Book: Искатели приключений



Искатели приключений

Никулин Игорь Владимирович

Искатели Приключений

Пролог

Адмирал флота Ее Величества королевы Англии Виктории — сэр Генри Вильсон склонился над массивным столом из мореного дуба, обмакнув гусиное перо в чернильницу. Перед ним лежала раскрытая тетрадь, дневник, который адмирал вел последние пару лет, излагая в нем самые знаменательные и самые черные события своей жизни. Тетрадь была толстой, в нее улеглось рождение его первенца, названного в честь деда Джоном, и которого адмирал еще не держал на руках, верно служа Ее Величеству в индийской колонии. Добрую часть дневника занимало повествование о восстании сипаев, и о его подавлении, в чем вверенный адмиралу королевский флот принимал самое непосредственное участие…

Перо заскрипело по бумаге. «Итак, день второй», — подумал адмирал и потянулся к чернильнице.

«… Погода расщедрилась. Поднявшийся с ночи норд приближает нас к беглецам. Давиньону с его разбойничьей шайкой на сей раз от возмездия не уйти. Да поможет нам Бог…»

В каюту осторожно постучали. Пригнувшись, чтобы не удариться о низкую притолоку, вошел старший офицер, почтительно снял шлем.

— Сэр, фортуна на нашей стороне. Бриг пиратов на удалении выстрела.

Отложив перо, адмирал поднялся из-за стола, снял со стены подзорную трубу. Ни вымолвив ни слова, вышел на мостик. Старший офицер щелкнул каблуками и последовал за командиром.

Волна после вчерашнего неистового шторма еще не улеглась, корабль изрядно качало. Встав по устойчивее, адмирал Вильсон поднес к глазу окуляр, рассматривая шедший в двухстах ярдах впереди на всех парусах бриг. На грот-мачте бился на ветру «веселый Роджер», суетилась на палубе команда.

— Морисон, у вас есть опытные стрелки? Необходимо потрепать их оснастку.

Козырнув, старший офицер убежал на носовую часть фрегата, зазвучали переливы свистка. Перед чугунной пушкой по правому борту вырос обнаженный до пояса крепыш с совершенно разбойничьей косынкой на голове; золотая серьга висела у него в ухе. Выслушав приказ, он расторопно поднял защитную деревянную крышку с борта, откатил орудие. Рядом забегала обслуга, в жерло вкатили ядро, появился горящий фитиль. Крепыш припал к пушке, выверяя точнее прицел, вырвал из чьей-то услужливой руки фитиль и поджог пороховой заряд. Минули секунды, и нос корабля окутался облаком вонючего дыма, прогрохотало.

Адмирал перенес пристальный взгляд на бриг, выжидая, где разорвется ядро. Сверкнула вспышка, и перебитая пополам фокмачта, накренившись, полетела в воду. С брига донеслись иступленные вопли.

— Еще выстрел! — напрягая голос, подал команду адмирал.

После нового удачного попадания, пиратский корабль затянуло черным дымом, что-то горело, объятые пламенем фигуры с криками выпрыгивали за борт. На палубе возникла паника, которую беглый висельник Давиньон, славившийся свой жестокостью, должен был немедленно пресечь. Адмирал именно так бы поступил на его месте. Приведенная в чувство окриками команда займет позиции, готовясь к бою, потом последует непременная пушечная дуэль, сближение кораблей, и схватка… Отчаянная схватка, ибо пиратам, кроме петли на рее, терять уже нечего.

На корабле, который заметно терял скорость, шла какая-то свалка. Давиньон, препираясь с соратниками, терял время, которое работало уже не на него.

— Шайка безмозглых головорезов! — пробормотал, отняв подзорную трубу адмирал. — Приготовиться абордажной команде!

Приказ исполнили молниеносно. Возле борта столпились матросы, готовя сабли и пистолеты, у некоторых в руках наготове были кошки.

— Смотрите! — закричал здоровяк в полосатой майке, указывая на корабль противника.

Но адмирал уже и сам все видел, и торжествовал. Черный флаг с черепом и скрещенными костями позорно пополз вниз, вместо него на гроте запарусился белый оборвыш, знак капитуляции.

— Виват!!! — взорвались торжествующими криками моряки.

Королевский фрегат вплотную приблизился к бригу, четырехгранный таран с разгона врезался в обшивку, с отвратительным треском сокрушая ее. На ограждение полетели кошки и крючья. С гиканьем абордажники посыпались на его борт.

В считанные мгновения все было кончено.

Степенной походкой адмирал Вильсон ступал по трапу, переброшенному на пиратский корабль. «Молния», — гласила надпись на его корме. «Молния», — внушавшая одним своим названием невольный трепет капитанов торговых судов и караванов. Перед Давиньоном трепетали, искали его расположения, торговцы платили богатых отступных, лишь бы живым и здоровым миновать его воды. А те, кто решался не платить, или, тем паче, пытался сам отстоять свое добро, давно нашли вечный покой на дне океана.

Обезоруженных пиратов оттеснили к носу. Они молча ждали его слова, потому, что от его слова зависела их жизнь.

— Где Давиньон? — адмирал обвел строгим взором всю разномастную шайку.

Кого только не было среди них. И негры, и испанцы, и мулаты, каких встретишь только в этих южных широтах. Все уже испорченные разудалой разбойной вольницей.

Со стуком упала, покатилась по доскам окровавленная голова. Адмирал с брезгливостью остановил ее носком начищенного до блеска сапога, посмотрел в обезображенное предсмертной судорогой лицо. Вот и все, чем кончил французский каторжанин. Пираты сами разделались со своим главарем, выкупая тем самым прощение адмирала.

— Морисон! — позвал он.

Старший офицер, держа наготове пистолет, предстал перед ним.

— Осмотрите трюмы.

Позвав матросов, офицер Морисон спустился по лестнице вниз. Он вернулся скоро, подошел к адмиралу и негромко сказал:

— Пусто, сэр. Там только провиант.

— Не может быть. Просмотрите все с великой тщательностью.

Морисон убежал исполнять приказание. Адмирал вновь задумался.

— Где груз, что вы захватили на «Виктории»?

Среди пиратов послышались шепотки. Раздвинув товарищей плечом, к Вильсону вышел широкогрудый мулат. Он был смугл до угольной черноты, одет в просторные шаровары и порезанную на плече прошедшей вскользь саблей полотняную рубаху.

— Мы не знаем, — зажимая ладонью кровоточащую рану, ответил он. — Ночью капитан велел убраться нам в трюм… Никому не дозволял подняться на палубу. Выпустили только утром.

— Неужели? — усомнился адмирал. — Под чьим же управлением шел бриг?

— Мы стояли на якоре.

Адмирал гонял желваки, еле справляясь с нахлынувшим раздражением. Неужто эти оборванцы сумели его провести?

— Врешь!

Коротко размахнувшись, он двинул мулату в челюсть. Пират завалился на спину, хотя удар был не настолько уж и силен, сплюнул на доски, вытер с толстых обветренных губ кровь.

— Где груз? — потирая занывшие костяшки, повторил Вильсон.

Пленники зашумели.

— Не знаем.

— Капитан все…

— Мы не видели.

Поняв, что большего от них не добьешься, адмирал с досады пнул отрезанную голову Давиньона. С глухим стуком капустного кочана она откатилась к мачте.

— Пусто! — доложил вернувшийся из трюма старший офицер. — Только солонина, питьевая вода и вино.

Адмирал прикусил нижнюю губу, небрежно кивнул на мертвую голову.

— Заберите ее, и на лед. Предъявим кое-кому в Лондоне.

— А с этими? — Морисон имел в виду захваченных пиратов.

— Вздернуть!

Он уходил так же важно и степенно, слыша за собой поднявшийся вой и мольбы о пощаде. Но он привык управлять своими эмоциями, и сейчас не мог думать ни о чем, кроме как о позоре, с каким предстанет перед Ее Величеством.

Уйдя в каюту, он разложил на столе карту, изучая ее. Вот здесь фрегат и торговое судно «Виктория», что он сопровождал из Индии, попали в шторм. А вот примерно в этой точке на судно, отнесенное непогодой далеко на запад, напали пираты. Сейчас они градусом западнее, на отрезке длинною в два дня, и на пути не было ни единого клочка земли, где бы француз успел избавиться от груза. Не было, если не брать в расчет островка, расположенного как раз посередине отрезка.

Кликнув вахтенного, адмирал велел передать приказ Морисону скорее покончить с пиратами и сниматься с якоря.

— Пойдем обратным курсом. Сюда, — добавил он и ткнул ногтем в обозначенный на карте размером с зернышко риса, остров.

Часть первая

1

Пятиэтажный жилой дом по улице Чехова был стар, еще сталинской постройки. Если бы он мог говорить, то, наверное, поведал бы многое из истории Москвы, частью которой он стал. Он помнил начало тридцатых, когда на голом пустыре строители возводили его стены, когда в квартирах пьяняще пахло свежей краской, и на всю округу разлетался звонкий дробный стук — кровельщики застилали крышу. Он помнил и первых своих жильцов, полуторку, забитую баулами и чемоданами, с фырчаньем заехавшую во двор, грузчиков, заносивших в подъезд неподъемно-тяжелый рояль, крик мамаши из распахнутого настежь окна, зовущей сынишку, заигравшегося в песочнике, к обеду. И цвела сирень, и была весна, и все только начиналось.

О, если бы он мог проронить хоть слово! На его памяти и тревожные ночи сорок первого, перекрещенные лучи прожекторов, нашаривающие в московском небе прорвавшихся к столице немецких бомбардировщиков, надрывный вой сирены и магниевые брызги зажигательных бомб, с грохотом катившихся по крыше; опустевшие улицы, обрывки бумаг, гонимые ветром по асфальту, отряды ополчения, уходившие под молчаливыми взглядами горожан за окраину, туда, где решалась судьба столицы. Но были на его памяти и более светлые времена, был и рассыпающийся над Красной площадью каскад победного салюта, великое ликование людей… Город вокруг рос и развивался. Дом же старел, как старели и его жильцы. И уже осыпалась сама по себе штукатурка, несмотря на недавний ремонт, обнажая кирпичную кладку, в подъезде стоял специфический старческий запах, каким обычно пахнет от очень старых людей. Широкая парадная лестница его обветшала, ступени крошились, торчали ржавые прутья арматуры…

19 июля 2001 года, по полудню, по лестнице поднимались двое в милицейской форме. Шедший впереди — в фуражке с двуглавым орлом на тулье, и погонами капитана на безрукавной голубой рубашке придерживался за хлябающие перила. Поспевавший следом был одет в серую полевую форму с кепи, нахлобученной на самые уши.

Поднявшись на четвертый этаж, парочка остановилась перед дверью с медной прикрученной табличкой:

«Меркурьев В. Г.»

Капитан нажал звонок, в квартире раздалась звонкая мелодичная трель. Ждать пришлось недолго. За дверью послышались шаги, старческий голос спросил:

— Кто там?

— Милиция, — ответил капитан и полез в карман рубашки за удостоверением.

Он лихо развернул и тут же закрыл перед глазком красное удостоверение. В квартире замялись.

— А что вам угодно?

— Владислав Георгиевич, необходима ваша помощь как специалиста. Будьте добры, откройте, не на пороге же разговаривать.

Защелкал замок, дверь слегка приоткрылась, удерживаемая цепочкой. В образовавшуюся щель выглянул старик лет шестидесяти, с венчиком седых волос, облегающих глянцевую плешь. Взирая сквозь толстые линзы очков на визитеров, он еще секунд двадцать внимательно изучал их.

Сняв, наконец, цепочку, пригласил войти.

— Понимаете, Владислав Георгиевич, на таможне аэропорта «Шереметьево» задержали американца, пытавшегося вывезти из страны несколько старинных картин. Справкато у него имеется, что они художественной ценности не представляют. Но… сами знаете… в наше время… Когда все покупается, и все продается… Мы вас надолго не оторвем, машина ждет у подъезда.

Старик выслушал капитана, слегка наклонив голову.

— Что ж, я, конечно, не большой специалист, но, как говорится… чем смогу, помогу…

— Деда, кто пришел? — спросили из дальней комнаты.

Обернувшись, старик сказал громче:

— Не беспокойся, Сашенька. Товарищи из органов. Я с ними… ненадолго, — и пояснил капитану. — Внучка моя, болеет… А вы, пожалуйста, — попросил он сотрудника в серой униформе, — закройте дверь.

— Пожалуйста, пожалуйста, — заулыбался тот, захлопывая ее.

На лестничной клетке вновь установилась тишина.

От глазка в квартире напротив отошла наблюдавшая за сценой соседка, сняла с телефона трубку и набрала номер.

— Алло, это милиция? — уточнила она, выждав, когда прекратятся длинные гудки. — Мне кажется, на квартиру коллекционера Меркурьева совершено нападение… Да!.. Записывайте адрес.

* * *

— «Двадцатый, Диксону», — выдав тональный писк, захрипела рация.

Сержант патрульно-постовой службы Нефедьев поднял с колен переносную «Мотороллу», выждал мгновение и отозвался.

— Заявочка. Чехова, дом двадцать шесть. Квартира двенадцать. Якобы, ворвались посторонние.

— Принял.

Сделав запись в бортовом журнале, сержант повернулся к водителю Прохорову.

— Полетели.

Патрульная машина с визгом сорвалась с места, вспыхнули проблесковые маячки, монотонный гул магистрали нарушили протяжные завывания сирены. Влившись в поток машин и проигнорировав светофор на метро «Пушкинская», распугивая пешеходов требовательным сигналом клаксона, они свернули на Чехова. Сержант Нефедьев смотрел на таблички минуемых домов, отыскивая нужный номер.

«Двадцать шесть», — вскинулся он, потирая вспотевшие вдруг ладони. — Приехали!

Водитель крутанул баранку, въезжая в зеленый, засаженный многолетними тополями, двор. Стоявший возле дальнего подъезда «жигуленок» шестой модели в тот же самым момент тронулся — в заднем стекле сержант успел разглядеть профиль мужчины в милицейской фуражке, — и, объехав пристройку дворницкой, скрылся за углом.

«Николай, три пятерки, Ольга, Максим», — машинально запомнил госномер Нефедьев, подхватил с полика короткоствольный автомат и выбрался из машины.

В неудобном, мешающем ходьбе бронежилете он взбежал на четвертый этаж, сунулся в незапертую дверь двенадцатой квартиры, и, почти сразу выскочив на площадку, огромными прыжками понесся вниз. Прыгнув на сиденье, приказал водителю:

— Гони за той «шестеркой»! Живо!

Тот понял все по интонации, врубил скорость и направил машину к выезду.

— «Диксон», двадцатому»! — волнуясь, крикнул сержант в рацию. — Срочно группу и скорую помощь на адрес.

— Что там?

— Похоже на ограбление или убийство. Хозяин лежит на полу… в крови. Преследую подозреваемых. Ориентируйте патрули на красный Ваз — 2106, государственный номер Н 555 ОМ, семьдесят седьмой регион.

— Вот они! — водитель возбужденно кивнул головой на «шестерку», маячившую впереди, у перекрестка.

— Хозяин живой или нет?! Объясни толком? — допытывался дежурный.

— Я его не разглядывал, — оправдываясь, скороговоркой ответил Нефедьев. — Машина идет по Новослободской. Организуйте перехват.

Волнительная дрожь охватила его. Автопатруль, нарушая все ведомые и неведомые правила дорожного движения, выписывая рискованные пируэты, нагонял скрывающиеся жигули. Напарник умудрялся в этой гонке не зацепить другой машины — последствий потом не оберешься, — рыскал из ряда в ряд, матеря сквозь зубы лихачей, которые не только не торопились уступить дорогу, а того хлеще, то и дело норовили подрезать.

На «шестерке» заметили преследователей и увеличили скорость.

— На Дмитровское шоссе метят, — сжимая баранку, произнес Прохоров. — Да где же наши?! Где гаишники?

Как назло в таких случаях, впереди зажегся красный сигнал светофора. Жигули мотнулись вправо, на пешеходный тротуар, народ возле остановки шарахнулся врассыпную. Запоздавшуюся женщину подбросило на капот, ударившись о лобовое стекло, она тряпичной куклой отлетела к фонарю.

— Ты смотри, что гад делает?! — не сдержал возгласа сержант.

Автопатруль вылетел на разделительную полосу и мчался по ней, вновь настигая беглеца.

— «Диксон, двадцатому». Дорожное на Тимирязевской. Скорую туда…

Убрав рацию, Нефедьев передернул затвор автомата и опустил боковое стекло.

— Давай, Миша, ближе. Еще немного…

Поймав в прорезь прицела мотыляющийся багажник жигулей, он выпустил короткую очередь. Пули прошли выше, и лишь одна попала в фонарь, посыпались цветные осколки.

Видя, что церемониться с ними не собираются, из окна удирающей «шестерки» высунулся человек в милицейском обмундировании, пистолет в его руке несколько раз хлопнул.

На лобовике патрульной машины разбежалась паутина трещин. Прохоров непроизвольно крутанул баранку в сторону, вылетев на газон. Низкая иномарка зайцем запрыгала по кочкам.

Еще несколько минут бешенной гонки навели лжемилиционеров на здравую мысль и они резко свернув, погнали вглубь жилого массива. Нефедьев еще раз запросил у дежурного помощь, передал местонахождение пытающихся оторваться преступников.

— Все нормально ребята, массив оцеплен. При задержании соблюдайте осторожность, — отхрипела рация в ответ.

Поднимая шлейф пыли, «жигуленок» пошел юзом, уходя за панельную девятиэтажку. В эту же поднятую желтую завесу влетела патрульная иномарка, исчезнув в клубах пыли. Прохоров ударил по тормозам. Брошенная машина с раскрытыми дверцами стояла у мусорных контейнеров, вдоль подъездов, потеряв впопыхах фуражку, бежал длинный тип с папкой подмышкой.



— Стой! — крикнул вдогонку сержант, придерживая болтыхающийся на бегу автомат. — Стоять, я сказал!

Длинный поскользнулся, чуть было не упал, но, не оглядываясь, продолжал бежать.

Сорвав с плеча АКСУ, Нефедьев саданул выстрел в воздух, надеясь, что хоть этим его остановить. Безрезультатно.

…Беглец сам загнал себя в капкан. Когда впереди выросла высокая каменная стена, и бежать было уже некуда, он бросил папку на землю, выхватил нож.

— Ну, мент!.. Возьми меня!.. — вылупив бешенные глаза, враз потерявший человеческое обличье, он двинулся на сержанта.

— Стой! — вскинул ствол Нефедьев. — Убери нож.

Просьба милиционера лишь рассмешила взмокшего «капитана», он презрительно сплюнул и сделал навстречу еще шаг:

— Пропусти меня…

Сержант работал в милиции без году неделя, и ему еще не доводилось пускать в ход оружие, обрывая тем самым жизнь какого бы то ни было, но все же человека. В лице его отобразилась нерешительность, прочитав которую, «капитан» скривил губы.

— Давай разойдемся. Ты меня не видел, я тебя.

— Нет, — пробормотал Нефедьев, автомат в его руках задрожал. Он вдруг со всей ясностью почувствовал, что не сможет выстрелить в человека.

— Подумай, тебе бабки нужны? Будут тебе бабки!

«Капитан» полез в карман, вытащив веер купюр и бросил на зелень в палисаднике.

— Здесь много… Тебе хватит.

Нефедьев скосил глаза на газон, облизнул губы и прошептал:

— Назад.

Гадко ухмыльнувшись, длинный сделал неожиданный выпад, лезвие полоснуло по рубашке сержанта. Гулко застучало сердце. Впоследствии Нефедьев, не блиставший в учебном центре знаниями боевых приемов, не мог объяснить, как все ловко получилось. Захватив волосатую кисть, сжимавшую нож, он ушел от тычка боком и, пользуясь инерцией теряющего равновесие «капитана», помог ему залечь мордой в грядку с садовыми цветами. Оброненный автомат валялся у проволочного ограждения палисадника. Вдавив колено во вздрагивающую спину злодея, Нефедьев скрутил его потные руки, достал из-за портупеи блестящие наручники и защелкнул их на запястьях.

«Капитан» тяжело дышал, точно загнанная лошадь. Поставив его на ноги, сержант подобрал оружие, и только теперь почувствовав жжение в боку, коснулся ладонью набрякшей кровью рубашки. Задержанный косил за его движениями, злобно буравя глазами.

Подняв брошенную папку, Нефедьев отконвоировал его к машине, силой затолкал на заднее сиденье.

— Ты ранен, что ли? — подвернулся к нему Прохоров.

— А, фигня, заживет, — отмахнулся он, вытащил рацию и, отжал кнопку передачи. — «Диксон, двадцатому». Машина задержана.

— А люди? Те кто в ней был?

— Одного поймали.

— Молодцы! — одобрил дежурный. — Давайте в райотдел.

* * *

Тяжелой поступью Александр Петрович Крюков — грузный, приземистый сорокапятилетний полковник милиции, поднимался по пропахшей кошками и плесенью лестнице на четвертый этаж. На площадке он успокоил сердцебиение, в который раз поклялся бросить курить, и вошел в квартиру, где работала оперативно-следственная группа.

Из коридора бросились в глаза высокие потолки, каких не встретишь в недавно отстроенных домах, пусть их и называют улучшенной планировкой; хрустальная люстра в зале с каскадами свисающих ограненных шариков, от которых по стенам и выбеленному потолку были разбросаны яркие солнечные пятна. Стены в темных обоях, увешанные картинами в позолоченных благородных рамках и вовсе без рамок, тут же висели совсем небольшие гравюры; на тумбе из темного дерева стояла ваза необычно красивой работы, расписанная причудливым узором. Возле дивана стояла не менее раритетная тумбочка с телефонным аппаратом, какие были в ходу в начале минувшего века. Напротив входа всю ширину стены занимал мебельный гарнитур, чьи полки плотно заставлены книгами, толстыми альбомами и энциклопедиями; другую стену, с дверью в смежную комнату, покрывало вытканное шерстяное полотно с портретом царя Николая. Бывший самодержец в военном мундире, изображенный в полный рост, с грустью глядел со стены на работающую в поте лица оперативную группу.

У полковника возникло мимолетное ощущение, что он попал не в жилую квартиру, а в музей, но впечатление это немедленно исчезло, едва он заглянул в соседнюю комнату, где врач возилась со стариком с перебинтованной головой.

Полковник обошел бурое, подсохшее пятно на ковре, несомненно кровь, кивком поздоровался с экспертом, наносившим магнитной кисточкой порошок на полированную дверцу секретера.

— Есть отпечатки? — деловито осведомился он.

— Так точно, — оторвался от работы криминалист. — Работали нагло, без перчаток.

Александр Петрович прошел к понятым, наблюдавшим за следователем, производившим осмотр.

— Это вы нам позвонили? — спросил тучную пенсионерку в выцветшем бесформенном платье до пят, стоявшую возле двери.

— Я, — она внимательно посмотрела из-под очков.

— А как же вы догадались, что это были преступники, а не наши сотрудники?..

— Милок… — покачала она головой с обвисшими буклями пепельных волос. — Я не первый день на белом свете, чай, живу. Да где ж это видано, чтобы у милиционера все руки в наколках были?

Полковник поджал губы. В логике бабушке, пожалуй, не откажешь.

— Да и тот, второй… который двери закрывал, очень уж озирался на лестнице. Будто боялся чего…

Врач с металлическим саквояжиком уже покидала комнату.

— Вы потерпевшего не забираете? — задал ей вопрос полковник Крюков.

Она смерила его быстрым взглядом с ног до головы.

— Ничего серьезного я не нахожу. Возможно, есть сотрясение головного мозга, но диагноз со слов не поставишь, нужно обследование, а дед отказывается ехать в стационар.

Потеснившись, полковник дал ей пройти.

Обстановка смежной комнаты была гораздо беднее зала. Задернутое тюлевой шторой окно, стол, на котором стоял компьютер, плательный шкаф, целый иконостас-божничек в «красном углу», инвалидное кресло возле разложенного дивана, где, привалившись спиной к подушкам, сидела худенькая девушка не старше лет восемнадцати, с бледным болезненным лицом человека, давно не бывавшего на свежем воздухе.

На стуле с резной выгнутой спинкой, наподобие тех, что разыскивал в поисках бриллиантов небезызвестный герой Ильфа и Петрова, сидел коллекционер антиквариата и, морщась, ощупывал шероховатость опоясавших седую голову бинтов.

Полковник деликатно кашлянул, обращая на себя внимание.

— Что у вас похищено?

— Вы знаете… — на высокой ноте начал Меркурьев. — Как это звучит не странно, но ничего ценного.

— То есть?.. Не успели?

— Не могу судить, — виновато улыбнулся старик, вновь трогая перевязку. — Я неосмотрительно повернулся к ним спиной, хотел переодеться. Не в домашнем, знаете ли, ехать в милицию… Они же представились вашими сотрудниками… Тут меня чем-то по затылку и огрели.

— Но… на первый взгляд, чего не хватает на месте?

— Да почему на первый?.. Я точно вам скажу, что грабители унесли. В стенке, у меня там нечто вроде архива… знаете, некоторые бумаги выбрасывать жалко, вот и храню до поры… так вот, там хранилась папочка…

— Документы?

— Можно сказать и так… Но, я повторюсь, ценности они из себя никакой не представляют. Разве что для меня, как память об отце.

Он поднял глаза на стену, на пожелтевшую от времени фотографию, заправленную в рамочку и под стекло. На ней был запечатлен морской офицер в облегающем плотную фигуру парадном кителе, пышные черные усы его лихо закручены, левая рука покоилась на рукояти кортика.

— Почему они не взяли картины? — покрутил в недоумении головой коллекционер. — Любая из них немалых денег стоит. А альбомы с марками… Поверьте, у меня есть такие редчайшие экземпляры…

— Возможно не знали, где они хранятся?

Владислав Георгиевич только покрутил головой.

— Все лежит на видном месте… И потом… как раз та папка лежала в секретере, заваленная всяким ненужным хламом. А взялито ведь именно ее.

— Весьма странно, — заметил полковник и поменял позу. — А что за документы хранились в ней?

Меркурьев вздохнул, обменялся взглядами с внучкой, не вмешивающейся в разговор.

