно я от них не отличаюсь. Я знаю много языков. Я надеваю на себя личину, я притворяюсь. Я могу легко стать своим среди подонков и могу поддерживать светскую болтовню в высшем обществе. Как бы то ни было, соглядатаи в Триполи сообщали, что убийц вербует какой-то таинственный франкский рыцарь — скорее всего, тамплиер. А я тогда уже знал о побеге Уокина. — Он окинул взглядом церковь. — Тени уходят, Эдмунд, нам надо быть настороже.

Де Пейн бросил взгляд на лежащий рядом арбалет, все еще заряженный. Парменио проследил за его взглядом.

— Эдмунд, я не убийца, не мастер покушений. Я отправился в Триполи, провел розыски ничего не добился. Графа Раймунда убили. Что же касается последовавшей за этим резни и массовых грабежей, я действительно пытался отгадать, что стояло за этим. Возможно, я не заметил очевидного. Графа для того и убили, чтобы посеять панику и хаос, и тогда грабежи и мародерство не показались чем-то необычным. — Генуэзец покачал головой. — Даже не знаю. Ну а потом я побежал в ту греческую церковь. Увидел тебя, тамплиера, гордо восседающего на коне, глядящего куда-то в даль. Как раз перед тем я вышел из дома, где молодой женщине перерезали горло, а ее младенцу размозжили голову о стену. Гнев захлестнул меня, не давая соображать здраво. Я полагал, что и ты участвовал в этой резне; потом выяснилось, что ты не такой. А ведь все эти бесчинства кто-то старательно спланировал! Что касается всего остального, — он развел руками, — Тремеле был вынужден доверять мне. Я предъявил ему свои полномочия — что ему оставалось? Он полагал, что к убийству графа приложил руку Уокин, а награбленные в Триполи богатства помогут ему возвратиться в Англию. У Великого магистра была одна надежда…

— Ты о рыцаре Храма, что укрывался, возможно, в Аскалоне?

— Именно. По этой причине, кроме всего прочего, Тремеле и настаивал так горячо на штурме города. Он не исключал того, что там может находиться Уокин, а быть может, и пропавший Беррингтон. Тремеле был согласен с тем, что ордену пора навести порядок в собственном доме. И если бы он не погиб в Аскалоне, то нам все равно пришлось бы отправиться в Англию, это вне всяких сомнений.

— Зачем? — Де Пейн заерзал на скамье, разминая затекшую ногу. — Зачем Уокину вообще возвращаться в Англию?

— Это его родная страна, здесь находятся люди из его ковена. А самое главное, он и такие, как он, считают короля Стефана своим врагом — ведь король виновен в смерти Мандевиля, их покровителя. Проще говоря, он решил вернуться домой и свести счеты с королем.

— А почему ты так вел себя в Хедаде?

— Я прослышал, что какой-то тамплиер посещал ассасинов. Вспомни, Эдмунд, ведь Палестина разделена на изолированные общины: католики, православные, евреи, мусульмане и прочие. Если в одной из них появляется чужак, его примечают. В Аскалоне мы уцелели, потому что нам просто повезло. Подумай: Низам и Тремеле старательно собирали все слухи и сплетни, какие только ходили по Палестине. Должно быть, Уокин и сам старательно распространял эти слухи, чтобы посеять смятение, чтобы подорвать репутацию Ордена рыцарей Храма. В Хедаде я прислушивался к разговорам. Они меня заинтересовали, но ничего нового я так и не узнал.

— Так где же Уокин?

— Бог его знает.

— И ты отправишься в Борли?

— Конечно. А разве есть иной выход?

Де Пейн встал со скамьи. Наклонился, поднял с пола арбалет, но направил его вниз. Парменио с облегчением вздохнул, но тут же напрягся снова — теперь оружие было направлено на него.

— А те странные личности, с которыми ты встречаешься в трактирах? Гонцы из Палестины?

Парменио смотрел мимо де Пейна, словно разглядывая настенные росписи. Рыцарь наблюдал за ним и ждал. Он не сомневался, что генуэзец говорит правду, но не всю. Не хватало чего-то весьма важного.

— А что, если, — Парменио поджал губы, — что, если, — повторил он, — мы гоняемся за тенью, Эдмунд? Действительно ли Уокин здесь?

— Беррингтон считает, что здесь.

— А на самом деле? А вдруг он и не покидал Палестину, а просто отправляет своим сообщникам в Англии письма, сам же скрывается где-то в других краях?

— Дальше!

— Прежде чем уехать из Аскалона, я попросил Великого магистра и патриарха провести тщательные розыски Уокина. Вот почему ко мне прибывают гонцы. — Парменио слегка повысил голос, что выдавало его волнение. Он сделал шаг вперед, протянув руки. — Эдмунд, я не враг тебе!

Де Пейн ничего не ответил. Он всматривался в лицо скрытного генуэзца.

— Ты всегда прислушиваешься к разговорам, — пробормотал он наконец. — Ты и сам это признаешь. Так вот, скажи мне: а что этот старый англичанин, рыцарь Храма Трассел? Он поверял мне свои мысли. С годами он заметно ослаб, но не ослабло его доверие ко мне. И внезапно скончался, когда мы были в Хедаде. То была естественная смерть? Какие слухи ходят об этом?

— Да, Трассел умер. — Парменио пожал плечами. — Он недолюбливал Тремеле, а Великий магистр его просто ненавидел. Трассел был для него занозой. Я слышал кое-что о том, как Трассел захворал и в тот же день преставился. Конечно, Тремеле поторопил его на тот свет. Великий магистр, должно быть, вздохнул с облегчением, когда избавился от такого почтенного рыцаря, нередко критиковавшего его. — Генуэзец немного помолчал. — Да, да, Эдмунд, смерть, приключившаяся в такое время, при таких обстоятельствах, вполне может вызвать подозрения. Вот и хорошо! — Он слабо улыбнулся. — Потому-то я и промахнулся из арбалета тогда, у стен Аскалона. Я хотел разбудить тебя. И разбудил. — Он вытянул вперед руку. — Повторяю, Эдмунд, тебе я не враг.

— Парменио, — де Пейн сжал руку генуэзца, — вопрос в другом: друг ли ты мне?

Вместо ответа тот улыбнулся, поклонился и прошел мимо рыцаря. Отодвинул засовы на церковных дверях и вышел во двор. Де Пейн же сел и задумался над тем, что услышал. Он вспоминал весь их разговор и наконец остановился на вопросе, который возник у Парменио: действительно ли Уокин в Англии, или они ведут охоту на кого-то другого?

Де Пейн не переставал обдумывать эту головоломку, пока Беррингтон и все остальные готовились к отъезду в поместье Борли. Они обсудили между собой убийство Алиеноры, но никто не мог предложить ответ на эту загадку, а Беррингтон упорно стоял на том, что им надо заниматься своим делом. Он ни минуты не сомневался: Уокин и весь его ковен непременно последуют за ними из Лондона, а вдали от столицы будет легче выследить и уничтожить злодеев.

Через четыре дня после гибели Алиеноры на подворье тамплиеров появился коронер Гастанг вместе со стариком, одетым в синее и зеленое, — цвета обитателей Приюта святого Варфоломея, что в Смитфилде. У старика были слезящиеся глаза и сморщенное лицо. Побеседовать решили в келье де Пейна. Гастанг представил своего спутника, которого буквально внес по лестнице на руках: Фульберт из Хайта, бывший старший писарь королевской канцелярии. Несмотря на свой почтенный возраст, Фульберт оказался весьма бойким, воздал должное рейнскому вину и не оставил без внимания принесённое де Пейном из трапезной блюдо со сластями. Старик жевал беззубым ртом, прихлебывал вино, не отводя ни на минуту блестящих, как у воробья, глаз от де Пейна. Пока Фульберт пировал, Гастанг поделился своими новостями.

— После многих лет гражданской войны драгоценный металл встретишь не так часто. Так вот… — Он порылся в своем кошеле и достал оттуда монету червонного золота. Де Пейн сразу узнал иерусалимскую чеканку. Прочитал надпись и вернул монету Гастангу. — Такие монеты, серебряные и золотые, появились в лондонских торговых рядах.

— Уокин? — спросил де Пейн.

— Может быть, но это еще не все. — Коронер легонько похлопал по плечу старика. — Мы внимательно изучили записи в архиве королевской канцелярии. Из них следует, что Майель и впрямь служил у Мандевиля, а вот о Беррингтоне там, считай, и нет ничего.

— Значит, Майель принадлежал к головорезам Мандевиля, а Беррингтон…

— Вероятно, просто рыцарь, который недолго пробыл под знаменем Мандевиля, а потом ему это наскучило и он покинул графа.

— А я тебя знаю, — перебил его Фульберт, глядя на де Пейна и брызгая вязкой от сластей слюной. — Я знавал твоего дядюшку, благородного рыцаря Гуго. Да-да, — оживился старик, — я с ними всеми был знаком: с Готфридом Бульонским,[124] с Боэмундом…

Де Пейн взглянул на Гастанга, тот улыбнулся.

— Лет пятьдесят тому назад почтенный Фульберт участвовал в штурме Иерусалима.

— Еще бы, я чуть было не сделался священником! — с жаром продолжал Фульберт. — Я служил в королевской канцелярии. Хотел стать монахом, толстым и веселым. Но нет, я не решился. — Он помолчал, постучал пальцами по кубку. — Я любил вино и женщин, особенно толстушек, кругленьких, в самом соку, чтобы было что потискать.

Гастанг подмигнул Эдмунду.

— Да что говорить! — Фульберт вздохнул. — Так что перейдём прямо к твоему шифру. Расскажи мне подробнее, как он попал к тебе. Когда состаришься, такие рассказы можно вспоминать целыми днями, тогда чувствуешь, как здорово жить на свете.

Де Пейн рассказал о том, что было в Хедаде, а старик слушал, прикрыв глаза, покачиваясь на табурете и странно хмыкая в знак одобрения. Когда рыцарь завершил рассказ, Фульберт открыл глаза и пошептался с Гастангом, который подал ему потертую сумку для свитков. Фульберт вытряхнул на стол ее содержимое и передал де Пейну пергамент ассасинов.

— Любой шифр… извини, почти любой шифр построен на буквах алфавита, только сами буквы заменены цифрами. Существует множество разных вариантов. Например, единица может заменять букву «А», двойка — «Б» и так далее. Понятно, что порядок можно произвольно менять, но все равно его довольно несложно распознать. Этот же шифр не таков, и с ним пришлось повозиться, потому что Низам использовал не один, а целых четыре языка: греческий, латинский, норманнский французский и лингва-франка. Очень хитро! А потом он еще и порядок букв изменил.

— Но для чего?

— Он следовал законам гостеприимства, но хранил верность. И думается мне, господин мой, что он еще и испытывал к тебе симпатию — так мне кажется после всего того, что ты мне поведал. Он хотел предупредить тебя об опасности и в то же время не предать других. В конце концов он выразил свои подозрения посредством этого шифра — столь сложного, что ты мог и не суметь его прочитать.

— Значит, если бы я сумел прочитать записку, то это была бы воля Аллаха? — сообразил де Пейн.

— Совершенно верно. Разрешить такую загадку можно только по милости Божьей. — Фульберт взял лежавший на коленях лист пергамента. — Первая фраза написана на древнегреческом, это цитата из «Деяний апостолов». Я догадался по слову ketra , что значит «рожон».[125] Стих взят из рассказа об обращении Павла: «Трудно тебе идти против рожна».[126] — Старик оторвал взгляд от записей. — Это, думается мне, намек на твои собственные сомнения и колебания. Второе предложение, на латыни, взято из стиха римского поэта Ювенала — эту фразу великий Августин использовал в своей «Проповеди о воскресении». Стражам, приставленным к могиле Христа, велели говорить, что тело Его было похищено, а никакого воскресения из мертвых не было. Августин высмеял такие их утверждения, задав этот вопрос. В тексте сказано: «Quis custodiet ipsos custodes? Кто же будет сторожить самих сторожей?» В третьем предложении смешаны норманнский французский и лингва-франка. Это цитата из «Апокалипсиса»: «Встань и измерь храм Божий».[127] — Фульберт выпрямился и кончиками ледяных пальцев похлопал Эдмунда по щеке. — Один ты, господин мой, в силах понять, что это означает…

— Ты уверен, что так лучше?

Ричард Беррингтон, укрытый плащом с большим капюшоном, слегка подал влево своего могучего боевого коня и наклонился в седле, чтобы де Пейн смог пожать его руку в кольчужной рукавице.

— Совершенно уверен, Ричард, — улыбнулся ему в ответ де Пейн, потом кивнул Изабелле, восседавшей на смирной кобылке.

— Нам будет не хватать тебя, Эдмунд! — Майель, большую часть лица которого почти целиком закрывала широкая стрелка боевого шлема, передал капитану наёмников черно-белое знамя и подъехал ближе. — Нам будет не хватать тебя, — повторил он.

— Ничего подобного, — де Пейн крепко пожал руку своему побратиму. — Просто подтрунивать не над кем будет. — Он снова вгляделся в Беррингтона. — Вы направитесь прямиком в Борли, так ведь? А потом к себе домой, в поместье Брюэр в Линкольншире?

Беррингтон кивнул.

— Мы с Парменио останемся здесь. — Де Пейн указал рукой на генуэзца, стоящего в дверном проёме и укутанного плащом по самый нос из-за мороза. — С помощью Гастанга мы обыщем жилые дома вдоль реки. Я убежден, что Уокин поныне прячется где-то там! Если не найдем, я прекращу охоту. Ох, этот остров с его погодой! Пора мне возвращаться в Иерусалим. — Он усмехнулся. — Не может же Великий магистр ждать от нас чудес! — Он кивнул Беррингтону. — Но мы обязательно еще встретимся.

Кавалькада тронулась; подковы высекали искры из мостовой, позвякивали доспехи, скрипела сбруя. Изабелла махнула ему на прощание рукой в теплой перчатке. И вот всадники, направившиеся к городским воротам, превратились в смутные силуэты в неверном сероватом свете, а потом и вовсе растаяли за плотной пеленой тумана. Де Пейн прислушался к удаляющимся звукам, потом подошел к Парменио.

— Будешь завтракать, Эдмунд?

— Нет, пойду в свою келью. Скажи, что я занемог. Не хочу никаких визитов, не хочу, чтобы меня отвлекали.

— А почему все же ты остался на самом деле?

— Я хочу остаться здесь и продолжить поиски Уокина. Думаю, что смогу заманить его в ловушку.

— Ты мне доверяешь, Эдмунд?

— Как и ты мне.

Парменио прикусил губу.

— И долго мы здесь пробудем?

— Несколько дней. Если желаешь, ты в любую минуту можешь присоединиться к Беррингтону… — де Пейн оборвал фразу. Оглядел подворье, окутанное густым туманом. — Еще совсем немного, — пробормотал он чуть слышно. — А пока я хочу, чтобы мне никто не мешал. Я и раньше так поступал, когда готовился к посвящению в рыцари. Я хочу уединиться, поститься три дня, молиться, размышлять, в общем, укрепить свой дух. — Краем глаза он уловил выражение лица Парменио. — Да, трёхдневный пост. Он мне совершенно необходим.

Де Пейн закрылся в своей келье, покидая ее только по телесной нужде или чтобы отстоять заутреню. Он не принимал ни пищи, ни посетителей, не исключая и Гастанга. Подолгу стоял на коленях и читал нараспев псалмы. Пил одну воду и жевал черствый хлеб. Шепча слова молитвы Vetii Creatus Spiritus , он просил Бога помочь ему в открытии истины и ниспослать доказательства, способные превратить смущающие его ум подозрения в неоспоримые факты. Эдмунд попросил принести ему перо, чернильницу и пергамент. Он старательно записал все основные события, от убийства в Триполи вплоть до последнего покушения на него самого и Алиенору, записал и расшифровку таинственного послания, полученного им от ассасинов. И все это вместе указывало на ту единственную дорогу, которой ему надлежало следовать, со всеми вытекающими последствиями. И вновь он молился, освобождаясь от последних иллюзий, сосредотачивая все помыслы на стоящей перед ним задаче. Распростершись на ложе и уставив взгляд в потолок, он размышлял, время от времени проваливаясь в короткий сон. Пробуждаясь, плескал водой в лицо и разглядывал прибитое к стене распятие. Один вывод напрашивался совершенно неумолимо.

— Я вел себя, как младенец, — прошептал Эдмунд. — Точно, как младенец, которого накормили и оставили в темноте.

Наутро четвертого дня де Пейн выбрил голову, сбрил усы и бороду и полюбовался своим отражением в начищенном стальном диске.

— Совсем другой человек, — улыбнулся он самому себе. — Когда я был младенцем, — процитировал он слова святого Павла, — то по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем…[128]

Он отстоял заутреню, затем устроился в кухне и неспешно съел миску вкуснейшей овсянки и нежные пшеничные лепешки с маслом и медом. После этого отправил в город гонца, а сам пошел к Парменио. Удивленный наружностью рыцаря, тот без споров согласился ехать вместе с ним. Правда, он пытался порасспросить де Пейна, но рыцарь повернулся к нему спиной.

— Ты все еще не доверяешь мне, Эдмунд, — с упрёком сказал генуэзец.

— А ты, Парменио, разве ты мне все рассказал? — Де Пейн повернулся и навис над ним. — Увидим, увидим.

Рыцарь возвратился в свою келью. Проверил оружие и доспехи. Открыл потайной кармашек на перевязи и достал оттуда монеты червонного золота, отчеканенные в Палестине, переложил их в свой кошель и зашагал к воротам подворья. За ними толпились всегдашние торговцы, но были там и незнакомцы — отребье из мрачных переулков, с откинутыми капюшонами, напоминавшими складки кожи на шее ящерицы. Де Пейн прошел, будто не замечая их, сделав вид, что заинтересовался убогими столиками жестянщиков, затем быстро оглянулся — и перехватил устремленные на него взгляды этих типов, похожих на призраков с пустыми глазами. Удовлетворив свое любопытство, он возвратился на подворье и дождался прибытия коронера — как раз в полдень. Гастанг пошутил насчет монашеского вида Эдмунда и с большим вниманием выслушал его пожелания, а выслушав, шепотом возразил: такого быть не может! Тем не менее, коронер взял протянутые ему золотые и пообещал нанять отряд надежных людей. Как только он ушел, де Пейн занялся необходимыми приготовлениями. С Парменио он по-прежнему не откровенничал и держал генуэзца на расстоянии — то был лучший, единственно верный способ. Надо было обуздать гнев, бурливший в Эдмунде с той минуты, когда ему открылась собственная глупость, равно как и глупость других.

Четыре дня спустя они выехали с орденского подворья. Впереди по мощеному двору ехал Гастанг, за ним де Пейн, Парменио, шесть городских стражников в кафтанах синего и горчичного цветов и человек двадцать наемников, которым Гастанг заплатил золотом тамплиера. Это все были закаленные ветераны, на хороших конях с новой сбруей, со стальными шлемами поверх кольчужных шапочек, в кожаных панцирях со стальными пластинами. С луки седла у каждого свисала перевязь с мечом, а остальную кладь нагрузили на вьючных лошадей. Они держали путь на север, и пока они не выехали из шумного многолюдного города, перед глазами мельтешило целое море красок. Де Пейн не сомневался, что такая внушительная кавалькада неизбежно привлечет внимание, но это его мало беспокоило. Он готовился к поединку. Теперь он знал, кто его враг, и надеялся с Божьей помощью его одолеть. Перед отъездом он отстоял заутреню, потом затеплил свечи перед образом Богородицы и горячо помолился о тех несчастных, кто уже погиб, и о тех, кому еще предстоит погибнуть, прежде чем будет положен конец этому кошмару.

Де Пейн был рад тому, что занят настоящим делом, и остро воспринимал все происходящее вокруг. Они проехали мимо мрачной Ньюгейтской тюрьмы, близ которой безумец «беседовал» с болтающимся на виселице трупом. А рядом старик со старухой плясали под звуки волынки, на которой играл мальчик, — они надеялись заработать монетку или корку хлеба. Проехали мимо скопища уличных девок на перекрестке улочек, носивших подходящие названия: Туннель Любви и Лабиринт Сокровенных Пещерок. Поблизости стояли, заложив за пояс большие пальцы, сутенеры в шапках из крысиных шкурок; они шарили взглядами то по своим подопечным, то по возможным клиентам. У входа в харчевню «Заплечных дел мастер» стояла клетка с умалишенным: привратник тыкал ему под ребра палкой, и тот плясал на потеху прохожим. Неподалеку стоял разносчик воды, забитый в колодки, с повешенным на шею колокольчиком: его уличили в продаже грязной воды. Все это примечал острым глазом де Пейн, не выпуская из памяти лицо человека, встретившегося за три улицы до того, а еще и смутную фигуру, скрывавшуюся в тени, когда они выезжали с орденского подворья. Эдмунд поднял голову и встретился взглядом с человеком, смотревшим на него из открытого окна харчевни. Глаза незнакомца были затенены капюшоном, отчего он напоминал филина. Рыцарь был уверен, что уже видел где-то этого человека — впрочем, что за беда? Дело шло к развязке, а его надежно защищал Гастанг с нанятым отрядом.

Так они ехали все дальше и дальше, приостановившись лишь тогда, когда их путь пересекли повозки бродячих актеров — такие труппы теперь разъезжали от одной приходской церкви к другой, давая представления на сюжет Страстей Господних. Актёры в повозках были уже наряжены для предстоящего действа: Ирод в ярко-оранжевом парике, с такими же усами и бородой; римские солдаты в кожаных доспехах шли за повозкой, полной ангелов в грязно-белых балахонах, с золотистыми шнурами в волосах; дальше ехала Саломея, держа блюдо с отрубленной головой Иоанна Крестителя — с головы капала кровь. Лишь только повозки освободили дорогу, кавалькада продолжила путь к воротам Олдгейт и дальше, на старую римскую дорогу, ведущую на север, в графство Эссекс. Скакали быстро, целеустремленно, не обращая внимания на стужу. Поля по обе стороны дороги покрывал искрящийся лед. Меж чёрных голых ветвей деревьев, на которых густо сидели такие же черные вороны, вились серебристо-серые клубы тумана. Отряд галопом проносился через темные промозглые деревушки, настрадавшиеся и от жестокостей войны, и от безжалостной зимы. Из хижин, выпрашивая кусок хлеба, выползали крестьяне с посеревшими лицами, с отрешенными взглядами. Встречались всадникам и церкви, двери которых были сорваны с петель, а вдали они разглядели поднимающийся к небу зловещий столб черного дыма. Но было и нечто новое. Де Пейн улавливал перемены не только в погоде — уже пробивались из земли живучие ростки первых весенних цветов, — но и в том, что появились признаки наступившего мира. На дорогах не было колонн марширующих воинов, зато хватало купцов и коробейников, лудильщиков и пилигримов. Поля были вспаханы. Катились по большим трактам телеги со всякой снедью. Проносились на выносливых скакунах королевские гонцы. Открылись харчевни и постоялые дворы. На перекрестках дорог, на рынках, с церковных папертей и у древних святилищ оглашали манифест Генриха Плантагенета о мире. Гастанг шепотом сообщил, что король Стефан занемог, он при смерти, а единственный оставшийся сын его, Вильям, прикован к постели: он непонятно как свалился с коня и сломал ногу, катаясь в предместьях Кентербери. Так что на сегодняшний день Генрих, несомненно, набирал силу.

Они расположились на очередной ночлег в небольшом монастыре, где благочестивые братья с радостью предложили им за умеренную плату ужин и кров в гостевом доме, а на следующее утро, ближе к полудню, отряд уже подъезжал к Борли. Барский дом стоял на небольшом холме, окруженный палисадом и сухим рвом, с внутренней стороны которого был насыпан земляной вал. Въездные ворота покосились, а парадный двор был завален мусором, черепками горшков, обломками сундуков и комодов. Полуживые куры клевали что-то на земле, с загаженных насестов то и дело взлетали голуби, а у затянутого тиной пруда гоготали гуси. Сам дом явно был выстроен на месте прежнего каменного жилища — на старом фундаменте были возведены стены из оштукатуренных бревен. Теперь эта постройка понемногу разрушалась. Дверь висела на кожаных петлях, оконные ставни вообще были сорваны, а в покатой соломенной крыше зияли прорехи.

Де Пейн спешился и вошел в темную прихожую. Отвратительное зловоние заставляло сдерживать дыхание, а покрытые слоем грязи стены оскорбляли взор. Рыцарь подавил внезапную дрожь. Было во всем этом нечто, навевавшее невыразимый ужас, словно в глубине мрачного запущенного дома затаилось зло. То же самое чувство испытали и Гастанг, и Парменио. Никто не захотел оставаться внутри, все вышли на свежий морозный воздух.

— Странно, — произнес де Пейн. — Укрепленный особняк так запущен и заброшен, и это в военное время!

Наверняка здесь должны были укрываться люди: крестьяне, преступники, наконец. — Он попросил воинов обыскать надворные постройки.

— А что мы здесь ищем-то? — спросил Гастанг.

— Что-либо странное, — ответил де Пейн. — Что-то такое, чего здесь быть не должно.

Воины отряда с шутками и прибаутками бросились выполнять приказ, довольные, что уже не надо трястись по обледеневшим дорогам, но по мере поисков настроение этих закаленных бойцов стало быстро меняться. Ими овладело беспокойство, желание побыстрее убраться отсюда; они стали громко обсуждать, где разбить лагерь для ночлега. Обыск дворов и построек продолжался, и вот один воин подбежал к де Пейну, ожидавшему у надвратной башни.

— Здесь недавно кто-то побывал. — Наемник махнул рукой в противоположную сторону двора. — В конюшне свежий навоз. А в маленькой кухоньке остатки обеда.

— Это Беррингтон и Майель, — чуть слышно сказал де Пейн. — Должно быть, они здесь ночевали.

Быстрым шагом подошел Парменио и потянул де Пейна за плащ.

— Идем! Я тебе кое-что покажу.

Они прошли через весь двор к маленькой часовне, точнее сказать, это был обычный амбар с пристроенной звонницей. Это строение с узкими, как бойницы, окошками и могучими потолочными балками почернело от времени, каменные плиты пола наполовину стерлись. Гулкое эхо жило в этом унылом месте среди населяющих его призраков. Парменио уже зажег взятые из привезенных запасов свечи и фонари. Свет, однако, был бессилен развеять царившее здесь уныние, позволяя рассмотреть лишь облупившиеся настенные фрески и картины с растрескавшейся краской. Генуэзец провел Эдмунда в полукруглое святилище, сложенное из кое-как обожжённого кирпича, пол которого, однако, был выложен плиткой. В центре возвышался деревянный алтарь. Парменио отодвинул его и поставил на пол две свечи, что позволяло рассмотреть черные пятна на полу.

— Костер разводили, — прошептал Парменио, — и совсем недавно. Жгли дерево и древесный уголь, и вот, посмотри… — Он поднёс свечу к одной из стен и указал пальцем на темное пятно у ее основания.

— Кровь, вне всяких сомнений.

Де Пейн опустился на корточки.

— Здесь были Майель и Беррингтон, — сказал Парменио.

— И с ними, — невесело усмехнулся рыцарь, — сам Уокин.

Глава 13

ФОРТУНА ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ПОКАЗАЛА СЕБЯ КАПРИЗНОЙ И ПЕРЕМЕНЧИВОЙ ПО ОТНОШЕНИЮ К ОБЕИМ СТОРОНАМ…

Де Пейн осмотрел и ощупал темное липкое пятно, тихонько пробормотал молитву и пошел по центральному нефу к выходу — шаги отдавались гулким эхом, как удары в барабан. В колеблющемся свете казалось, что вырезанные на капителях толстых круглых колонн ангелочки косятся на него с недоброй усмешкой. Эдмунд остановился на выщербленном пороге и вгляделся в кладбище, неухоженное, заросшее папоротником и сорными травами до такой степени, что уж почти не видны стали обглоданные ветром каменные надгробия и покосившиеся деревянные кресты. Он уже собрался было идти дальше, как вдруг уловил краем глаза какое-то движение на кладбище. Присмотрелся. Так и есть: там прятался кто-то одетый в коричневое и зеленое, почти незаметный на фоне старых плакучих ив, колючего кустарника и плетей ползучих растений. Рыцарь поднял глаза на посеревшее небо, уже тронутое ранними сумерками. Скоро наступит «час совы», и оставаться в этом месте… Он припомнил рассказы Теодора о привидениях: на каждом кладбище есть охраняющий его дух, не вознесшийся на небо, — душа последнего, кто был здесь погребен. Быть может, ему померещилось? Он улыбнулся, расслышав среди кустов слабый треск. Дух с такой тяжелой поступью?

А из глубины часовни к нему уже спешил Парменио.

— Что здесь? — проговорил он чуть слышно. — Мне почудилось…

— Это зловещее место, — отозвался де Пейн. — Зло бродит здесь, подобно зверю ненасытному у дверей жилища, зверю, изголодавшемуся по душам человеческим. Уж не знаю, кто, — он повернулся лицом к генуэзцу, — только кто-то прячется там, в кустах. И я не уверен, что это враг. Напасть на такой отряд, как наш, никто не осмелится. Добро же, — сказал он со вздохом, — быть может, честность поможет рассеять здешние чары. — И рыцарь, не дожидаясь ответа собеседника, пошел на кладбище.

Он остановился возле старинного склепа, полуразвалившегося, изъеденного временем и непогодой; когда-то это была великолепная гробница, теперь же она обветшала, став по сути кучей больших камней. Эдмунд взобрался на нее и вытащил меч из ножен.

— Парменио! — позвал он. — Не мог бы ты перевести…

Генуэзец, растирая замерзшие щеки и нос, нехотя приблизился. Де Пейн поднял меч с крестообразной рукоятью.

— Кто бы ты ни был, — воззвал он, — от кого бы ты ни скрывался, я не враг тебе. Я пришел к тебе с миром. Клянусь этим крестом и всем, что есть на свете святого, что не причиню тебе зла. Да, даже в этом месте, кишащем демонами, ты будешь в безопасности. — Парменио повторил его слова на грубом языке островитян. После этого де Пейн вынул из кошеля одну из немногих оставшихся золотых монет и высоко поднял ее, чтобы хорошо было видно. — Клянусь нашим Спасителем, ты получишь вот это, если подойдешь ко мне. — Он опустил руку и спрыгнул со склепа.

Кусты закачались. Вышли трое мужчин в темно-зеленых накидках и коричневых штанах, в надвинутых на глаза капюшонах. В руках они держали арбалеты, за поясами были кинжалы. Двое сразу остановились, а тот, кто шел в середине, медленно двинулся вперед. Свой капюшон он откинул, открыв узкое, заросшее бородой лицо, слезящиеся от холода глаза и обветренные скулы. Он подошёл к де Пейну с протянутой рукой. Рыцарь пожал её.

— Могильщик. Меня зовут Могильщик, — он говорил на норманнском французском с заметным трудом. Показал пальцем на своих спутников. — Можно мне, нам, получить немного еды, вина, мяса?

Де Пейн окликнул стоявшего у башни Гастанга. Незнакомец согласился говорить только с рыцарем, поэтому Эдмунд отвел его в кухню, где тот согрелся у простенькой жаровни, а потом жадно набросился на еду, принесенную Гастангом. Пока он ел, де Пейн рассматривал этого человека. Пальцы у Могильщика были черными, одежда пропитана потом и вся в пятнах, но это был сообразительный, неглупый человек и, как потом выяснилось, образованный: он одолел букварь и псалтырь.

— Мог бы сделаться писарем, — доверительно сказал Могильщик, — да вот вместо этого стал служить Уокину — не то вольный пахарь, не то управляющий имением. Он усмехнулся, встретив недоуменный взгляд де Пейна. — Я и другим, кто приходил сюда, пытался об этом рассказать, только они меня прогнали.

— Кто такие?

— Лорд и леди Беррингтон. — Могильщик скорчил гримасу. — Ну, прогнали не они, а храмовник с жестоким лицом. Ему не пришлось повторять, я-то сразу признал Филиппа Майеля, который на мечах драться ох как умеет. Я его знал еще тогда, когда он сражался за Мандевиля.

— А ты тоже был одним из воинов Мандевиля?

— А как же! Уокину выбирать не приходилось. Ты же видел усадьбу! Одна как перст в эссекской глуши. Вокруг всё кишело воинами — будто мухи на труп слетались. Что проку пахать да сеять, ежели до урожая все одно не доживешь? А если и доживешь, хлебушек-то другие заберут. И лорд Уокин, и я, и все прочие тоже пошли воевать. А Борли пришло в запустение. — Могильщик встал и пошёл к двери, на ходу продолжая говорить. — Ты же приехал, чтобы разузнать об Уокине, разве нет? Не иначе: больше здесь и нет ничего, не считая демонов, конечно.

— Каких демонов?

— Эх, добрая была земля когда-то! — Могильщик вернулся и сел на лавку. — Спину приходилось гнуть на поле, но земля была добрая. Я вам о себе расскажу. Родители Уокина померли. Он остался один-одинешенек, растил его престарелый родственник, который вскоре тоже умер. Уокин стал хозяином усадьбы, да время-то было военное! Он решил и сам идти на войну, ну и мы все за ним.