— Это долгая история. Она стала для нашей семьи причиной многих страданий, отца до самой кончины люди считали… мягко сказать, чудаком… — Он замолчал, но после короткого раздумья, вновь повел свой рассказ. — Отец был кадровым офицером. В 1913 году линкор «Святой Павел», на котором он служил в чине мичмана, совершил кругосветный поход. Если вы хорошо знаете историю, то для вас не будет секретом, что то были благословенные годы, когда Россия прочно стояла на ногах, далеко опережая в развитии Америку и страны Европы. И та кругосветка была не простым плаванием военного корабля, но и лишнее доказательство величия государства Российского. В декабре того же года, побывав в портах Японии, Индии, Индокитае, «Святой Павел» пришел на Кубу. То был визит вежливости, налаживание отношений с довольно-таки нищей страной. Рядовым матросам дали возможность отдохнуть перед следующим переходом, несколько дней команда не покидала острова. Вот тогда, как рассказывал мне отец, в дешевом ресторанчике, вроде наших тогдашних трактиров, он познакомился с весьма интересным человеком… И еще, надо сказать, что отец вел записи… Описывал какие-то интересные моменты, услышанные и достойные истории, свои размышления, которые хотел, выйдя в отставку, опубликовать… Я вас не утомил?..

— Нет, что вы! — воскликнул полковник милиции, слушая его со всем вниманием.

— Так вот, тот кубинец, с которым сошелся отец, был довольно стар и слыл шутом… сумасшедшим. За порцию спиртного он каждому встречному пересказывал одну и ту же историю. Суть ее сводилась к тому, что в середине девятнадцатого века он, совсем мальчишкой попал… куда бы вы думали?.. к пиратам…

Лицо Крюкова удивленно вытянулось.

— Да, да… Я не шучу. Но это еще не все. Шайкой верховодил некий француз Жак Давиньон, личность действительно исторически существующая. Выходец из богатой семьи, выпускник Сорбонны, он в конце сороковых годов прошлого столетия попадает под влияние республиканцев, после за свои взгляды и организацию восстания предстает перед судом и приговаривается к каторжным работам. Удачно бежит, в середине пятидесятых объявляется уже в качестве пирата. Но это опять же предыстория!.. Сердцевина в том, что в марте 1859 года, что уже документально подтверждено, пираты нападают на торговое судно, шедшее под британским флагом из Индии. Добыча оказывается колоссальной. Из колонии в дар королеве Виктории везли груз алмазов, золота и уникальных украшений. Кроме того, на борту находились статуи Будды и Шивы, как вы понимаете, тоже отлитые из благородного металла. Причем, Шива был подарком какого-то индийского князя, и был изготовлен… в человеческий рост.

— Ого! — не сдержал возгласа полковник.

— Это еще не все, — продолжал старик Меркурьев. — «Виктория», то судно, названное в честь королевы Британии, шло под конвоем адмиральского фрегата. Как Давиньон перехитрил адмирала, остается загадкой; факт в том, что он успел перегрузить награбленное в трюмы своего корабля и попытался скрыться от преследования. Судя опять же по документам, это ему не удалось. Сутками позже пиратский бриг был настигнут. Команда, предвидя конец, подняла бунт, и предъявила адмиралу отрубленную голову главаря… Таинство в том, что сокровищ из Индии в трюмах не оказалось. Давиньон успел избавиться от них, а где именно, никто не мог сказать. Пользуясь своей властью, адмирал Вильсон велел повесть пиратов, оставив в живых только мальчишку. Правда, он потом осмотрел небольшой остров, находившийся неподалеку, обшарил вдоль и поперек, но…

Коллекционер сделал многозначительную паузу, давая возможность полковнику переварить информацию.

— Кубинец уверял, что знает, где лежат сокровища. Рыбаки смеялись над чокнутым, считали, что всю историю блажью, поводом выпросить выпивку. Отец тоже не поверил, но слово в слово перенес в свой дневник. Через год началась Первая Мировая, еще через три случился октябрьский переворот. Отец оставался не у дел, все-таки старорежимное прошлое… Он устроился на завод, хотя до конца жизни бредил морем, но никому не жаловался, а забывался в прошлом. Он заново перечитывал старые записи, и как будто снова переносился в те счастливые для него дни. Так однажды наткнулся на ту кубинскую историю. Потенциал искателя, хоть и загнанный глубоко внутрь, искал выхода. И он с головой погрузился в исследования, просиживал в библиотеках, ища хоть какие-то пусть даже косвенные свидетельства и зацепки… И вы знаете, вскоре ему стало казаться, что рассказ старика не такой уж и бред, поднял морские карты, рассчитал курс кораблей, глубины, течения, и готов был доказать, что сокровища «Виктории» существовали не только в воспаленном уме спившегося старика, и находятся они не где-нибудь, а именно на том самом острове, о котором заикался состарившийся юнга, и который тщетно обыскал адмирал Вильсон.

— Даже так?.. — изумился Крюков.

— Конечно же, вы не верите! — заключил старик-коллекционер, изучая его реакцию. — Не оправдывайтесь, не нужно. Отцу тоже никто не верил. А ему взбрела в голову сумасшедшая мысль снарядить туда экспедицию. Молодой советской республике золото не было бы лишним. Он оббивал пороги в разных министерствах и учреждениях, доказывал, требовал… Посчитав за умалишенного, его перестали пускать на прием, а после того, как он написал письмо Сталину…

Меркурьев расстроено махнул рукой.

— Его репрессировали? — осторожно спросил полковник.

— Нет, беда миновала. Как не кощунственно это звучит, но еще наше счастье, что его посчитали городским дурачком. Они просто упекли его в психушку.

— Вы никому не показывали этих документов? — перебил словоохотливого старика начальник РУВД.

— Чужим вроде нет…

— А Вадиму, деда? — приподнявшись на локте, напомнила девушка, до того молча слушавшая.

— Вадиму? — насторожился полковник. — Кто это такой?

Меркурьев пояснил:

— Это Мариночкин университетский знакомый. Учились на одном факультете… пока она не слегла… Впрочем, он и теперь нас не забывает.

— Мне операция срочно нужна, — заставив деда замолчать, продолжила Марина. — Такие делают только в Германии, нужны деньги. А откуда им взяться? С пенсии? Вот дед и решил продать часть своей коллекции.

— В том числе и бумаги?

— Папкой в большей степени и заинтересовались. Вадим нашел даже покупателя…

— Кто он?

— Он о себе больно не распространялся, — развел руками старик. — Полистал бумаги, назвал цену и обещал явиться в следующий раз с деньгами.

— И за сколько же вы сговорились?

Помешкав, Меркурьев уткнулся взором в пол.

— Семь тысяч долларов. Понимаете, это просто бумаги…

Беседу прервал оперативник, заглянувший в комнату.

— Товарищ полковник. Только что звонил дежурный. По перехвату машину задержали, есть подозреваемые.

Поблагодарив, Крюков надел фуражку, которую все это время держал в руках, отдал под козырек и направился к выходу.

* * *

— Где жулики? — включив переговорное устройство, вмонтированное в панель перед стеклом дежурной части, спросил полковник оперативного дежурного.

Сухощавый лейтенант, дернув выпирающим кадыком, мотнул подбородком на лестницу.

— Начальник уголовного розыска к себе поднял.

Он пробормотал еще что-то насчет сложной оперативной обстановки в районе, но Крюков его уже не слушал. На втором этаже он без стука вошел в кабинет капитана Роговцева.

В кабинете было накурено. Струйка сизого дыма струилась от сигареты, зажатой меж тонкими пальцами вальяжно расположившегося на стуле парня лет двадцати восьми, который несмотря на незавидное свое положение и на наручники, сковывающие запястья, искоса смотрел на вошедшего. Голубая безрукавная рубашка его была испачкана землей, надорванный милицейский погон с четырьмя капитанскими звездочками свешивался с покатого плеча.

— Он? — спросил Крюков вставшего из-за стола опера, опоясанного поверх модной майки кобурой-оперативкой, из которой выглядывала коричневая рукоять пистолета.

Роговцев кивнул.

— Он, товарищ полковник.

— Говорит?

Мужчина издал смешок и издевательски покрутил головой.

— Всему свое время, — ответил Роговцев с убеждением. — Хотя, пытаюсь вот найти общий язык. И ведь понимает, парень-то неглупый, что встрял по самое «не хочу». Тюрьма обеспечена, вопрос только в том, какой срок тянуть…

— Сладко поешь, начальник, — развязно осклабился задержанный. — Только я не малолетка, чтобы поплыть от твоих басен. «Чистухи» от меня не жди.

— А мы в твоих признаниях больно не нуждаемся, — словно забыв о присутствии начальства, опустился за стол Роговцев. — Ты, паря, что называется, сгорел на деле. Тебя видели в квартире потерпевшего, свидетели уже допрошены. Они прямо указывают на тебя, как на совершившего преступление. И рубашка на тебе с погонами, с помощью которой ты на хату проник. Папочка опять же, хоть ты и пытался ее сбросить… То, что подельник твой удрал, так поймаем. Это дело времени.



Лицо злодея напряглось, и маска закоренелого урки на секунду слетела, открыв в глазах его неподдельное отчаяние. Идти на нары, несмотря на всю показную браваду, ему ой как не хотелось. Но он был не из слабого десятка, и зрачки его снова холодно сузились, а рот искривила надменная усмешка.

— Не гони порожняк, начальник. Если есть чем доказывать, докажи. Если нет ничего против, отпускай. Не тяни резину, а то после трех часов я буду маляву прокурору писать за незаконное задержание. И учти, я без своего адвоката слова больше не скажу.

— Да ты же синяк! — колко подметил полковник Крюков. — Ты же из пивнухи, поди, сутками не вылазишь? Откуда у тебя адвокат возьмется? Он, знаешь ли, денежек стоит.

Задержанный стерпел оскорбление, хотя ответная, взласкавшая бы слух начальника реплика так и перла из него.

— В дежурке, — процедил он сквозь прокуренные до черноты зубы, — сержант у меня вещи отмел. Среди них визитная карточка. Звоните, без адвоката я разговаривать не стану. Баста!

2

Вечернее совещание у начальника ГУВД генерала Мартова кончилось запоздно. Закончив требовательную речь, упор которой, как обычно, ставился на повышение уровня раскрываемости, генерал распустил подчиненных.

Крюков выходил в приемную в числе последних.

— Александр Петрович, задержитесь на минуту!

Он закрыл плотнее дверь и подошел к генеральскому столу.

— Присаживайся, — указал Мартов на кресло сбоку. — Что там у тебя по делу коллекционера?

— Работаем, товарищ генерал.

— Ладно, не темни, полковник!

Мартов полез за сигаретой, прикурил и выжидательно уставился на него.

— Наработки кое-какие есть. Задержан некто Холмов Виктор Петрович, 1973 года рождения, ранее неоднократно судимый, в том числе за грабежи. Освободился из мест заключения в марте.

— Второго упустили?

Полковник предпочел промолчать.

— Холмов от дачи показаний отказывается. Вообще молчит. Но… это его проблемы. Потерпевший и свидетельница его опознали, в квартире найдены его «пальчики», в момент задержания находился в форме капитана милиции. Ко всему, похищенная папка находилась именно у него.

Затянувшись, Мартов ткнул сигаретой о край пепельницы, сбивая сизый пепел.

— А какую ценность представляла из себя папка, если грабители пошли на преступление только из-за нее?

— Я, Иван Федорович, просмотрел ее перед совещанием. Морские карты Кубы, шкалы глубин, расчеты, переписанная от руки копия-отрывок из мемуаров отставного британского адмирала, где эта история, о которой я вам докладывал, изложена в мельчайших подробностях. Кроме того, что придает ей некоторый оттенок достоверности, имеется отчет британской компании, отправительницы груза с подробным описанием «оного». И вот здесь есть крохотная зацепка. В отчете фигурирует статуэтка Будды размером, если перевести на наши измерения, около пятидесяти сантиметров. Сегодня, при задержании Вадима Штекова, учившегося до болезни внучки коллекционера с ней на одном курсе и выступившего в качестве посредника при продаже документов, при обыске на его квартире обнаружена интересная вырезка. Через Интернет ему удалось отыскать газету «Гранма», издание кубинской компартии, датированную аж 12 декабря 1960 года. Дело в том, что в первых числах декабря ПВО Кубы удалось сбить американский самолет-разведчик, который рухнул в Саргассово море в нескольких десятках километрах от побережья. К месту падения кубинские спецслужбы немедленно направили специалистов, чтобы поднять со дна секретное оборудование. Самолет-шпион вскоре нашли, но, что интересно — буквально в сотне метров от него, вблизи безымянного, находящегося уже в нейтральных водах острова, обнаружили золотую статуэтку… Я проверял, — фотография, скаченная из Интернета, полностью соответствует описанию британских колониалистов, сделанному в декабре 1858 года.

— Значит, сначала папка с выводами Меркурьева-старшего, а потом и такое аргументированное им подтверждение, привело злоумышленников к мысли, что сокровища все же существуют, а содержимое папки — путеводитель к нему? Я правильно понял?

— Выходит, что так, товарищ генерал. Штеков неоднократно бывал на квартире Меркурьевых, знал, где хранятся документы. Выплачивать тысячи долларов старику-коллекционеру? Зачем, когда существует старый как мир, гоп-стоп?.. Но… — Крюков сделал паузу, глядя в глаза начальника. — Если даже гипотетично предположить, что преступники завладели документами, как они собирались ими распорядиться? Перепродать? Не резонно. И потом, мои орлы навели справки на Холмова. Принадлежит он к некой организованной группировке, следы которой ведут к небезызвестному нам господину Катунскому.

— В городскую думу?! Эка поворотец! — Мартов усмехнулся, раздавил в пепельнице окурок и, выйдя из-за стола, открыл форточку. Потянуло свежестью. — Хочешь сказать, измышлениями Меркурьева всерьез заинтересовались сильные мира сего?

— А вы считаете, что прожженный зек Холмов, проведший полжизни за решеткой, собрался на Багамские острова искать пиратские сокровища? — ответил вопросом на вопрос полковник. — И вообще, у меня складывается мнением, что нельзя к этим бумагам легкомысленно относиться.

— Никак алмазы и в тебе, Александр Петрович, разбудили воображение?

— Грабителей мы найдем, тут я ни капли не сомневаюсь, и на тех, кто за ними стоит, со временем выйдем. Не в том загвоздка…

— Не хочется папку возвращать владельцу, чтобы снова легла под сукно? — сощурился Мартов.

— Ну а если есть в этом доля истины?

— Наше дело с тобой, полковник, бороться с преступностью, а не забивать себе голову всякой чепухой. Это раз. А во-вторых, коли тебе папка не дает покоя, давай передадим тем, кому такими вещами по статусу положено заниматься.

— Что вы предлагаете, товарищ генерал?

— Географическое общество!.. Пусть тамошние спецы разгадывают шарады. Свободен, Александр Петрович. А я даю слово, сегодня же… хотя, — он бросил взгляд на настенные часы, чьи стрелки неумолимо приближались к половине одиннадцатого, — теперь уже завтра… созвонюсь с ними, порешаю вопрос. Бывай.

Пожав вялую кисть генерала, Крюков удалился из кабинета.

3

В аудитории стояла та самая звонкая тишина, когда не нужно и прислушиваться, чтобы услышать жужжание мухи. Учебная группа вдохновенно трудилась над контрольной. Если на первых рядах, традиционно занимаемых отличниками, слышалось вдохновенное сопение и чирканье ручек, на галерке приглушенно шушукались, выискивая, у кого списать.

Преподаватель истории, кандидат наук Владимир Иванович Васильев, посматривал иногда в зал, отмечая про себя, кто пишет самостоятельно, а кто сидит, как на иголках, подглядывая в чужие конспекты; и, пользуясь свободным временем, разгадывал кроссворд. Головоломку составлял какой-то малограмотный чудак, Васильев насчитал уже минимум три ошибки, ему сделалось скучно, но газету в сторону не откладывал — до конца занятия еще целых двенадцать минут.

Мобильник оглушительно запиликал перед самым перерывом, вызвав среди студентов бурное оживление. Сняв трубку с ремня, он негромко сказал:

— Слушаю.

В свои тридцать с хвостиком Васильев слыл закоренелым холостяком, от женщин, впрочем, не шарахался, но старался держаться на дистанции. В то время, когда его однокашники успели давно обзавестись детьми и семейными хлопотами, он жил особняком в оставшейся после смерти матери двухкомнатной квартире в спальном районе столицы, преподавал в университете, не отвлекаясь на прочие глупости. Четыре месяца назад сие положение изменилось. На банкете по случаю удачной защиты диссертации друзья познакомили его с Ириной. Он мельком помнил ее, еще по студенчеству.

За год до выпуска она ушла из института и перевелась в МГУ на журфак. Вовремя поняла, как сейчас говорит, что историк из нее бы вышел плохонький, зато как журналист она имела хватку бульдожью.

Роман получился скоротечным; краснея и позабыв заранее выученные слова, Васильев, совершенно теряясь, объяснился в любви и предложил выйти за него за муж. К величайшему его изумлению, она обещала подумать.

Что касается свадьбы, торжество уже раз пришлось переносить. Получив задание редакции журнала «Вокруг Света», она махнула в недельную командировку. Васильев ждал ее возвращения, настраиваясь на серьезный разговор. И когда в его квартире раздался долгожданный звонок, загоревшая на азиатском солнце Ира, бросив на лестничной площадке сумку, повисла у него на шее, он незаметно для себя отошел от угрюмых мыслей и растаял, а на календаре крестиком пометил дату «1 сентября», на которую, уговорив служительницу Гименея, перенесли бракосочетание.

Теперь они расставались разве что на несколько часов. То и дело сверяясь с часами, он томительно ждал последнего звонка, закрывал за студентами аудиторию и бежал на парковку к машине, мчался домой, где Ира готовила к публикации материал о найденных в неспокойном Таджикистане древних каменных изваяний Будды.

— Владимир, ты скоро заканчиваешь? — узнал он голос невесты.

— Минут через десять. Ты звонишь из дома?

— Нет, срочно вызвал Морозов. Он и тобой интересовался, так что подъезжай в контору.

«Конторой» они промеж себя называли офис географического общества, действительными членами которого являлись, а некто Морозов, которому они так срочно понадобились, был его законно избранным Председателем.

— А в чем спешка?

— Понятия не имею. Он пыталась вытянуть, да разве скажет. Обмолвился лишь, что гости какие-то должны подъехать к пяти часам. И наше присутствие обязательно.

— Буду, — коротко ответил Васильев, и нежно добавил. — Целую.

И отключился.

После трескучего звонка, когда абитуриенты, побросав на его стол конспекты, гурьбой высыпали в коридор, он зашел в преподавательскую, сложил тетради в кожаный кейс и замер перед зеркалом, оглядывая себя с пристрастием.

Он был среднего роста и неширок в плечах. Серый костюм с галстуком свободно сидел на его не богатырского склада теле. И вообще, чего она только в нем нашла? Присмотреться, он выглядит даже несколько сутуловатым. Подумав об осанке, он выпрямил спину, поправил съехавший узел галстука, застегнул верхнюю пуговицу пиджака, расчесал массажной расческой вьющиеся волосы.

Охранник на платной университетской стоянке поднял полосатый шлагбаум. Васильев завел свою раздолбанную старушку — «копейку», выехал к дороге, прощально посигналив стоянщику. Ему, как преподавателю, услуги парковки предоставлялись бесплатно. Да и из крохотной зарплаты выкраивать каждый раз по двадцатке — непозволительная для кошелька роскошь. Чего не скажешь о некоторых его студентах из обеспеченных семей, вроде того самоуверенного молодца, что нетерпеливо сигналит сзади на новенькой БМВ.

Увидев брешь в сплошном потоке транспорта, он влился в общую струю, направляясь в Раменки. Палящие лучи солнца скоро накалили крышу, от выхлопных газов дышать было нечем, Васильев, морщась, закрыл форточку — от жары плавился асфальт, над магистралью висел свинцовый туман…

* * *

Подергав ручки, он удостоверился, что машина закрыта, и спустился в полуподвальное помещение, выделенное мэрией под офис общества. Внизу было прохладнее.

В холле стучали молотками строители, обшивая стены пластиковыми панелями. Потолок, с которого еще недавно лохмотьями свешивалась облезшая краска, облагородили импортным покрытием. Морозов не зря получал зарплату, и сумел где-то найти выгодных спонсоров.

В комнате, где работала на компьютере Ирина, дышать было не легче, чем на автостраде. За дальним столом, копаясь в глобальной сети, дымил трубкой Борисов.

Ему было за сорок. Нелюдимый характером, он и внешне выглядел соответствующе. Вечно недовольное лицо с морщинами, изрезавшими высокий, с залысиной, лоб; седеющая, аккуратно подстриженная борода, прокуренные густые усы. Васильев никогда, ни на одном мероприятии, сколь важном оно бы ни было, не видел его при костюме. Всю эту внешнюю шелуху Борисов глубоко презирал. Даже на официальное открытие общества, которое обещала осчастливить своим присутствием вице-премьер, он заявился в потертых на коленях джинсах, в свитере навыпуск, и без всякого намека на галстук. Ко всему вышесказанному надо добавить, что Борисов имел научную степень по странам Южной Америки, слыл полиглотом, и мог свободно общаться на английском, немецком, французском и испанском языках.

— Накурил! — возмутилась Ирина, разгоняя ладошками повисший клоками табачный дым. — В пору топор вешать.

— Что бы вы понимали, милая барышня, — невозмутимо отвечал Борисов, щелкая мышью. — Я потребляю настоящий табак, выросший под южным солнцем, без всяких там химических добавок, кроме ароматических, а не фабричные сигаретки, которыми балуется ваш супруг. Это все равно, что сравнивать растворимый кофе, в который напичкано черт знает что, с кофейными зернами. Вкус схож, а насчет аромата — извините.

Васильев наклонился к Ире и поцеловал ее в мочку. Она немного отклонилась, не отрывая глаз от монитора.

— Подожди, Володя. Дай на принтер сброшу.

Затрещало матричное чудо копировальной техники, выдавая испещренный текстом лист бумаги.

Присев рядом, Васильев спросил у Борисова:

— А что за гостей шеф притащил?

Помедлив, тот ворчливо отозвался:

— А я почем знаю?.. Откуда знать, какие мысли посещают его светлую голову?

Скрипнув дверью, в комнату заглянула тетя Маша, вахтер и посыльный в одном лице.

— Заставляете Юрия Сергеевича ждать!.. У него уже посетители.

— Эх, тетя Маша! — с хрустом потянулся Борисов, откатываясь на кресле от стола. — Как говорили древние греки, не торопите события. Придет срок, и сами призовут.

Вверив незапертую комнату под бдительный присмотр вахтера, они отправились темным, заваленным стройматериалом коридором к шефу.

Виктор Александрович Морозов сидел за столом, сплетя пальцы, и оживленно беседовал с двумя незнакомыми мужчинами. С правой стороны стола, с фотографии на него лукаво смотрел Президент. Чуть сбоку, за пепельницей, сделанной умельцем из панциря черепахи, стоял другой фотоснимок, на котором неизвестный фотограф запечатлел еще молодого Морозова на берегу тропической речушки, где за ним виднелись тростниковые крыши хижин и пальмы. Фотографию эту шеф обожал, и всякому посетителю предъявлял горделиво, со сладостью вспоминая семидесятые и международную экспедицию в джунгли Амазонки, членом которой ему повезло стать.

Он выглядел на свои пятьдесят, худой, высокий, нескладный. Лицо его было слегка вытянуто, в карих глазах светилась грусть. Ко всему прочему необходимо добавить, что Виктор Александрович, или просто Саныч, как за глаза его называли знакомые, носил пышную шевелюру, а на щеках его курчавились рыжеватые бакенбарды, которые, по его собственному утверждению, он не сбривал лет десять.

— Рассаживайтесь, — приподнявшись с кресла, пригласил он.

Они сели напротив незнакомцев, некоторое время изучающе разглядывали друг друга.

— Знакомьтесь, полковник милиции Крюков Александр Петрович, — наклонив голову, представлял гостей Морозов. — Рядом с ним известный коллекционер Владислав Георгиевич Меркурьев.

Старик, сидевший справа от полковника, преисполненный достоинства, поклонился.

— А привело их к нам вот что, — шеф теребил тесемки картонной, довольно потрепанной папки. — Впрочем… я думаю, Александр Петрович сам лучше расскажет.

Получив слово, Крюков оглядел «географов», как он их мысленно окрестил.

— 19 июля, то есть позавчера, на территории вверенного мне округа был совершен квартирный разбой. Потерпевший — как раз Владислав Георгиевич…

Старик вторично сделал легкий поклон.

— В квартире было что брать, преступники шли наверняка. Но, что удивило меня, как профессионала, среди похищенного числилась лишь эта папка, в то время как были не тронуты другие, без сомнения более дорогостоящие вещи. Налетчик нами задержан, ведется следствие…

— А что было в папке? — спросила Ирина, подогретая журналистским интересом.

— Записи моего отца, — перенял инициативу коллекционер. — По сути, это написанная еще в конце тридцатых годов монограмма… э… освещающая одно историческое событие… если так можно выразиться… Если вы знакомы с историей, то должны помнить, как в декабре 1851 года во Франции произошел государственный переворот. К власти пришел Наполеон III с кучкой чиновников, преимущественно из родственников. С того дня для Республиканской партии начались нелегкие дни. Не все, правда, отвергали прежние демократические принципы. Некоторые французы объединялись в тайные общества, зачитывались едкими памфлетами. Особенно в ходу тогда была брошюра Виктора Гюго «Наполеон малый»… Так вот, за семь лет наполеоновского правления республиканцы набрались смелости и решились на переворот. В январе 1858 г. на императора совершил неудачное покушение итальянец Орсини, и сразу после этих событий на республиканцев обрушились репрессии. Существует документ… можно? — попросил Меркурьев папку у Саныча и извлек из нее лист. — Это копия обвинительного приговора некоему сочувствующему республиканцам гражданину Давиньону Жаку. За инакомыслие, за подготовку покушения на священную особу, то есть, на самого Наполеона, он приговаривается к двадцати годам каторжных работ… Я не знаю, откуда и каким образом моему отцу удалось достать этот бесценный документ, но факт остается фактом… Месяц спустя, во время этапирования, среди заключенных поднялся бунт. Считается, что в числе рьяных заговорщиков был и Давиньон. Бунт жестоко подавили, десятки заключенных были убиты, но некоторым из каторжан в суматохе удалось бежать. При пересчете, среди девяти беглецов, недосчитались и Давиньона.

— Все это интересно, — нисколько не смущаясь, зевнул Борисов и, не справляясь разрешения, стал набивать табаком трубку. — Какое только отношение ко всему этому имеем мы?