— А что он был за человек?

— Да человек как человек. — Могильщик усмехнулся. — Грешил не больше, чем ты или я. Любил вино и не брезговал любой деревенской девчонкой, какую удавалось уговорить. Дрался он здорово, а вот натура у него оказалась слабая. Мы пошли под знамена Мандевиля и были не хуже и не лучше всех иных… — Тут де Пейн поднял руку, и рассказчик замолчал.

— Ты вот вспоминал о демонах. Говорят, за Мандевилем шло много колдунов и чернокнижников.

— Это правда, я и сам такое слышал, только меня это не трогало. Тогда на свет Божий какое только зло не вылезло! Зачем же мне было ломать над этим голову, господин мой? Я за свою жизнь повидал довольно, чтобы верить в демонов. Трупы бросали в колодцы, трупы болтались на виселицах, на деревьях, на потолочных балках; мужчин, женщин, детей сжигали заживо. Рыбные пруды заплыли кровью, а по ночам не гасло пламя пожаров.

— Ну, и что же Уокин?

— Да надоело ему все это. Ушли мы от Мандевиля и вернулись сюда. И тогда только узнали, что здесь произошло без нас. Мерзостным стало это место, заброшенное, опустевшее, бездушное — зло так и сочилось отовсюду. Никто не осмеливался приблизиться к этой усадьбе, даже те, кто отчаянно нуждался в пище и крове над головой. Здесь пахло злодейством, как костер пахнет дымом. Мы узнали, что Борли стало прибежищем демонов и ведьм, чародеев и колдунов. Узнали, что в глухую полночь здесь светились огни костров, а ночную тишину разрывали леденящие душу вопли. Мы как следует прочесали кладбище. — Рассказчик помолчал. — Откопали там жуткие останки. Как звали этих людей, так и осталось неведомым. Они теперь стали просто прахом и костями, жертвами страшного богохульства и святотатства. Борли превратилось в прибежище зла — так сам Уокин сказал о родном доме, который стал змеиным гнездом. — Могильщик шумно отхлебнул из оловянной кружки. — Вот такие дела здесь творились во время войны. То одни, то другие захватывали замки, церкви, усадьбы. Уокин не мог больше этого выносить. Он винил во всем себя, именно себя. Боялся, что когда-нибудь грехи, им совершенные, его погубят. Он уехал в Лондон. Говорил, что станет крестоносцем в Святой земле, чтобы искупить грехи, вымолить прощение за пролитую кровь и свою похоть. До нас доходили слухи, что он вступил в Орден рыцарей Храма, отправился за море, но…

— Но что?

— Ну, когда Уокин уехал, мы вступили в другой отряд, ушли отсюда, грабили, мародерствовали. Потом стали перешептываться, будто Уокин возвратился, такие пошли слухи. Демоны, говорите? Демоном называли и Уокина. Мне в это было трудно поверить. Я слушал, отделяя зерна от плевел. Рассказывали жуткие вещи, будто бы он стал во главе целого ковена ведьм. К тому времени, господин мой, я уж был готов поверить во что угодно. Мандевиль был беспощаден, воюя и с королем, и с Церковью. В наших краях такая война разгорелась! По речкам плыли корабли, полные воинов, по дорогам то и дело неслись всадники. Нигде и не спрячешься! Один из моего отряда так и называл наш край — «графство дьявола».

— Но ты сам больше не встречал Уокина?

— Ни разу.

— Однако Майеля ты узнал?

— Как не узнать, он же был гонцом, доставлял во все лагеря приказы. Приспешник Мандевиля, лихой рубака, больше ничего и не скажешь.

— А ведьму Эрикто знаешь?

— О, я слышал это имя, слышал всякие рассказы и байки. Этим именем можно напугать кого хочешь, а больше и не знаю ничего.

— Что скажешь о Ричарде Беррингтоне, хозяине усадьбы Брюэр в Линкольншире?

— Господин мой, о нем я ничего не знаю. Видел краешком глаза его самого и его сестру, когда они приехали сюда. Мы с товарищами спрятались в зарослях и наблюдали за тем, как они уезжают. Клянусь, до этого я Беррингтона не видел и ничего не слыхал о нем. — Могильщик сделал большой глоток. — Да всё равно, война-то шла себе и шла. Мандевиля убили. В Эссекс и другие графства на востоке пришли королевские войска. Мы с товарищами перебрались в лес. Стали людьми вне закона. Так жить тяжело, вот мы и вернулись сюда. — Он коротко рассмеялся. — Мы оказались вроде как хранителями этой усадьбы. Теперь вот Генрих Плантагенет повсюду объявил, что войны больше нет. Может, усадьбу заберут у храмовников и отдадут кому-нибудь. А новый хозяин всё почистит, освободит от скверны, да и освятит заново.

Могильщик жадным взглядом следил за золотым, который де Пейн все время вертел в пальцах. Рыцарь протянул ему монету и решил довериться этому человеку. Что выиграет Могильщик, солгав ему? Де Пейн прямо рассказал, в каких преступлениях обвинили Уокина, что тот бежал и, возможно, вернулся в Англию. Могильщик слушал всё это, не скрывая изумления.

— Быть такого не может! — воскликнул он. — Или Уокин носил в своем теле две разных души, или же под его именем действовал кто-то другой. Можно попросить тебя описать, как выглядел тот Уокин, которого ты знал?

— Я не знал его. — Де Пейн пожал плечами. — К тому же внешность можно изменить. Ладно, оставим это. Если хотите, можете вступить в наш отряд.

Могильщик отрицательно покачал головой.

— Хранители — так мы себя называем. Я останусь здесь. — Он поднялся, пожал рыцарю руку и заковылял прочь.

Вошли Гастанг и Парменио, стали обсуждать рассказ Могильщика. Оба были весьма удивлены. Гастанг тоже подумал, не жили ли в теле Уокина сразу две души. Они как раз решали, в какой части усадьбы расположиться на ночь, как в комнату вбежал стражник из свиты Гастанга и сказал, что на это надо посмотреть. Все выскочили из кухни и бегом пересекли двор. В гаснущем свете дня старая церквушка казалась ещё более зловещей, чем днём. Запущенное кладбище выглядело потусторонним, призрачным, лишь зловещие звуки оживляли его.

— Ваш гость… — выдохнул стражник, показывая дорогу и отводя рукой колючие побеги ежевики. — Он вернулся к своим товарищам, они развели костер… — К этому времени де Пейн со спутниками уже обогнули заросли колючего утесника и через пролом в стене вошли на кладбище. За деревьями на другом его конце замерцал огонёк. — Я просто хотел проявить участие, — бормотал стражник. — Видно было, что они голодны, к тому же одного из них вы, сэр, приняли… — Он умолк.

Они прошли под деревья и оказались на краю маленькой полянки. Костер теперь еле теплился, а возле него лежали лицом вниз два трупа — Могильщик и один из его товарищей. Между лопатками у каждого торчала отвратительная короткая арбалетная стрела, вошедшая глубоко, по самое оперение, рты умерших были залиты густой кровью — это они выдохнули воздух в последний раз, когда отлетала душа.

— Но ведь их было трое! — сказал Парменио, глядя вокруг.

Де Пейн выпрямился.

— Третий, наверное, был человеком Уокина, соглядатаем. Он убил Могильщика за то, что тот рассказал нам, а потом забрал себе золотой. Но он пеший, так что мы его быстро нагоним. — Рыцарь зашагал меж деревьев, сквозь сгустившиеся сумерки, отчетливо слыша раздающиеся вокруг звуки, от которых мурашки бегали по коже.

День заканчивался, надвигалась ночная тьма, а с нею и весь тот ужас, которым дышали окрестности. Де Пейн припомнил старинную молитву, закрыл глаза и горячо зашептал:

— Господи, укрепи меня на весь день, пока не удлинятся тени, и не падет вечер, и не затихнет мирская суета, и не успокоится лихорадка забот, и не завершится работа. Тогда же, Господи, ниспошли мне в неизреченной милости Твоей надёжный кров, благочестивое отдохновение и долгожданный покой душевный…

Через пять дней непрерывной скачки они добрались до Брюэра. Де Пейн хотел во что бы то ни стало нагрянуть туда неожиданно. В дальнем конце узкой ложбины, прорезавшей унылую и голую вересковую пустошь, на невысоком холме, стоял господский дом. Склоны ложбины поросли густым лесом, и деревья подступали вплотную к извилистой дороге, которая заканчивалась у ворот усадьбы, окруженной рвом и высокой стеной. Солнце не показывалось из-за плотной завесы облаков, всюду витал легкий туман, то почти исчезавший, то вдруг густевший. Вокруг царило безмолвие, нарушаемое одним только шелестом вороньих крыльев над заиндевевшими ветвями деревьев и прибитой морозом травой. Тонкие как игла лучики света, пробивавшиеся из окон усадьбы, служили удобным ориентиром отряду. Всадники проехали по опущенному подъемному мосту, через хорошо укрепленные ворота, и оказались на просторном мощеном дворе. Беррингтон, Майель и Изабелла вышли навстречу — их предупредил караульный, завидевший со своей вышки отряд, когда он был уже почти у ворот. Все трое выглядели удивленными, но приветствовали прибывших весьма сердечно. Впрочем, Беррингтон, произнесший целую приветственную речь, держался как-то неуверенно. Изабелла казалась усталой, под глазами у нее залегли темные круги. Майель, закутанный в плащ чуть не до носа, был, как всегда, насмешлив, его изборожденное морщинами бородатое лицо то и дело кривилось в усмешке, однако взгляд был настороженный, словно у волка, высматривающего добычу. Гостям предложили выпить и закусить с дороги, но те вежливо отказались. Возгласы удивления раздались было, когда Беррингтоны и Майель присмотрелись к новому облику де Пейна, а за ним увидели Гастанга с наёмным отрядом. Но это не помешало им изображать хлопотливых и гостеприимных хозяев.

Де Пейну и его спутникам показали владения. Брюэр был большой усадьбой, с собственной часовней, всевозможными службами, даже с маленькой фермой. Наконец, их пригласили в светелку над главным залом — вытянутую в длину комнату с обшитыми деревом стенами, завешенными разноцветным полотном; с потолочных балок свисали знамена и хоругви, а выложенный плиткой пол устилали теплые ковры. В очаге весело потрескивал огонь. Факелы вдоль стен и свечи заливали комнату светом. Уже был спешно накрыт великолепный стол на возвышении, на столе поблескивали многочисленные блюда и канделябры. За ширмой находилась кухня с печами и вертелами, оттуда истекали соблазнительные ароматы. Де Пейн тихонько обменялся несколькими словами с Гастангом, а затем, в ходе дежурного светского разговора с поневоле радушными хозяевами, выяснил, что Беррингтон прибыл сюда в сопровождении шести своих наемников. Вышло так, что всех прежних слуг, работавших в усадьбе в его отсутствие, он прогнал, а на их место нанял новых слуг и поваров с поварятами — всего пять человек. Беррингтон усадил де Пейна, Парменио и коронера за стол и хлопнул в ладоши, вызывая слуг. Он сильно нервничал, как заключил де Пейн, и его сестра тоже; даже насмешнику Майелю становилось все больше не по себе. Слишком мало у них было времени, чтобы подготовиться и договориться между собой. Эта зловещая троица считала его наивным, глупым, даже безмозглым — этаким безрассудным рыцарем, готовым очертя голову устремиться туда, куда они его толкали. Что ж, было, было и прошло.

Де Пейн положил перевязь с мечом и кинжалом на пол рядом с собой и сразу поймал встревоженный взгляд Беррингтона, адресованный Изабелле. Снаружи послышался шум: это пробились к светелке стражники Гастанга и лондонские наемники. Изабелла засуетилась, подала вино. Де Пейн бросил многозначительный взгляд сначала на Парменио, потом на Гастанга. Все готово! Сюда, в эту жарко натопленную, пропитанную ароматами светёлку с весело потрескивающим очагом и уютно мерцающими свечами, долетел вопль из далекой раскаленной, полной опасностей пустыни и от залитых безжалостным солнцем ворот Триполи, где он повернул коня навстречу скользнувшим к нему убийцам.

— Эдмунд! — Изабелла не скрывала своей тревоги.

Воины Гастанга теперь выстраивались в светелке, а со двора и из холла доносились вопли и окрики.

— Эдмунд! — Майель привстал, жадно поглядывая на свою перевязь с мечом, оставленную на крюке возле двери.

— Сядь! — Кулаком в кольчужной рукавице де Пейн так сильно ударил по столу, что запрыгали и зазвенели блюда, кувшины и кубки. — Сядь, — повторил он, испытывая невероятное облегчение.

Гастанг шепотом торопливо доложил: им сказали правду — его стражники подтвердили, что в усадьбе только шесть наемников, сопровождавших Беррингтона из Лондона, да пятеро недавно нанятых слуг.

— Беррингтон, Изабелла и ты, Майель, который некогда был мне братом, — де Пейн простер руку, — будьте любезны, все оставайтесь на своих местах. — Эдмунду было почти невыносимо смотреть на Изабеллу, лицо которой напряглось и приобрело хищное выражение.

Все трое сидели на дальнем конце стола: Беррингтон в центре, между Изабеллой и Майелем. Парменио и Гастанг сидели ближе к Эдмунду, по разные стороны стола. Генуэзец был весьма озадачен, он отчаянно кусал губы и не отнимал руки от рукояти своего кинжала. Де Пейн обвел взглядом комнату. Дверь и все входы охранялись воинами Гастанга с арбалетами наизготовку.

— Отыскал я Уокина, — объявил де Пейн. — Когда мы приехали сюда, я говорил вам вскользь, будто рассчитываю найти его в Йорке. То была ложь. Он здесь!

— Как это? — воскликнул Майель.

— Ты! — выкрикнул де Пейн. — Ты! — он указал рукой на Беррингтона. — И ты! — Палец указал теперь на Изабеллу. — Уокин — это вы трое.

— Что за глупости! — прошипела Изабелла.

— Истина! — возразил ей де Пейн. — Генри Уокин, владелец поместья Борли в Эссексе, несомненно, был грешником, безудержно предававшимся плотским утехам, но один только Бог знает, где теперь лежат его кости. Скорее всего, гниют где-нибудь под жарким солнцем Палестины либо покоятся в горах под нависшей скалой, дочиста обглоданные грифами да стервятниками. Вместе с останками тех двух сержантов, которым выпало несчастье конвоировать его.

— Это ложь! — прорычал Беррингтон.

— А ты послушай. — Де Пейн встал и прошёлся вдоль стола. — Не знаю, когда все это началось. Не знаю, сестра ли тебе Изабелла Беррингтон или она твоя любовница, твоя подстилка!

Беррингтон вскочил, оттолкнув кресло, но громкий щелчок заставил его замереть — это Гастанг достал из-под стола и взвел арбалет.

— Несомненно, это она — ведьма Эрикто. — Эдмунд наклонился и спокойно выдержал горящий ненавистью взгляд женщины, которую некогда любил — или ему так казалось — и которой уж во всяком случае восторгался, как Прекрасной дамой из легенд. — Вы с нею погрязли в чернокнижии, в кровавых обрядах, в демонических заклинаниях и прочих богопротивных мерзостях. Вы стали действовать заодно в разгар гражданской войны, в самое подходящее для злодейств время, когда Бог и все святые уснули. Вы уехали отсюда и объединились в Эссексе с Мандевилем, образовали свой собственный ковен, привлекли в него таких, как Филипп Майель, давно уже отвернувшийся от Бога. В архивных записях, Беррингтон, мало что говорится о твоей службе в свите Мандевиля, но ты там был, хотя, подозреваю, под другим именем. Интересно, тот Беррингтон, которого с таким уважением упоминали король и многие другие — не твой ли это старший брат? Ты же говорил, что был в семье вторым сыном. Не сомневаюсь, что ты отмечен Каиновой печатью! И потянулись к твоему столу желающие, а война открывала новые возможности для совершения ваших богопротивных обрядов. Ни тебе шерифов, ни королевских судей, только битвы, убийства, грабеж и насилие. Кто обратит внимание на твои занятия? Кому есть дело до деревенских девушек, похищенных тобой для жертвоприношений? Кто станет выяснять, что за отвратительные церемонии творятся под покровом ночи в святилищах, некогда воздвигнутых во имя Господа Бога? Мира нет, правосудия нет, ничего нет, кроме хаоса и безвластия. — Де Пейн перевел дух. — Однако король Стефан, благослови его Бог, решительно обуздал Мандевиля, и граф был убит. Святая Церковь отказала ему — как отлученному от нее — в христианском погребении, тогда рыцари Храма забрали его гроб и подвесили на дереве на кладбище, что близ орденского подворья в Лондоне. — Он остановился, прислушался к раздавшемуся во дворе воплю, потом решил не отвлекаться.