— Немного терпения… не знаю, как вас по имени отчеству, — выставил сухую ладошку Меркурьев. — Я еще не докончил… Далее возникает временной провал. Но в середине того же года появляются свидетельства о пиратствующем в Саргассовом море головорезе по фамилии Давиньон. Человек незаурядного склада ума, он довольно быстро сбил вокруг себя шайку таких же отбросов общества, извел, а точнее, избавился от конкурентов, и провозгласил себя чуть не полноправным хозяином этих вод. Ни одно судно без его ведома не рисковало сунуться в его владения… После нескольких ощутимых грабежей Давиньона даже пытались изловить, но безуспешно.

Достав из пухлой пачки бумаг карту, коллекционер разложил ее на столе.

— У меня отмечены почти все его похождения. Замечайте! — он со значением поднял палец. — Испанское судно «Звезда», шедшее из Мексики, захвачено и потоплено в июне 1858 вот здесь, — показал острием карандаша на кружок, обведенный неподалеку от Багамских островов. — Проходит еще месяц, и новой жертвой пиратов становится французское судно «Версаль». Судно направлялось в Бразилию, перевозилась крупная сумма денег на закупку кофе для королевского двора. Оно пропало примерно в этом месте, — и новая отметка на карте, немного южнее от прежней. — Было еще пять удачных нападений, все они, заострите внимание, проходят именно в этих водах. Точно Давиньона что-то удерживает, он не желает покидать богатые места.

— К чему вы делаете выводы? — пыхнул дымом Борисов и, покосившись на Ирину, разогнал его ладонью.

— Вы меня не дослушали, — обида быть непонятым появилась в лице старика.

— Кирилл! — укоризненно посмотрел на Борисова шеф.

— Молчу, — он с самым непосредственным видом поднял обе руки.

— Мне можно продолжить?.. Итак, его жертвами становятся суда, проходящие вблизи Кубы. И последним в пиратской карьере Давиньона стал налет на британский корабль «Виктория». Путь из Индии был неблизким и крайне опасным, если брать в расчет перевозимый груз: награбленные алмазы, золотые монеты и статуи богов, вывезенные из разоренных храмов. Потому он идет в сопровождении военного фрегата под командованием самого адмирала Вильсона. Южные воды всегда славились дурным норовом. Непогода и на этот раз сыграла роковую роль. «Виктория» каким-то образом переместилась вот сюда, — коллекционер нанес точку в Карибском море. — Кроме того, сопровождение на какой-то срок потеряло «Викторию» из видимости, а когда бросились на поиски, было уже поздно. От команды уцелело всего несколько человек, спасшихся на обломках судна… Адмирал быстро нагнал виновников и даже захватил пиратский корабль, покончив с самим Давиньоном. Но похищенных с «Виктории» сокровищ на бриге не оказалось, и куда они подевались, никто не знал… Не знал никто, кроме мальчишки-юнги, который подсмотрел, как за ночь до трагической развязки верные Давиньону люди бросили якорь у некоего острова, команду загнали в трюмы, устроив попойку, а груз вывезли на лодке, на остров… Всего этого не знала перепившаяся команда, и поплатилась за то веревкой. Мальца пощадили, и уже с ним, ветхим спившимся стариком, во время морского похода в 1913 году встречался мой отец.

Он замолчал, наслаждаясь достигнутым эффектом. Борисов пессимистично посасывал трубку, разглядывая сушеную пиранью на стенде. Откинувшись на спинку дерматинового кресла, Ирина задумчиво постукивала кончиком авторучки. Васильев скрестил руки на груди, искоса глядя на старика.

— Вы предлагаете нам отправиться за мистическим пиратским кладом? — наконец, оборвал затянувшуюся паузу Борисов, выпуская в потолок клуб дыма.

Судя по выражению сумасбродного коллекционера, он именно так и считал.

— А знаете ли вы, уважаемый, сколько липовых карт и преданий гуляет по белому свету? Мы не в состоянии отыскать следов Янтарной комнаты, которая исчезла гораздо позже временем, чем ваши алмазы… А вы… с такой уверенностью говорите о событиях полутора вековой давности, предъявляете какие-то «документы». Да о чем здесь можно вообще говорить?! Авантюра! Чистой воды авантюра.

— А статуэтка? — ничуть не стушевавшись, парировал Меркурьев. — Это ли не лишнее подтверждение сказанному?

— Какая статуэтка? — Борисов соснул потухшую трубку, придвинул ближе пепельницу и принялся выбивать ее.

— Вот эта! — торжественно произнес старик-коллекционер и пустил по столу ксерокопированную вырезку из кубинской газеты. — И сразу сравните, — передал Ирине портовый отчет, с отчеркнутым описанием золотого Будды.

Васильев пододвинулся к жене, рассматривая смазанное и нечеткое изображение скульптурки, с расплывчатым текстом под ней.

— Ее нашли на месте падения американского самолета вблизи указанного мною острова. Ученые взялись определить ее возраст. По их мнению, Будду отлили в конце восемнадцатого века именно в Индии.

— А как определили? — быстро спросил Борисов, подтягивая к себе листок.

— Примеси… Всякое месторождение имеет свой неповторимый состав… Не слишком ли много совпадений?

Борисов пробурчал:

— Не знаю, не знаю…

— О чем мы тут спорим? — повернувшись к Морозову, заговорил Васильев. — У нас нет средств, чтобы закончить ремонт, не говоря уже о сомнительной экспедиции на край земли. Да и попроси такие деньги, нас просто не поймут. При любом раскладе, даже если совместить поиск неизвестно чего с научными изысканиями, будем только в убытке.

— Он прав! — поддакнул Борисов. — Но попробуем предположить, с закрытыми глазами, что все, о чем здесь говорили, правда, и мало того, отправившаяся экспедиция находит эти ваши сокровища. Что дальше?.. Выброшенные на ветер деньги?

— Почему? — не понял полковник Крюков.

— Да потому, уважаемый господин милиционер, что по закону, — если я ошибаюсь, поправьте, — клад принадлежит государству, на территории которого он найден.

— А проценты? Какая-то его часть все же отходит…

— Это в том случае, если что-то нашли! Вы не допускаете, что мы только впустую можем потратить взятые в тот же кредит деньги, и остаться потом не солоно хлебавши.

— О чем вы?! — не выдержав, возмутилась Ирина. — Убытки, потраченные деньги… Не забывайте, что вы в первую очередь ученый, а не банковский ростовщик какой-нибудь. Лично меня эта затея заинтересовала, и не только как журналиста. Вот скажите, если однажды энтузиасты отыщут золото инков, или, к примеру, Атлантиду, кому будет принадлежать открытие? Отдельно взятой стране? Или всему человечеству?

— Желаете пофилософствовать? — ухмыльнулся Борисов. — Я сегодня не в настроении. Можете считать меня циником, говорить, что я мыслю приземлено…

Точку в споре поставил Морозов. Он несильно хлопнул по столу.

— Хватит! Разошлись, понимаешь… Где найти деньги на экспедицию, не ваша забота. Я вас об этом и не спрашивал. Что же касается сути, припомните, куда мы, выезжали в последнее время?.. Не рановато ли даем повод Западу хоронить российскую науку и ставить под сомнение дух искательства, присущий русскому человеку… К делу. Не далее как вчера я получил приглашение от наших кубинских коллег принять участие в юбилее по поводу сорокалетия открытия аналогичной нашей организации. Мало того, я еще накануне, просмотрев папку, отзвонился господину Мартинесу, занимающему пост… что-то вроде председателя тамошнего географического общества, и он горячо подхватил эту идею, которую кубинцы, в отличие от вас, вовсе не считают такой авантюрной. Нам обещают всячески способствовать, предоставлять любую помощь, какая потребуется. В эту поездку я выбрал именно вас, и пока не хочу вдаваться в объяснения, почему. Просьба, договоритесь по месту основной работы: отпуск, или же за свой счет… уж как-нибудь. До завтрашнего дня сдайте мне паспорта для предоставления виз. На вылет, настраивайтесь, через неделю.

* * *

Когда из кабинета Морозова все разошлись, со стремянки в коридоре, где шла отделка, слез рабочий в синей спецовке и в повязанной поверх волос косынке, передал соседу инструмент, которым только что подгонял стеновые панели, и, буркнув: «Я сейчас», вышел на улицу.

Оглядевшись по сторонам, он направился к белой японский «Мазде», стоявшей возле детской игровой площадки, сунул ключ в замок и запрыгнул на сиденье. Он сразу полез к автомагнитоле, отключил запись; нажав на рычажок, вытащил прозрачную аудио-кассету. Посмотрел на нее в просвет — пленка была смотана почти до конца. Загнав ее вновь в кассетоприемник, включил подсвеченную зеленоватым огоньком кнопку «Воспроизведение».

— … я еще накануне, просмотрев папку, отзвонился господину Мартинесу, занимающему пост… что-то вроде председателя тамошнего географического общества…

Он отключил запись, стащил с головы идиотский платок и бросил на заднее сиденье.

«А теперь сразу в душ… Воняет, как от козла».

Запустив двигатель, он покосился в зеркало и, довольный собой, подмигнул собственному отражению.

4

Маленький, но весьма тучный мужчина, с багровым раздраженным лицом, нервно метался по бильярдной комнате загородного особняка. Он был явно вне себя от ярости, выбритые щеки его горели нездоровым румянцем, а пухлые, мясистые губы то и дело, шевелясь, роняли изощренные ругательства, больше соответствовали перепившему грузчику, но никак не респектабельному депутату городского законодательного собрания и преуспевающему бизнесмену, взятому в одном и том же лице.

— Идиоты! — он швырнул кий на обтянутый зеленым сукном бильярдный стол, и костяные нумерованные шары, шумно сталкиваясь, раскатились в разные стороны. — Ничего доверить нельзя!.. — Тут он закончил свою мысль таким лихо завернутым соленым словечком, что почтительно стоявший в дверях лысый человек в деловом костюме виновато склонил голову.

Лев Никодимович Катунский, чья фамилия уже на слуху у читателю, не спроста наводил разгон своему непосредственному помощнику в депутатских и прочих делах, ибо стараниями последнего сорвалась тщательно продуманная операция, на которую господин Катунский возлагал весьма большие надежды.

— Ты хоть иногда думаешь своей тупой башкой, а?! — уставив в него разгневанный взгляд, брызгал слюной г-н депутат. — За что я тебе бабки плачу?!

Зная взрывной, но отходчивый характер босса помощник благоразумно молчал, пережидая кратковременный всплеск эмоций.

— Чего ты молчишь?.. Урроды! Такое дело провалить…

Качая круглой головой, Катунский подкатился к бару, достал из него бутылку импортного вина, наполнил бокал и жадными глотками осушил.

— Все было продумано. До мелочей. — Воспользовавшись затишьем, осторожно вставил помощник. — Форму ментовскую нашли, документы сделали. Но бывают непредвиденные обстоятельства… Кто знал, что соседи…

— Заткнись! — грохнув бокалом о полку с шарами, оборвал господин депутат.

Новая пауза длинной в несколько секунд подтвердила догадки помощника о том, что гроза понемногу отходит. Шеф умел брать себя в руки.

— Пешкин, ты кого послал к старику? — уже спокойнее продолжал Катунский, отходя к окну, откуда открывался вид на зеленую лужайку с ровно подстриженной живой кустарниковой изгородью. — Прожженного урку, у которого все его отсидки на лбу написаны?! Никого другого подыскать не мог?

Пешкин вновь потупился, крыть было нечем. Если признаться, он никак не рассчитывал на провал. Все должно было получиться как задумано. Законопослушный коллекционер без лишних вопросов впускает милицию в квартиру, место, где хранится папка, известно. Небольшая экспроприация не должна была вызвать лишнего шума и пыли. Сам Пешкин был даже уверен, что ограбленный старик не кинется писать заявление — материального ущерба никакого, да и менты пошлют подальше, у них есть дела поважнее. Случилась досадная непредсказуемая осечка, от которой никто не застрахован.

— Твоя осечка, — будто читая его мысли, говорил Лев Никодимович, — выйдет мне боком. Урка в милиции, и его рано или поздно поколют. А ведь это прямой выход на меня. Ты понимаешь, под какую угрозу меня подставил?..

Сказать по чести, никакой угрозы его сиятельству-депутату поимка Холмова не несла. Структура подвластной ему организации, выстраиваемая долгие годы, была столь сложна и запутана, что люди, выполнявшие его конфиденциальные поручения, не знали, на кого на самом деле работают…

* * *

Свой бизнес начинающий предприниматель Лев Никодимович Катунский, тогда еще просто Лева, «вечный» студент Нархоза, так и не удосужившийся закончить ВУЗ, начал в начале девяностых, когда ушлые люди, без всякого начального капитала, делали немалые деньги на посреднических сделках. Подняв свои связи, Лева Катунский купил диплом о высшем образовании, наскоро прошел курсы брокеров при станкостроительном ПТУ, в той же «шараге» арендовал комнатенку с телефоном, на дверь которой навесил табличку с названием фирмы: «Неон — Ltd.».

Так начиналась его нынешняя империя: с трезвонившего без умолку телефона, с вороха рекламных газет на столе, с поисков клиентуры. Вращаясь среди торгашей, он быстро перенял волчьи законы рынка, где выгода превыше всего, и где слабому не выжить; когда надо — кидал партнеров без зазрения совести, других заманивал к себе в фирму, суля в перспективе золотые горы. Спустя неполные полгода на него работали уже пятеро брокеров, а еще через год, поразмыслив, Катунский открывает собственную товарную биржу, теперь уже не столько спекулируя на рынке, сколько имея проценты от сделок.

Конкуренты его ненавидели за везучесть, но ничего не могли поделать. С законом Катунский трений не имел, а от криминальных наездов на первых порах откупался. Эти регулярные откупные и навели его однажды на мысль обзавестись собственной охраной. Но не теми законопослушными мальчиками, которые пугалом маячат в серой униформе, а такими парнями, что без лишних рассуждений сумели бы исполнить любое его поручение, каким бы оно не было. Бизнес расширялся, но не всегда теми темпами, какими ему хотелось. Попадались людишки, через которых следовало переступить, а то и раздавить, как червя…

Знающие люди порекомендовали ему Пешкина, как специалиста в таких делах. Недавно освободившийся из мест не столь отдаленных и болтающийся без определенных занятий Пешка согласился на встречу. Посидев вечерком в ресторане Катунского, он быстро смекнул, что такие шансы дважды не выпадают…

За основу будущей бригады бралась итальянская Коза-Ностра. Пешкин лично подбирал людей, проверял в деле, сколачивая из них костяк организации. Костяк этот стал первым боевым звеном, от которого пошли последующие; нечто вроде картофельного клубня, закопанного весной в землю, который к осени превращается в целый куст. Вся бригада представляла собой многочисленные тройки, стоящие в четком иерархическом подчинении у Пешкина. Его знали немногие, лишь старшие троек и то по телефону; он же, собрав специальную картотеку, знал все и о каждом своем человеке.

* * *

— Заговорит Холмов или нет, для нас значения не имеет, — сухо заметил Пешкин. — И вы, Лев Никодимович, это не хуже меня понимаете.

— Понимаете… — пробурчал господин депутат, уже смягчаясь. — На Петровке тоже понятливые сидят. Из-за твоих просчетов я бизнесом рискую.

* * *

За прошедшее десятилетие Катунский прочно встал на ноги. Его корпорация «Неон» выросла до внушительных размеров, и не было в столичном бизнесе места, где бы Лев Никодимович не имел своего интереса. Он владел акциями крупного гостиничного комплекса, играл на фондовой бирже, имел в собственности супермаркет в центре столицы, автосалон, целую сеть заправок, охранные предприятия, туристическое агентство и даже казино. И это лишь то, что на поверхности. Правоохранители наверняка знали и о его теневых делишках — Москва слухами полнилась, — но кроме слухов пришить ему было нечего. В глазах Фемиды бизнесмен Катунский был чист, как слеза младенца. Подстраховываясь еще больше, он без особых затруднений занял депутатское кресло в городской думе, получив и вовсе неограниченные возможности…

Когда неделю назад Пешкин выложил ему историю студента, проигравшегося в пух и прах в казино, господин депутат даже поднял помощника на смех. Он деловой человек, а не сумасшедший, чтобы принять за чистую воду легенду о пиратских кладах. Пешкин уговорил его выслушать до конца и попросил просмотреть отснятую видеокассету.

Садясь к телевизору, Катунский был уверен, что теряет время даром, но уже после нескольких минут просмотра отставил прочь банку с пивом, от которой только что отхлебывал, превращаясь весь во внимание.

На экране рыдал, ползая на коленях перед объективом видеокамеры семнадцатилетний сопляк. Правый глаз его был подбит и заплывал синяком, парнишка трясся, затравленно косился на могучего верзилу, поигрывавшего пистолетом. Голос за кадром, незнакомый Катунскому, не спеша задавал вопросы.

— Так где он живет?

— На Чехова, 26.

— Расскажи, что это за папка.

— В ней… — всхлипывал представитель поколения, выбравшего «пепси», — в ней документы…

То и дело сбиваясь, он нес околесицу насчет одногруппницы по университету, что живет вместе с дедом-коллекционером, о том, что ей нужна срочная операция и деньги на нее, которые взять, как водится, негде. Старик ради здоровья внучки готов продать свои картины, но картины те так себе, а вот папка, которую старик не любит показывать, та…

В завершении рассказа он поклялся, что ни капли не врет и предложил съездить к нему на квартиру, где есть тому доказательства.

— И ты во все это веришь? — отключив видео, спросил он тогда Пешку.

Тот пожимал плечами.

— Мое дело доложить.

Как человек здравомыслящий, Катунский решил до конца отработать информацию и отправил с пацаном к коллекционеру своего человека, когда-то учившегося на историческом. Сыграв роль посредника, тот полистал бумаги и, по возвращению, с горящими глазами сообщил Катунскому, что в этот что-то есть. Затем последовала команда Пешкину, и господин депутат уже считал часы, ожидая когда бесценные документы лягут ему в руки. Но…

* * *

— Разгоню я вас, к чертовой матери, — уже совсем беззлобно пообещал Лев Никодимович, наполнил бокал новой порцией вина и, смешно подергивая носом, выпил. Сальное лицо его набрякло краской, вино расслабляло.

— Все приходится делать самому. А по твоей вине мне приходится идти на непредвиденные расходы. Но имей в виду, — он наставил пухлый, как сарделька, указательный палец на помощника. — Эти расходы я вычту с тебя. Уяснил?

Пешкин погонял на скулах желваки в знак своего неудовольствия, но перечить не посмел.

— Ладно, хватит сыр-бор разводить. Парни здесь?

— За дверью, — с готовностью ответил помощник. — Позвать?

— Валяй! — разрешил господин Катунский, подбирая со стола брошенный кий. Перевесившись через край, он примерился и метким ударом послал шар в лузу.

Повернувшись к нему спиной, помощник распахнул створки.

— Входите.

Касаясь друг друга плечами, в бильярдную вошли двое парней.

Первого, с тонкими чертами лица, присущими потомственному интеллигенту, звали Максимом Глотовым. Для интеллигента он был довольно неплохо сложен, костюм безукоризненно сидел на его литой фигуре. В свободное от учебы время Глотов подрабатывал менеджером в турагентстве «Неон», заканчивал МГИМО с перспективой красного диплома, владел английским и, что очень важно для намеченного мероприятия, испанским языком, неплохо разбирался в странах Карибского бассейна.

Максиму была уготовлена роль мозгового центра; что касается прочего, в напарники Катунский ему определил Михаила Колесникова — специалиста по восточным единоборствам, имеющего какой-то крутой дан, в чем депутат не очень разбирался. Михаил, как и Глотов, работал на него, но вовсе не вышибалой, как можно было бы подумать, оценив рельефную мускулатуру спортсмена. Парень грамотно разбирался в компьютерных программах, которые иногда писал сам, слыл докой в «шпионской» технике, в подслушивающих и подсматривающих жучках, микровидеокамерах, закамуфлированных под что угодно, заколках для галстуков с секретом, и в прочей конспиративной атрибутике, продаваемой в салонах Катунского.

Именно Максиму, под видом рабочего, удалось внедрить «жучки» в подвал, где размещается географическое общество, и именно с его помощью теперь депутат Катунский располагал достоверными сведениями, кто из ученых летит на Кубу, когда и каким рейсом.

Лев Никодимович разложил на зеленом сукне фотографии Морозова, Васильева, Ирины Богдановой и Борисова, паспорта с открытыми визами и билеты.

— Полетите с ними одним рейсом. Глаз не спускать ни на минуту. Многого от вас не требуется, но я должен знать о каждом сделанном ими шаге. Хоть на пляж пошли, хоть в сортир. Все инструкции получите дополнительно по телефону. Без моих указаний никаких действий не предпринимать, держаться в тени. Вы — мои глаза, а что и как делать, решаю непосредственно я. Уяснили?

— Сделаем, Лев Никодимович, — ответил Колесников, удивленный внезапно свалившимся заданием. Отправляясь на аудиенцию к Самому, он ломал голову, зачем ему потребовался, но и в мыслях предположить не мог такую удачу.

Но это было еще не все. Оставив гостей в бильярдной, депутат ненадолго отлучился в соседнюю комнату. Вернувшись, отдал Максиму пачку долларовых банкнот и две туристические путевки.

— Устроитесь в Гаване. Не пятизвездочный отель, конечно, но с удобствами. Здесь ровно десять тысяч баксов. Если не сорить и не тратиться на девок, хватит по за глаза. Что еще нужно?.. Это главным образом относится к тебе, Михаил.

Колесников призадумался, посмотрел на босса.

— Если не возражаете, я к вечеру предоставлю список.

— Главное, ничего не забудь! — растянул губы в улыбке Катунский, приобнял обоих парней, выпроваживая в холл. — Надеюсь, хоть вы меня не подведете.

Притворив за гостями дверь, он вернулся к бильярдному столу, постоял в задумчивости, зациклившись на матово поблескивавшем шаре с цифрой 13. В голове его крутилась лишь одна не дающая покоя мысль: «Только бы все получилось». Тогда, по самым скромным подсчетам его состояние увеличится раза в четыре. А если брать по полной программе?..

Стряхнув с себя наваждение, он нагнулся и пушечным ударом отправил шар в сетку.

5

То, что выбить отпуск будет непросто, Васильев знал наверняка. Еще утром, собираясь на работу, он со скепсисом заявил жмурящейся спросонья Ире:

— Меньжуйская меня с потрохами съест. Сожрет и не поморщится. Зверь, а не баба!

— Ну, Вова… — потягиваясь на сбитой простыне, промурлыкала девушка. — Ты же у меня умный. Подмылься… Схитри, у тебя же есть подход к женщинам.

— Ты хочешь, чтобы я стал подхалимом?

— Нет, лучше будь дипломатом.

— Вот этим дипломатом, — застегивая ремень, проворчал Васильев и покосился на кейс, лежавший на стуле, — она меня и огреет. Причем по самому больному месту, — он прошелся ладонью по волосам, проверяя прическу.

Она рассмеялась, потянулась к нему, прикрывая простынкой обнаженное тело.

— У тебя все получится. Зато представь, дней через десять вместо пыльной Москвы мы будем в райском уголке нежиться на песчаном пляже. Тропики, солнце, чайки, парусник в дымке, пальмы.

— Представляю. Баунти. — Покорно вздохнул Васильев, заключая ее в свои объятия. — Только для начала мне придется пройти семь кругов ада.

Ванессу Яновну Меньжуйскую, директрису университета, побаивались многие, и преподаватель кафедры общественных наук Васильев не был исключением. Она относилась к тому типу русских женщин, что «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», была высока ростом и по-мужицки широка в плечах, сродни тем путевым дамам, что сутками что-то долбят ломами на железнодорожных путях, имела голос низкий и густой, и непререкаемый тон. О чем-то спорить с ней было делом сложным и в девяноста случаях из ста бесполезным. Ванесса Яновна молча выслушивала доводы, а затем со всей прямотой высказывала свое мнение, причем если это происходило на общем собрании в актовом зале, техник старался незаметно отключить микрофон, чтобы не оглушать собравшихся пропущенным через мощные усилители и без того не слабым голосом; если же дело происходило в ее директорском кабинете, оппонент начинал забывать, зачем явился, и у него возникало непреодолимое желание провалиться сквозь землю или покинуть как можно быстрее помещение.

Предстоящий разговор Васильев мысленно проигрывал в голове по дороге в университет. Как не крути, без скандала дело не обойдется. Слыханное ли дело — отпуск в августе, когда на носу вступительные экзамены…

Прежде чем постучать в кабинет, он унял гулко заколотившееся сердце, заранее достал из кейса распечатанное на принтере заявление и, услышав из-за дверь начальственное: «Входите», с внутренней дрожью переступил порог.

Меньжуйская разбиралась с бумагами. Оторвавшись от важного занятия, она уперла на него внимательный взгляд из-под очков.

— Слушаю вас, Владимир Петрович.

— Вот… — промямлил Васильев и, отчего-то краснея, протянул директрисе заявление.

Она взять его не спешила. Васильев чувствовал себя совершенно идиотски, и листок к протянутой руке начал предательски подрагивать.

— Что это?

— Заявление… на отпуск…

В глазах ее читалось искреннее недоумение. У Васильева вдруг вспотели ладони, как у провинившегося школьника на педсовете.

— Я вас не понимаю, Владимир Петрович, — строго поджав накрашенные губы, сказала она. — Не далее как в июне я предлагала вам отдохнуть, но вы категорически отказались.

— Обстоятельства… — вымученно улыбнулся он.

— Что это за обстоятельства такие? Не мне вам напоминать, когда начинаются экзамены. Осталось ведь меньше недели. А ваш предмет один из основных.

— Ванесса Яновна, я работаю у вас уже четыре года, и всегда шел коллективу навстречу. В отпуск уходил, когда требовалось не мне, а университету. Я ни разу не был на больничном, у меня нет прогулов…

— Еще бы не хватало!.. — повысила голос Меньжуйская.

— Теперь у меня наметились изменения в личной жизни, и отпуск мне необходим именно сейчас, а не раньше и не позже!

— Жениться, никак, собрались? — потеплела она.

— Да вроде…

— Поздравляю, — одобрила директриса, и тут же загасила его вспыхнувшую было надежду. — Но помочь ничем не могу. Только после экзаменов. Ведь вас даже заменить некому.

— Как некому?! — едва не вскричал он. — А Желябовская?.. — имея в виду заведующую кафедрой.

— Вы же знаете ее положение. Одна воспитывает внука, у ребенка что-то с пищеварением, и она увезла его на курорт в Минеральные воды.

— Ей вы, значит, пошли на встречу!

— Вот что, Владимир Петрович. Давайте прекратим бессмысленную перепалку. Идите работать!

Он стоял, абсолютно раздавленный, зная, что если выйдет сейчас из кабинета, вторично на конфронтацию с Меньжуйской может не хватить духа. Надо было принимать решение. Или сейчас, или никогда.

— Тогда, — траурно зазвеневшим голосом пообещал он, — я положу вам на стол другое заявление. По собственному желанию!

Теперь она смотрела на него пристально, изучающе, точно видела его в первый раз.

— Это же мальчишество, — сказала после недолгого молчания, но совсем не тем разгромным тоном, на который Васильев внутренне настраивался. — Нельзя так ставить вопросы: делайте, как мне надо, а не то я уйду. Вы присядьте, Володя.

— Ванесса Яновна, я все понимаю! — затряс он головой. — Я понимаю, что люди по отпускам, что через неделю вступительные экзамены, в том числе и по истории, и что их нужно кому-то принимать. Но войдите в мое положение. Я лето провел в этих четырех стенах, вел подготовительные курсы. А сейчас мне действительно нужен месяц, пусть даже за свой счет. Это не каприз и не прихоть! Мне действительно необходимо…

— Найдете замену, я не возражаю, — поставила точку Меньжуйская. — Приведите мне достойного историка на время своего отсутствия, и я подпишу заявление.

* * *

Задав абитуриентам задание, Васильев достал из кейса записную книжку. Полистав ее, задумался: виданное ли дело, найти себе замену на целый месяц? Не на заводе ведь, где на время отлучки запившего токаря Пети к станку могут поставить токаря Васю. Знания — не выточенная деталь, здесь брак неуместен. Из тех однокашников его, с кем он продолжал поддерживать отношения, по преподавательской линии пошел лишь Николай Грибов. Остальные давно сменили нищую науку на торговые развалы и ряды. Вспомнив о Грибове, он порылся в книжке и отыскал его рабочий телефон. Теперь вся надежда была только на везение.

После долгих гудков на том конце сняли трубку.

— Да.

— Добрый день. Могу я услышать Николая Романовича? — вполголоса, чтобы не отвлекать от работы учащихся, попросил Васильев.

— Нет, — ответили ему. — Он здесь больше не работает.

«Промах», — с досадой подумал он. — Что же, в запасе последняя попытка».

Он набрал домашний номер Грибова, опять пришлось ждать. Текли томительные секунды, и Васильев с отчаянием подумал, что ничего из их затеи не выйдет, а он не будет эгоистом и отпустит Иру вместе Морозовым и Компанией, а он как проторчал все лето в душной аудитории, так и будет дальше торчать, как вдруг течение его мыслей оборвал треск мембраны.

— Алло! — чуть не крикнул он в трубку. — Это квартира Грибовых?

— Квартира… Кого вам надо?

— Мне нужен Николай. Николая позовите.

Васильев был уверен, что разговаривает с дядей Сашей, отцом однокашника, таким скрипучим и даже старческим показался ему голос.

— Я слушаю.

— Колька, ты? — обрадовался Васильев. — Не узнаешь? Сто лет жить буду. Вовка это, Вовка Васильев.

— А?.. — бесцветно отреагировал Грибов.

— Ты чего такой квелый? Болеешь, что ли?

— Болею, — подтвердили ему также безжизненно.

— Что-то серьезное?.. Нет?.. А как твои? Как дядя Саша, Маринка?..

Ответа Васильев не расслышал.

— Ты мне позарез нужен, Колян! Я заеду к тебе после занятий. Не против?

— Давай…

И трубка запикала.

После разговора на душе Васильева остался неприятный осадок. Не больно-то обрадовался Колька его нежданному звонку. А ведь когда-то были заядлыми друзьями, вместе мотались в стройотряд, дрались с деревенскими на дискотеках, знакомились с девчонками. Он даже был у Грибова свидетелем на свадьбе и хорошо знал его жену Марину. После института они виделись нечасто: у Кольки своя семья, Васильев не видел вокруг себя ничего, кроме науки. Перезванивались иногда, все больше по праздникам, да и то, когда в последний раз, он и сам не помнил. Разошлись, значит, путидорожки? Или Колька просто не в духе? А может поругался с Маринкой, или вправду заболел?

Занятия тянулись как никогда долго. Как не ждал Васильев звонка, как не поглядывал на часы, задребезжал неожиданно. Буквально вытолкав в коридор будущих студентов, не отвечая на их сыпавшиеся расспросы, ничего никогда себе не позволял, Васильев запер аудиторию и едва ли не бегом спустился на стоянку.

На Звездный проспект он доехал минут за сорок, потеряв время в дорожной пробке. Колькин двор совсем не изменился, разве что новеньких иномарок куда больше стояло у подъездов, чем года четыре назад, да на месте сгнившей беседки, возле черемуховых кустов, где они собирались компанией и пели под переборы гитары, а с верхних этажей возмущенно орали жильцы, теперь стояла коммерческая палатка, вблизи ее сидели на скамейке, поправляясь пивом, местные алкаши.

Подъезд, как и прежде, был исчеркан наскальными надписями, кнопка звонка, которую, поднявшись на третий этаж, жал Васильев, была оплавлена хулиганистыми тинэйджерами.

В полутьме коридора он не сразу признал в небритом, всклоченном мужике, небрежно запахнутом в халат, от которого несло стойким перегаром, приятеля.

— Проходи, — простужено прохрипел Грибов, запирая дверь на цепочку.

В квартире было неухожено, обувь, которую аккуратист Колька всегда убирал в шкаф, беспризорно валялась посреди коридора.

— Ты один? — разувшись, спросил Васильев.

— А с кем мне быть? — поскреб Грибов ногтями щетину. — Пошли в зал.

В гостиной царил беспорядок. Диван стоял неприбранным, с ворохом несвежего постельного белья, на столике с перемотанным изолентой телефоном валялись окурки, пепельница была доверху забита бычками. Гостиная давно не проветривалась, воздух был затхл и прокурен.

Грибов отдернул занавеску и открыл форточку.

— А где твои? — убрав с кресла грязный носок, поинтересовался Васильев. — Где дядя Саша?

— Отец девять месяцев как умер… Так вот.

Колька замолк, отвернулся к окну.

«Он сильно сдал, — с жалостью подумал Васильев. — Шибанула жизнь крепко, а устоять не смог».

От прежнего Кольки, которого он знал, остались разве что только глаза, да и те покрылись красными кровяными прожилками. Одутловатое от пьянства лицо заросло колючей неопрятной щетиной, распухшие губы, невнятная речь. Васильев уже понимал, что пришел сюда зря.

— Ты разведен? — спросил он сам не зная зачем.

— Ушла от меня Маринка. Как папа умер, я запил. Ты помнишь, я всегда был равнодушен к водке, а тут… как сорвался. В институте сначала молчали, потом песочить пробовали. Ректор к себе вызвал, предупредил, что еще приду под мухой, выгонит к чертовой матери. Только мне по барабану было. Сказал, все что о нем думал, и в тот же день выпнули на улицу.

Взяв с подоконника пачку «Примы», он желтыми, трясущимися пальцами полез за сигаретой, но внутри, кроме крошек табака, ничего не оказалось. Тогда он вытряхнул пепельницу прямо на столик, выбрал из зловонной кучи пепла приличный чинарик, и закурил, морщась от лезущего в гноящиеся глаза едкого дыма.

— Да я сам во всем виноват!.. Ты не подумай, я на судьбу не жалуюсь… Сам заслужил. С работы когда поперли, мне нет, чтоб за голову взяться, а я в запой. Маринка ко мне и так, и эдак: «Брось пить, все еще может наладиться». Да куда там? — он в сердцах махнул рукой. — Видишь, каким стал Колян? Алкаш, пропойца, да? Ну, чего ты молчишь, Вовка? Скажи, не стесняйся, я ко всему привык, стерплю.

— Ты где-нибудь работаешь?

— Чего? — поперхнулся дымом Грибов и раскашлялся. Кашлял он долго, надрывно, схватившись за сотрясающуюся худую грудь. — Ага, пашу… Вон, на рынке ящики чуркам таскаю. Неслабая карьера для историка, как считаешь?

— А ты не пробовал…

— Да кому я нужен?! Пришел раз в службу занятости, клерк на меня так глянул, что все желание спрашивать отбил.

— И ты решил все, сдаюсь, лапки кверху?! Опустился на дно? Конченный я или нет? — передразнил его Васильев. — Если ты сам на себя плюнул, чего от людей хочешь?

Грибов смолчал, отсел на диван, слепо глядя на покрытый слоем пыли телевизор.

— Я с тобой разглагольствовать на тему пить или не пить не собираюсь. Ты не мальчик, а взрослый мужик, соображаешь сам. Возьмешься за ум, останешься на плаву, а нет, дойдешь до помойки. Ты вспомни, каким ты был, Колька, вспомни!

Сорвавшись с кресла, Васильев открыл стеклянные дверки серванта, когда-то заставленного хрусталем и чайными сервизами, где теперь одиноко пылилась прислоненная к чашке, Колькина юношеская фотография. Он помнил даже тот день, когда был сделан снимок, первого сентября восемьдесят седьмого года. Это был первый день их знакомства, теплый, совсем не осенний, искрящийся от солнца, переполнявших чувств и надежды денек. Грибов с папкой под мышкой стоял у колонн института и целеустремленно смотрел куда-то мимо камеры, и лицо его, не в пример теперешнему, было по настоящему одухотворенно и счастливо.

— Смотри! — он сунул фотографию Кольки.

Грибов скрежетнул зубами, глаза его влажно заблестели.

— Эх! — с придыханием выдохнул он, отстраняясь от карточки, и прибавил со злостью обреченного. — Водки бы…

— Дурак, — только и сказал Васильев, кладя фото на диван. — Я сейчас уйду, но ты, ты запомни — каждый сам кует свое счастье!

Он направился к входной двери. Грибов высунулся из зала и угрюмо бросил вдогонку:

— Ты зачем приходил?

— Работу хотел тебе предложить. Ненадолго, на месяц, правда, да чего теперь…

— Погоди… Что за работа, я… я на любую согласен.

— Не знаю, — сказал Васильев, с сомнением глядя на него. — Получится ли? Думал, ты на время отпуска подменишь меня, а там глядишь и…

— Преподавать?! — округлил глаза Грибов. — Если историю, так я могу… ты же знаешь…

— Сможешь? Памятьто не до конца еще пропил? Ну-ка, вопрос тебе на засыпку: в каком году возник «Союз спасения» и кто его возглавил?

— Да я что, совсем?..

Грибов встряхнулся, в глаза его сверкнули живые искры.

— В 1816 году. А возглавил полковник Генерального штаба Александр Муравьев.

— Кое-что помнишь, — хмыкнул Васильев. — А скажи мне, когда…

— Не надо!.. Я пью, но с памятью у меня нормально.

— Допустим, — Васильев прошел мимо него и, распахнув без спроса дверки, заглянул в платяной шкаф. — Вещички приличные есть? Не в рабочей же робе покажешься абитуриентам?

— Все есть! Вот…

Николай метнулся в смежную комнату, загремел шкафом и выбежал в коридор, таща вешалку с закрытым полиэтиленовым мешком костюмом.

— Я после ухода из института его ни разу не надевал.

Васильев еще раз оглядел с головы до ног его, в задумчивости почесал висок.

— Ну, что ж… Помыться, побриться, прическу уложить, и будет ничего. Только спиртного ни-ни! Вообще о нем забудь! Приводи себя в порядок, я на той неделе за тобой заеду. И имей в виду, на мою мадам Маньжуйскую ты должен произвести самое благоприятное впечатление. Усек?

— Усек, — с поспешностью кивнул Грибов и, широко улыбнувшись, протянул ему на прощанье руку.

6

— Присядем на дорожку? — предложила Ирина, выкатив в прихожую раздутую сумку на колесиках.

Васильев, зашнуровав туфли, разогнул спину и сверился с часами.

— А не опоздаем в аэропорт?

— Все равно такси еще не подъехало.

Он не стал спорить по пустякам, опустился на баул, выждал несколько ритуальных секунд.

— Все! — решительно заявил он, поторапливая девушку. — Спускаемся во двор.

Он едва оторвал сумку от пола и выволок на площадку, к лифту. И чем она только ее набила? Кирпичами, что ли?

Желтая, с шашечками на кузове, «Волга» подкатила к подъезду в тот момент, когда Васильев, стараясь не сломать ненадежные ролики, перекатывал огромный баул через порожек.

— Слава богу! — с видимым трудом засунув его в хищно распахнутый багажник, он развез по лбу выступившие от усердия капельки пота. — В Шереметьево, — сказал водителю, усаживаясь на переднее сиденье.

— Набрось ремень, — пробурчал тот и с хмурой миной врубил передачу…

В аэропорт они добрались незадолго до начала регистрации. Возле стойки, обставившись чемоданами, ждали Борисов и Морозов. Саныч выглядел как заправский турист. Он был одет в безрукавку болотного цвета и в великоватые шорты, которые смотрелись потешно при его худых волосатых ногах. Дополнял картину висевший на шее фотоаппарат. На Борисове, чему Владимир ни сколько не удивился, были неизменные затертые джинсы, с которыми он не расставался, наверное, последние лет пять, и полосатая футболка.

— Опаздываете, молодежь? — встрепенулся, завидев его, Саныч. — Времечко-то поджимает.

— Да вы что, Виктор Александрович?! — усомнилась Ирина. — Больше ж часа еще до вылета.

— Ах, детка. Вы забываете про некоторые формальности: таможня, досмотр…

От барной стойки за ними внимательно наблюдали. Максим, отпив пенящееся пиво из хрустальной литровой кружки, бросил взгляд через плечо, потом негромко сказал приятелю.

— Видишь наших клиентов?

Колесников неопределенно угукнул, глотком допивая остатки пива. Передав пустую кружку бармену, слез с вращающегося сиденья.

— Что, уже идем? — заторопился Максим, давясь янтарным напитком.

— Чуть позже. Ты побудь здесь, а я сейчас…

У стойки, где на электронном табло беспорядочно замельтешили буквы, слагаясь в сообщение: «Рейс 1654 Москва — Гавана», образовывалась очередь…

Получив назад билет с проставленной отметкой, Васильев воздвиг на весы баул, подсчитывая в уме, в какую копейку ему обойдется излишний вес. Скользнув взглядом по стрелке, служащая ничего не сказала, и транспортир повез багаж в досмотровое отделение.

Процедуру заполнения таможенных деклараций прошли без сучка. Таможенник, просмотрев предоставленный Ириной заполненный бланк, задал дежурные вопросы насчет оружия и наркотиков. Ирина мило улыбнулась и заверила, что с ее стороны никаких нарушений нет. Но за спиной таможенника нарисовался человек в гражданском, что-то негромко сказал ему, с подозрением вперившись в сумку.

— Какие-то проблемы? — она почувствовала легкое волнение.

— Ничего особенного. Обычная процедура. Будьте добры, пройдемте в досмотровую комнату.

— А в чем собственно дело?! — возмутился за ее спиной Васильев. — Это наши личные вещи…

— Ничего особенного, — ласково повторился таможенник. — Небольшая формальность.

Сняв безразмерную сумку с ленты, Владимир потащил ее в открывшуюся дверь. Посреди комнаты стоял большой стол; внимая настойчивой просьбе таможенника, он взвалил баул на него.

— Откройте, пожалуйста, — подчеркнуто вежливо попросил таможенник.

С визгом разъехалась молния, Васильев выкладывал на стол свертки, не беря в толк, к чему к ним придрались? У стола появился гражданский, что намекнул служивому тщательнее досмотреть пассажирку, повертел в руках прозрачный пластиковый бокс от фотоаппарата.

— А это что такое?

— Устройство для подводных съемок, — дал пояснение Васильев, которому происходящее нравилось все меньше и меньше.

Гражданский кивнул с видом знатока, отложил футляр в сторону, вытащил из сумки черный полиэтиленовый пакет:

— А что здесь?

— Мой купальный костюм, — язвительно поджала губы Ирина. — Развернуть?

Сумку пришлось разобрать до самого дна. Таможенник, перерыв вещи, не нашел ничего запрещенного, по щекам его поползли пунцовые пятна.

— Приношу свои извинения, — через силу выдавил он (гражданский к тому времени уже смылся), отходя от заваленного барахлом стола. — Можете складывать.

— Спасибо, что разрешили!.. — не удержалась от подначки Ирина.

После унизительного обыска их пропустили вне очереди. Уже в отстойнике, где ребят дожидались не на шутку встревоженные коллеги, Владимир дал волю чувствам.

— Черт знает что! — выпалил он, упав на пластмассовое сиденье. — Обыскивали как жуликов, в самом деле… Да какое право…

— Таможня, — посочувствовал Борисов, сажая на переносицу солнцезащитные очки. — И ничего не попишешь.

… Максим, сидевший на краю ряда, толкнул Колесникова.

— А этих-то, слышь, тормознули… Интересно, чем они не понравились?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответил тот, листая модный журнальчик с обнаженными дивами.

Спустя несколько минут ожидания, к стеклянным дверям отстойника подрулил автобус, гостеприимно раздвигая двери. Забрав вещи, пассажиры с гамом переместились в его салон.

Приветливая стюардесса у трапа, выборочно просматривая билеты, пропустила народ на борт. Зашумели турбины, тягач взял на сцепку переднее шасси и потащил Ил — 86 на взлетную полосу.

Загорелась надпись на английском, предписывая пассажирам не покидать своих мест и пристегнуться ремнями. Шум набирающих обороты моторов заложил уши. Неведомая сила вдавила людей в мягкие кресла, самолет начал долго разбегаться, и когда уже казалось, что он никогда не оторвется от полосы, тяжело взмыл в небо.

Сидя у овала иллюминатора, Васильев скосил взгляд под крыло, где раскинулась на всем видимом пространстве Москва, и где блеснули золотым великолепием купола храма Христа-Спасителя; самолет лег на крутой вираж, вздымаясь к облакам.

Не успело погаснуть световое табло, в проходе появилась бортпроводница с сервировочным столиком, заставленным всякой всячиной. Борисов подозвал ее к себе, купил плитку шоколада и бутылку шампанского. По щедроте душевной, стюардесса выделила четыре разовых стаканчика.

Содрав золотинку, Борисов открутил проволочную оплетку и, придерживая пробку большим пальцем, стал понемногу ее сдвигать. Соседка его отклонилась, не желая попасть под фонтан брызнувшего через горлышко теплого шампанского. Гусарского салюта Борисов, знавший толк в застольных делах, не допустил. Разлив вспенивающееся шапкой вино по стаканчикам, передал Васильевым и Санычу.

— Ну, друзья! — пафосом сказал он, поднимая тост. — Выпьем за успех нашего безнадежного дела!

* * *

На шестом часу полета большинство пассажиров уже впало в дремоту. Откинув поудобнее спинку кресла и накрыв лицо газетой, булькал горлом Саныч. Дремал Борисов, на плече его пристроила кудрявую головку спавшая соседка.

Отвернувшись от иллюминатора, за которыми бесформенно громоздились ватные облака и сверкало до рези в глазах лучистое солнце, Васильев в который раз перебирал содержимое папки.

Вслух он свои сомнения не высказывал, но, положа руку на сердце, не верил в успех предстоящего мероприятия, настолько фантастичным оно ему виделось. Скрупулезно собранные и подшитые в папку бумаги лишь теоретически доказывали существование пиратских сокровищ. Научной стороны вопроса он не хотел и касаться, потому как таковой здесь и не пахло. У них нет ни единого шанса, и не нужно себя обманывать. Почему же он согласился на уговоры Ирины и сидит сейчас в мягком кресле парящего на высоте десятка тысяч метров аэробуса, а не в душной аудитории, где ломают головы над билетами вчерашние школьники? А вы бы отказались провести отпуск в райском уголке земли, как недавно заметила Васильеву Ира, а не на дачных грядках в борьбе за урожай, где единственный доступный водоем — совхозное озеро с мутной вонючей водой и плавающими утиными перышками, и плюс ко всему за казенный счет?..

Вспомнив лицо Маньжуйской, когда в ее кабинет он буквально втолкнул перетрухнувшего Кольку, он улыбнулся. И хотя выбритый, благоухающий одеколоном он уже разительно отличался от того Грибова, каким увидел его неделю назад Васильев, неуверенность так и сквозила в нем. Прежде чем подписать заявление, Ванесса лично проэкзаменовала его. Сняв с полки учебники, она в течении минут сорока гоняла его по всем разделам. Васильев, ожидая в приемной, сидел как на иголках, волнуясь за Грибова. Напрасно, как оказалось. Из кабинета Николай вышел просветленный, словно только что сдал самый главный в жизни экзамен…

Шумно вздохнув, он убрал папку за прорезиненную сетку кресла.

— Ты плохо переносишь полет? — коснулась его Ирина.

Он пожал плечами: самолет иногда проваливался в воздушные ямы, ощущение не из самых приятных. К тому же, насмотревшись в «Новостях» о столь частых авиационных катастрофах, он ловил себя на мысли, что прислушивается к мерному гулу работающих за бортом турбин: не изменился ли звук, все ли в порядке.

— Возьми конфету, помогает.

Он с благодарностью взял округлую подушечку леденца, пососал.

— Ничего, — распробовав, чмокнул ее в щеку, — кисленькая…

— Мне даже не верится, что еще несколько часов, и мы окажемся на самом краю света. Багамские острова… Туда ведь разве что новые русские ездят, а мы, с нашими-то доходами… считай бесплатно.

— Иди сюда, — он привлек девушку рукой, и та доверчиво положила голову на его колени.

— Я, наверное, немножко вздремну. Ничего? Тебе не тяжело, милый?

— Что ты?!

… Он так и сидел, боясь пошевелиться и нарушить ее сон. И лишь изредка посматривал в разрисованное морозным узором стекло иллюминатора, за которым все также величественно плыли девственно белые облака.

* * *

Максим спал, скрючившись и прислонившись к холодящей панели борта. Сидевший позади Колесников вызвал звонком стюардессу и попросил подключить к электропитанию новенький ноутбук.

Монитор на откидной крышке небольшого чемоданчика засветился. Ловко щелкая клавишами, он отыскал нужную программу.

«Куба» — расползлись аршинные буквы во весь экран.

Это была чудная программка, созданная умельцами специально для туристических агентств. В меню, на русском языке, заложена вся необходимая информация: от того, где взять на прокат машину, до полезных советов, которыми желательно не пренебрегать в чужой стране.

Колесников выбрал карту Гаваны и щелкнул клавишей. Подробная схема, спустя секунды, заполнила экран. Просмотрев ее, он набрал следующий запрос: «международный аэропорт», и предыдущее изображение затмило новое. Сбоку высветился столбец, выбрав опцию в котором, он наткнулся на «живую» картинку.

Картинка сменяла картинку, он во всех ракурсах видел терминал, прилегающую к нему парковочную площадку, заставленную такси, летнее кафе под пальмами, выезд в город…

Время пролетело незаметно. Он даже не понял, отчего вдруг изменился монотонный гул двигателей, и отчего лайнер накренился носом. Завозился, просыпаясь, Максим, поднял спинку, давая возможность вытянуть порядком затекшие ноги.

Зажглось предупреждающее табло, и бортпроводница на английском, который Колесников худо-бедно понимал, известила, что самолет заходит на посадку в национальный аэропорт города Гаваны, температура за бортом плюс тридцать пять градусов по Цельсию…

Он прилип к иллюминатору. Ил-86 стремительно проваливался сквозь кисею облаков. Облака расползались, подобно утреннему туману, и в салоне поднялся оживленный гомон. С высоты птичьего полета открывался захватывающий дух вид на морской залив, где носились, разрезая волны, прогулочные катера, на белеющие прибрежные отмели, на зеленую черту побережья и городские кварталы с высотными деловыми зданиями.

Лайнер вздрогнул, выпуская шасси. Снижаясь все ниже, он оставил позади усыпанные фигурками отдыхающих песчаные пляжи и мелководье, всё сменило выжженное зноем до желтизны приближающееся поле. Мелькнул полосатый радар, раздувающийся кишкой колпак на высоченной мачте, и легкий удар колес о бетонную полосу возвестил о том, что самолет благополучно совершил посадку.

7

В аэропорту было невыносимо душно, воздух был настолько спертым, что у непривычного человека пот катил градом, а бесшумно вращающиеся под потолком лопасти вентиляторов не приносили желаемой прохлады.

Таможенный контроль, не в пример московскому, проходил много быстрее. Смуглый сотрудник в серой безрукавке с погончиками смотрел лишь паспорта.

— Добро пожаловать на остров Свободы! — говорил он всякому, возвращая документы.

Пройдя необходимую процедуру, российская делегация очутилась в общем зале, и к ним тут же подбежал худощавый кубинец, бойко затараторил, предлагая такси.

Борисов, подбирая слова, довольно сносно объяснился, что в услугах частного извозчика они не нуждаются, кубинец скис и побежал дальше, к выходящим из таможенного бокса иностранцам.

Возле выхода, сдерживаемые металлическим турникетом, теснились встречающие. Увидев в руках одного из них поднятый плакатик с надписью: «Господин Морозов из Москва», Саныч поднял чемодан и направился к нему.

— Моя фамилия Морозов, — на английском диалекте представился он невысокому, темноволосому, плотного сложения мужчине лет около сорока. — Вы господин Мартинес?

— О, нет, — ответил тот, с поклоном пожимая ладонь гостя. — Я его заместитель Энрике Броуди. Товарищ Мартинес сейчас занят, улаживает вопросы по завтрашним торжествам. А мне велено препроводить вас в гостиницу. По пути расскажу о планах на вечер…

Он махнул рукой, к делегации поспешил грузчик с громоздкой тележкой.

— Идемте, господа, — сделал жест к выходу Броуди. — Надеюсь, перелет вас не слишком утомил?

Красное, совсем не такое как в России, солнце огромным диском зависло над пальмами, склоняясь к закату. Васильев никогда прежде не видел его таким, и такого необычного, по южному оранжевого оттенка, каким оно, на закате, окрашивало в розовые пастельные акварели прозрачное до синевы небо и едва видимый глазу перистый пух облаков.

Завороженный этим зрелищем, он налетел на коллег возле белого лимузина. Броуди, широко улыбнувшись, распахнул перед ними дверцу…

* * *

— Упустили! — всплеснул руками Максим, выбежав следом из терминала.

Белый лимузин был уже вдалеке, возле синего знака-указателя, и, мигая поворотниками, готовился выехать на оживленную магистраль.

Колесников со спортивной сумкой на плече и ноутбуком, без тени волнения, стоял на тротуаре, глазея по сторонам.