Парменио крутил в руке свой кубок, но ни разу не пригубил из него: де Пейн строго-настрого запретил есть и пить что бы то ни было, поднесенное им в Брюэре.

— Но ваш ковен, — тут он улыбнулся Беррингтону, который так и не смог прийти в себя от столь неожиданного поворота событий, — приобрел слишком громкую славу. Им заинтересовались аббаты, епископы, даже сам Папа Римский. Соответственно, был послан для расследования Тьерри Парменио, malleus maleficorum , папский «молот ведьм».

— Так вот ты кто, генуэзец! — протянул Майель. — Соглядатай и провокатор. Было у меня такое подозрение.

— Слухи о ваших делах становились все настойчивее, — продолжал де Пейн, снова усаживаясь в кресло. — А оставаться в Эссексе было уже небезопасно. Трудно стало вести тайные дела, когда туда вошли королевские войска. И вы решили уехать. Ты, Беррингтон, вкрался в доверие к Босо Байосису, магистру английской конгрегации Ордена рыцарей Храма. А Майель разыграл роль кающегося грешника, рыцаря, совершившего убийство духовного лица и получившего приказание идти в крестоносцы, дабы искупить этот грех. Оба вы опытные рыцари, горячо желавшие послужить делу христианства в заморских землях, ничто не мешало принять вас в орден. Да Байосис с радостью пошел на это! Изабелла могла без помех сопровождать тебя как преданная и богобоязненная сестра. Ваше желание удовлетворили. И вот — Иерусалим, прибежище множества таких, как вы. Тремеле встретил вас с распростертыми объятьями. Ему было необходимо пополнение, он должен был укрепить орденские ряды, к тому же он хотел усилить влияние ордена на этом острове. Вас приняли в братство, а твою так называемую сестру поселили в женском монастыре, но, конечно же, время от времени ты возвращался, как всякий пес, к тому мясу, которое отрыгнул. Появилась ведьма Эрикто — жуткая фигура в растрепанном парике, с маской на лице, в причудливых одеждах. Она мелькала то тут, то там, но вот вблизи никто её не видел. — При этих словах Изабелла издала резкий смешок, потом метнула яростные взгляды на Беррингтона и Майеля, словно пытаясь побудить их к действию. — И вы вернулись к своим кровавым обрядам, благо жертвы для них всегда находились…

— Нетрудное дело. — Парменио уловил суть новых обвинений, выдвинутых рыцарем, и не мог не вмешаться. — Совсем нетрудное в Иерусалиме, где много святилищ, много нищих детишек, бессчетное множество девушек и молодых женщин, бездомных и беззащитных, только вот, — генуэзец развел руками, — Иерусалим — это вам не эссекская глушь. Там не было Мандевиля, который мог бы вам покровительствовать, не было целого сонма наёмников, способных вас защитить, одни только соглядатаи и доносчики, которыми так и кишит этот город, на деле очень маленький. И поползли слухи. Тремеле рассказал мне, что кто-то углядел Эрикто в компании тамплиера, видели и то, что она входила на подворье ордена. — Парменио отмахнулся от гневных взглядов де Пейна. — Терпение, брат. До этой минуты я не смел довериться ни одному тамплиеру — я же не знал, кто входил в ковен, а кто нет. Во время нашей поездки в Хедад я пытался разговорить Майеля, узнать побольше о его прошлом. Отсюда и моя дружба с ним. — Генуэзец улыбнулся. — Но, как мы теперь знаем, он выбрал самую лучшую линию защиты! Циничный наемник, не обремененный избытком веры. Мятежная натура, готовая воевать равно за Бога и за дьявола. Он и вел себя сообразно своей натуре, скрывая лишь совершенные ранее святотатства и убийства. — Парменио повернулся к обвиняемым. — По слухам, тамплиеры участвовали в сатанинских обрядах, что происходило уже не впервые в истории вашего ордена. Тремеле был этим крайне обеспокоен, как и патриарх Иерусалимский. Из Рима прислали меня, однако… — Парменио сделал знак де Пейну продолжать.

— И ты, Беррингтон, решил действовать: слишком уж настойчивыми сделались слухи. Козлом отпущения ты избрал Генри Уокина, человека, бессильного удержаться от плотских утех, человека, которого часто видели близ иерусалимских борделей и домов разврата. Он был англичанином, хозяином усадьбы Борли. Несомненно, ты со своими подручными не раз пользовался для своих мерзостных дел и его усадьбой, и его именем. Уокина, любителя вина и женщин, обвинить было нетрудно. Ты подбросил в его келью те самые улики и помог распространять злобные слухи. Кончиться это могло только одним — и Уокина арестовали.

— А с чего было Тремеле обращаться именно ко мне? — перебил его Беррингтон.

— Во-первых, ты тоже англичанин. Во-вторых, как я подозреваю, ты сыграл главную роль в разоблачении Уокина. В-третьих, ты воспользовался, должно быть, опасениями Тремеле — тот предполагал, что внутри ордена образовался ковен, возможно, именно из числа рыцарей-англичан. Наверное, ты подсказал, что лучше всего было бы удалить Уокина из Иерусалима, замять скандал, а возмутителя спокойствия отослать в Англию, где его судила бы английская конгрегация. Убеждал, что Тремеле может полностью положиться на тебя и твоего соотечественника Филиппа Майеля. К кому же еще, кроме рыцарей-англичан, мог обратиться Великий магистр? И разве там, в Палестине, их много? А сколько тех, кому он мог доверять? Как любая рыбка, Тремеле заглотнул эту наживку. Он удалит Уокина из Иерусалима, положит конец пересудам, не допустит скандала. В то же время в душе его, вероятно, кипел яростный гнев из-за того, что произошло. Возможно, по твоим подсказкам он решил вызвать в Иерусалим английского магистра и в первую очередь расспросить его, как стало возможным, что подобные Уокину попадают в ряды нашего братства.

— А для чего же моему брату было добиваться поручения конвоировать Уокина? — спросила вдруг Изабелла, уже полностью овладевшая собой.

Де Пейн в душе не мог не восхититься тем, как легко она меняла маски, столь изощренная в притворстве.

— Тебе-то уж это известно! — резко отвечал он. — Думаю, ты не раз обсуждала это с Беррингтоном. Вас ведь не было в Англии довольно долго. Иерусалим вам обоим наскучил, там тесно, не развернешься. Да и опасно там стало, можно было попасться. Вот и потянуло вас в родные пенаты. У вас же теперь положение было прочным: Беррингтон и Майель — рыцари Храма. Вернувшись в Англию, можно было устранить Байосиса, что вы и сделали, и использовать эту смерть в своих интересах. Но главным было настойчивое желание отомстить королю Стефану, который навлек погибель на вашего покровителя Мандевиля.

— Брат! — насмешливо воскликнул Майель.

— Не смей называть меня братом! — Де Пейн повернулся к Беррингтону. — Тремеле был только рад передать Уокина тебе, лишь бы тот оказался подальше от Иерусалима. Итак, вы покинули город. Связанного по рукам и ногам Уокина охраняли два сержанта. — Эдмунд ожег Беррингтона яростным взглядом. — Это была твоя идея? Попросить о таком малочисленном конвое — всего два стража? Убивать легче? Сестра твоя осталась в Иерусалиме. Позднее она присоединится к тебе в Триполи, так ты объявил всем. Все было продумано, никакого риска! Кто осмелится напасть на тамплиеров? — Он махнул рукой в сторону Изабеллы. — Только вы сами! Оказавшись в безлюдном месте, ты, Беррингтон, напал на тех сержантов. Убил их обоих, а потом и Уокина. Затем Изабелла поспешила вернуться в Иерусалим — разыгрывать роль сестры, потерявшей брата, а сам брат в это время свободно продолжал выполнять задуманное.

— Значит, я была вместе с братом? — воскликнула Изабелла. — А потом бродила одна по пустыне?

— Этого я не сказал, — возразил де Пейн. — Я могу вообразить себе тот лагерь: Уокин в одиночестве, оба сержанта заняты делом. Интересно: всем троим дали какой-то опиат? Яд? Ты же сведуща в этом, госпожа, и в Англии это доказала. Отравили ли их прежде, чем перерезали им глотки? А достойная Изабелла вместе с Майелем после этого въехала в лагерь — удостовериться, что все сделано как надо? Забрать оружие, одежду, лошадей? Убедиться, что Беррингтон готов приступить к выполнению следующей части задуманного?

— Я был в Шатель-Блан! — крикнул Майель.

— Не был. Ездил, должно быть, по одному из многочисленных поручений как гонец. Кто бы тебя заподозрил, задержись ты на день-другой?

— Но Уокина зачем же убивать? — насмешливо спросил Беррингтон. — Он ведь должен был послужить предлогом для моего возвращения в Англию.

— На то было много причин. Уокин ни в чём не был виновен. Не исключаю, что и Тремеле не до конца верил в его виновность. Старик-англичанин Вильям Трассел открыто в этом сомневался. Что сказал бы Уокин, представ перед судом? Уж у него было достаточно времени поразмыслить над всем случившимся. Возможно, он начал догадываться, что его просто используют, да ещё и подставляют. Так что убить его было спокойнее. Во-вторых, — де Пейн развел руками, — была причина, по которой мы все оказались здесь, разве не так? Генри Уокин — колдун, чародей и убийца — бежал от своих стражей и организовал убийство графа Раймунда, прежде чем вернуться в Англию и мстить ее правителю. Так что, согласитесь, мертвый Уокин был куда полезнее живого Уокина. Он превратился в порождение дьявола, в зловещего неуловимого духа, на которого необходимо долго и упорно охотиться. Как только Тремеле сообщили о так называемом побеге Уокина, он тотчас осознал грозящую ордену страшную опасность. На туманном острове бродит тамплиер-отступник, собирает свой ковен и замышляет убийство короля! Только подумайте, какой ущерб потерпит от этого репутация нашего ордена!

— А Триполи? — подбросил вопрос Парменио.

— Эдмунд, Эдмунд! — Майель не терял надежды на то, что наглость поможет ему выпутаться из этой опасной ситуации. — В Триполи я был с тобой.

— И с Беррингтоном тоже, — парировал де Пейн. — Там вы действовали весьма изощренно. Уокин и два сержанта были уже убиты. Беррингтон, ты и весь ваш ковен объявили войну властям. Орден рыцарей Храма никогда не был вам дорог, а тут еще Тремеле нежданно выжил вас из уютного убежища в Иерусалиме. Вам хотелось посеять сумятицу и страх, это вам по душе, но были и другие причины, куда более важные.

Беррингтон презрительно фыркнул, но не смог скрыть своего страха.

— Некоторые люди так закоснели во зле, — вмешался Парменио, — что им хочется поджечь весь свет, только это им и нужно. Чтобы все полетело в тартарары! Чтобы пламя пожирало все вокруг!

— Понятно, что вы хотели поквитаться с Орденом рыцарей Храма, — продолжил де Пейн. — Но куда важнее вам было разжиться золотом и серебром.

Беррингтон открыл рот, чтобы бросить издевательскую реплику. Изабелла сделала попытку встать. Но Гастанг, жадно слушавший прозвучавшие откровения, пошевелил заряженным арбалетом — и женщина, и Беррингтон покорно сели.

— Ну да, богатство! — едко бросил де Пейн. — Ты же Рыцарь, Отвергающий Богатство, скиталец, а тебе надо вернуться в Англию. Там, в Святой земле, нет ни монастырей, ни больших аббатств, которые можно разграбить. А взять и напасть из засады на караван или богатого купца — слишком рискованно: можно выдать себя. Триполи же — город богатый. К тому же, в городе много религий, много племён и языков. Любые беспорядки в нём открывают безграничные возможности. Откуда же еще было вам взять деньги, столь необходимые по возвращении в Англию, чтобы собрать своих приспешников, расплачиваться с наемными убийцами, покупать ядовитые зелья, да еще разодеть Изабеллу так, чтобы она привлекла внимание короля? Нанимать корабли, лодки, лошадей и гонцов, не говоря уж о покупке оружия и продовольствия — все это стоит денег. Вот вы и решили вызвать беспорядки в Триполи и половить рыбку в мутной воде. Это позволяло вам также и дальше представлять Уокина закоренелым негодяем, усугубить опасения Тремеле, чтобы легче было склонить Великого магистра к мысли о преследовании беглеца, и таким образом попасть в Англию. — Де Пейн сделал передышку. Майель слегка пошевелился в кресле, не сводя глаз со своей перевязи. Де Пейн почувствовал, что миром все это не кончится — Майель ни за что не согласится сдаться. — Покушение на графа Раймунда было достаточным поводом для возникновения беспорядков, — продолжил де Пейн. — И тут, Беррингтон, ты решился на дерзкую выходку — тебе нужны были убийцы, вот ты и отправился, обрив наголо лицо и голову, в Хедад, к Низаму. Ты выдавал себя за Уокина. Халиф опознать тебя не мог, а ты таким образом подтверждал слухи об отступнике, который готовит новые злодейства.

— Это слишком опасно, — перебил его Майель. — Если помнишь, я бывал в Хедаде.

— Ничего опасного в том не было, — отрезал де Пейн. — Ассасины, вопреки распространенному мнению, имеют свой кодекс чести. Беррингтона должны были принять как гостя, пришедшего с просьбой. Им он ничем не угрожал, зато находился под защитой строгих законов гостеприимства. И что ещё важнее…

Парменио взмахнул рукой и посмотрел на Эдмунда, уже без недоверия, зато с грустью, словно невольно завидовал ему.

— Ты рыцарь Храма, — указал он пальцем на Беррингтона. — Низаму было интересно услышать все, что ты выболтаешь, хотя он твердо решил не ссориться с Великим магистром.

— Низам отказал тебе, — продолжил де Пейн свою мысль. — И всё же тебе удалось снова запятнать имя Уокина. Благодаря тебе тамплиера-отступника стали подозревать в организации убийства графа Раймунда, а тебе эти слухи были нужны для осуществления своих планов. Получив отказ ассасинов, ты отправился в Триполи и отважился на ещё более дерзкое предприятие: решился нанять собственных убийц и соблазнить их посулами предстоящего грабежа. Должно быть, ты потратил на это все деньги, выданные орденом. Ты мог скрываться под чужой маской, и все же дело было очень рискованное. Поползли слухи о том, что готовится отвратительный заговор с участием рыцаря — вероятно, тамплиера. Эти слухи дошли до Парменио, и он поспешил в Триполи. Услышал об этом и Тремеле и растревожился пуще прежнего. Его приводил в отчаяние побег Уокина, и о тебе, Беррингтон, он беспокоился, ибо не знал, где ты и что с тобой. А главное, сам граф Раймунд заподозрил неладное. — Де Пейн помолчал, собираясь с мыслями. — Вероятно, граф потребовал у нашего ордена защиты от грозящей ему опасности, хотя доказательств тому у меня нет. Кого же лучше послать для этой цели, как не рыцаря Филиппа Майеля, англичанина, и Эдмунда де Пейна, отпрыска доблестного основателя Ордена рыцарей Храма, чьё имя служит знаком уважения, оказываемого графу, и должно уверить того в чистосердечии ордена?

— И все же графа убили? — впервые подал голос Гастанг.

— Разумеется, ведь я был бессилен защитить его. Майель участвовал в заговоре — Майель, называвшийся моим побратимом. В качестве гонца он часто скакал из Шатель-Блан в Иерусалим и обратно. И не подлежит никакому сомнению, — Эдмунд пропустил мимо ушей вырвавшееся из уст Майеля глухое проклятие, — что он использовал такие поездки для тайных встреч с другими заговорщиками, особенно с достойной Изабеллой.

Изабелла ответила ему ледяным взглядом. Де Пейн выглянул в окно. Уже наступал вечер. Рыцарь махнул рукой Гастангу:

— Пошли кого-то из своих людей во двор — пусть проверит, всё ли там как надо.

Коронер выполнил распоряжение. Эдмунд дождался возвращения стражника — тот удовлетворенно кивнул головой.

— Погиб граф Раймунд, — продолжил обличительную речь де Пейн, — и началась массовая резня, чему ты, Майель, несомненно, способствовал. Беррингтон уже наметил подходящих жертв: богатых купцов, чьи сундуки полны золота, серебра и самоцветов, — того, что легко захватить и припрятать до поры до времени.

— А что стало с убийцами? — поинтересовался Майель.