Но машин поблизости больше не было, если не брать в расчет стоявшего на противоположной стороне площади драндулета, как две капли воды похожего на советский горбатый «Запорожец». Впрочем, несмотря на всю затрапезность модели, помятую крышу этого автомобильного динозавра украшал щиток: «TAXI».

Отжав тугую стеклянную дверь, бурча ругательства, из здания выбрался не солоно хлебавший таксист. Швырнув мимо мусорницы смятую пачку, он прикурил сигарету и уставился на Колесникова. Чутье профессионала подсказывало ему — эти два европейца и есть его потенциальные клиенты. Пыхнув несколько глубоких затяжек, он щелчком пальца отстрелил недокуренную сигарету. Вспоминая все свои познания в языках и безобразно смешивая английские наречия с испанским, он взял Михаила за локоть и потянул к дороге.

— Да чего тебе надо?! — не понимая ни слова из его тарабарщины, обозлился Колесников и оторвал с локтя его цепкие пальцы.

Таксист же ни под каким соусом не желал упускать добычу. Дело таким образом шло к международному скандалу.

Даже Максим, знакомый с испанским, не сразу уразумел, чего плетет кубинец, а когда до него, наконец, дошел подлинный смысл…

— Едем, — шагая к машине, бросил он напарнику.

Обоим еще не доводилось путешествовать в таком ископаемом автомобиле. Колесников, с его почти двухметровым ростом, с трудом умостился рядом с таксистом, колени упирались чуть ли не в грудь. Максим влез на заднее сиденье, где было гораздо комфортнее, хлопнул дверью, но закрыть ее было непросто.

Водитель обернулся, тыча пальцем в замок, посоветовал приложить больше сил. После могучего шлепка, от которого драндулет каким-то чудом не развалился на запасные части, дверца с горем пополам встала на место.

— Куда? — кумекая, что пассажир сзади в немного понимает его, обернулся таксист.

Максим вопросительно посмотрел на Колесникова.

— Вперед, — тот кивнул на дорогу.

Божья коровка закашлялась, выдохнула струю черного дыма и затарахтела как испорченный холодильник. Ржаво застонала коробка передач. Недовольно выругавшись, извозчик воткнул кулису, машина дернулась рывком и поехала.

— А быстрее вы можете? — постучал по плечу водителя Максим. — Тайм, время…

Динозавр утробно заурчал, стрелка на спидометре нехотя поползла вверх.

Раскрыв компьютер, Колесников застучал клавишами. Максим заглянул через его плечо. На мониторе вновь возникла карта Гаваны, но, чему Максим поразился больше, на той же прямой, изображавшей дорогу, по которой ехали и они, немногим впереди двигалась красная точка.

— Эй, френд, — поманил таксиста Колесников, отвлекая от дороги. — Видишь? — ткнул в передвигающуюся точку. — Следуй за ней.

Максим дословно перевел и еще раз напомнил насчет скорости. Кубинец восторженно покосился на монитор и заверил, что никуда те от них не денутся.

— Маячок? — удивлялся Максим, следя за красной ползущей отметкой. — Но как?..

— Помнишь «Шереметьево», таможня?.. У босса там свой человек.

Шоссе, ведущее в кубинскую столицу, пролегало вдоль побережья. За бетонным бордюром открывался захватывающий дух вид на голубую бухту, на прибой, где цвет воды менялся, казалось, ежесекундно. Он был то нежноголубого оттенка, то в нем начинали преобладать зеленые тона, то вода вдруг темнела, точно перед штормом. Умиротворенные волны лениво нахлестывали на торчавший из воды обломок скалы, обдавая ее брызгами и пенясь. За каменной глыбой виднелись далекие причалы, яхты и катера на приколе, над шапкой девственной растительности возвышалось многоэтажное здание, а вокруг рассыпаны строения поменьше. Крутя обломанную рукоятку, Максим опустил запыленное стекло, лицо обдало свежестью пахнущего морем ветра, затрепыхались волосы.

Судя по дорожному указателю до Гаваны оставалось восемь километров. Машин сделалось больше, они то и дело обгоняли горбатый драндулет Таксисту это не нравилось, он жал на газ, выжимая из старичка последние силы. Но куда тому было угнаться за современными европейскими авто. Те только пролетали мимо да гудели, требуя «пенсионера» прижаться к обочине и путаться под колесами. Подобное пренебрежение выводило водителя из себя, высунувшись в боковое окно, он кричал вслед уносившимся вдаль авто, показывал средний палец. Правда от таких ухищрений колымага не ехала быстрее, скорость была не выше шестидесяти километров в час, а красная точка, которую они безуспешно преследовали, безнадежно оторвалась и была уже на солидном удалении. Это обстоятельство угнетало погонщика динозавра, он уже нервничал, косясь на монитор, а Максим сзади давился смехом — кому рассказать, не поверят.

На светофоре, что висел над трассой, зажегся красный. Динозавр нехотя замедлил бег и зафырчал выхлопной трубой, готовый по первому желтому сигналу молодецки скакнуть вперед. С левого края затормозил красавец БМВ. Владелец, везший из аэропорта туристок, позволил себе посмеяться над допотопным трахомой, а еще больше над остолопами, что наняли его. Обе дурнушки-туристки, опустив стекла, восторженно щелкали фотоаппаратами.

Нервы у таксиста лопнули. Откинув дверь, он выскочил на дорогу, обежал БМВ и, наклонившись к обладателю, разразился проклятиями. Он эмоционально бил ребром ладони по ладони, брызгал слюной, кивал на горбатого кормильца, что-то доказывая. Тем временем светофор переменился, водитель покрутил пальцем у виска и газанул. Таксист едва успел отскочить.

Бормоча под нос, он полез за баранку…

Маячок, исправно посылающий сигнал из засунутой в багажник лимузина сумки Васильевых, давно точкой замер на месте и никуда больше не двигался. Колесников увеличил масштаб изображения, и без того уже предвидя, что ученые добрались до гостиницы.

— Двигай сюда, — показал он таксисту и отключил компьютер.

Они въехали в город. Максим чуть не свернул шею, разглядывая улицы. Дома утопали в тропической, сочной зелени, всюду разбиты цветники, рос диковинный, выше человеческого роста папоротник и пальмы, чьи широкие лапы покачивал вечерний, дувший с побережья, бриз. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, и на океанских волнах переливалась золотая, искрящаяся дорожка.

Таксист, проезжая площадь, показал на чей-то памятник.

— Чего он говорит? — обернул голову Колесников.

— Говорит, что эта площадь носит гордое имя Революции, а памятник воздвигнут ихнему национальному герою — революционеру…

— Че Геваре, что ли?

— Да нет, доктор Че — кубинский патриот шестидесятых годов. А то Хосе Марти, борец за независимость прошлого века.

В центре города проспект запрудили велосипедисты, таксист поминутно жал на клаксон, отгоняя от колес самых шустрых. Регулировщик в белой каске засвистел ему и погрозил жезлом.

К гостинице, шестиэтажному зданию в паре кварталов от побережья, они подъехали, изрядно намучившись в пробках. Пристроив машину к обочине, таксист посмотрел на Колесникова и помусолил пальцы, что выглядело красноречивее любых слов.

— Сколько ему дать? — спросил Михаил.

— А я почем знаю их расценки? Дай сотню.

Со вздохом Скупого рыцаря Колесников полез в сумку, достал портмоне, а из него стодолларовую купюру.

Водитель повертел бумажку, пожулькал, сложив вдвое, надменную физиономию американского президента, и воткнул взгляд в Колесникова.

— Чего ему надо?..

Скоропалительная речь, которую в следующее мгновение выдал кубинец, изобиловала истеричными выкриками и угрозами. Суть ее дошла до Максима не сразу — ярый сторонник революции обвинял иностранцев во всех смертных грехах, а главное в том, что его пытаются купить на грязные деньги американских капиталистов. И он молчать не будет, он немедленно вызовет полицию, и пусть те разбираются, что они за птицы, с какой целью прибыли на Остров Свободы и за кем здесь следят.

— Гони еще полтинник! — потребовал Максим и, вырвав у возмущенного Колесникова банкноту, всучил ее разбушевавшемуся таксисту.

Они вылезли из машины. Продолжая костерить чужаков, шоферюга запрятал доллары под сиденье, обдал выхлопными газами и с треском укатил.

Огорошенный Колесников до сих пор ничего не брал в толк.

— Да за такие бабки!.. всю Москву на десять кругов объедешь. Вот рвач! Ты зачем под руку полез, хватило ему бы и сотни.

— Скупой платит дважды, — напомнил Максим известную поговорку. — У них здесь песо в ходу. А мы с баксами лезем!.. Ты не забывай, что не дома, а Куба — последний социалистический лагерь на земном шарике, вдобавок ко всему, не в ладах со Штатами. Скажи еще спасибо, не сдал в комитет защиты революции — аналог нашего НКВД. Там разговор короткий.

— Дурдом, — пробурчал Колесников, все еще сожалея о деньгах. — Ну и на кой мы сюда прикатили?.. Время-то сколько уже? Как будем в свою гостиницу добираться?!

— Подожди, может договоримся здесь переночевать.

В холле гостиницы под высокими потолками бил фонтан, журчавшая вода каскадами низвергалась в отделанный белым мрамором бассейн, с расставленными скамейками вокруг. На скамье, забросив ногу на ногу, сидел мужчина, закрывшись газетой.

Мраморный пол сиял чистотой, возле стойки администратора росло в кадке пышное, раскидистое деревцо, на чьих ветках бутонами распустились крупные розовые цветы. Максим подал в окошечко паспорта. Администратор, симпатичная загорелая женщина со стянутыми на затылке в пучок волосами, не стала их даже смотреть и отодвинула наманикюренными пальчиками назад.

— К сожалению, мест нет.

— Как же так… Мы же заплатим… Назовите любую сумму!.. Нам хватит маленькой комнатки.

— Ничем не могу помочь! — добрых традициях застоя отрезала она, не взирая, что перед ней иностранцы.

— Подождите!.. Неужели совсем ничего?.. Ну, хотите, — он понизил голос и заглянул в под стекло, — мы сверх счета оплатим?

— Не морочьте мне голову. Курортный сезон в самом разгаре, гостиница переполнена туристами, а свободные номера, если и были до сегодняшнего дня для делегаций, то под бронью, и теперь уже заняты. Вашими же соотечественниками. Рада помочь, но нечем.

Максим отвалился от стойки, подошел к приятелю.

— Не срастается. Говорит, мест нет…

— Ну и… — вспыхнул Колесников. — Унижаться перед ней… Пошли отсюда. Надо тачку ловить.

В наступивших сумерках улица точно вымерла.

— Чертова страна! — выйдя посередь пустой дороги, в сердцах выпалил Миша. — Ну где?.. На чем мы отсюда выберемся?! Ни одной машины. Твою мать!..

— Да не кричи ты так… — зашикал, озираясь вокруг, Макс. — Какой-нибудь придурок полицию вызовет.

— Плевать! — продолжал буйствовать Колесников. — Я им в глаза выскажу все, как есть. Чертов образчик соцреализма!..

Дверь отеля отворилась. Сворачивая газету, вниз спускался мужчина из холла.

— У вас проблемы? — негромко, по-английски окликнул он.

— Да! — раздраженно обернулся Колесников. — Классно у вас здесь гостей принимают.

— У вас проблемы с жильем?

— Как раз наоборот. Гостиница есть, а вот как туда выбраться… — Он развел руками.

— Так вам машина нужна? Можем сговориться.

— Сколько? — спросил Макс.

— Недорого, — доверительно продолжал мужчина. — По пятьдесят долларов с носа.

— Сколько?!

— Я не навязываюсь… Если хотите, найдите дешевле. Но уже ночь, а на улицах у нас неспокойно. Всякое случается…

— Мы согласны, — помедлив, ответил Максим.

Мужчина ничего другого и не ожидал.

— Тогда по рукам! Только денежки будьте добры вперед.

* * *

Облокотившись на увитый плетями дикого винограда балкон, Васильев курил, стряхивая в пепельницу, и любовался лунной дорожкой, играющей на водной глади залива. Вдали темным треугольником ее пересекало какое-то судно, луна оттеняла рубку и высокую мачту в носовой части.

Он жадно дышал и не мог надышаться этим воздухом, в котором чудилась и морская соль, и запах выброшенных прибоем на берег водорослей, и аромат цветения, которое не прекращается в этих широтах круглый год.

Зазвенел телефонный звонок. Затушив окурок, Васильев прошел в гостиную и снял трубку.

— Как устроились? — любопытствовал на том конце провода Борисов, занявший одиночный номер по соседству.

— Отменно. Все, как у людей: комната для гостей, рабочий кабинет, душ, телевизор, спальня…

— А у меня кондиционер сломан. Портье полчаса извинялся, насилу выпроводил. Обещали завтра починить. Иначе… судя по сегодняшней жаре, я днем изжарюсь.

— Не изжаритесь, море рядом… Честное говоря, вместо банкета мы с Ирой лучше бы на набережную прогулялись. Видали, каков пейзаж?..

— У меня не очень… Окно в аккурат во двор выходит, на гараж и помойку. Кошки, как у нас в Марьино, орут.

— Могу только посочувствовать…

— Ничего, я привычный. И не в таких условиях бывал. Кстати, времечко поджимает. Спускайтесь, через десять минут жду вас внизу.

Вытирая махровым полотенцем мокрые волосы, из душа, облачившись в халат, вышла Ирина. Лицо ее раскраснелось.

— Дорогая, у нас мало времени. Не забывай о банкете.

— Подай фен, — попросила она, кладя на подлокотник кресла влажное полотенце.

Пока девушка приводила себя в порядок, сушила волосы, переодевалась в вечернее платье с глубоким декольте и наносила кисточкой макияж, Васильев подсел к телевизору.

Вещали всего два канала. Он пощелкал переключателем, тоска. На одном шел концерт, певец, статуей окаменев на сцене, пел что-то торжественное, смахивающее на марши семидесятых. За его спиной хор подпевал стройными голосами. На другом диктор с тревогой рассказывал об урагане, зародившемся Атлантическом океане. Насколько Васильев разбирался в испанском, буря надвигалась на южное побережье Кубы, уже успев натворить немало бед. Камера беспристрастно показывала перевернутые рыбачьи суденышка на Барбадосе, сорванные крыши прибрежных строений, залитые улицы, где жители перебирались по пояс в воде.

Выключив телевизор, он вышел в гостиную. Ирина крутилась у зеркала, подкрашивая губы.

— Я все, готова… — напоследок критически оглядев себя, она взяла его под руку. — Как я выгляжу?

— Сногсшибательно! — восхитился Васильев и обхватил ее за гибкую талию. — А может… ну его, этот банкет, а?.. Пусть Саныч за всех отдувается.

— Здрасьте. Пошли, пошли…

Портье в униформе с галунами и в круглой, расшитой золотыми узорами, шапочке потеснился в лифтовой, вежливо уточнил, на какой этаж необходимо попасть господам и отправил кабину вниз. В холле Васильев полез в карман за мелочью, но парнишка категорически отказался от чаевых.

Под пальмами у фонтана прогуливался Морозов в черном смокинге. Они даже не сразу его узнали.

— Вы прямо… красавец-мужчина, — вогнала его комплиментом в краску Ира. — Смокинг на вас отлично сидит.

— Вот… — смутившись, развел руками Виктор Александрович. — Приходится блюсти этикет.

Дольше всех заставил себя ждать Борисов. Но и когда он вышел наконец из лифта, в пиджаке и в галстуке, с неразлучной курительной трубкой, Васильев с трудом скрыл удивление.

— Ба! — воскликнул он. — Да вас и не узнать.

Борисов оставался внешне невозмутим.

— Теперь все в сборе. Пора бы и в ресторан.

— Немного терпения, Володя. С минуты на минуту явится господин Мартинес. Он уже звонил мне в номер, спрашивал, как устроились. Без хозяина негоже к столу.

Сантьяго де Мартинес появился ровно в половине одиннадцатого. Довольно полный, улыбчивый мужчина лет сорока пяти шустро для своей внушительной комплекции подлетел к своему русскому коллеге.

— Извините, чуть не опоздал! — затараторил он. — Рад, очень рад вас видеть. Дела, дела знаете ли…

Несколько ошеломленный неожиданным натиском, Саныч степенно поздоровался с ним.

— Как добрались? Не сильно устали? Как вам наш город? — так и сыпал вопросами Мартинес, не давая опомниться.

— Да мы толком…

— Ничего, устроим экскурсию. А это ваши друзья?

— Да, знакомьтесь, господин Борисов — знаток стран Латинской Америки. Знает добрый десяток языков, — представлял Морозов.

— Очшень, очшень рад… — коверкал русские слова Сантьяго.

— Господин Васильев — историк, его невеста Ирина Виноградова — журналист, работает в нашем журнале.

— Здравствуйте, — мило улыбнулась Ира, к чьей ручке припал губами упитанный кубинец.

Как и полагалось радушному хозяину, перезнакомившись с гостями, Сантьяго де Мартинес взял инициативу и пригласил отужинать в ресторане.

Из гостиницы они перешли в соседнее здание, над которым синим неоновым огнем горела рекламная вывеска: «Restaurant «West — India»».

В интимном полумраке зала, освещенном старинными фонарями, журчал крохотный фонтанчик, не столько для красоты, сколько для прохлады. На выхваченной из тьмы эстраде музыкант устанавливал барабаны, стоявший у кулис гитарист, настраивая, негромко перебирал струны. К гостям подлетел официант, лакейски раскланялся и пригласил в глубь зала к столу.

Выдвинув плетенный стул, Васильев помог усесться Ирине, сел рядом. Принимающая сторона потрудилась на славу, учла любой вкус, каким бы изысканным он не был. Стол буквально ломился от закусок, среди которых Владимир распознал лишь что-то крабовое и из креветок; на длинном блюде, в зелени салата возлежала рыбина, выглядевшая столь аппетитно, что невольно вызывала слюну. Искусно запеченный фазан, в плодах тропического дерева, внешне напоминающих яблоки, возлег на блюде на краю стола. Стояла пузатая бутыль в оплетке, покрытая благородной пылью винного подвальчика.

Господин Мартинес и Виктор Александрович сели друг против друга, по бокам расселись остальные, но один стул все же пустовал. Сантьяго вздернул пухленькую руку, посмотрел на циферблат часов, в глазах его мелькнуло недовольство. Кто-то из еще приглашенных запаздывал.

Официант взял на салфеточку бутылку, обошел вкруг стола, наполняя бокалы. В то же самое время мимо сцены мелькнул человек, вблизи оказавшийся уже знакомым Энрике Броуди.

— Прошу прощения за опоздание! — извинился он, не то перед начальством, не то перед гостями, усаживаясь на пустующий стул. — Закрутился…

— Что с англичанами?

— Рейс по расписанию. В час ночи должны быть в аэропорту.

— Хорошо, — кивнул двойным подбородком господин Мартинес. — Я хотел бы поднять бокал за нерушимую дружбу между Россией и Кубой, за возобновление прежних братских отношений, которые, не по нашей с вами вине, оказались неразумно прерваны на целое десятилетие. Я часто и сейчас вспоминаю о тех днях, когда перед лицом мировой агрессии русский и кубинец стояли рука об руку, вспоминаю и годы, проведенные в Москве. Да, да… я ведь оканчивал университет Дружбы народов в семьдесят втором году.

— За дружбу, — поддержал тост Морозов и потянулся к нему бокалом.

Вино было крепленным и немного кислило. Разрезая на тарелочке заливное из нежного, чуть красноватого, крабьего мяса, Борисов исподлобья глянул на обгладывающего фазанью ножку Броуди.

Не очень приятный тип, подумалось ему. Что-то есть в нем затаенно скользкое, во взгляде, в движениях, в манере говорить. Но что ему именно вызывало антипатию в Броуди, Борисов для себя пока не определил. Заметив на себе взгляд сидевшего через стол русского, Броуди выкатил на него глаза, несколько мгновений смотрел в упор, работая челюстями. Потом улыбочка появилась на его жирных губах, взяв недопитый бокал с вином, он чокнулся им о бокал Борисова.

— За дружбу, — негромко повторил он.

«Он улыбается, но улыбка лишь декорация, — осенило тут Борисова. — Глаза-то пустышки, холодные как лед».

Подмигнув дружески ученому, Броуди снова вгрызся зубами в сочное мясо.

Музыканты наладили инструменты, и переливы гитары у микрофона нарушили налаживающуюся за столом беседу. На подмостки взошел облаченный в национальный наряд, в широкополой шляпе, певец, задрожали струны, и приятный, трогающий за душу голос запел о самой счастливой стране, о морях, что ее омывают, о своей любви к революции…

Мартинес заслушался, немигающие глаза, устремленные на сцену, заблестели.

— Господин Мартинес, — отвлек его Морозов, и когда Сантьяго встрепенулся, виновато улыбнувшись, и вздохнул, напомнил ему. — По поводу нашего с вами дела. Завтра, на конференции, я передам вам копии документов, уже переведенные на испанский язык. И я, и мои коллеги хотели бы не откладывать в долгий ящик, и отправиться на остров в самое ближайшее время.

Сантьяго де Мартинес вдумчиво внимал ему, слегка наклонив начавшую лысеть голову. Выслушав, коснулся лежащей на столе ладони Морозова.

— Никаких проблем. Не далее как вчера я был на приеме у комманданте. Кроме организационных вопросов по проведению празднества и все прочего, мы коснулись и интересующего нас дела. Фидель одобрил мероприятие, обещал посильную помощь в подготовке. Так что, благословение снизошло с самого верха. Кроме того, я вскоре после вашего звонка, связался с англичанами. Они обещали поднять архивы, и если найдутся материалы, имеющие хоть какую-нибудь связь с гибелью «Виктории», обязательно привезут с собой. Вы ведь, господин Морозов, знаете, насколько щепетильны англичане, когда дело касается их истории. И потом, в Королевской библиотеке хранятся документы, написанные не то, что в 19 веке, но и столетиями раньше. Будем надеяться…

Он щелкнул пальцами, из полумрака вынырнул официант и разлил вино по бокалам.

— За совместную экспедицию, — приподнял бокал Броуди.

— Скажите, а много у вас водилось пиратов? — легкое вино слегка вскружило голову Ирине.

— Водились, — протянул Сантьяго, вытирая салфеткой губы. — Карибское море испокон веков не считалось спокойным. Одному богу ведомо, сколько кораблей и моряков нашли погибель в его водах.

— А если взять за основу, что каждый уважающий себя пират просто обязан был иметь свой остров сокровищ, представляете, какое несметное богатство возможно сокрыто на ваших островах?

Шутку по достоинству оценили и посмеялись. Оркестрик заиграл что-то медленное, Броуди встал из-за стола, подошел к Ирине и поклонился.

— Разрешите?

Ира посмотрела на Васильева. Тот возражений не имел.

Опираясь на галантно подставленную руку, она поднялась, в карих глазах засверкали хмельные бесики. На танцевальной площадке под рассеянным светом цветных софитов, Броуди придержал ее за стан и мягко, но уверенно повел, повинуясь ритму мелодии.

Васильев не сводил глаз с жены, винные пары и ему затуманили мозг, и внутри вдруг завозилась беспочвенная ревность. Ему отчего-то виделось, что кубинец уж слишком привлекает к себе Ирину, а та вроде бы и не против, да и как-то даже томно запрокинула голову…

Мелодия, к счастью, быстро закончилась. Энрике проводил Иру до места, вновь приложился к ее пальчикам, и упал на свой стул.

Официант разлил остатки вина.

— Независимо от результатов экспедиции, ее ждет успех. Как ни банальны мои слова — счастье не в деньгах, сколько бы их ни было, а в человеческом взаимопонимании. И взаимопонимание это возникает не на ровном месте и ниоткуда, а складывается в непосредственном контакте, в ежедневном общении людей, какой бы расе они не принадлежали. И пусть пока это будет первой ласточкой возрождения былой дружбы, с малого начинается великое… За успех!

Закончив высокопарную речь, Сантьяго осушил бокал.

— Прошу меня великодушно извинить, — откланялся он гостям. — Но мне пора, еще не все дела на сегодня закончены.

— А как быть завтра? — полез его провожать Саныч.

— О, не беспокойтесь. За час до начала торжеств, часиков в двенадцать за вами подойдет машина.

— Нам тоже пора, — засобирался Васильев, вытаскивая из-за стола Ирину. — Перед сном прогуляемся, подышим воздухом.

* * *

Она шла на нетвердых ногах, каблучки звонко цокали о пол. На улице, оперевшись о стену, почти простонала:

— Мутит меня что-то… Пойдем лучше спать.

Васильев был категоричен.

— А завтра ты поднимешься с больной головой, и весь день насмарку. Давай-ка пройдемся.

— Не хочуу!.. — захныкала она, но, держась за мужа, все же оторвалась от стенки.

Они пошли вдоль улицы, в почти полной темноте. Фонари отчего-то не горели, в домах гасли поздние огни, и лишь внизу, откуда доносился шум моря, виднелась ярко освещенная трасса.

— Подожди! — капризно остановилась Ира, не отпуская его локтя, стащила узкие туфельки. — Все равно никто не увидит.

Они шли молча, наслаждаясь тишиной и приятной ночной свежестью. Васильев ни о чем не думал, ему было просто хорошо. На пустынном переходе сиротливо мигал желтый светофор. Перебежав проезжую часть, они наткнулись на сетчатое ограждение, а пройдя вдоль него, на незапертую металлическую калитку. Гранитная лестница спускалась вниз, к песку и морю.

— Я уже стала отходить, — заговорила первой Ира. — Вино ударило что-то уж очень быстро. Питейщик из меня никакой…

Васильев, набрав в туфли песка, присел на одно колено, распустил шнурки и разулся. Песок еще хранил дневное тепло. Неся обувь в руке, он вошел по щиколотку в море. Вода была как парное молоко, шелестела, обтекая голые лодыжки и накатываясь на плес. Ира приподняла подол платья и зашла чуть дальше. Хитрая волна тут же слегка окатила ее, намочив подол. Взвизгнув, она выскочила на берег.

— Искупаемся? — предложил Васильев, уже расстегивая рубашку.

— Сдурел?! — она огляделась на побережье, но кругом было ни души. — Я же купальник не захватила.

— Да кто тебя здесь видит? Мы же одни…

— А вдруг? — настаивала она.

Васильев уже стаскивал брюки. Сложив одежду стопкой на песок, ежась, он снова ступил в воду.

— Давай раздевайся… Никого здесь нет.

Забредя по пояс, он оглянулся и помахал рукой. Ира махнула в ответ, все еще не решаясь последовать его примеру.

Васильев нырнул, коснулся песчаного дна, и выскочил на поверхность, ликуя.