— Не тебе об этом спрашивать. Ведь это ты их выследил и убил. Кто были те трое, кому ты навеки запечатал уста, прежде чем они добежали до охраняемой мною церкви? Они и были убийцами, которых использовали, а затем прикончили, пока они ничего не разболтали. — Де Пейн потянулся было к кубку, до краев наполненному вином, потом спохватился и убрал руку. — Но совсем гладко никогда не бывает. Ты, Беррингтон, исчез из Триполи и решил укрыться в принадлежащем туркам Аскалоне, где надеялся привести в исполнение следующую часть задуманного. — Де Пейн покачал головой. — Не ведаю, что это был за план, только хлопот тебе хватало. Тем временем ты, высокородная Изабелла, сделала свое черное дело. Ты побывала у Вильяма Трассела. У старого воина были свои опасения и подозрения. Он не скрывал, что сомневается в виновности Уокина. У тебя же, госпожа, душа ночных тварей — черная и злобная, какой и надлежит быть душе профессиональной убийцы. Полагаю, ты напоила его одним из своих смертоносных зелий.

Изабелла молча смотрела на кубок с вином, и Эдмунд подумал: а не собиралась ли она нынче разделаться так и с ним?

— А тем временем, — он откашлялся, — Беррингтон в Аскалоне обдумывал, что сказать по возвращении в Иерусалим. Быть может, поведать, как он сумел избежать мечей и кинжалов сообщников Уокина, да вот потом попал в руки кочевников пустыни? Или вынужден был скрываться? Словом, какую-то сказочку для бедняги Тремеле, услышав которую, тот наверняка приказал бы разыскать Уокина, пусть и в самой Англии. — Де Пейн умолк, когда в комнату вошел капитан отряда, наклонился к коронеру и зашептал что-то ему на ухо.

Гастанг, явно удивленный, отвечал ему также шёпотом, после чего капитан ушел. Коронер бросил взгляд на де Пейна и махнул рукой: мол, это не к спеху. Изабелла с испугом посмотрела на Беррингтона. Заерзал в своём кресле Майель. Де Пейн уловил их растущее напряжение, их нескрываемый страх. Эти колдуны попали в ловушку, а потому лучше всего было заканчивать разговоры и предоставить Богу вершить суд. Правосудие и без того уже запоздало. Рыцарь ощущал, как вокруг него теснятся призраки — все, кого загубили эти исчадия ада, пришли сюда в надежде на правый суд.

Глава 14

У КОРОЛЯ ОТКРЫЛАСЬ НЕБОЛЬШАЯ ЛИХОРАДКА, ОН СЛЕГ И ВСКОРЕ ПОКИНУЛ СЕЙ МИР

— Но ничто на белом свете не происходит так, как нам хочется, — констатировал де Пейн. — Ты, Беррингтон, как в шахматах, обдумывал свой следующий ход, и тут все полетело кувырком. Балдуин III осадил Аскалон. У его стен был и Тремеле, настаивавший на немедленном штурме. Не удивлюсь, если окажется, что орден, располагающий легионом лазутчиков и соглядатаев, прознал о том, что в Аскалоне находится рыцарь Храма. Знал ли об этом Тремеле? Гадал ли, кто там: Уокин или же Беррингтон, бесследно пропавший? Остальное известно. Аскалон взяли, но при этом погиб Тремеле. Из сумятицы, образовавшейся после штурма, вынырнул ты, Беррингтон, готовый продолжать свое дело, используя другие методы. Какая удача! Великого магистра больше нет в живых, Трассела тоже. Ты мог плести новую паутину лжи, выдумывать свои небылицы. Тебе надо было попасть в Англию и непременно взять с собой Майеля и меня. Майель присматривал бы за мной, позаботился бы о том, чтобы у меня не возникли подозрения насчет Триполи и Хедада, а в нужный момент убил бы меня. В ваших глазах я был не больше, чем кролик, глупец, которому Изабелла строит глазки, Майель покровительствует, а ты отдаешь приказы. Зато моё присутствие в составе посольства повышало ваш статус. А если бы я здесь погиб, это можно было бы списать на несчастный случай или козни беглого Уокина.

— Беррингтон ведь предлагал тебе уехать. — Майель хмыкнул. — Вам же хотелось возвратиться в Палестину — тебе и этому не в меру любопытному генуэзцу.

— Мне были противны разбойничьи налеты принца Евстахия, — возразил ему де Пейн. — Мною тогда руководил не столько холодный разум, сколько горячее сердце. А кстати, — он махнул рукой в сторону Парменио, — этот, как ты говоришь, любопытный генуэзец, должно быть, добавил вам немало хлопот. Вы же не знали, кто он на самом деле и отчего высшие лица ордена так ему доверяют. Не сомневаюсь, что если бы несчастный случай произошёл со мной, то и его не миновала бы та же участь. В то же время, вы не могли не видеть, что в его делах я ему не товарищ. Парменио был вам полезен — возможно, для того, чтобы отвлекать мое внимание? Это правда, вы хотели, чтобы мы оба уплыли в заморские земли, почему бы и нет? В Англию вы попали, к тому же сразу добились ощутимых успехов. Ни он, ни я больше не были вам нужны. — Де Пейн невесело засмеялся. — Если бы мы решили уехать, то до Дувра, полагаю, живыми не добрались бы. Об этом позаботились бы ваши наёмники.

Де Пейн обежал глазами комнату. Шпалеры, фрески, какой-то раскрашенный холст, приколотый к деревяшке. Однако здесь не было ни распятия, ни какого-либо другого христианского символа. Интересно, а что обнаружили в этом храме тьмы воины Гастанга?

— Все, что сказал де Пейн, совершенно справедливо, — заговорил Парменио. — До меня доходили слухи о заговоре в Триполи и о том, что в нем замешан рыцарь-тамплиер. Я своими глазами видел, что творилось в этом городе, и гнев настолько захлестнул меня, что я чуть было не оказал вам невольную услугу — напал с ножом на де Пейна. По зрелом размышлении представляется весьма знаменательным, что дома определенных купцов в считанные минуты после убийства графа подверглись полному разорению. Разумеется, это было спланировано загодя.

— Как бы то ни было, — подхватил де Пейн, — Монбар охотно откликнулся на предложение направить своих посланников к английскому королю. Байосису тоже не терпелось уехать домой. В продолжение нашего путешествия вы были осмотрительны — ничего дурного не случилось. Мы высадились на английских берегах, и началось преследование неуловимого, загадочного Уокина. Ты, Беррингтон, скормил нам сказочку о том, что Уокин высадился близ Оруэлла в Эссексе. — Он покачал головой. — Ерунда! А ты меж тем горячо взялся за дело. Первым умер Байосис — так было нужно! Бог весть, что он мог знать, что подозревать, какие записи могли отыскаться в его тайных архивах.

— Эдмунд, Эдмунд… — Майель постучал пальцами по столу. — Ты упускаешь из виду одно важнейшее обстоятельство. Нас с тобой послали в Хедад расспросить халифа об убийстве графа Раймунда. Для чего бы Тремеле стал это делать, если бы подозревал, что в этом замешан тамплиер?

— Это как раз логично, — отвечал Эдмунд, глядя Майелю прямо в глаза. — Ведь не было ясного ответа на вопрос, кто же повинен в триполийской резне. Тремеле искренне полагал, а лучше сказать, горячо надеялся, что он сможет возложить вину на ассасинов. В конце-то концов, некоторые из их символов нашли на месте покушения: кривые кинжалы, красные ленты, медальон. Хотя, как сказал Низам, все это нетрудно купить на любом базаре. Тремеле хотелось докопаться до истины, это был его долг. Направив нас в Хедад, он ничего не терял, а выиграть мог многое.

— А что же Байосис? — переспросил вдруг Гастанг. — Ты ведь начал говорить о Байосисе.

— Ах да, ему выпало умереть первым. Отравили его не на пиру, а незадолго до пира. Он еще до того, как мы сели за стол, держался за живот. Когда в монастырской трапезной возник переполох, кто-то из вас подлил яд в его кубок, чтобы все подумали, будто бы там его и отравили. Одним быстрым безжалостным ударом вы добились многого: запечатали уста Байосису, получили место за королевским столом и подчинили себе английскую конгрегацию. Убить принца Евстахия, Санлиса и Мюрдака оказалось не труднее. Вы последовали за ними в свои былые заповедные угодья в восточных графствах. К тому времени уже пошли в ход припасенные деньги, благодаря которым вы связались с другими членами своего ковена, нанимали убийц и покупали зелья. Покои принца в аббатстве выходили окнами в сад. Кто-то из вас потихоньку забрался туда через окно и отравил кубки. Страшный удар по английскому трону: убиты наследник Стефана и два ближайших советника, а виноват злодей Уокин. Евстахий и Санлис пили много, осушали кубок одним духом и тут же наполняли его снова. Вторая порция и смыла с кубков все следы яда. Мюрдак Йоркский был куда более умерен в возлияниях, и его кубок открыл нам, как все произошло. Евстахий и Санлис умерли сразу. Архиепископ не умер, но здоровье его подорвано, долго ему не прожить. Ты разве не припоминаешь, Беррингтон? Это же тебе так не терпелось убрать тот поднос с кубками и кувшин. Ты унёс их в лазарет. Не будь Мюрдак столь умерен в винопитии, мы, возможно, так никогда и не узнали бы, как были совершены эти отравления.

Де Пейн оттолкнул стоявший перед ним на столе кубок.

— На этом вы не остановились. Младший сын короля, Вильям? Я не сомневаюсь, что ваш ковен приложил руку к тому происшествию близ Кентербери. Возможность подготовить «несчастный случай» у вас была: все эти гонцы, отправлявшиеся якобы ко двору, в местные общины ордена и еще Бог знает куда — замечательная возможность поддерживать связи с членами вашего зловещего братства и плести паутину заговоров. Ведь это вы организовали нападение на меня в лесу. — Он показал пальцем на Изабеллу. — Что же до тебя, наделенной прекрасным лицом и гнилой душонкой, то ты флиртовала с королем, оставалась с ним наедине и, уверен, подливала яд в его кубок. Каким же колдовским зельем ты опоила его, какой отравой, незаметно разъедающей внутренности? — Парменио беспокойно заерзал, и де Пейн взглянул на него. С генуэзцем он тоже пока еще не закончил, но это могло подождать. — Наверняка король умрет в страшных мучениях, испытывая сильные боли в желудке или кишках, а потом — новая гражданская война? Уж вы этим воспользуетесь! Или ты уже доволен достигнутым, Беррингтон? Твоё новое положение магистра ордена в Англии вполне позволяло тебе заниматься своими тайными делами. Я видел плоды твоих стараний в Лондоне и в Борли: несчастные юные падшие создания! Одному Богу ведомо, какие ужасы они претерпели. Ты погряз в этом, по уши увяз в колдовских ритуалах. Думаю, ты уже не способен был удержаться от них, что в Лондоне, что на пути в Эссекс…

Майель стал яростно хлопать в ладоши. Он вскочил на ноги, не переставая издевательски аплодировать, и прошел вдоль всего стола к Эдмунду. Гастанг вскинул было арбалет, но де Пейн махнул ему рукой: не нужно! Он разгадал намерение Майеля и был рад, ибо это могло дать выход его собственной ярости. Майель постоял перед ним и сел на краешек стола.

— Ну, а где доказательства, чем ты подкрепишь свои обвинения? — с усмешкой вопросил он.

— А что, братец Иуда, — отвечал ему в тон де Пейн, — так ли уж они тебе нужны? — Он пожал плечами. — Доказательств хватает. Уокин — уже доказательство. Пьяница, человек, не способный устоять перед вином и плотскими утехами. Выдвинутые против него обвинения сильно удивили Алиенору. Если бы его судили, явились бы и другие свидетели и подтвердили бы, каков он был по натуре. Так кто же этот Уокин? И где он? Мог ли этот человек иметь такую власть и такие средства, чтобы достичь того, чего достигли вы втроем? — Он побарабанил пальцами по столу. — Так где же Уокин, а, Майель? За что ты убил тех троих в Триполи? А после нападения на меня в Куинсхайте это ведь вы с Изабеллой по своему обыкновению подтрунивали надо мною? Ты вспоминал, как мне удалось спастись от убийц в лесу близ аббатства святого Эдмунда. Ты подробно описывал, как меня спасли. Откуда тебе было знать все эти подробности? Я-то тебе этого никогда не рассказывал. Кто из вас встречался с Байосисом перед пиром? Кто из вас подлил яд в кубок уже после того, как он упал, — в тот момент, когда всем было не до того? Кстати, Изабелла, — он посмотрел на ведьму, — как ты узнала, по какой улице я выезжал из Иерусалима на пути в Хедад? Ты правильно назвала улицу Цепи. Откуда тебе это знать, да ещё и помнить, если только ты сама не была там? А ты там была, в своём подлинном обличье ведьмы Эрикто — ты стояла на крыше одного дома и оттуда смотрела на меня. Да и откуда Уокину было знать, что я езжу по тому лесу, отправляюсь в Куинсхайт, в трактир «Свет во тьме», или иду к Алиеноре? Удивительно, но во всех этих случаях вас не оказывалось на месте. И наконец, у кого еще могли быть такие возможности следить за мной, получать сведения о моих передвижениях и деньги на убийц для того, чтобы осуществить все эти покушения?

— На нас ведь тоже напали, — сказал Майель, наклонившись к Эдмунду, как учитель, который втолковывает урок непонятливому ученику.

— Враньё! — Де Пейн усмехнулся. — Напали? Ты сам себе нанёс несколько царапин. Да еще разлил на ступенях гостевого дома свиную кровь. А чуть дальше, — он развел руками, — ни единой капли крови, ни одного пятна вплоть до самой стены, через которую убийцы должны были перелезть. Не подумал об этом? — Он придвинулся вплотную к Майелю. — Ты надеялся сбить меня с толку. Стал слишком самоуверенным. Бедняга де Пейн, он всему поверит, что ему ни расскажи! К тому же, — Эдмунд улыбнулся, — вы допустили еще несколько ошибок. Беррингтон, будучи в Хедаде, недооценил Низама. Халиф отнесся ко мне по-дружески и передал послание, написанное с помощью очень сложного шифра. Лишь много времени спустя я сумел его понять. Смысл был сокрыт в стихе о том, как трудно идти против рожна, а затем следовал вопрос: кто будет сторожить самих сторожей? Низам призывал меня проснуться, быть наготове, присмотреться пристальнее к членам ордена. А настойчивее всего он призывал меня поразмыслить о ком-то, кто стережет другого. Низам, к которому стекаются все слухи и все сплетни, что бродят по Палестине, не поверил твоим россказням. Бог знает почему! Быть может, он направил вслед за тобой из Хедада своих лазутчиков? Старательно собрал в Иерусалиме сведения о том, как выглядит Уокин, как выглядишь ты? У него ведь есть почтовые голуби, «небесные кони». Ассасины гордятся своей осведомленностью о том, что происходит в стране. Не могу доказать, но подозреваю: Низам узнал, что произошло с Уокином на самом деле, а потом потянул за ниточку. Если Уокин был убит, кто же тогда мог выдавать себя за него? Никто, кроме одного человека — того самого, кто стерёг Уокина. — Де Пейн вздохнул. — Что же касается прямых доказательств, можно порыться в ваших вещах. Можно подвергнуть пытке ваших наемников. Кого-то подкупить, кого-то запугать. — Он слабо улыбнулся. — Всё, что требуется, — одно-единственное признание, одна ниточка, и вся хитроумная сеть вашей лжи распутается. Вам казалось, что вы в безопасности. Вам надо было только убрать меня с дороги. А я пришел сюда для возмездия. Скажу ещё вот что напоследок. — Де Пейн бросил быстрый взгляд на Парменио. — Мой любопытный друг генуэзец получил известие, что найдены, вероятно, останки Уокина.

— Но это невозможно! — вскрикнула Изабелла и тут же осеклась, едва не зажав себе рот руками.

— Видишь? — Де Пейн улыбнулся Майелю. — Видишь, иуда, как появляются доказательства?

Майель придвинулся ближе к нему.

— Надо было мне убить тебя, Эдмунд. — Он отклонился назад, словно собирался встать, и тут же быстро размахнулся — удержать его никто не успел — и ударил де Пейна по губам. — Вот, — усмехнулся он. — Вызов. Давай, малыш Эдмунд! Ты рассуждал о свидетельствах и доказательствах, а я предлагаю испытание поединком. Пусть меч нас рассудит!

Де Пейн почувствовал соленый привкус на вспухшей губе. В нём вспыхнула ярость. Не слыша ни протестующего возгласа Гастанга, на призывов к осторожности, которые выкрикивал Парменио, Эдмунд видел перед собой лишь издевательскую усмешку Майеля, чувствовал лишь вкус крови на языке, и меч сам просился ему в руки. Он вскочил на ноги и дал Майелю пощечину.

— A l’outrance! До смерти!