— Иди сюда!.. — крикнул он девушке.

Раздразнившись, Ира уже освобождалась на берегу от одежды, и белея телом, с разбега бросилась в волны.

Она плавала плохо, как и восемьдесят процентов женщин — собачьим стилем, взбивая ногами брызги. С горем пополам подплыв к Васильеву, обхватила его за шею. Порыв нежности обуял его, когда он коснулся ее обнаженного бедра. Подхватив на сильные руки, а Ира не отпускала его, вынес на косу и опустил на песок.

— Знаешь… — игриво сказала она, притягивая к груди его мокрую голову. — У меня еще ни с кем не было… на берегу Карибского моря.

— Не сомневаюсь, — тихо рассмеялся Васильев, — Кстати, у меня тоже.

— Иди ко мне, — прошептала она, впиваясь поцелуем в его холодные губы.

* * *

Завернувшись в покрывало, Максим вертелся на кровати. Где-то над ухом противно нудел комар или его местный кусачий собрат, доводя до белого каления своим противным писком. Вдобавок, развалясь на всей ширине матраса, богатырски храпел Мишка Колесников, спавший как убитый.

«Роскошный отель», хвалебно расписанный в подаренной Катунским путевке, на деле оказался дешевым придорожным мотелем, а трехзвездочный номер-люкс — крошечной комнаткой со столом, стулом, прикроватной тумбочкой с неисправным телевизором и единственной кроватью. Стены комнатушки были оклеены обтрепавшимися бумажными обоями, в которые въелся запах табака и кислятины, постельное белье последний раз меняли явно в минувшем столетии. Засиженное мухами окно, в которое бились ночные бабочки, выходило как раз на дорогу, где изредка с воем проносились большегрузы, а некоторые и вовсе сворачивали к заправке, не удосуживаясь заглушить двигатель. Тарахтение моторов, духота и липкий пот, который смыть (душ был сломан) негде, вонь бензина, приносимая ветром с заправочной станции, и пьяные голоса за тонкой перегородкой — вот и весь комфорт этого тараканника.

Макс вытянул руку из-под покрывала, достал с тумбочки наручные часы.

«Боже, четвертый час…»

За перегородкой взвизгнула и расхохоталась девица, ей вторил мужик, донесся звук смачного шлепка по заднице.

— Эй, вы, заткнитесь! — не выдержав, он вскочил и затарабанил кулаком по перегородке.

С потолка на подушку посыпалась ржавая труха. В соседней комнате на мгновение смолкли, потом уже оттуда пьяно заколотили, посылая его к далекой кубинской матери.

«Скоты!», — рухнул он на постель и накрылся подушкой, стараясь не отвлечься от назойливого комариного писка.

8

Набрав в ванную теплую воду, Борисов, кряхтя от удовольствия, забрался в нее и разнежился. В висках тупо ныло после вчерашнего застолья. Раззадорившись марочным вином, он после забрел в круглосуточный магазинчик и на те несколько песо, что поменял в гостиничном обменном пункте, купил плоскую бутылочку рома и баночное пиво. Ром ему не пришелся по вкусу, отдавал травой, а вот пиво было очень даже ничего…

С утра похмелье напомнило о себе. Контрастный душ, которым он обдался после ванны, настолько освежил его, что он почувствовал себя как огурчик. Надев шорты, Борисов в тапочках на босу ногу пошлепал в комнату. Пиво в холодильнике приятно настыло. Откупорил баночку, он уселся в кресло.

В дверь легонько постучали.

— Кого черт принес? — Борисов лениво поднялся и отпер замок.

В коридоре стояла горничная.

— Вас просили разбудить. Сказали, скоро будет машина.

— А кто просил?

— Господин из триста десятого номера.

Борисов кисло поблагодарил за радения и закрылся, поминая Саныча в душе недобрым словом. Морозов знал его как облупленного, все достоинства и недостатки. Знал и то, что после плотного ужина, приняв слегка на грудь, он не остановится на достигнутом и наверняка отправится за продолжением.

Звякнул телефонный аппарат.

— Встал я, Саныч, встал! — сорвав трубку, закричал он.

В трубке молчали, только доносилось чье-то сопение.

— Виктор Саныч, чего ты хотел? — уже сердясь, спросил Борисов и отхлебнул пиво.

На шутку Морозова было непохоже; прорезавшийся голос был до отвращения гнусавым, точно говорившему пережали прищепкой нос:

— Послушай, русский. Не советую вам долго гостить в Гаване.

— Кто это?! — насторожился Борисов.

— Не перебивай!.. Сразу после карнавала собирайте свои пожитки и убирайтесь из страны. Боже вас упаси соваться на острова…

— Представьтесь…

— Будьте благоразумны. Не поступайте опрометчиво. В противном случае за ваши жизни никто не даст раздавленного москита. Вы меня поняли?!

— Да пошел ты!..

И взбешенный Борисов швырнул трубку на рычажки.

В раздумье он прошелся по комнате, остановился против раскрытого окна.

«Что за чертовщина?! — усиленно соображал он. — Мы меньше суток как прилетели сюда и уже нажили себе врагов? Чушь! И потом, почему именно мы?… Стоп!.. Он заикнулся что-то насчет островов… Причем здесь это? Экспедиция…Кому мы можем помешать?.. Ума не приложу. Надо обо всем рассказать Санычу. Хотя… стоит ли? Из-за чьего-то дурацкого розыгрыша бросить задуманное?.. И все же, кто это был?»

В голове все смешалось.

Задребезжал звонок, так неожиданно, что у Борисова оборвалось сердце. В следующую секунду он уже снимал трубку.

— Послушайте!.. — на повышенной ноте заговорил было он.

— Кирилл, ты чего?

На противоположном конце провода обрисовался Морозов.

— Да так… — он не стал вдаваться в подробности.

— У тебя все нормально?

— Чего вы хотели, Виктор Саныч? — неожиданно вспылил Борисов.

— Никак не проспался еще, бедолага?! Ты на часы-то смотрел?.. Одевайся живее, вот-вот приедут.

* * *

Дрыхнущего Максима бесцеремонно растолкал Колесников. Подняв пудовую раскалывающуюся голову с подушки, взъерошенный, он еще сонным голосом простонал:

— Чего в такую рань?..

— Рань?! — хохотнул Михаил, успевший уже одеться и умыться на колонке. — Уже половина девятого!

Максим натянул на себя покрывало.

— Отстань, — падая лицом в подушку, пробормотал он.

— Ах, так?

Колесников ухватился за угол простыни и с силой дернул на себя. Макс съехал на край и с грохотом свалился на дощатый пол.

— Кончай издеваться… — замычал он.

Но Михаил не намеревался отступать от своего. Толкая приятеля в спину, погнал его на колонку, сам прокачал рычаг. Из стального носика мощным напором хлестанула струя. Нехотя, Максим умыл помятую от бессонной ночи физиономию и немного очухался.

Миша Колесников тоже выглядел не самым лучшим образом. Правая щека его распухла от комариных укусов, на подбородке проклюнулась колючая светлая щетина.

— Ну и ночка, — причесав мокрые волосы, передернулся Максим.

— А что?.. Я так устал, что сразу отрубился…

— Заметно!.. Храпаком своим за версту все живое глушил.

— Не ври-и, — засомневался Колесников.

— Вру?! Да в следующий раз я тебя самого с кровати сброшу. Когда падать надоест, храпеть перестанешь.

Беззлобно переругиваясь, они заперли комнату и направились в придорожную забегаловку. Час был еще ранний, посетителей, кроме них, в зале не наблюдалось. С отвращением проглотив подгоревшую яичницу, зажаренную на свином сале с пластиками ветчины, выпили по чашке кофе.

Хозяин мотеля, испитый, худущий, в нестиранной, запятнанной майке, открывавшей заросшую рыжим волосом костлявую грудь, дымил окурком сигары, демонстрируя гнилые выпирающие зубы.

— Скажи ему, чтобы в комнату без нас никто не лазил, — на пороге сказал Максу Колесников.

— Ты сдурел?! А уборщица? Жить в таком свинарнике?! Нет, я ни за что здесь не…

— Делай как я говорю, — прошипел ему напарник.

Хозяин просьбе не удивился — значит, людям есть, что скрывать, — и затребовал десять долларов.

— Да пошел он! — сопротивлялся Макс. — Нам что, деньги девать некуда?

— Плати! — незаметно ткнул кулаком в бок его приятель.

Владелец мотеля ждал с улыбкой, присущей людям, знающим нечто важное, и готовым хранить эту тайну и дальше, но за небольшое вознаграждение.

Чертыхнувшись, Макс отсчитал ему доллары, которые тут же перекочевали в его регистрационный журнал.

— Да, уважаемый, — вспомнил у стойки Максим. — Нам нужна тачка на прокат.

— Тачка?..

— Ну… то есть машина.

Хозяин хмыкнул, выпустил струю дыма ему в лицо, откинул стойку и, заперев шаткую дверь, обтянутую москитной сеткой, повел во двор. Возле заборчика, огораживающего хлев, откуда несло зловонием, стояла… «двадцать первая» Волга. Видок, у нее, впрочем, был не лучше, чем у хозяина. Кузов проржавел до лохмотьев и дыр, капот был помят в аварии и грубо выправлен молотком, так, что железо безобразно бугрилось, в салоне валялись тряпки, бутылочные пробки и окурки.

— Пятьдесят баксов, — без зазрения совести затребовал за развалюху предприимчивый мужичок.

Колесников, покуда Максим рассчитывался, обошел кругом машину, заглянул в салон.

— А ты говорил, комитет защиты революции!..

Хозяин без лишних слов запихал валюту в карман обвислых штанов, бросил в подставленную ладонь ключи и вразвалочку подался в «офис».

Сломав у забора ворсистый лопух, Колесников смахнул им пыль с сидений, вымел мусор.

— Интересно, а заведется? — устроился на продавленной седушке Максим, всунул ключ в замок зажигания и, затая дыхание, повернул. Под капотом зашелестело, вентилятор прокрутился, и из щелей радиаторной решетки полетели птичьи перья и помет. Максим попробовал еще раз, прокачав ногой газ. Мотор, покапризничав, схватился, заработал.

— У тебя права-то есть? — облокотившись на открытую дверцу, поинтересовался на всякий случай Колесников.

— Обижаешь! Международные.

— Тогда айда переодеваться.

* * *

С десяти утра они пасли гостиницу, отсиживаясь в машине неподалеку. Солнце безбожно пекло, крыша накалилась, как сковородка, и обдавала жаром. На Колесникове от пота рубашка пошла пятнами и липла к телу. Он беспрестанно лазил рукой между сидений, где валялась наполовину опустошенная бутылка минеральной воды.

— Ухх… Парилка…

Свинтив пластиковую крышечку, он налил шипящую и брызгавшую минералку в ладонь, обильно смочил голову и шею.

— В море бы окунуться неплохо, — мечтательно заметил из-за баранки Максим. — Хотя бы окунуться, и назад.

— Помолчал бы!.. Не дразни.

За те полтора с лишним часа, что они торчали на солнцепеке, карауля гостиничную дверь, не было никаких подвижек. И, когда внимание стало ослабевать, и уже казалось, что ученые никогда не появятся на улице, у бордюра затормозил микроавтобус. Водитель вылез из машины, не запирая ее, поднялся в гостиницу.

Земляки высыпали всей группой. Откатив ездившую на шарнирах дверцу, в салон первым полез тот, что с бакенбардами, старший делегации, за ним бородач, и последними забралась влюбленная парочка.

Погазовав, микроавтобус уехал. Волга повисла у него на хвосте, но держась на некотором удалении. Ветер, потоком врываясь в салон, обдувал распаренных преследователей.

Крутя баранку, Максим полез за сигаретой, чиркнул зажигалкой. Некурящий Колесников поморщился, отодвинулся было, но дым все равно лез в лицо.

— Слушай, выбрасывай, — по хорошему попросил он, высовываясь в открытую форточку. — Итак дышать нечем.

Максим, обгоняя на светофоре автобус, пропустил совет мимо ушей. Видя, что его игнорируют, Колесников вырвал из его губ тлеющую сигарету, сломал и вышвырнул на дорогу.

— Вот так-то лучше.

Напарник покосился на него, но промолчал.

Свернув с проспекта на асфальтовую дорожку, лежавшую вдоль пышных цветников, микроавтобус подъехал к монументальному зданию с колоннами.

— Тормози! — велел Колесников.

Он достал из барсетки фирменную, с секретом, «авторучку», нажал выступ на колпачке, выдвигая стержень, сунул ее в нагрудный кармашек рубахи Максима, цепляя зажимом.

Макс молчком следил за манипуляциями. На мониторе ноутбука вновь нарисовалась схема Гаваны, красная точка мигала возле круглого значка с надписью: «Национальная библиотека им. Хосе Марти».

— Работает! — не без удовольствия сказал Колесников и посмотрел на дружка. — Валяй.

— Куда?

— На конференцию. Присматривай за клиентами.

— А ты куда? — все еще недоумевал Максим.

— Вернусь в гостиницу. Надо кое-какие штучки в их номере установить. Хватит быть слепыми и глухими… Давай.

Насильно вытолкав на газон обескураженного Максима, он перелез за руль, запустил мотор и стал задом сдавать к проспекту.

* * *

В конференц-зале, где набирался народ, было шумно. Вовсю работали кондиционеры, охлаждая воздух. На сцене, за трибуной с микрофоном и графином воды, натянуто белое полотнище экрана.

Морозов, которому еще в вестибюле, где шла регистрация гостей, прикололи на грудь пластиковую карточку: «Зарубежная делегация», спускался по крутым ступеням мимо кресел, ища, куда им лучше сесть. Из щекотливой ситуации выручил вовремя повернувшийся Броуди.

— О, здравствуйте! — заулыбался он. — Вот ваши места.

Проводив почетных гостей на второй ряд, он тотчас исчез. Вместо него возникла ассистентка, вручила каждому электронный переводчик…

Еще несколько минут в зале раздавалось шишиканье, возня, хлопали сиденья. Потом прокатился шумок и зазвучали редкие хлопки, набирая силу и перерастая в бурную овацию. Васильев повернул голову: мимо него по проходу к трибуне шел сам Фидель Кастро.

Он выглядел так, каким Васильев его себе и представлял. Высокий, прямой, подтянутый в мундире цвета хаки, высоких ботинках, в кепи с длинным козырьком и знаменитой на весь мир, седеющей уже бородой, которую еще лет тридцать пять назад всенародно поклялся не сбривать, пока во всем мире не победит коммунизм.

Он довольно легко для своего почтенного возраста взошел на сцену, твердым шагом подошел к трибуне, щелкнул ногтем по микрофону, проверяя динамики. Голос его был чуть хрипловат.

Васильев вставил в уши пластмассовые дужки «переводчика». Комманданте Кастро наскоро поздравил ученую общественность со знаменательным событием и углубился в историю. Он вспомнил о вековых угнетениях народа испанскими конкистодорами, о попытках свергнуть колониалистов, о крови, пролитой борцами за святое дело. Перескочив в недалекое прошлое, заговорил о народно-демократической революции, случившейся в пятьдесят девятом, набросился на акул империализма в лице Соединенных штатов, и их происков, помянув высадку наемников в бухте «Свиней» в апреле шестьдесят первого. Голос Фиделя накалялся. Опытный оратор он знал, как вести себя с публикой. Он часто делал паузы, собираясь с мыслью, и вновь обрушивался на проклятый капитал со всей революционной ненавистью и беспощадностью, потрясая кулаком не хуже Никиты Сергеевича на памятной ассамблее ООН. В зале стояла напряженнейшая тишина. Фиделя Кастро слушали, ловя каждое слово.

Минуте на двадцатой комманданте свел свою речь к тому, что только победа народа могла даровать возможность учиться, заниматься наукой, изучать окружающий мир, и именно потому, сорок лет назад, когда страна, освободившись от кабалы, лежала еще в руинах и в нищете, он, в числе первых, подписал указ о создании национального географического общества…

Фидель закруглялся. Еще раз поздравив и обняв выбежавшего на сцену Сантьяго де Мартинеса с юбилеем, и пожелав ему всего, чего обычно желают на подобных церемониях, он сошел в проход и удалился со своей немногочительной свитой по неотложным государственным делам.

Погас свет. По вспыхнувшему в темноте экрану побежали титры документального фильма. В кадрах появился Остров Свободы, сделанный спутником из космоса, и диктор зачитал четверостишье кубинского поэта Николаса Гильена, сравнившего Кубу с зеленой длинной ящерицей, покачивающейся на волнах Карибского моря…

Затем пошла обычная статистика — протяженность, население, расстояние до берегов США, каких-то 180 километров; островные зоны, доступные лишь рыбакам из-за множества мангровых, коралловых, известняковых островков и рифов; карстовые пещеры, в том числе всемирно известная Сантотомас с разветвленной сетью подземных галерей…

Васильев, обрадовавшись темноте, откровенно зевал. Скукота, и только.

* * *

Не надеясь на замки, — любой московский мальчишка запросто вскроет старую Волгу в несколько секунд, — Колесников забрал из машины ноутбук и вошел в гостиницу. Как он и думал, вчерашний администратор уже сменилась, а для новой, полирующей пилочкой ногти, все русские были на одно лицо.

Он не ошибся в своих предположениях. Подойдя к стеклянному окошку, постучал связкой ключей по полированной стойке. Администраторша вскинула на него темные, как сливы, глаза.

— I am… from Russia. Geography delegation… Plies… key of mister’s Vasilyev room…[1]

Она хлопала ресницами, глядя на него как баран на новые ворота. С английским женщина если и была знакома, то на уровне «здравствуй и прощай»…

— And you?.. — сообразила наконец она узнать, с кем имеет честь.

— I’m professor Borisov. I’m will take diskette is in his room…[2] Доклад, на дискете.

Задерживать иностранца, да еще прибывшего на географическую конференцию из самой России, глупенькая администратор не посмела, как не решилась и спросить у него документы. Сняв с доски висевший на гвоздике ключ с деревянной кубышкой, на донышке которой детским выжигателем был выжжен номер 305, она с натянутой улыбкой подала его посетителю. Колесников также доброжелательно улыбнулся ей, буквально взлетел, не дожидаясь лифта, на третий этаж и пошел вдоль дверей, выбирая нужную.

Очутившись в номере, он заперся изнутри и сперва огляделся, профессионально прикидывая, куда лучше пристроить «жучок» и миниатюрную видеокамеру-передатчик.

Подслушивающее устройство, после недолгий раздумий, он прикрепил скотчем снизу стола, на котором стоял телефон. Обнаружить, конечно, могут, но лишь зная, что за ними следят. Васильева о слежке никто не извещал…

Внимание привлекла небольшая картина, висевшая в кабинете. Сняв ее, он достал из барсетки крошечные ножнички и окуляр, каким пользуются в работе часовщики, не дыша, вырезал аккуратное миллиметровое отверстие, пришедшееся на виноградную гроздь написанного маслом натюрморта. Колесников уже не раз проделывал схожую операцию, движения его были отточенными и верными. Плоскую камеру, вдвое меньше спичечного коробка, закрепил опять же скотчем, тронул усик антенны, подключая элемент питания. Повесил картину на место.

Не уходя из номера, он проверил работу устройства. Изображение передавалось на монитор четко, с небольшими лишь сопутствующими искажениями по окружности. Проверив, ничего ли не забыл, Колесников поспешил ретироваться из номера.

— Благодарю! — Вернув ключи на стойку, показал он администраторше дискету, и сбежал к машине.

* * *

Максима он нашел сидевшим на нагретых солнцем ступенях портика национальной библиотеки. Тот сверкал голым торсом, обмотав майкой голову, спасаясь от теплового удара.

— А где… эти? — задал вопрос Колесников.

— Уехали на экскурсию. В океанариум, дельфинов смотреть…

Колесников осклабил зубы.

— А что же ты? Не взяли?

— Дурак, — охая, влез на сиденье приятель. — Там же официальные делегации. А я кто такой?.. Сгорел я, шкура теперь облезет.

— Ладно… Пусть они по своим экскурсиям по жаре мотаются. А мы по пивку, и на пляж! Как ты разумеешь?

Красный, как вареный рак, Макс был только за.

* * *

В круглом бассейне дельфинария под открытым небом шло представление. Перед дрессировщиком на помосте, за мелкую рыбешку, вытанцовывал на хвосте дельфин. Он кружился вокруг своей оси, запрокинув зубатую пасть, стрекотал, выпрашивая подачку. Служитель в облегающем гидрокостюме лез в ведро и швырял ему рыбу. Дельфин грациозно ловил ее на лету и скрывался в прозрачной воде. Народ вокруг, восторгаясь умом млекопитающего, рукоплескал.

На воду спустили плотик с установленным обручем. Дельфин сам отогнал плот ближе к середине бассейна, скосил на дрессировщика глаза. Жест рукой и, выпрыгнув из воды, он проскочил точно в обруч, обрушился в глубину, подняв фонтан брызг. Вода в бассейне заколыхалась.

Зрители сыпали аплодисментами.

— Вот умница! — смеялась от души Ира.

Прежде ей не доводилось бывать на таком представлении. В недалеком прошлом, на четвертом году учебы на биологическом, их курс, правда, ездил по приглашению в Крым, в поселок Коктебель, где в чистейшей Лисьей бухте находился научный центр по изучению дельфинов. Но она тогда слегла с воспалением легких, и в группа уехала без нее… А потом Крым отошел к независимой Украине, поговаривали, что у украинцев не нашлось средств содержать сложное оборудование центра, тратить деньги на обслуживающий персонал, да и на науку в целом; дельфинарий там захирел и, по слухам, его закрыли.

Дрессировщик тем временем был уже в воде. Подплыв к дельфину, ухватил его за плавник, а сообразительное животное, зная, что от него требуется, стало нарезать круги.

После выступления гостей проводили в аквариум. Поразительно, но довольно небогатая по уровню жизни Куба позволяла себе иметь столь серьезное научное учреждение. В огромном по площади зале стены представляли из себя аквариумы высотой под три метра. Возникало впечатление, что люди шли не по бетонному полу, а по океаническому дну, среди густых подводных растений, плавающих стайками золотистых рыб, распластавших крылья скатов, в любопытстве подплывающих к стеклу. Здесь были собраны все известные обитатели океана: и крабы, застывшие среди мелких камешков, и морские коньки, прячущиеся от постороннего глаза в листьях покачивающейся растительности, и надувшиеся как шарики, шипастые и внешне страшные рыбины, названия которым Ирина не знала. В центре зала, в небольшом бассейне, рыскали мелкие особи акул, специально выпущенные для гостей.

— Тебе нравится? — поддерживая за локоток, спросил подругу Васильев.

— Сказка… — не скрывая эмоций, воскликнула она.

* * *

Современный, застроенный высотными зданиями центр сменили трущобы портовых густозаселенных кварталов. Улочка, по которой осторожно вел машину Колесников, была слишком узкой, двум автомобилям на ней не разъехаться. На веревках, растянутых между двухэтажными хибарами, сохло белье. Пахло нечистотами и тухлой рыбой. Когда в просвете домов солнечными зайчиками блеснули отраженные блики моря, из раскрытого окна проезжающую машину окатили не то мыльной водой, не то помоями. Макс успел заметить лишь женскую руку с цинковым тазиком и закрывающуюся створку.

— Вот свиньи! — громко возмутился Колесников и включил дворники.

Как ни странно, они работали. По лобовому стеклу заскребли резинки, развозя грязь. Выехав к набережной, приятели еще какое-то время искали подходящее для купания место. Поблизости шумел порт, работали краны, стояли на разгрузке суда, а по воде плыли радужные масленичные пятна. Лишь за городом, где бетонную опалубку берега сменила галька, Волга скатилась к самой полосе прибоя.

Максим выскочил из машины, на ходу раздеваясь, и с гиканьем ворвался в воду. С шумом и брызгами рядом обрушился Колесников, вынырнул уже дальше и затряс мокрыми волосами.

— Давай кто вперед?! Ну! Давай!

Без устали загребая тренированными руками, он быстро отдалялся. Соревноваться с ним было бесполезно.

9

С приходом вечера полицейские перекрыли автомобильное движение на подступах к площади Революции. Саму площадь, где должно было развернуться костюмированное представление, наводнял люд. В смеркающихся сумерках сыпалась барабанная дробь, слышалась музыка и пение.

Сантьяго де Мартинес отыскал Морозова отыскал и, еле уломав его, утащил на правительственную ложу, наблюдать за карнавалом с высоты второго этажа. Саныч пробовал подбить с собой и Борисова, но тот наотрез отказался от почетного предложения, предпочтя развлекаться вдали от государственных мужей. Что касается Васильева и его невесты, так они затерялись в толпе, и руководитель делегации давно потерял их из виду.

Ровно в одиннадцать вечера разнаряженная процессия под звуки оркестра тронулась на площадь. Ира с ногами вскарабкалась на скамейку, откуда лучше было видно, Васильев ее поддерживал. Клоуны на шестах несли оскаленное длиннотелое чудище, отдаленно схожее с драконом. Вокруг извивающегося чучела танцевали девушки в национальных одеждах. В небо взлетела ракета и рассыпалась разноцветными брызгами. Площадь переполнилась. То тут, то там стихийно образовывались кружки, внутри которых кривлялись ряженые, жонглировали пылающими факелами циркачи, отплясывал даже настоящий бурый мишка под веселый хохот зрителей. Вскоре на площади было негде упасть яблоку.

Васильев взглядом отыскал в пестрой толпе Борисова. Посасывая баночное пиво, он стоял в кучке кубинцев, перед которыми, потрясая бедрами, танцевала смуглая красавица в бикини из серебряных блесток и в легком шлеме с пушистыми перьями. Фигура у нее была отменной, облепившие вокруг мужчины перебрасывались восторженными репликами.

Ирина обратила внимания на артиста, одетого индийским факиром, то выдувающего метровую струю огня, но на изумленных глазах публики глотающего шпагу. Из этого мог выйти неплохой снимок, подумала профессионально она и, оперевшись на плечи Васильева, соскочила со скамьи.

— Подожди меня здесь, я мигом.

Она вклинилась в шумную толпу. Людским течением ее потащило совсем не туда, куда было нужно. Бойко орудуя локтями, она пробивалась через дорогу, ориентируясь на парчовую чалму фокусника и на взрывы смеха. Растолкав любопытных, она вылезла в самый центр круга, где факир творил чудеса с обычной ленточкой. Обычная «мыльница», которую она всюду таскала с собой, работала безукоризненно.

После пары удачно сделанных кадров, она отошла в сторону и завертела головой, пытаясь сообразить, в какой стороне оставила Васильева. Но вокруг, куда не глянь, волновалась разномастная толпа, мелькали чужие лица.