Гастанг и Парменио призывали его образумиться. Воины коронера вскинули свои арбалеты, выхватили мечи и кинжалы. А Майель уже был в другом конце комнаты — сорвал с крюка перевязь, вытащил из ножен меч, сбросил плащ. Беррингтон и Изабелла тоже вскочили на ноги. Гастанг прикрикнул на них, и они снова сели, но Изабелла чему-то загадочно улыбалась.

— Да будет так! — Де Пейн обнажил меч. — Божий суд, испытание поединком. Если я проиграю, Гастанг и Парменио смогут уйти невредимыми?

— Согласен! — Беррингтон не скрывал издёвки. — Вот, малыш Эдмунд, настал и твой день!

Де Пейн развязал плащ и сбросил его на пол. Майель, пружиня ноги и слегка раскачиваясь из стороны в сторону, стремительно приближался к нему, сжимая рукоять меча обеими руками. Превосходный фехтовальщик, боец, уверенный в своих силах и мастерстве, он взмахнул клинком, издевательски приветствуя противника, и пошёл в атаку. Клинок в его руках вращался, как цеп, которым крестьянин молотит зерно, описывал зловещие сверкающие дуги, и де Пейн едва успевал уклоняться. Отступив на шаг, он споткнулся о собственную перевязь, лежавшую на полу, и чуть не упал, что вызвало злобный смех Изабеллы. Майель ухмыльнулся. Де Пейном постепенно овладевала горячка боя. Будто со стороны, он услышал собственные презрительные выкрики, адресованные противнику, а сам тем временем отступал, потом сдвинулся немного вбок, покачиваясь, и его меч змеей заскользил вперед. Он чувствовал, как удобно лежит в руке широкая рукоять. Эдмунд сосредоточился на одном: как пробить защиту противника. Его клинок со свистом рассекал воздух, вращался вокруг своей оси, готовый колоть и рубить, выискивая ту щелку, которая позволит проткнуть или рассечь чужую плоть. Пот струился по его лицу; он рванулся вперед. Сквозь пелену ярости, застилавшую глаза, Эдмунд с трудом различал мерцание свечи и яркое пламя факела на стене. Лицо Майеля напряглось, грудь тяжело вздымалась, меч его уже не так стремительно и не так яростно наносил удары. Де Пейн вынудил отступать этого человека, который насмехался над ним, смотрел на него свысока, предал его и пытался убить. Ярость в нём вскипела ещё сильнее. Чей-то голос кричал: «Deus Vult! Deus Vult!» Вдруг что-то горячее плеснуло в лицо де Пейну. Он не мог уже идти вперед, не мог вообще ничего — только рубить и кромсать. Почувствовал, как кто-то удерживает его руку, оттаскивает его в сторону. Эдмунд остановился, опустил меч, глубоко вонзив острие в пол, и невидящим взором обвел воинов Гастанга, которые с испугом смотрели на него. Тяжело дыша, разгоряченный и взмокший от пота, он увидел наконец, как Майель медленно сползает по стене. Глубокие рваные раны на правом плече и на шее противника уже испятнали стену алым. На губах Майеля пузырилась кровь. Он мешком осел на пол, слабо затрепетали веки. Изабелла громко визжала. Беррингтон попытался удрать, теперь его крепко держали. Майель, часто и с трудом дыша, поднял голову и посмотрел на де Пейна.

— Я и понятия не имел… — хрипло прокаркал он. — Брат, я не имел понятия… Прости меня, а?

— Нет. — Де Пейн шагнул вперёд и вонзил острие меча глубоко в открытую шею. — Не могу, — добавил он, глядя, как искра жизни гаснет в глазах врага. — Один Бог может простить, к нему и ступай. — Он вытащил меч из раны, шагнул назад и стал наблюдать, как умирает Майель.

Гастанг хлопнул Эдмунда по плечу.

— Берсерки, — прошептал коронер, оборачиваясь. — Были в старину такие воины, — объяснил он, — которые в ярости битвы забывали себя. Я о них слышал, но до сего дня ни одного не встречал.

Де Пейн кивнул и указал острием меча на Беррингтона с Изабеллой.

— Бог и их ждет на свой суд.

— Как и всех нас, — отозвался Парменио.

— И тебя? — пробормотал де Пейн. — И тебя, генуэзец?

— Эдмунд, Эдмунд, — вмешался Гастанг, — пойдём лучше, тебе надо кое-что увидеть.

Коронер приказал не спускать глаз с пленников, а сам вдвоем с Парменио повел все еще задыхающегося, обливающегося потом де Пейна во двор. Там стояли шесть наёмников Беррингтона, обезоруженные и скованные цепями. Рядом были нанятые недавно слуги. Этих выдавали лица — Эдмунд был уверен, что все эти мужчины и женщины состояли в ковене Беррингтона, служили ему еще в дни славы Мандевиля. Коронер повел его дальше — через весь двор, в каменную постройку, похожую на амбар. Горящие факелы освещали длинное мрачное помещение. Гастанг шел вглубь неё, где одна из плит пола была поднята и прислонена к стене. Рядом стоял на страже с факелом в руке один из воинов Гастанга. По указанию коронера он повел всех троих вниз по узкой крутой лестнице в ледяную темницу, куда и воздух проникал с трудом. Там воин, бормоча молитвы, поднял факел выше. С крюков, вбитых в балки перекрытия, свешивались петли с пятью трупами: мужчины, женщины, двоих юношей и молодой девушки; их лица были искажены предсмертной мукой. Жуткое зрелище — руки и ноги болтаются, тела слегка раскачиваются на поскрипывающих веревках. От страшного смрада де Пейн зажал нос пальцами. Коснулся щеки одного из казненных — твердая и холодная как лёд.

— Кто это? — прошептал он. — Кто они?

— Полагаю, — негромко заговорил Гастанг, тоже прикрывающий нос и рот, — что это семья, которая укрывалась в покинутой усадьбе. Такими несчастными сейчас забиты все дороги. — Он отвел руку ото рта и с трудом сглотнул. — Эта усадьба, — пробормотал он, — снискала, должно быть, такую же зловещую репутацию, как и Борли. Из окрестных земледельцев мало кто осмелился бы даже приблизиться к ней. А эти беженцы из других краёв, наверное, отважились.

— Но зачем же их было убивать?

— А как же иначе? — сказал коронер. — Беррингтон не мог отпустить их живыми. Бог весть, что они могли здесь повидать. А Майелю убивать было в радость.

— Эдмунд, что делать будем?

Рыцарь молча смотрел на страшные трупы. Гастанг повторил свой вопрос. Де Пейн только потряс головой и первым стал подниматься по лестнице — пот высыхал, и его теперь пробирал холод. Оказавшись наверху, он посмотрел на плиту, на большие железные засовы и скобы.

— Не иначе как их держали здесь взаперти, прежде чем убить, — вполголоса проговорил он. — Должно быть, они-таки что-то отыскали, то ли здесь, то ли поблизости.

— Эдмунд, что с пленниками делать?

Де Пейн возвратился в светёлку. Беррингтон и Изабелла, связанные, сидели сгорбившись в своих креслах; тело Майеля так и лежало у стены, все залитое кровью. Де Пейн приказал обыскать обоих пленников. С ними он больше не говорил, Изабеллу не удостоил даже взглядом, но приказал вынести труп и вывести пленников. И снова пошёл через весь двор, не обращая внимания на вопли Изабеллы, проклятия Беррингтона и целый ливень вопросов, которыми забрасывали его Гастанг и Парменио. Когда они оказались в мрачном, зловещем строении, он приказал столкнуть Беррингтона с Изабеллой вниз по ступеням, туда же швырнули, как мешок тряпья, и тело Майеля.

— Спуститесь туда, господин коронер! — распорядился де Пейн. — Возьмите двух людей. Осмотрите стены и пол, удостоверьтесь, что там нет другого хода. — Он обнажил меч и положил его плашмя на плечо. — Теперь я, — прошептал он, — старший рыцарь в английской конгрегации ордена. Я имею власть приказывать.

Гастанг кивнул и позвал с собой Парменио и кого-то из своих людей. Де Пейн, всё так же держа меч на плече, стоял на страже у входа на лестницу. Он рассматривал остальных воинов отряда Гастанга — огрубевшие в битвах бойцы, они все же со страхом поглядывали на рыцаря, жаждущего крови. В этой усадьбе ощущался тот же неотвязный, леденящий душу ужас, что и в Борли, тот же дух зла, который требовал очищения огнем. Изабелла не переставала кричать и молить, но де Пейн вспомнил кровавое пятно в часовне Борли, трупы замученных внизу, несчастную девушку на полу заброшенной церквушки на окраине Лондона, вспомнил Мюрдака, задыхающегося в предсмертной агонии. Рыцарь закрыл глаза. Вскоре поднялись по лестнице Гастанг и остальные. Других выходов из подземелья не было. Де Пейн приказал опустить на место плиту и своими руками вдвинул засовы в прибитые к полу скобы. Оставив двух воинов на страже, он вышел во двор, подозвал к себе пятерых слуг — троих мужчин и двух женщин. Прошёлся вдоль выстроившихся в ряд, вглядываясь в их лица; эти лица ему не понравились.

— Вне всякого сомнения, вы и прежде служили Беррингтону.

Из торопливых ответов, в которых звучало отчаяние, он не понял, но Парменио и Гастанг перевели: слуги клянутся, что ни в чем не виноваты. Де Пейн снова вгляделся в их лица, но ярость боя уже покидала его. Он почувствовал сострадание к ним, однако они были приспешниками, прихвостнями, слугами своих зловещих господ, поклонявшихся силам тьмы.

— Разденьтесь! — скомандовал он.

Парменио перевёл.

Все пятеро сделали, как было велено, и остались в одних лишь набедренных повязках; женщинам рыцарь протянул старые рваные плащи.

— Берите, — велел он, — и ступайте прочь!

Всех пятерых толчками погнали к воротам, воины Гастанга шлепали их по ягодицам ножнами мечей.

— Они смогут добраться до ближайшей деревни, — проговорил де Пейн, — и поискать кров и утешение, если им таковые предоставят.

— А с этими что? — Гастанг указал на шестерых негодяев, нанятых Беррингтоном в Лондоне; двое из них зажимали свежие раны.

— Отвези их в Лондон, — ответил де Пейн. — Допроси. Возможно, они назовут и других, помогут выкорчевать весь ковен. — Он опустил свой меч плашмя на плечо одного из пленников. — Выясни, кто напал на меня в Куинсхайте. Замешан ли кто-то из них в той кровавой истории? Следили ли они за мной, когда я шел к Алиеноре, а потом убили ее по приказу своих хозяев? Бедную женщину так безжалостно лишили жизни только потому, что она могла кое-что мне поведать. Или же, — он поднял меч, — передай их местному шерифу, пусть повесит! — Эдмунд повернулся и возвратился в дом.

— Вам нельзя оставаться здесь на ночь, — предупредил он Гастанга. — Никто из твоих людей не должен ничего здесь ни есть, ни пить. А пока давай обыщем господский дом.

Уже давно стемнело, когда де Пейн, смертельно уставший, встретился в светелке с Гастангом и Парменио. Невзирая на весело потрескивавший очаг, пляшущее пламя свечей и разноцветные занавеси, комната казалась зловещей из-за притаившегося в ней и ждущего своего часа зла. Один из стражей, оставленных внизу, доложил, что Изабелла по-прежнему вопит и молит о пощаде. Де Пейн велел сменить стражу, затем кончиком меча переворошил вещи, собранные ими в разных помещениях большого дома. Присел на корточки и взял в руки изящную шкатулку, инкрустированную жемчугами, алмазами и другими драгоценными камнями. Взвесил в руке сумки и кошели, набитые золотыми и серебряными монетами Палестины. Осмотрел целый поднос горшочков и склянок, извлеченных из шкатулки Изабеллы: среди них были благовония и притирания, но некоторые издавали неприятный, ядовитый запах.

— Достаточное доказательство! — Парменио опустился на колени рядом с ним. — Ни у одного рыцаря Храма не может быть такого богатства. Вот из-за чего устроили ту чудовищную резню в Триполи.

Де Пейн кивнул и стал перебирать другие находки: псалтырь в черном кожаном переплете, с пожелтевшими страницами, испещренными непонятными символами и магическими формулами, причудливо изогнутый крест, старинный нож из обсидиана, маленькие резные статуэтки крылатых зверей, похожих на драконов, покрытые затейливой резьбой амулеты. С него было довольно этого.

— Не сомневаюсь, — прошептал Гастанг, — что мои ребята придержали немного золотишка для себя.

— Они его заслужили, — ответил де Пейн. — Везите арестованных в Лондон, господин коронер. Сокровища вручите тому, кто станет новым магистром. Скажите, что это дар, взятый как вергельд.[129] И велите отслужить мессы по жертвам злодеев.

— А ты куда? — спросил его Парменио.

Де Пейн пропустил вопрос мимо ушей, подобрал свой меч.

— Расположитесь где-нибудь в трактире — хотя бы в том, который мы проезжали по пути в долину. Расплатитесь чем-нибудь из этих сокровищ, ни в чём себе не отказывайте, ешьте и пейте в свое удовольствие и ждите: я вас догоню.

— Когда?

— Когда получится. Я останусь здесь и буду сторожить, пока Беррингтоны не умрут.

— Ты добился успеха. — Парменио улыбнулся. — Святейший Папа и Великий магистр будут довольны. Ты истинный воин Христов, да и остротой ума не уступишь ни одному из учёных людей, что служат в папской Тайной канцелярии.

— Неужто мои успехи и впрямь так велики?

Гастанг присвистнул от удивления, Парменио попятился: де Пейн приставил меч к его груди.

— Значит, я ученик, которого учитель похвалил? Так?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты умён, генуэзец! Ты шел той же дорогой, что и я, и ты пришёл к тем же выводам, только намного раньше, гораздо быстрее меня — ведь тебе было известно куда больше, чем мне.

— Я… я…

— Помолчи. — Де Пейн улыбнулся. — Здесь чистая логика, почтенный Парменио. В твоих глазах я был мечом, да только мне надлежало ждать, пока ты этим мечом воспользуешься. У тебя есть приказ Папы разыскивать и уничтожать чернокнижников, но ты выполнял и другие распоряжения, тайные.

Парменио захлопал глазами, потом открыл рот и громко вздохнул, когда де Пейн слегка надавил на меч.

— Именно эти тайные распоряжения привели тебя сперва в Святую землю, а потом сюда. Действительно ли Великий магистр Монбар был так озабочен судьбой короля Стефана?

— Ну конечно же!

— Правда, друг мой? И Папа тоже? А не слишком ли тревожил их Стефан и его высокомерный и буйный наследник? Не сомневаюсь, что они оба желали подвергнуть ведьм и чернокнижников справедливой каре, но заботила ли их судьба короля Стефана и его сына? Если уж на то пошло, Генрих Плантагенет молод и настойчив, он верный сын нашей Святой матери-церкви. Власть предержащим и в Риме, и во всей Европе хочется положить конец этой кровопролитной и бесполезной гражданской войне. Английские епископы желают получать то, что им положено. Наш орден стремится распространить свое влияние на Англию. Папа горячо желает мира в королевстве, которое до сих пор было верно и предано Святому престолу. Короче говоря, Святая церковь — и в Англии, и в Риме — жаждет мира, который оживит торговлю, возобновит регулярную уплату налогов, возродит распространение грамотности. Поэтому поразмысли, друг мой, как размышлял я: кто искренне опечалится, если король Стефан вдруг умрет? Если вечно пьяный и буйный Евстахий замолкнет навеки раньше, чем успеет развязать собственную войну, произвести на свет своего наследника и превратиться в серьезную угрозу? А кому нынче опасен его младший брат Вильям — больной и обессиленный? Поразмысли над этим, друг мой. И года не прошло — а Стефан при смерти, Евстахий уже умер, Вильям серьезно ранен. Ушли в лучший мир и самые верные советники Стефана — Мюрдак, архиепископ Йоркский, и Санлис, граф Нортгемптон. И нет больше раздоров, нет свар, настал долгожданный мир! Открыт совершенно чистый лист. Молодой Генрих Плантагенет может прийти и завладеть всем.

— Ты намекаешь на то, что… — воскликнул Гастанг.

— Именно. Парменио давно открыл истину. Ему, правда, не хватало твёрдых доказательств, надежных свидетельств, да разве в этом суть? Пусть колдуны делают своё черное дело! Пусть они, стремясь утолить свою злобу и жажду мести, сделают то, о чем все прочие молятся тайком! Как там говорится, Парменио? Бог держит злодеев под рукой, дабы использовать их ради промысла Своего? Ну что ж, так и произошло. Беррингтон со своим ковеном расчистил тебе путь, а теперь, когда дело сделано, они все могут погибнуть.

— И ты это можешь доказать? — пролепетал Парменио.

— Доказать, друг мой? Да ты на себя посмотри — других доказательств и не надобно. Ступай, — он поднял меч, — доложи своим хозяевам, что успешно выполнил их поручение. Что ты использовал рыцаря Храма, чтобы изловить чародеев, — но не раньше, чем они совершили именно то, о чем твои хозяева молились. Интересно только, много ли правды знали остальные: Тремеле, Монбар, Генрих Плантагенет? Четверо точно знают правду: ты, я, Гастанг и твой повелитель в Риме.

— Я не знал поначалу…

— Конечно не знал, да велика ли разница: Уокин или Беррингтон? Лишь бы они свершили свои злодейства. Ты, друг мой, путем логических рассуждений со временем пришел к тем же заключениям, что и я, — лишь несколько раньше меня. Ты ведь никогда не доверял Майелю. Быть может, ваши лазутчики в Палестине и других землях выискивали правду о Беррингтоне с Изабеллой? Об Уокине? О том, что в действительности произошло в Иерусалиме? Эти вести передавали они тебе в тёмных углах лондонских харчевен? А потом ты мог передать через них своим далёким хозяевам, что со Стефаном и всей его фамилией покончено. Что к власти придет Генрих Плантагенет, обязанный своим возвышением Святой матери-церкви. Что ты воспользуешься помощью рыцаря, которому, как выяснилось, все же можно доверять, чтобы воздать по заслугам ковену чародеев-убийц. Ты прибыл в Англию и не обнаружил здесь ни малейших следов Уокина, однако злодейские отравления все-таки произошли. Наверное, ты стал прозревать истину после того, как мы погостили в аббатстве святого Эдмунда — дальше требовались лишь время и чистая логика. Ладно! Пусть все идет своим чередом. — Эдмунд вложил меч в ножны. — Тебе пора в путь. Завтра, едва рассветет, хозяева уже будут ждать вестей.

Коронер Гастанг ожидал Эдмунда в «Гробнице Авраама», большом постоялом дворе на старой римской дороге, что тянулась через пустоши до самого Линкольна. Пленников он заковал в цепи и запер в сараях, а своему отряду задал пир и вознаградил воинов частью добычи, захваченной в усадьбе Брюэр. Скрытный генуэзец Парменио на рассвете покинул постоялый двор, отправился своей дорогой, растаял в тумане, словно тать в ночи. Гастанг развлекался, выслушивая жуткие истории об этих краях, хотя при малейшем упоминании Брюэра хозяин тут же умолкал.

Коронер ждал. Он не сомневался, что загадочный рыцарь — человек зоркий и дальновидный, как теперь стало ясно, — несёт в опустевшем доме стражу смерти. Спутники Гастанга на всякий случай по очереди караулили у входа в долину. На шестой день, поздно утром, двое караульных галопом прискакали на постоялый двор — доложить, что усадьба пылает, словно костер на крестьянском празднике. К тому времени, когда долина открылась взору подскакавшего Гастанга, пламя бушевало там уже подобно геенне огненной, взметая к небу огромные языки, рассыпая вокруг тучи искр, окутывая окрестности клубами черно-серого дыма. Немного времени спустя на дороге со стороны усадьбы, на фоне неистовствующего пламени, показалась печальная фигура: то скакал, не слишком торопя коня, Эдмунд де Пейн, в шлеме, в хауберке, закутанный в плащ рыцаря Храма с нашитым красным крестом. Он явно подготовился к дальней дороге: трусившая позади лошадка была нагружена корзинами и вьюками. Поравнявшись с коронером, рыцарь натянул поводья, повернул своего скакуна и взглянул на темно-серые тучи.

— До настоящей весны еще далековато, — проговорил он вполголоса. — А как будет хорошо, когда настанет лето!

— А там-то что? — спросил Гастанг.

— Там все кончено, они умерли. Остальное сгинет в пламени. — Де Пейн сгорбился в седле, глазами улыбаясь Гастангу, протянул руку в кольчужной рукавице, и коронер пожал ее. — Прощай, добрый друг! — Де Пейн крепко сжал руку Гастанга.

— Разве ты не заедешь в Лондон? К своим братьям по ордену?

— Мои братья не там, Гастанг. Я отправлюсь в аббатство святого Эдмунда и поищу своих братьев среди лесных жителей. — Он подмигнул и выпустил руку коронера. — Нигде больше я не смеялся так громко и от души, как там.

— А твои обеты?

— Обеты я исполню. — Де Пейн махнул рукой в сторону горящей усадьбы. — Ты теперь поезжай, дело сделано. А я дождусь конца.

Гастанг в последний раз пожелал ему доброго пути и удачи, развернул коня и махнул рукой своим спутникам. И поскакал, не оборачиваясь, пока не услышал, как его окликают. Де Пейн, подняв обнаженный меч, вскинул на дыбы своего могучего боевого скакуна, так что блеснули стальные подковы на передних копытах. Рыцарь в развевающемся плаще взмахнул мечом.

— Deus Vult , старый друг! — прокричал он. — Deus Vult!

— Эге, — шепнул Гастанг, смахивая непрошенную слезу. — Так хочет Бог, друг мой, и да пребудет с тобою милость Его!

Эпилог

АББАТСТВО МЕЛРОУЗ, ШОТЛАНДИЯ

ОСЕНЬ 1314 Г

Брат Бенедикт смотрел на благородную госпожу де Пейн: она отложила в сторону манускрипт, повернулась, словно желая погладить рукой пергаментные свитки, которыми был завален весь стол.

— Что же, тем всё и закончилось? — спросил юный монах.

— Наверное, да, — шепотом ответила старуха. — Ты же читал письма, официальные доклады, хронику монахов аббатства святого Эдмунда? Кое-кто утверждает, что её писал сам де Пейн. — Улыбка тронула ее губы. — Рассказы о приключениях, несомненно, нравились благочестивым братьям, а уж тем паче лесным жителям. — Она сморгнула слезу. — Рассказы о рыцаре в белых одеждах, который явился издалека и защищал их от лесных разбойников и от всех, кто пытался их обидеть. О том, как этот же рыцарь вступал в поединки на турнирах, дабы отстоять их права или же заслужить в награду кошели серебра и раздать это серебро, чтобы им жилось чуть лучше.

— Ну, а король Стефан, Тремеле, ассасины, граф Раймунд?

— Это всё правда, — чуть слышно вымолвила старуха.

— Что же, де Пейн так и не вернулся в ряды ордена?

— Вернулся, насколько я знаю. Он сохранил верность своим обетам — паладин, Отвергающий Богатство воин Христов! Он никогда не нарушал клятву помогать слабым и защищать праведных. Он сражался во имя добра. И сохранил веру — а многие ли из нас, пройдя земной путь до конца, могут этим похвастать?

Послесловие автора

Чёрная магия, стремление получить тайную власть неизменно занимали умы людей во всех странах и во все времена. Учёные видели ограниченность своих знаний и старались во что бы то ни стало проникнуть за завесу непознанного, получить новые откровения. А в Средние века чёрная магия сплошь и рядом переплеталась с политической властью. Так, обвинения в колдовстве выдвигались против некоторых королев: Изабеллы Французской[130] (1327 г.), Жанны Наваррской[131] (1416 г.) и, уж конечно, против Анны Болейн.[132] И королям Англии приписывали участие в колдовских обрядах — наиболее известен в этой связи Вильгельм Рыжий, убитый стрелой в Нью-Форесте. Антрополог Маргарет Мюррей полагает, что это было частью древнего ритуала, связанного с человеческим жертвоприношением. Не обошло колдовство и представителей самых знатных аристократических фамилий. В 1326 г. Гуго Деспенсер, главный министр и фаворит короля Эдуарда II, едва не стал жертвой заговора с использованием чёрной магии — заговор был организован, как полагают, настоятелем монастыря в Ковентри. Деспенсер[133] слезно жаловался на это Папе Римскому, который в ответ не без сарказма посоветовал ему регулярно молиться, вести праведную жизнь и уповать на Господа Бога. Знатнейшие лорды Англии судили Жанну д’Арк и приговорили её к сожжению на костре как ведьму. Откровенно говоря, именно английские аристократы более всех были склонны выставлять своих противников колдунами и чернокнижниками. Даже дядя Генриха VI, Хамфри, герцог Глостерский, подвергся опале из-за обвинений в колдовстве.

Учитывая все это, вряд ли можно удивляться тому, что и тамплиеры, когда настал их «судный день», были также обвинены в чернокнижии и колдовстве — эти обвинения неоднократно предъявлялись ордену на протяжении всей его двухсотлетней истории. Когда в 1307 г. король Франции Филипп IV начал преследование тамплиеров, среди инкриминируемых им преступлений главными были колдовство и чёрная магия.

Но и независимо от всех этих недоказанных обвинений на тамплиеров всегда смотрели с подозрением. В Палестине они у многих вызывали недоверие и настороженность своей постоянной готовностью идти на переговоры и достигать взаимопонимания с мусульманами. Подобная политика, вместе с окружавшей деятельность ордена секретностью и особым талантом его верхушки накапливать богатства, снискала тамплиерам дурную славу; нередко в их адрес звучали обвинения в «создании государства в государстве».

К 1152 г. «братство неимущих рыцарей», первоначально основанное ради помощи паломникам и их защиты на пути в Иерусалим, давно уже стало блестящим военным орденом, рыцари которого пользовались репутацией непревзойденных бойцов. Всем было известно, что тамплиеры в плен не сдаются. Следует отметить, к себе они были столь же беспощадны, как и к противнику. Хронист Вильгельм Тирский передаёт легенду о том, что однажды отряд тамплиеров сдал врагу замок — и все эти рыцари были повешены как изменники.

На Ближнем Востоке в те времена существовали многие другие организации и религиозные секты, и ни одна не вызывала такого страха, как ассасины. Они были такими, какими описаны в этом романе, — надо только признать, что их жертвами чаще всего становились не франки вообще и даже не воины-крестоносцы, а мусульманские правители, которые осмеливались в чем-либо мешать или перечить ассасинам. Вильгельм Тирский в своей «Истории деяний в заморских землях» утверждает, что тамплиеры и ассасины не раз становились смертельными врагами и даже подсылали друг к другу наемных убийц, но если обстоятельства того требовали, они преспокойно вели дела совместно.

Обстоятельства гибели графа Раймунда Триполийского были именно такими, как описано в романе. Подлинные причины этого покушения так никогда и не были выяснены, зато от заинтересованных сторон щедро сыпались намеки и взаимные обвинения. Его смерть действительно вызвала бесчеловечную резню — Вильгельм Тирский свидетельствует, что при этом «все те, кто отличался от латинян, будь то по языку или же по своему платью, немедленно предавались мечу». Хронист полагал, что убили графа ассасины, но подлинными жертвами этого покушения стали мирные жители Триполи.

Осада Аскалона также описана в романе вполне достоверно. Великий магистр Ордена рыцарей Храма действительно возглавил безрезультатную вылазку через временный пролом в стене, закончившуюся гибелью его отряда: Тремеле и его воины были окружены и уничтожены, а их тела, вывешенные на стене, укрепили решимость Балдуина и армии франков взять город. Аскалон капитулировал, но на выдвинутых городом условиях. Гибель Великого магистра повлекла временное расстройство дел ордена. Нелепый порыв Тремеле так и не нашёл объяснения. Вильгельм Тирский предполагает, что это было проявление свойственных тамплиерам высокомерия и жадности. Я же в романе предложил иную трактовку.

Гражданская война в Англии (1135–1154 гг.) была ожесточённой и кровопролитной, а подпитывали её частные интересы крупных аристократов. Среди последних выделялась фигура политического вождя и полководца Жоффруа де Мандевиля. Современные историки пытаются критически оценить чудовищные обвинения, выдвигавшиеся против Мандевиля в хрониках того времени. И всё же ряд источников, например «Англосаксонская хроника», утверждают, что он «не имел страха ни перед Богом, ни перед людьми». Мандевиль вёл боевые действия именно в восточных графствах, занимал монастыри и подвергал их разграблению. Погиб он так, как об этом рассказано в романе, отлученный от Церкви, и много лет его гроб висел на цепях между небом и землёй на подворье тамплиеров в лондонском районе Холборн. В конечном итоге Папа пошел на уступки и позволил похоронить графа с почестями. То, что тамплиеры приютили у себя гроб с телом Мандевиля, было призвано свидетельствовать об их глубокой набожности, а также соответствовало их общей линии: желая укрепиться в Англии, орден проявил себя лояльным по отношению к обеим сторонам, вовлечённым в войну. К 1153 г. Орден рыцарей Храма уже занял прочные позиции в Англии, был достаточно известен, а магистром конгрегации был некий Босо. Располагалась штаб-квартира конгрегации в Холборне, а значительно позднее тамплиеры обменяли это подворье на другое, где и возник «Новый Темпл».[134] Длительная гражданская война завершилась неожиданно и как-то сразу. Евстахий, сын Стефана, умер, «задыхаясь», в аббатстве святого Эдмунда после того, как совершил беспощадный набег на окрестные графства. Примерно в то же время скончались и ближайшие советники короля — Санлис Нортгемптонский и Мюрдак Йоркский, и они были не единственными жертвами. Действительно, столь многочисленные приверженцы Стефана умерли так быстро и в такое «подходящее» время, что многие историки, в частности Т. Каллахэн, убеждены, что причиной таких смертей было отравление. С другой стороны, Дэвид Крауч в своем капитальном труде, посвящённом королю Стефану, отрицает эту версию и отстаивает гипотезу о «достаточно тяжелом инфекционном заболевании»; при этом он исходит из количества видных деятелей, умерших на протяжении всего одного года. И всё же, список утрат, понесённых сторонниками короля в 1153–1154 гг., невольно наводит на размышления. Второй сын Стефана Вильям серьезно пострадал в результате несчастного случая в окрестностях Кентербери. А сам Стефан, если верить хронисту Гервасию Кентерберийскому, «заболел кишечным расстройством, каковое сопровождалось внутренним кровотечением». Недолго поболев, он скончался в Дувре 25 октября 1154 г., открыв путь к власти бодрому и здоровому Генриху Плантагенету, представителю Анжуйского дома.

И Стефан, и его соперница Матильда оказывали покровительство Ордену тамплиеров, который на протяжении всей гражданской войны сохранял нейтралитет. Однако, с воцарением на троне Генриха Плантагенета орден стал быстро укреплять свои позиции в Англии. И сам король, и виднейшие придворные делали ему щедрые пожертвования. Тамплиеры, приобретая земли, ещё больше упрочивали своё положение. Они были влиятельной силой вплоть до 1308 г., когда король Эдуард II в конечном итоге присоединился к числу их преследователей. Тем не менее, и по сей день слово «темпл»[135] сохранилось во множестве английских топонимов.

Борли в Эссексе всегда имел мрачную репутацию. Профессиональный охотник за привидениями Гарри Прайс окрестил его «самым густонаселенным призраками домом в Англии». Причины описанных им паранормальных явлений обсуждались во многих книгах и популярных брошюрах. В качестве одной из возможных причин называли и то, что усадьба, предположительно, некогда принадлежала тамплиерам. Зловещая история была и у поместья Темпл-Брюэр в Линкольншире. У.X. Сент-Джон Хоуп написал об этом поместье серьезную научную статью в английском журнале «Археология» в 1908 г. (т. 61). В ней он ссылается на более раннюю статью преподобного Дж. Оливера, опубликованную в 1837 г.: там утверждалось, что под постройками старинной усадьбы тамплиеров были обнаружены потайные подвалы, а в них «кучи золы вперемешку с человеческими костями». Что стоит за этой находкой, по сей день так и осталось невыясненным.

Пол К. Догерти

апрель 2009

www.paulcdoherty.com

1

Правильно: Теобальд (архиепископ Кентерберийский с 1138 по 1161 г.). (Здесь и далее примеч. пер. )

2

Правильно: Бернар. Бертраном же звали де Бланфора, Великого магистра в 1156–1169 гг.

3

Жак де Моле был сожжен на костре 18 марта 1314 г.

4

Иов 38:17

5

Католический праздник, отмечался 1 августа, в день чудесного освобождения святого Петра из темницы.

6

Область на востоке Греции, на побережье Эгейского моря.

7

Старинный город на севере современного Ливана.

8

Формула прославления Бога, часто повторяемая в ходе богослужения в большинстве христианских церквей: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

9

При отлучении от католической церкви читали Писание, подтверждая вину отлучаемого, звонили в церковный колокол, символически хороня, а затем гасили свечи перед образами, словно погружая изгоя в вечный мрак и лишая его заступничества святых.

10

Крестоносцы, проваливайте, проваливайте! (прованс.).