Чья-то рука ее цепко ухватила за руку. Сначала Ира подумала, что ее в толпе каким-то образом сумел отыскать Васильев и очень обрадовалась тому. Только уж слишком жестко он сжимал ее запястье, жестко и грубо. Обернувшись, она от неожиданности ойкнула. Вместо Володи перед ней стоял странный, мрачноватый тип и продолжал удерживать ее.

— Что вам нужно?! — она попыталась высвободиться, но тип был физически сильнее, и у нее ничего не вышло.

Он мерзко оскалился и потащил ее за собой. Ира тщетно сопротивлялась. Она вздумала уже по женской своей натуре завизжать, поднять крик и переполох, но передумала: кричать в толпе было глупо.

Выдернув из толпы, незнакомец толкнул ее в арку жилого дома. Отлетев к стенке, Ира больно ударилась спиной.

— Кто вы такой?! Что вам от меня надо? — испугалась не на шутку она.


Похититель пробормотал нечленораздельное, задрал штанину, обнаружив на щиколотке ноги кожаное крепление с ножом. Он вытянул нож, гнусно ухмыльнулся. Его и без того мерзкая, обезображенная глубоким шрамом по щеке физиономия, превратилась в жуткую маску. Сжимая нож, шагнул к ней.

Крик застрял у Ирины в горле, она вжалась в стену, со слепым ужасом глядя на приближающегося убийцу.

— Вам нужны деньги? — вскричала Ирина. — Many?! У меня нет с собой… No many!

Спасение ей подоспело в виде цирковой обезьянки, сбежавшей от галдящего сборища и дрессировщика. В комбинезончике, с волочащимся по земле поводком, она забежала в арку. Убийца, заметив за спиной движение, резко обернулся.

Нежелательный свидетель — раскрашенный клоун в обклеенном звездами балахоне, искавший свою обезьянку, смешал его карты. Клоун тоже остолбенел, увидев забившуюся в угол женщину и нож в руке злодея.

В следующее мгновение, оттолкнув от себя бандита, она бросилось прочь и смешалась с толпой. Плача, протискивалась меж веселящихся людей, кругом были чужие лица, маски, ряженые, визжала труба, бил барабан…

Она упала на грудь Васильева и громко разрыдалась. Он сначала не врубался, что случилось, и отчего с ней истерика. Заметив издалека неладное, подошел Борисов.

— Ирина Валерьевна, что с вами? — спросил он и, не получив ответа, с тревогой посмотрел на Васильева.

Владимир, гладя ее по волосам, недоуменно пожал плечами. Всхлипнув, она отняла от его рубашки мокрое лицо.

— Ничего, — растерла ладонью глаза. — Сейчас пройдет.

— Выпейте, — Борисов всучил ей початую бутылку минералки.

Она сделала жадный глоток, убрала мешающую, прилипшую к щеке прядь волос.

— Меня… хотели… убить…

— Кто?! — расширил зрачки Васильев.

— Не знаю, — снова всхлипнула Ира. — Какой-то мужик. Сначала вытащил из толпы, а потом… потом…

Слезы брызнули из ее глаз.

— Успокойся… — Васильев прижал ее к себе. — Расскажи подробно, где это было? Кто он?

Но ей было не до расспросов. Испуг только теперь по настоящему пронял ее.

— Уйдем… Уйдем отсюда! — взмолилась Ирина, трясясь точно в лихорадке.

— В отель? — растерялся Васильев. — Если ты так хочешь…

В гостиницу, до которой было не так далеко, они отправились пешком. Дорогой Ирина немного успокоилась, пришла в себя, и уже в подробностях рассказала о происшедшем.

— Как вы думаете, Кирилл, стоит обращаться в полицию? — спросил совета у более опытного Борисова Владимир.

На вопрос тот ответил не сразу.

— Ирина Валерьевна, вы сумели его запомнить?

— А мне было когда?..

— Я так и думал.

— Ну… гадкий такой, с ножом… Вот, шрам у него был! — вскричала, припомнив эту деталь. — Вот здесь, — она провела пальцем по щеке.

— Веская примета. Только станет ли полиция его искать? Ведь он, по сути, кроме как напугать вас, ничего такого не сделал.

— А надо было, чтобы изнасиловал или убил?!

— Вы меня не правильно поняли!.. Впрочем, желание ваше. Из гостиницы можем позвонить в полицейский департамент. Хотя, если вам интересно мое мнение, вы чуть не стали жертвой обычного уличного грабителя, каких навалом что в Гаване, что в Москве.

За разговором время пролетело незаметно. Вскоре они уже переступали порог гостиницы.

* * *

Тяжко опустившись в кресло, Ирина болезненно поморщилась и потерла виски. От переживаний ломило голову, в висках пульсировало, стучали невидимые молотки, отдавая в затылке тягучими накатами боли.

Что с тобой? — подсел перед ней на корточки Васильев.

— Голова-а…

— Это, наверное, от жары, — врал он, пытаясь он ее отвлечь. — Если хочешь, ложись спать. Время уже позднее. И постарайся поскорей забыть…

Его вкрадчивый тон неожиданно произвел обратный эффект. Поджав под себя ноги, она огрызнулась:

— Куда проще вот так говорить!.. Не с тобой же случилось.

— В чем моя здесь вина?! — он обиделся и ушел на балкон, с тайной надеждой, что она окликнет и извинится.

Но Ира промолчала, и он в одиночестве стоял на балконе, давя в себе раздражение сигаретным дымом. Зашумела вода в душевой.

Пока она принимала душ, Васильев бился над загвоздкой: подойти первому и попросить прощения, хотя не очень понятно, в чем его вина? Или продолжать строить из себя обиженного, до тех пор, пока она не поймет ошибки и не сгладит возникшую из ничего, на ровном месте, ссору?

Шум льющейся воды в душевой прекратился. Переломив гордыню, Васильев выжидал время. Ира ведь не возвращалась в гостиную, а прямехонько направилась в спальню. А он, еще с холостяцкой жизни, усвоил совет женатых приятелей: все ссоры, большие и малые, лучше всего гасить в постели. Васильев даже включил внутренний хронометр, отсчитывая секунды: вот сейчас она должна подойти к кровати, сейчас протянет руку, чтобы убрать покрывало, а потом…

Истошный крик резанул барабанные перепонки. Он разом забыл о счете и метнулся в спальню. Зажав ладошкой рот, с расширенными от ужаса зернами зрачков, Ира стояла у подоконника, вдавившись спиной в стену, в глазах дрожали слезы. Шелковое покрывало свешивалось с кровати. На простыне, возле подушек, свернулась клубком ядовитая змея. И, задрав приплюснутую голову, растревожено шипела, стригла воздух раздвоенным языком.

* * *

Специальным крючком вызванный в гостиничный номер серпентолог поддел выгибающуюся змею и засунул в пластиковый контейнер.

— Я могу быть свободным? — поправив выгоревшую бейсболку, осведомился он у полицейского чина, руководившего спасательной операцией.

Промокая платочком заплывшую жиром шею, зажатую тесным воротником, полицейский справился:

— Она точно ядовитая?

— Точно, сеньор. Ядовитее не бывает. Цапни она дамочку, скрутило бы за секунды.

Забрав контейнер, серпентолог вышел из номера.

— Как вы можете это объяснить? — допытывался офицер у администраторши, стоявшей у входа.

— Не знаю, — она бессильно развела загорелыми руками. — У нас раньше такого не было. Ближайший лес за городом… Неужто приползла оттуда?

— Но как тогда вы ее не заметили?! Для чего служите в гостинице, если не в состоянии обеспечить безопасное проживание постояльцев? А может быть, если тщательно просмотреть помещения, мы еще парочку змей или пауков найдем?

Губы женщины задрожали, по щекам прокатились слезинки отчаяния.

— Офицер! — через Борисова пытался объясниться Васильев, полицейский не знал языков. — Меня не устраивает такое расследование. Даже если допустить, что ядовитая тварь сумела проползти незамеченной в гостиницу, как ей попасть на третий этаж, в запертый номер, и не куда-нибудь, а именно на постель?

Чин, пройдясь платочком по шее, засопел и выдал свою неуклюжую версию: природа есть природа, и ничего тут не попишешь.

— Постойте! — возмущение распирало Васильева. В гостиной медики до сих пор пичкали успокоительным Ирину, там же с ней был Саныч. — Час назад какой-то тип, во время карнавального шествия, пытался ограбить мою невесту… Я даже не знаю, было ли это ограблением или попыткой убийства? Он держал нож и угрожал этим ножом!.. Вам не кажется многовато для одного вечера?

История с неудавшимся ограблением куда больше заинтересовала офицера полиции, нежели «болтовня» по поводу происхождения пресмыкающегося. Вынув из папки лист бумаги и ручку, он потребовал описать нападавшего со всеми подробностями. Надо было видеть его лицо, когда девушка, сославшись на пережитый шок, сказала, что не запомнила нападавшего.

— Очень жаль, — свернул он бумаги и напялил фуражку. — Мы со своей стороны постараемся досконально разобраться, но…

Он сделал движение к дверям, считая свою работу завершенной.

— И это все, на что вы способны? — был вне себя от изумления Васильев. — По вашему, можно развернуться и так вот уйти?

— А что у меня есть, кроме ваших эмоций?

— Мы полагаем, что змея не могла сама заползти в номер, да еще ни куда-нибудь, а на кровать. Обратите внимание на дверь, под ней нет мельчайшей щели.

— То есть, — с плохо скрываемым раздражением проговорил полицейский, — вы хотите сказать, что вам ее подбросили?

Васильев пожал плечами: вы власть, вы и разбирайтесь.

— Отлично! — влажный уже платок вновь прогулялся по складкам шеи. — Вам ее подбросили. Но как?.. Где вы держите ключ?

— Уезжая на конференцию, мы сдали ключи дежурной.

Потеющий чин переключился на бледную от волнений администраторшу.

— Это так?

— Проверьте журнал, в нем должно отмечаться! — подтвердил ему Борисов. — И потом… я свидетельствую, мы вместе покидали гостиницу и вместе сдавали ключи.

— Значит, в отсутствие постояльцев ключ был только в вашем распоряжении? — наседал полицейский на женщину. — Вспоминайте, кто его брал? Вероятно, горничная для уборки?

— Ннет!.. Она заболела, и сегодня номера не убирались.

— Тогда кто?..

Она сморщила лоб, увела взгляд куда-то вбок, копаясь в памяти. Потом лицо ее озарилось, в заплаканных глазах мелькнуло оживление.

— Как же! — с жаром сказала она. — Ключ от номера господина Васильева сегодня брал его друг.

— Какой друг? — вцепился в нее клещами офицер, с подозрением покосившись на Борисова. — Он вам представлялся? Для чего он брал его?

— Он… он объяснил, что господин Васильев забыл дискету с докладом, и потому вернулся за ней с конференции.

Огорошенный неожиданным поворотом событий Васильев вытаращил на нее изумленные глаза.

— Ерунда какая-то… — он отказывался верить собственным ушам. — Не было такого… Не было у меня никакой дискеты, и тем более я никого не мог за ней послать.

— Разберемся! — заверил уже тверже полицейский и продолжал допрос. — А почему вы решили, что это знакомый господина Васильева?

— Так… — администратор переводила полный недоумения взгляд с Васильева на полицейского, — Он так назвался. И… он был тоже русским, а со мной разговаривал на английском.

— Бред сивой кобылы!.. — выглянул из гостиной Морозов. — Я что-то не понимаю, что происходит!..

— Он вам представлялся? — спросил женщину Борисов. — Фамилию называл?

— Вроде бы… — она собрала на лбу гряду морщин, вспоминая детали. — Как это… Бо… Борисов.

— Чего-о?! — в полнейшей оторопелости отвесил челюсть ученый. — Выходит, я брал у вас ключи?

— Нет! — категорически заверила она. — Тот господин был лет на пятнадцать моложе и без бороды.

— Но другого Борисова здесь нет и быть не может!

— Рразбер-ремся!!! — прорычал полицейский окончательно во всем запутавшись. — Пройдемте! — и вывел администратора в коридор.

* * *

Настроенное на частоту «жучка» радио исправно передавало разговор находившихся в номере. Чистота звука была такой, что казалось, подслушивающие находились не далеко на улице, а в соседней комнате за тонкой перегородкой. Изображение на мониторе красочно дополняло общую картину.

— Откуда у них взялась змея? — недоумевал Максим.

— А мне почем знать? Не на меня ли ты думаешь?!

— Ничего я не думаю, просто пытаюсь понять.

— Я только жучки поставил!.. Чего ты на меня пялишься? Да я сам с детства змей боюсь!

— Добро. Ты ее не подкладывал! И я, естественно, не мог. Тогда возникает законный вопрос: кто? У нас здешние конкуренты объявились?

— Наверное это те, кто пугал бабенку ножичком, — отключив программу, Колесников складывал компьютер. — Правда, работа наша только усложняется. Ах, черт! — Он с хрястом развел руками, сладко потягиваясь. — Спать охота. Поехали отсюда…

Со стороны водителя возле машины возникла неясная личность, костяшками пальцев постучала по стеклу. Приоткрыв форточку, Максим спросил, чего надо. Личность мужского пола в распахнутой на груди рубашки, под которой висела толстая желтеющая цепь, предложила девочек, на выбор и по сходной цене. Вымотавшийся за день на жаре, Максим сразу отказался. Сутенер потерял к ним интерес и, насвистывая, растворился в темноте.

— Чего хотел от тебя этот абориген? — спросил Колесников, когда подсвечивая фарами дорогу, машина съезжала к магистрали.

— Проституток предлагал…

Колесников завозился на сиденье.

— И ты отказался?

— А что?.. — вполоборота повернул лицо Максим.

— Ничего. Дурак потому что…

10

Сантьяго де Мартинес объявился в одиннадцатом часу утра, сразу после завтрака. Своих российских гостей он застал выходившими из столовой.

— Как ваше самочувствие? — чмокнув тонкую кисть Ирины, озаботился он в первую очередь.

— Нормально.

Она через силу выдавила улыбку, когда, конечно, все было далеко не нормально, а минувшую ночь она в бессоннице прокрутилась на постели, мешая спать Васильеву, и забылась уже перед самым рассветом. Но и тот короткий утренний сон, который вернее было бы назвать забытьем, облегчения не принес. Ее мучили кошмары, снился то карнавал, где все ополчились против нее, и всякая маска, отвратительно склабясь, прятала в складках одежды нож. То вдруг грезилось, что под одеялом шебуршится змея, холодной и мерзкой веревкой ползет по груди, блистая черными бусинками глаз; она с криком подскакивала с кровати…

— Я с хорошими новостями, — Мартинес пожал руку Санычу.

— Мужчины, давайте не будем о делах говорить в коридоре, а поднимемся к нам номер, — предложила Ирина, резонно считая, что двухкомнатный люкс все же лучше тесных апартаментов Морозова.

Пригласив гостей в гостиную, она предложила Мартинесу кресло у балкона, где обдувало морской прохладой. Саныча усадила под картиной, предложив остальным кожаный диван, что стоял напротив мебельного гарнитура с хрусталем, чайными сервизами и прочей посудой.

Мартинес раскрыл дипломат, вынул лист бумаги, на котором грубыми штрихами был набросан портрет мужчины.

— Сегодня меня навестили из департамента полиции. Вчерашними происшествиями сильно заинтересовался министр внутренних дел, особенно после того, как я рассказал ему о цели вашего визита и о предстоящей совместной экспедиции. Он дал понять, что будут приложены все силы к розыску злоумышленников, а это — составленный со слов администратора отеля портрет человека, бравшего ключи от вашей комнаты. — Он протянул его Владимиру. — Посмотрите внимательно, может знаком вам?

Взяв у Сантьяго де Мартинеса листок, Васильев просмотрел его мельком и передал супруге.

— Я его не знаю, — с уверенностью заявил он.

Ирина более пристально рассматривала рисунок. Неестественно круглое, широкое лицо, глаза на выкате и мясистый нос. Встреть такой страх божий, подумалось ей, в темное время и в темном месте, запросто схватишь инфаркт.

Рисунок прошелся по рукам, но никто из россиян подозреваемого не узнал.

— Ладненько, — убрав его в дипломат, Мартинес перешел к более важному. — В ресторане, в день знакомства, я рассказывал, что просил англичан изучить архивы Королевской библиотеки в поисках документального подтверждения злополучного рейса «Виктории» из Индии в Британию и подробностей ее гибели.

— Англичане что-то нашли? — насторожился Морозов.

— Да, — с важностью кивнул де Мартинес. — Не буду от вас скрывать, — и к моему, — он особо выделил ударением слово «моему», — немалому удивлению. Не знаю даже, с чего и начать…

Он помял пальцы, подобно пианисту перед ответственным выступлением, извлек из кейса старую, обтрепавшуюся гравюру. — Работа неизвестного художника. Портрет адмирала военного флота Британии сэра Генри Вильсона. Датируется примерно началом шестидесятых годов девятнадцатого века.

Морозов с трепетом принял он него гравюру, боясь ее повредить. С серого листа на него строго и с присущим высшему сословию высокомерием смотрел статный мужчина в парадном, сплошь увешенном наградами, мундире. Лицо его было тонким и выразительным, и почти по интеллигентному мягким, если бы не глаза — особенно удавшиеся художнику. Глаза его были жесткими, глядели с холодным прищуром, выдавая в адмирале человека волевого, умеющего подчинять себе других.

— Карьера сэра Генри после трагедии с «Викторией» покатилась под откос. Все дело в том, что груз на ее борту предназначался самой королеве, и Виктория не простила оплошности своему лучшему адмиралу.

Сантьяго снова с хрустом замял пальцы.

— В 1857 году в Индии вспыхнуло восстание сипаев. Сипаи составляли костяк бенгальской армии, принимавшей участие в ликвидации мятежей своих соплеменников. Они были вроде сегодняшних наемников, получали жалование, которое было не в пример низким. Кроме того, англичане, не желая в колониальных войнах терять своих солдат, использовали именно сипаев. Индусам доводилось воевать в Афганистане, Бирме, Китае. Недовольство такой политикой и вызвало первую искру. А взбунтовались они из-за такой мелочи, как патроны…

— Патроны? — обнимая за плечи невесту, переспросил Васильев.

— Именно!.. Британцы до такой степени считали сипаев за быдло, что поставляли патроны в обмотках, смазанных от ржавления говяжьим или же свиным жиром.

— Глупцы, — засмеялся Морозов. — Во многих индийских штатах корова почитается как священное животное.

— Все верно! И еще тонкий момент — в бенгальской армии служили брахманы, джаты, раджпуты, и часть их исповедовала ислам.

— Возможно, чего-то я не понимаю? — вмешался Васильев, — Но какая здесь связь?

— Большая, мой друг! — воскликнул Сантьяго де Мартинес. — Обмотки приходилось прежде обкусывать, чтобы извлечь патроны. Теперь представьте реакцию мусульманина, которого заставляют проделывать это, соприкасаясь не просто свинины, а ее жира!..

Да… надо еще добавить, что колонизация проводилась силами Ост-Индской компании, неплохо нагревавшей руки на торговле и вывозе из колонии драгоценных металлов и камней… Бунт был жестоко подавлен! — сверкая глазами, воодушевлено прибавил Мартинес. — Выжигались целые города. Все, что имело цену, разграблялось. Грабились дворцы князей, грабились храмы и монастыри. Никто не мог противостоять всесильной компании. Пока однажды слухи о творимых зверствах не дошли до сведения королевы Виктории. В пятьдесят восьмом году Ост-Индскую компанию прикрыли, ее хозяев в Британии ждал Тауэр!.. Но глупо садиться за решетку, имея баснословное состояние. Желая откупиться, владельцы послали слезное письмо Виктории, обещая в подарок Ее Величеству золото и алмазы. Они, правда, и здесь шельмовали. Презент королеве составлял лишь малую толику того богатства, что они собирались переправить в Британию. В середине декабря 1858 года они загрузили подарками торговую шхуну «Викторию» и в сопровождении лучшего фрегата британского флота, под командованием самого Вильсона, отправили в рискованный поход. Как мы знаем, в порт назначения «Виктория» не прибыла.

Он сделал передышку, оглядывая слушавших ученых. В его неудовольствию, Борисов несколько отвлеченно дрыгал ногой, засмотревшись на цветочные узоры сервизов. Казалось, он вполуха слушал рассказ, веря в него не более, чем историческую небылицу. «Скептик, — определил его де Мартинес, — такие не верят ни во что, и отрицают очевидное, пока не увидят собственными глазами ощупают со всех сторон… Другое дело его молодой коллега, благодарный слушатель…»

— Огромную ценность, на мой взгляд, представляет дневник адмирала!

— Как?! — не веря в столь удачное стечение обстоятельств, даже привстал из кресла Морозов. — Неужто до наших дней сохранился?

Торжествующая улыбка сама расползлась по лицу Мартинеса. Порывшись в кейсе, он шлепнул на колени целлофановую прозрачную папку, внутри которой лежал журнал в коричневой плотной обложке, со всеми предосторожностями вытащил его, развернул на помеченной закладкой странице, готовясь читать…

* * *

«…Декабря, шестнадцатого числа, года одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмого от рождества Христова.

По распоряжению судовладельца, погрузка «Виктории» ведется ночами. Сэр Роберт Ченджер, бывший управляющий компанией, наотрез отмел услуги местных такелажников. Груз, по его мнению, столь ценен, что малая утечка сведений чревата самыми непредсказуемыми последствиями. Индийский и Атлантический океаны, которые нам суждено обогнуть, несмотря на XIX век, еще полны пиратов. И не даром выбор пал на «Викторию». Команда наиболее, чем другие, приспособлена для столь серьезного перехода, люди проверенные и сплошь англичане, а не тот разбойный сброд, что пьянствует по тавернам, и готовый предать в минуту опасности. Насколько я осведомлен, никто, кроме капитана Тревеса и самого сэра Ченджера не ведает, ящики с чем сносят в отсеки. Ночью я стал невольным свидетелем того, как на «Викторию» лебедкой поднимали нечто громоздкое, замотанное брезентом. Предмет был весьма тяжел, матросы, обвязав канатами, в шестером с трудом втаскивали его. По бортам сэр Роберт выставил стражников, без надобности на палубу не пускают никого.

P. S. Отплываем через два дня. Путь лежит неблизкий и опасный, и да поможет нам Бог в марте подойти к берегам благословенной Британии».

* * *

Мартинес перевернул желтую, исписанную страницу и перевел взгляд на слушателей. Они молчали, ожидая от него продолжения.

— С вашего позволения, я не буду читать все подряд и залезу дальше. Ночью я пролистал дневник от корки до корки. Весьма завлекательное, я скажу, занятие, учитывая, какой нынче год на календаре.

Закончив с лирикой, господин Сантьяго перевернул страницы до следующей закладки и уткнулся в текст.

* * *

«Февраля, седьмого числа, года одна тысяча восемьсот пятьдесят девятого…

Заправившись провизией и питьевой водой, сегодня покинули Мадагаскар. Близость Африки дает о себе знать зноем и лихорадкой. На шхуне заболели трое матросов, один вскоре представился. Чтобы не допустить эпидемии, больных высадили в порту. На «Виктории» мается скукой сэр Роберт. От нечего делать муштрует команду, палит из пистолета по доскам, часто пьет, до оглушения. По пьяному делу избил в кровь вахтенного, и по велению капитана сидел под замком. Я встретился с ним в порту Мадагаскара. Роберт возвращался в подпитии из хорчмы и обещал мне в Британии низложить Тревеса до матросов. Силы бедного капитана на исходе. Не имей сэр Роберт высокого положения в обществе, не взвидал бы белого света чрез решетки трюма».

* * *

— Так, это не особенно интересно… — Он еще полистал. — Ага, вот оно… Пятого марта 1859 года… Место действия — Атлантический океан где-то в районе Барбадоса — Доминики — Пуэрто-Рико…

«Шторм бушует, с начала марта не выдалось погожего дня. Ветер рвет паруса, и я приказал их убрать. Неба не видно. Всё чернота, тучи и ветер, валящий с ног. Волны швыряют фрегат, словно щепку бурным потоком, не далее как вчера погиб матрос, пробиравшийся по мостику в камбуз. Его смыло за борт, и мы не услышали даже последнего крика несчастного. «Викторию» сносит течением на запад, еще вчера я видел ее в зрительную трубу на горизонте, но теперь, сколь не вглядываюсь в штормовое буйство, ничего — кроме рваных туч, дождя и вздымающихся гребней волн. Нам не остается другого, как отдаться воле стихии и лишь молиться Всевышнему о спасении…»

— Молиться о спасении, — в наставшей тишине вымолвила Ира, прильнувшая к плечу Васильева. — Представляю, что творилось в душах моряков.

— Статистики не велось, но многие корабли гибли в сильные шторма. Кстати, сутками позже, когда Вильсон обнаружит плавающие на воде обломки «Виктории» с уцелевшими матросами, он подумает, что шхуна не сдержала натиска волн и затонула. И лишь немногие выжившие свидетели донесут ему правду.

* * *

«6 марта… Едва порывы ветра ослабли, старший офицер Морисон распорядился поднять паруса. С помощью компаса и приборов мы сумели определиться, что течением снесены к испанским колониальным островам Пинос и Куба, гораздо западнее намеченного. Небо немного разъяснилось, показалось солнце и я с надеждой всматриваюсь в горизонт, в надежде отыскать знакомый профиль «Виктории». Но море еще неспокойно…

… Проклятье! Меня провели, как сопливого мальчишку. Я готов рвать и метать, но теперь как никогда нужен трезвый разум. «Виктория» погибла, но не раздавленная штормом, а став жертвой пиратского нападения. Не более часа тому мы наткнулись на ее жалкие обломки. Сначала наблюдатель заметил бултыхающиеся на волнах бочки, что наводило на самые мрачные предположение. Спустя еще немного, по левому борту обнаружили дрейфующую сломанную мачту. Ее облепили пятеро человек. Они были полумертвы, часа четыре провели в ледяной воде. Сведенных судорогами, их едва отняли от бревна. Все были в беспамятстве. Среди спасшихся я с трудом узнал капитана Тревеса. Одежды на нем были в лохмотьях, кожа на лбу рассечена сабельным ударом. После добрых глотков рома он ненадолго очнулся и поведал, что утром на беззащитную шхуну навалились пираты. Их бриг расстрелял из пушек борта, матросов вырезали, никого не жалея. Сэр Роберт схватился на саблях с пиратским вожаком, которого сообщники называли Давиньоном, был обезоружен и обезглавлен. Груз захвачен, представляю ликование разбойников. Остатки команды связали и заперли в трюме. Отплыли на безопасное расстояние, после чего открыли пушечный огонь по борту ниже ватерлинии.