11

Туркополы — рожденные от смешанных браков турок-сельджуков и гречанок; считались христианами и служили наемниками во вспомогательных войсках (конные лучники) в Византийской империи, откуда их стали нанимать и крестоносцы со времен Первого крестового похода (1096–1099 гг.).

12

Длинная (до колен) кольчуга с кольчужным капюшоном и рукавицами.

13

«Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему славу даждь» (Пс. 113:9).

14

Аллюзия на Новый Завет: «И так бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий» (Матф.25:13).

15

«…день Господень так придет, как тать ночью» (1 Фес. 5:2).

16

Марониты — приверженцы христианской церкви в Ливане и Сирии; с VII в. избирали собственного патриарха; в XII в. под влиянием крестоносцев признали главенство Ватикана.

17

Копты — потомки древних египтян, сохранившие отчасти свой исконный язык и самостоятельную христианскую церковь в арабизированном мусульманском Египте.

18

Так европейцы называли членов исмаилитской секты низаритов (шиитская ветвь ислама), которые совершали акты индивидуального террора против крестоносцев и некоторых мусульманских властителей.

19

Популярная в Средние века европейская одежда; у мужчин напоминала куртку до бедер или до колен, с низким поясом и застежками по центру переда.

20

Католическая молитва на текст 50-го псалма: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей».

21

Так назывался по-французски черно-белый боевой стяг ордена.

22

Смесь итальянского, испанского, французского, греческого, турецкого и арабского; этот язык использовали для общения и торговли в Средиземноморье со времен крестовых походов до начала XVIII в.; букв. «язык франков» (um.).

23

В средневековых военно-монашеских орденах — старшая ступень простых воинов, не имевших права на звание рыцаря.

24

Бернар де Тремеле стал Великим магистром Ордена рыцарей Храма не ранее мая 1151 г., т. е. за год с небольшим до описываемых в начале главы событий; за два же года до них Великим магистром номинально был еще Эврар де Бар, избранный весной 1149 г. и сложивший полномочия лишь в апреле 1151 г.

25

Пс. 132:1.

26

В средневековых легендах: демоницы, вызывающие у мужчин сладострастные сны.

27

«Беовульф», 3022–3028, пер. В. Тихомирова.

28

Прозвище основателя и главы Ордена ассасинов шейха Хасана I ибн Саббаха (1051–1124), жившего в неприступной горной крепости; после его смерти закрепилось в сознании европейцев как своеобразный титул руководителя этого ордена.

29

По имеющимся данным, сенешаль ордена был один. Он исполнял обязанности Великого магистра в его отсутствие, т. е. был заместителем главы ордена.

30

Мира и добра (лат.)  — приветствие.

31

Купол Скалы (арабск. Куббат ас-Сахра) — огромный золоченый купол, воздвигнутый в конце VII в. н. э. арабами на Храмовой горе, над скалой, с которой, по преданию, началось сотворение мира. Некогда здесь находился иерусалимский Храм бога Яхве, разрушенный римлянами в ходе Иудейской войны (I в. н. э.). Согласно Корану, именно с этой скалы Пророк Мухаммед совершил мирадж — чудесное путешествие через 7 небес к трону Аллаха. Вместе с находящейся рядом мечетью аль-Акса. Купол образует священный для мусульман комплекс Харам аш-Шариф. При крестоносцах был временно превращен в католическую церковь (до освобождения Иерусалима войсками султана Саладина в 1187 г.).

32

Вошедшее в европейские языки в значении «убийца» слово «ассасин» происходит от арабского «аль-хашашин» — «употребляющие гашиш» или «те, кто ест траву»; одни исследователи полагают, будто террористов-смертников одурманивали гашишем, тогда как другие считают, что название «питающиеся травой» указывало на обет бедности, который приносили члены ордена, и на культивировавшееся у них презрение к мирским благам.

33

Парафраз евангельского изречения (Мк. 4:22; Л. 8:17).

34

Аллюзия на евангельскую притчу (Мф. 13:24–30).

35

«Воины Божьи, воинство Божье» (лат.).

36

Кустарник, распространенный в пустынях Африки и Ближнего Востока.

37

«Похвала новому рыцарству» (лат.).

38

Распространенная в Средние века (в т. ч. на Руси) мера наказания за убийство равного; простолюдин за убийство знатного лица наказывался смертью, знатный за убийство простолюдина, как правило, не отвечал.

39

Около 15 см.

40

Фульхерий (ок. 1059 — ок. 1127) — французский священник родом из окрестностей города Шартра, хронист Первого крестового похода.

41

Я виноват (лат.).

42

Лен — земельное владение средневекового феодала.

43

Король Стефан приходился кузеном, т. е. двоюродным братом матери Генриха Матильде.

44

Боэмунд Тарентский (1057–1111) — один из вождей Первого крестового похода, близкий родственник норманнских монархов Южной Италии; с 1098 г. — князь Антиохийский.

45

Мистическая традиция, заимствованная древними евреями в Вавилоне и разработанная применительно к священной книге иудаизма — Торе (Пятикнижию Моисееву, почитаемому и христианами).

46

Эта долина к югу от Иерусалима (Бен-Хинном) в древности была местом языческих обрядов, в т. ч. человеческих жертвоприношений. От названия долины пошло другое название ада — «геенна огненная».

47

«Я сказал в опрометчивости: все лжецы» (лат.). Трассела подводит память: вторая цитата — действительно парафраз стиха из Книги Псалмов: «Dixi in excessu тео omni homo mendax» — «Я сказал в опрометчивости моей: всякий человек ложь» (лат.) , (Пс. 115:2), но вот первая взята из книги пророка Екклесиаста, или Проповедника: «Nil permanet sub sole» (лат.) , (Екк. 1:4–7).

48

Заключительные слова католического богослужения: «ite, missa est conda» — «ступайте, собрание распускается» (лат.) ; отсюда и пошло название обедни у католиков — «месса».

49

Как и сенешаль, маршал ордена был один: он выполнял обязанности командующего войсками, не имея полномочий на дипломатическую деятельность или руководство зарубежными конгрегациями тамплиеров.

50

Упоминается в Евангелии от Иоанна; поскольку ее местонахождение было забыто, византийцы в IV в. н. э. построили в Иерусалиме вторую купель.

51

«Благословите Господа» («Песнь трех юношей») — католическая молитва на текст из Ветхого Завета (Дан. 3:57–88).

52

Управляющий замком, в данном случае — начальник крепости.

53

Фидаи, фидаины — «жертвы» (арабск.) — мусульмане, которые сознательно жертвуют жизнью во имя идеи: веры, свободы и т. д. Термин широко распространен на Ближнем и Среднем Востоке и поныне — в связи с борьбой против израильской оккупации и американских интервенций. Парменио ошибочно производит слово от лат. fidelis — «верный, преданный».

54

Дервиш — мусульманский аналог монаха.

55

Примерно 30 м и 3 м соответственно.

56

Первая линия обороны средневекового замка — невысокая стена перед основной внешней стеной.

57

Здесь арабское слово «халиф» употреблено в своем прямом значении — «заместитель», «наместник».

58

Арабское слово «мулахид» буквально означает «нечестивец», «безбожник».

59

Джебраил — арабское имя архангела Гавриила, который является одной из ключевых фигур и в Коране.

60

Сплав золота и серебра, широко использовавшийся в Средние века в ювелирных изделиях.

61

Мамлюки — рабы тюркского либо кавказского происхождения, обращенные в ислам, прошедшие с детства усиленную военную подготовку и образовавшие гвардию султана Египта и его эмиров.

62

Природная пещера внутри Купола скалы, под основанием так называемого Камня Творения; по мусульманским представлениям, именно там соберутся в ожидании Страшного Суда души умерших.

63

В монашеских орденах часы отсчитывались от первой в этот день молитвы, которая совершалась согласно орденскому уставу: где в 3 часа утра (по современному счету времени), а где и в 6–7 часов.

Таким образом, завершение 9-го часа, скорее всего, приходится на 15:00 или 16:00.

64

Нечто вроде чулок из стальных колечек, прикрывавших ноги рыцаря от ступни до колена.

65

«Греческий огонь» — горючая смесь из смолы, нефти, серы, селитры и др. ингредиентов, впервые примененная византийцами в VII в.; ее невозможно погасить водой.

66

«Бог (так) хочет!» (лат.)  — по легенде, клич в толпе в ответ на объявление папой Урбаном II Первого крестового похода в 1095 г. Впоследствии этот возглас стал боевым кличем первого военно-монашеского ордена — иерусалимского Ордена Святого Гроба Господня, также называемого Орденом всадников Сионской Божьей Матери. В XII в. члены этого ордена длительное время действовали совместно с тамплиерами, перенявшими многие положения его устава и часть эмблематики. В конце XII в. «всадники» снова отделились, создав Приорат Сиона.

67

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…» (Пс. 22:4)

68

Неполная цитата из 2-ой Книги Царств (22:5–6); в католических монашеских орденах широко использовалась в одной из вечерних молитв.

69

В Средние века воинских званий еще не существовало; всякий командир более или менее крупного отряда именовался «капитаном», а его помощники — «лейтенантами».

70

«Из глубин» (лат.) — начало покаянного псалма (Пс. 130:1–2), который обычно служит католикам отходной молитвой над умирающим.

71

Русский канонический перевод этого псалма звучит несколько иначе: «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения» (Пс. 145:3).

72

«Приди, Дух Святой» — католический церковный гимн, исполняемый, в частности, на Новый год и в праздник Троицы (Пятидесятницы); авторство приписывается церковному деятелю IX в. Рабану Мавру.

73

Фиал — низкая плоская чаша; использовалась древними греками и римлянами при жертвоприношениях.

74

Без огласки; букв, «под розой» (лат) . Роза была символом египетского бога Гора, которого греки и римляне позднее почитали под именем Гарпократа как бога молчания.

75

Колодец глубиной в 41 м, пробитый в скальной породе, недалеко от древнего города Самария; религиозная традиция связывает его с ветхозаветным патриархом Иаковом.

76

Аллюзия на плач Давида по Саулу (2-я Цар. 1:19–27).

77

Баннерет — букв, «флажок»; в средневековой Англии — старший рыцарь, имевший право выводить под собственным флагом отряд из рыцарей и простых воинов; входил в войско одного из баронов или в личное войско короля.

78

В католичестве: маленький монастырь, нередко подчиненный большому (аббатству).

79

Так некогда называли проливы Ла-Манш и Па-де-Кале, отделяющие Англию от континента Европы (иногда это название относили также к Ирландскому морю).

80

Город на северо-западе Франции.

81

Распространенный в готической архитектуре элемент: водосточный желоб, заканчивающийся изображением уродливого фантастического существа. Типичный пример — знаменитые «химеры» собора Нотр-Дам в Париже.

82

Начинательные возгласы в католической службе отличаются от принятых в православных церквях.

83

Веревочный пояс был символом бедности монахов.

84

В XI–XII вв. обширное королевское охотничье угодье на юго-западе Англии.

85

Граф Стефан II Блуаский и Шартрский, отец короля Стефана, был одним из вождей Первого крестового похода и сыграл в нем видную роль, руководя штурмом Никеи. Во время длительной осады Антиохии он действительно покинул крестоносное воинство, не исполнив обета отвоевать Иерусалим, однако, по настоянию своей жены Аделы вернулся в Палестину в 1 101 г. с так называемым «малым крестовым походом» и в мае следующего года погиб во Второй битве при Рамле (город между Иерусалимом и Аскалоном, стратегический пункт на пути из Каира в Дамаск).

86

Традиционное название обширных заболоченных местностей в графствах Кембриджшир, Линкольншир и Норфолк на Востоке Англии (к XIX в. подверглись осушению).

87

Орлиный камень — этит (глинистый железняк), минерал, которому в Средние века приписывали магические свойства.

88

Ныне район в южной части Лондона, в те времена — самостоятельный город, кишевший нищими, проститутками и разбойниками; в начале XII в. там был построен собор, являющийся теперь одной из главных достопримечательностей Лондона.

89

В те времена — убогая церковь на окраине Лондона. Через 450 лет на ее месте выстроят ныне знаменитый великолепный собор.

90

Аллюзия на Новый Завет (Откр. 6:7–8).

91

На знаменитые 30 сребреников, возвращенные (по одной из версий) Иудой, синедрион выкупил у некоего горшечника участок земли и устроил там кладбище для чужестранцев-иноверцев (Матф. 27:7; Деян. 1:19).

92

Три часа пополудни по современному счету времени.

93

Первый английский святой. Король Восточной Англии в 855–870 гг., был разбит данами и якобы казнён ими за нежелание отказаться от христианства. Упоминаемое здесь аббатство было возведено близ предполагаемой могилы короля.

94

Безжалостная красавица (фр.).

95

Анахронизм автора; 13 октября — День святого Эдуарда Исповедника (последнего законного англосаксонского короля Англии) — действительно широко отмечался в Средние века. Однако начали отмечать этот день лишь после его канонизации стараниями короля Генриха Плантагенета в 1162 г., девять лет спустя после описываемых здесь событий.

96

День гнева (лат.)  — принятое в католической церкви название Судного дня.

97

3 октября.

98

Pax et bonum (лат.)  — мира и добра.

99

Имеется в виду Балиан I д’Ибелин, умерший в 1150 г.

100

Ансельм (1033–1109) — католический богослов, философ, с 1093 г. архиепископ Кентерберийский.

101

Слава Богу (лат.) .

102

Королевский чиновник, управлявший графством, наподобие губернатора.

103

По средневековым поверьям — сообщество колдунов или ведьм числом до тринадцати.

104

Имеется в виду лондонский Тауэр.

105

Сооружен норманнскими завоевателями в конце XI в., разрушен в 1213 г. по приказу короля Иоанна Безземельного.

106

Перестроен из старинной англосаксонской крепости норманном Ральфом Бейнаром, сподвижником Вильгельма, шерифом Эссекса, во второй пол. XI в., разрушен в 1213 г. по приказу Иоанна Безземельного.

107

Район в центральной части современного Лондона.

108

По тем временам — годовой доход богатого землевладельца (знатного рыцаря, а то и барона).

109

Улица в северной части современного Лондона; в Средние века здесь находился главный городской рынок.

110

Прекрасной дамы (фр.) .

111

Квартал в Лондоне, к югу от собора святого Павла.

112

Члены городской управы.

113

Наемный убийца (лат.) , происходит от названия кинжала.

114

Цветы вечнозеленого растения, произрастающего на юге Европы; ботаническое название — морозник чёрный.

115

В средневековом Лондоне — улица, где располагались дозволенные законом бордели.

116

Орден св. Лазаря Иерусалимского основан крестоносцами в 1098 г. Принимал в свои ряды рыцарей, заболевших проказой (хотя в его рядах были и вполне здоровые рыцари). В битве при Форбии в 1244 г. полностью уничтожен, затем восстановлен и в 1255 г. официально признан папством.

117

Марка — старинная английская монета в 15 пенсов.

118

«О дева верная и прекрасная» (лат.) .

119

Пс. 33:17.

120

Мой господин (фр.) .

121

Немного видоизмененная строка из католической заупокойной молитвы: «Media vita in morte sumus» — «Во цвете лет нас настигает смерть» (лат.) .

122

Верховный понтифик — официальный титул Папы Римского; в Древнем Риме так называли верховных жрецов.

123

Патриарх Иерусалимский.

124

Готфрид, граф Бульонский (ок. 1060–1100) — один из предводителей Первого крестового похода, основатель Иерусалимского королевства.

125

Заостренный кол; в старину использовался для охоты или для того, чтобы погонять скотину.

126

Деян. 9:5.

127

Откр. 11:1.

128

1 Кор., 13:11.

129

В Средние века — наказание за убийство в виде денежного штрафа, выкуп за пролитую кровь. На Руси это называлось «вира».

130

Сестра французского короля Карла IV и супруга английского короля Эдуарда II. В 1327 г. при поддержке баронов свергла мужа с престола и инспирировала его убийство. В 1329 г. была заключена в замок Райзинг по приказу Эдуарда III (ее сына).

131

Французская принцесса, королева Англии, супруга Генриха IV Ланкастера.

132

Вторая жена Генриха VIII, мать Елизаветы I. Казнена в 1536 г. по обвинению в заговоре против короля.

133

Гуго (Хью) ле Деспенсер был любовником Эдуарда II. Казнен по приказу королевы Изабеллы в 1326 г.

134

В настоящее время на месте бывшего подворья ордена размещены два из четырёх известных лондонских вузов («школ»), занимающихся подготовкой адвокатов высшей квалификации. Там же находятся профессиональные ассоциации адвокатов.

135

Т. е. «храм»; отсюда и двойное наименование рыцарей ордена в русском языке: тамплиеры, храмовники.


home | my bookshelf | | Тёмный рыцарь |     цвет текста