Обсказав все это, и назвав, куда скрылись грабители, капитан Тревес скончался от переохлаждения. Такая же судьба ждала и его людей. Мы устремляемся в погоню. И видит Бог, не проклятый груз мне важен. Сердце ждет отмщения за погубленные христианские души».

* * *

Поперхнувшись, Сантьяго де Мартинес закашлялся, прочищая горло.

— У вас попить не найдется? В глотке все пересохло.

— Минералка пойдет? — Морозов вышел в гостиную и полез в холодильник.

Он вернулся с запотевшей бутылкой минеральной воды, налил Мартинесу стакан. Крупными глотками, слегка откинув голову, кубинец опустошил его, отставил от себя.

— Вот я постепенно и подошел к самому важному. Слушайте! — господин Сантьяго взял журнал и отлистнул еще пару страничек… Март, восьмого числа, утро…

* * *

«… Поиски мои безуспешны. Проклятый остров осмотрен со всей тщательностью. Никаких следов человека. Мои люди искали весь вечер и ночь, при факелах. Ничего!.. И спросить уже не с кого. Разбойника-француза убили сами пираты, надеясь его головой вымолить свое прощение. Но на что мне их было миловать? За потопленную «Викторию», за бесследно канувший груз, за позор, который ждет меня по возвращению на родину?.. Мне импонирует Морисон — грамотный морской офицер, приказы выполняет беспрекословно. Он подчинился моим требованиям и в этот раз, хотя вольно или невольно я превратил его в палача. Когда мы отчалили от пиратского брига, корабля мертвых, на его мачтах висели десятки удушенных петлями тел. Морисон пожалел лишь мальчонку лет двенадцати, и я его в том не виню. Мальчишка еще податлив воспитанию, и при желании из него можно вырастить добропорядочного подданного ее Величества.

Не позор предстать пред королевой гложет меня, а загадка, коей мне не разгадать. Погоня за французом длилась не более двадцати четырех часов, и за все это время единственным клочком суши между нами был остров, который сейчас обыскивают мои матросы. Куда исчезли сокровища? Неужель Давиньон оказался хитрее меня? Неужель он их утопил, увидев погоню? Но зачем?! От отчаяния?.. Сомневаюсь. Или снес их на остров, в тайник, коей мы отыскать не можем?..»

* * *

— Ко всему я хочу добавить, что судьба не сложилась к адмиралу благосклонно. — Захлопнув дневник, закончил в полной тишине де Мартинес. — Его обвиняли в несуществующих грехах, порой самых бредовых. Дескать, адмирал сам завладел сокровищами, а «Викторию» затопил, чтобы спрятать концы в воду. Версия не выдерживала никакой критики, ноболтуны находились. Была подвергнута присяге вся команда фрегата, никаких разночтений в показаниях не выявлено. На остров, названный адмиралом в прочих записях островом Рухнувших Надежд, были посланы поисковые экспедиции, его снова и снова обшаривали, чуть ли не каждый метр. Но со временем слухи улеглись, страсти утихли, и история пропавших сокровищ осталась в памяти разве что адмирала, корившего себя за непростительную оплошность до конца жизни.

* * *

— Печальная история, — закончив, вздохнул господин Сантьяго. — Но, нашедшая второе рождение благодаря вашему энтузиазму.

— Здесь еще вопрос спорный! — похлопал по коленям Борисов и поднялся, разминая спину. — Я ни в коем случае не оспариваю ваших выводов, — поспешно добавил он, чтобы не быть неверно истолкованным. — Сокровища были, сокровища перевозили, сокровища похитили, и — возможно! — свезли на остров, которых, как я понял по вчерашнему киносеансу, у вас великое множество. На котором из них искать придется, ответьте мне?

— Я не разделяю вашего скепсиса, — возразил де Мартинес. — С островом дела обстоят как раз намного проще, чем вы думаете. Покойный адмирал не только обозначил его таким скорбным именем, к сожалению, не дошедшим до наших дней, но и обозначил его на карте… Вот наш остров… сокровищ!

И пухлый кубинец, будто веер козырных тузов, бросил на стол пачку цветных фотографий. Их тут же расхватали, с любопытством рассматривая каждую. Покрытый шапкой тропического вечнозеленого леса и скалами остров был сфотографирован с разных ракурсов.

— Снимки сделаны два года назад специально для географического альманаха.

Борисов, заложив руки за спину, прошелся взад-вперед по кабинету, хмыкнул, посмотрел на кубинца.

— Вы свихнулись! — высказался он, обращаясь ко всем сразу. — Сто пятьдесят лет назад, спустя какие-то часы после гибели «Виктории» остров уже обыскивают, и ничего при том не находят. А искали, мне думается, не тяп-ляп, для адмирала вопрос стоял ценою в честь. Затем, как вы говорите, Сантьяго, туда следует английская экспедиция, возможно и не одна, и с тем же нулевым результатом…

— Ты забываешь о научно-техническом прогрессе, — заспорил с ним Васильев. — Человечество не топталось на месте. Ведь и статуэтка вблизи острова была найдена только сорок лет назад. А прежде, до изобретения Жаком Кусто акваланга, разве нашли бы ее?

— Кстати, о статуэтке! — спохватился Борисов. — Путь даже каким-то неуклюжим образом ее обронили в воду. Меня смущает, что ее вообще нашли. За полтора столетия затянуло бы в песок…

— Ее и затянуло, — спокойно парировал Сантьяго де Мартинес. — Знаете ли вы, с какой тщательностью размывали подводный грунт на месте падения американцев? Искали ведь каждую мелочь. Песок буквально просеивали специальными приспособлениями!

— А после такой сенсационной находки, туда не зачастили черные следопыты?

— О чем вы?

— Ну… нелегальные поисковики…

— О, нет! Остров находится в нейтральных водах сразу нескольких стран: Мексики, Гондураса, Никарагуа, Ямайки. Попасть туда не так просто, если не сказать — невозможно. Пограничники!

— И все-таки вы меня не переубедили. Спорить я не буду, но будущее покажет, кто из нас был прав.

— Вот и чудесно, что ты наконец, Кирилл, умеришь свой гонор, — свел перепалку в шутку Морозов. — Господин Мартинес, когда мы сможем отправиться…

— Завтра! — сказал Сантьяго, складывая бумаги назад в кейс. — Наша организация уже зафрахтовала гидросамолет морской авиации.

— А как быть со снаряжением?

— Друзья, я уже все предусмотрел. Оборудование и снаряжение для подводных работ уже подготовлено.

— Но на снимках видны скалы, — Васильев вернул ему фотографии.

— Без вопросов! Если вы считаете нужным, и у вас есть навыки, сопутствующая амуниция к вашим услугам. И еще, с кубинской стороны будут двое участников. Надеюсь, вы не против?

— Мы… — раскрыл было рот Борисов, но Саныч его опередил. — Конечно же нет! А кто эти люди?

— Врач Глория Иглесиас и технический специалист Санчес Родригес. Отличные ребята, вы поладите.

Щелкнув замочками дипломата, он шагнул к Морозову.

— Вы пока отдыхайте, а мне нужно утрясти еще массу вопросов!

И они обменялись крепким мужским рукопожатием.

* * *

Дорогу к причалу с прогулочными катерами и яхтами, запросив десять песо, указал местный мальчишка. Отдав ему всю мелочевку, приятели проехали мимо скособоченных щитовых домиков, лепившихся впритык к набережной, вышли из машины у перегородившего дорогу железобетонного блока.

Сторожка и выход на причал были обнесены сетчатым высоким ограждением. За оградой на привязи захлебывалась лаем собака.

— Посторонним вход запрещен, — перевел Максим предупреждающую жестяную табличку на калитке и с опаской покосился на рвущегося с цепи пса. Мохнатый, клоками теряющий шерсть, кобель, роняя клейкую слюну, задушено хрипел и скреб мощными лапами по бетону.

— Порвет… — в нерешительности затоптался на месте Максим.

В доказательство волкодав разинул широченную пасть, показав приличные клыки, и с чувством зевнул, потряс обрезанными ушами.

— Вот дьявол!.. — куснул губу Колесников.

Не было смысла торчать у калитки, но и идти мимо взбесившегося пса по меньшей мере страшновато. Он стащил с себя рубашку и обмотал ей правое предплечье. Прикинул, смягчит ли ткань собачий укус, случись чего.

— Идем! — Колесников потянул скрипнувшую ржавчиной калитку, и псина снова зашлась в лае.

— Хороший… хороший песик… — бормотал Максим, надеясь смягчить суровый собачий норов, и забирал вправо, ближе к сторожке.

Волкодав с рыком бросился на них! Но длины цепи не хватило, шея его мотнулась и, встав на дыбы в сантиметре от вытянутой, обмотанной рубахой руки Колесникова, он с ненавистью разлаялся.

В сторожке с широким окном, выходящим на причал, сидели двое и самозабвенно резались в карты. Заросший седой щетиной старик явно проигрывал, крыть ему было нечем, а напарник — мужчина тоже в годах, с обветренным красным лицом, сдвинув на затылок бейсболку, подбрасывал ему все новые. Сдавшись, старик махнул сухонькой рукой, смел в кучу колоду и принялся перетасовывать. Только теперь, расквитавшись с партией, они обратились внимание на вошедших.

— Что вам нужно? — прикуривая сигарету, спросил тот, что выглядел помоложе.

— Мы хотели арендовать катер.

— На день, на два? — деловито отозвался небритый старик, бойко перемешивая карты.

— Вряд ли… — покачал головой Максим. — В лучшем случае на неделю, а может и того больше.

— Да… не сгнила бы от старости моя «Эсмеральда», я б не отказался от такого предложения, — с сожалением сказал старик, кинул напарнику шесть карт и следующие шесть забрал себе. — Продолжим?

— Так как насчет нас? — вмешался Максим. — С кем здесь можно еще переговорить?

Краснолицый отложил карты и поднял на них взгляд.

— Куда конкретно вам надо?

Разговор пошел уже по существу. Максим забрал у Колесникова сложенный вчетверо атлас, развернул и ткнул в островную зону.

— Э, нет!.. — затряс бейсболкой краснолицый. — Туда вы вряд ли кого наймете! — он обратился к деду. — В запрещенные воды хотят!

— Сгнила моя «Эсмеральда»… — проскрипел старик. — А то бы я …

Что бы случилось, не развались от дряхлости «Эсмеральда», он не пояснил и с азартным кхеканьем шлепнул на стол бубновую шестерку. Игра пошла.

Приятели чувствовали себя в самом глупом, какое только бывает, положении. Лицо Колесникова напряглось, на скулах вспучились бугры. Его подмывало опрокинуть стол, чтобы дурацкие карты разлетелись по всей комнатенке и хорошенько встряхнуть краснолицего, дабы тот понял, с кем разговаривает. Но все обошлось. Старик, которого посетила удача, насбрасывав карт сопернику, выглянул в стекло.

— Обратитесь к Рафаэлю. Кроме него никто не возьмется.

По причалу, с обеих сторон густо заставленному лодками и катерами, нетвердой походкой шел человек в шлепанцах, джинсах, старомодно расклешенных книзу, клетчатой рубашке, наполовину заправленной в джинсы, а другой выбившейся из-под ремня, и ковбойской шляпе. Нетвердость его походки объяснялась бутылкой, к которой он прикладывался прямо на ходу.

— Рафаэль? — нагнав нетрезвого, уточнил Максим.

Услышав свое имя, человек развернулся. При этом его изрядно занесло, он взмахнул руками, сохраняя шаткое равновесие.

Он был навеселе. На худом, впалом лице, блестели заплывшие, в красных прожилках, глаза с набрякшими под синюшными мешками. Воспаленные гнойнички на запавших щеках не скрывала даже буйная щетина, нос его был свернут на сторону, изуродованный в давнишней портовой драке. На заросшей курчавившимся волосом тонкой шее дергалось адамово яблоко, на котором вызывающе завивался кустик небритой растительности.

— Я Рафаэль, — заплетающимся языком, пробормотал он, обдав отвратительным запахом перегара. — Кто вы такие?.. Вы из компании? Идите прочь! Я вам ничего не должен!

— Не повезло! — тронул Максима за плечо Колесников. — Он же настоящий кретин!

— Подожди! Ты разве еще не усек, что туда никого не заманишь? Вспомни, что вчера географы несли! Нейтральные воды! Кому надо идти на такой риск?

— Мы за риск платим деньги. И приличные по местным меркам деньги!

— А кому они нужны?! В стране «развитого» социализма! На что ты их потратишь? На тачку, на казино, или дом новый купишь? За задницу-то живо сцапают, доказывай потом, что не родину продал.

Рафаэль озадаченно прислушивался к спору иностранцев, силясь врубиться, чего от него нужно этим двум крепким парням. На представителей компании, описавшей все его имущество, включая катер, и грозящих за неуплату долга в ближайшее время отобрать, вроде бы не похожи.

— Послушайте! — взмахнув бутылкой, заявил он. — Если вы из компании, катитесь ко всем… Катер я вам не отдам. Я моряк, и отец мой был моряком… Катер для меня все!.. Плевать!.. Вызывайте полицию! Раньше сдохну… Через мой труп…

— Мы туристы! — выкрикнул ему в лицо Максим. — Хотели нанять ваш катер!..

— Тогда другое дело, — оттаял Рафаэль. — Когда угодно и куда угодно.

— Постойте, — перебил словесный поток Максим, показывая в карту. — Нам нужно сюда.

— Да ради бога! — восклицал моряк. — Хоть на край земли.

— Но там нейтральные воды. Вы понимаете, о чем я?

Рафаэль поднес к отвислым губам горлышко бутылки и сделал глоток. Вино с бульканьем проливалось в него.

Обтеревшись рукавом, он отшвырнул опустевшую емкость с причала, бутылка шлепнулась в воду. Пьяно отрыгнув, двумя пальцами приподнял сползшую на глаза шляпу.

— Плевать!.. Вы знаете, чем я раньше на своей ласточке промышлял? Только тихо… тс-с… — он заговорчески приложил указательный палец к губам и привлек к себе обоих парней. — Контрабандой! — и осмотрелся по сторонам, не подслушивает ли кто. — Береговая охрана… тьфу! — смачно харкнул на доски. — Не угнаться… Моя ласточка…

Рафаэль все более хмелел, и уже с трудом ворочал языком.

— Пусть ведет к катеру, — буркнул Максу Колесников.

Вслед за шатающимся Рафаэлем они шли мимо катеров: обычных, как дюралевая моторная лодка, и величественных, похожих на уменьшенную копию лайнера, мимо уткнувшихся в резиновые покрышки причала яхт с убранными парусами.

Моряк вел их дальше. Крайней по правой стороне покачивалась старая посудина с надстройкой капитанской рубки и мачтой с сигнальным фонарем.

Как не был пьян, Рафаэль перепрыгнул на ее борт и выдвинул гостям трап, доску с набитыми перекладинами. Катер был таким же неухоженным, что и владелец. Медная рында, висевшая на крюку, давно потеряла первозданный блеск, металл окислился, проступила зелень. Белая краска облупилась на рубке и надстройках, всюду проглядывала ржавчина. Придерживаясь за натянутый вдоль борта трос, Максим обошел суденышко, спустился в хозяйственный отсек, разделенный на две тесные каюты. Внутри было неубрано, валялась грязная посуда. С лаем из-под вороха пахнущей машинным маслом одежды выскочила болонка, задрала узкую мордочку, обнюхивая чужака.

Максим погладил собачонку, почесал за ухом, и болонка, кувыркнувшись на спину, выставила ему мохнатое пузо. Следом за добрым незнакомцем, перепрыгивая ступеньки, она посеменила на палубу. Войдя в рубку, Макс зачем-то потрогал висевший на стене спасательный круг с еле читаемой надписью: «Хувентуд». Обзорное стекло вымазано жирными разводами, будто кто возил по нему пятерней, приборная доска сплошь в наклейках от жвачки с голыми девицами. Стекло компаса разбито, стрелка погнута, и неизвестно, вообще, функционировал ли прибор.

Шуганув болонку, в рубку ввалился Рафаэль, сдвинул плечом его от штурвала.

— Нравится моя малютка?

Прочитав на лице туриста обратное, хмыкнул.

— А ты не суди по внешнему виду. Зато мотор у нее… зверь!

Он шлепнул ладонью по кнопке питания, на панели дернулись, оживая, приборные стрелки. Большой палец с обгрызенным до заусенцев ногтем нажал на другую кнопку. За перегородкой раздался металлический шум, затарахтел двигатель. Над бортом поднялась и развеялась дымовая наволочь.

— Билли!.. — подманил он собачонку, схватил в охапку, несмотря на ее недовольство и ощетиненные клыки, и, держа под мышкой, по-шутовски отдал Максиму под козырек. — Корабль к отплытию готов, сэр.

— Спроси, сколько он хочет? — просунулся в рубку Колесников.

Максим перевел.

— Двести!.. — поглаживая болонку, заломил Рафаэль.

— Чего двести? Долларов или песо?

При упоминании местной валюты лицо капитана свела гримаса, точно он съел кислющий лимон.

— Долларов, разумеется.

— И это все? — прищурился Колесников.

— В день! — спохватился Рафаэль, думая, что продешевил.

— Да катись ты, придурок… — вспылил Колесников. — Идем отсюда, Макс.

Капитан вскричал:

— Постойте!.. Сто пятьдесят…

— И ни копейкой больше, — Максим хлопнул его по руке, заключая союз. — Готовь свое корыто к завтрашнему утру. К полудню мы подойдем.

Продолжая держать бедную собачонку в охапке, Рафаэль вздернул два пальца к краю шляпы. Билли отрывисто гавкнул.

11

Нейлоновая широкая лямка отдавливала Васильеву плечо. Баллоны с кислородной смесью, ничего не весившие в воде, на суше казались тяжелыми. Стараясь ни обо что не ударить ношу, он вышел из ангара, где от накалившейся крыши было невыносимо душно, и понес к грузовику, стоявшему мордой к воротам. Будка его была раскрыта, внутри, раскладывая снаряжение, возился Борисов. Подойдя к машине, он подал спаренные баллоны товарищу, тот отволок их к самой кабине, на маты, где меньше тряски.

Вспотевший Васильев стащил с себя майку, но и это не спасало. По дороге в ангар он свернул к микроавтобусу, спросил у Ирины воды и облился с ног до головы. Кроме нее в салоне сидела кубинская девушка-врач по имени Глория. Она была не старше двадцати двух лет, довольно симпатичная собой мулатка с роскошными вьющимися волосами, забранными в лошадиный хвост. Стесняясь, она сторонилась общения и пока держалась особняком.

Вылитая на плечи и шею вода моментально высохла под нещадно палимым солнцем, Васильев поплелся обратно в ангар. Навстречу еще нес баллоны еще один новый член команды. Технический специалист, как представил вчера его Сантьяго де Мартинес. Санчес, так звали парня, был невысокого роста, но плечист и крепко сложен. Баллоны, что он тащил на плече, при его комплекции они казались игрушечными, под безрукавкой, трещавшей по швам на его могучем торсе, перекатывались тугие шарики мышц. Лицо его было скуластым, сплюснутый нос выдавал в нем любителя почесать кулаки.

Войдя в ангар, Васильев размашистыми шагами направился вдоль составленных ярусами ящиков и повернул в закуток, где лежало предназначавшееся экспедиции оборудование. Оставив на потом дизельный генератор, который одному унести не по силам, он забрал полиэтиленовую упаковку с минеральной водой и, тужась, потащил к грузовику. Руки, отвыкшие от тяжелой работы, быстро уставали, и прежде чем он передал упаковку сварившемуся в будке Борисову, пару раз устраивал короткие передышки.

Санчес, не в пример ему, таскал как заведенный.

«Не больно он похож на инженера-технаря», — с долей неприязни подумал Васильев, телепаясь на подкашивающихся ногах в бокс.

В закутке его дожидался Санчес, приподнимая от цементного пола генератор.

— Взяли? — обратился он к Васильеву, и историк вцепился обеими руками в какую-то выпирающую железяку.

Тяжел же был этот генератор еще советского образца. Японский аналог Васильев запросто таскал сам, не надрываясь. Чтобы не упасть в глазах Санчеса, он до последнего терпел и не просил перекура, пока громоздкий механизм не просунули в будку. Борисов с трудом сдвинул его от двери, поражаясь:

— Как же вы такую тяжесть вдвоем тащили? Язык бы отвалился меня позвать?

Васильева уже изрядно болтало, но он перебирал ногами вслед за атлетичным кубинцем, не желая ни в чем отставать.

Компрессорная установка была немногим легче генератора. Неловко задевая ее коленями, перенесли к грузовику, возле которого стояли Морозов с господином Мартинесом и Ирина.

— Все? — отряхнув руки, спросил из кузова Борисов и, услышав положительный ответ, спрыгнул на площадку.

Водитель большегруза, наблюдавший со стороны, затворил дверь, набросил засовчик и замкнул в проушинах висячий замок.

— Мы не опоздаем, Сантьяго? — сверилась со временем Ира, перешедшая в виду особой благосклонности с Мартинесом на ты.

— Госпожа Ирина, до вылета еще двадцать минут. Ехать нам и того ближе. Но и опоздай мы, самолет зафрахтован на весь день, полчаса в любую сторону никакой роли не играют.

Сказав водителю грузовика следовать за микроавтобусом, они расселись по местам, задвинув за собой дверь. Васильев, у которого спеклось в глотке, полез за водой.

— Как же вы живете в такой жаре? — он искренне недоумевал.

Мартинес расхохотался.

— Это еще не жарко!

— Тогда что это, если на градуснике тридцать шесть по Цельсию?

— У нас в середине июля за сорок пять зашкаливает. А сейчас лето уже подходит к концу.

— Вам бы наши январские морозы.

— Помню! — ностальгически вздохнул Сантьяго. — Когда еще в Союзе учился… Зима, морозяка заворачивает, а я из общежития в гастроном за портвейном бегу… Жребий на меня упал, — с охотой пояснил он Ирине.

Микроавтобус, мягко шурша колесами, выехал за территорию. Справа и слева до самого шоссе простирался выжженный зноем пустырь.

— Самолету за рейс весь груз не переправить. Придется летать дважды. Не забывайте каждый вечер выходить по рации на связь, — давал последние инструкции Санычу Мартинес. — Чтобы мы за вас не волновались. Санчес знает позывные и частоты, доверьте это дело ему.

Морозов глядел в затемненное тональной пленкой окно, за которым мелькала автострада и согласно кивал. Гавана оставалась позади, микроавтобус мчался по пригородному шоссе, вдоль которого зеленел вплотную подступающий лес…

Впереди ждал затор. Десятки машин скопились на узком участке, перед смятой лобовым столкновением легковушкой, развернувшейся поперек дороги. Дорожная полиция, не взирая на гудки клаксонов и нервозность собравшихся водителей, неспешно производила сопутствующие замеры.

— Я же говорила, что опоздаем! — высунулась в люк Ирина.

Мартинес вздохнул, тут он был бессилен что-либо сделать. Сорок томительных минут ожидания на солнцепеке превратились в часы. Наконец водители разобрались по своим брошенным машинам, медленно-медленно трогались вперед, проезжая мимо изуродованной легковушки, оттянутой тросом на обочину.

* * *

… Охранник в камуфляжной униформе поднял полосатый шлагбаум, пропуская машины. Грузовик развернулся подле двухэтажного здания диспетчерской, водитель спрыгнул из кабины, откинул капот и полез копаться в моторе.

Ученые высыпали на площадку. Борисов из своей сумки достал коробку с табаком и курительную трубку, набил ее. Отойдя в сторонку, с наслаждением задымил, взирая на мол, где привязанный к кнехтам обычной веревкой, покачивался небольшой самолет на водных лыжах. Дул легкий ветер, теребя волосы.

Мартинес вышел из диспетчерской с летчиком. Они о чем-то спорили.

— Какие-то проблемы? — как и положено руководителю экспедиции, подтянулся к ним Морозов.

— Никаких, — отозвался Сантьяго, сжигая взором летчика. — Согласно контракту, амфибия нам предоставлена на целый день, и время вылета в нем не оговорено.

Вышесказанное, вне всякого сомнения, причислялось пилоту, высказавшему недовольство возникшими проволочками. Он зачастил скороговоркой, тыча на часы и что-то пытаясь доказать.

— О чем он? — спросила Борисова Ира.

— Говорит, что объявлено штормовое предупреждение. Дорога каждая минута, если хотим долететь без приключений, а наш дорогой Мартинес устраивает проволочки.

Из складского ангара, вытирая руки о затертый комбинезон, появился грузчик.

— Где ваши вещи?

Шофер грузовика с отсутствующим видом отпер фургон, грузчик стал перекидывать поклажу и коробки с провизией на тележку.

— Мы уж как двадцать пять минут должны быть в воздухе!.. — располагаясь на травке, заметил Борисов.

Слова его потонули в басовитом громовом раскате. Все разом обернулись к самолету. У изумленного грузчика выпучились глаза, пакет с вещами Санчеса шлепнулся на площадку. Над молом вспучился огненный гриб, клубясь и разрастаясь. В небо всплеснул фонтан огня. Побелевший как мел пилот очнулся от столбняка, ринулся в диспетчерскую за огнетушителем.

Спасать было уже нечего. Летчика обдало удушливой волной, он невольно заслонился рукой от нестерпимого жара. Всюду горели разбросанные взрывной волной обломки. Пламя с жадным треском пожирало разорванный надвое фюзеляж…

* * *

Хлестала вода из пожарных брандспойтов, заливая последний огонь. Пожарный с машины обдавал струей выгоревший, еще дымящийся остов самолета. Полицейские, оцепившие берег, баграми вытаскивали на сухое место выброшенные прибоем обгоревшие фрагменты. Мужчина в штатском дописывал осмотр места происшествия.

Засунув руки в карманы брюк, Морозов понуро наблюдал за работой полицейских. Случившийся взрыв, полностью уничтоживший транспортный самолет, до глубины души потряс его. Все могло быть иначе, много страшнее и трагичней, не застрянь они в дорожной пробке и не потеряй в ней те полчаса, которые, в конечном итоге, спасли им жизнь. Экспедиция терпела фиаско, еще никуда не отправившись, и он словно приговора ждал, что скажет Мартинес, толкующий в стороне с полицейским начальством.

— Считаю, что с отправкой нужно повременить, — вернувшись, сказал господин Сантьяго. — Хотя бы до того момента, как спецслужбы выяснят причины взрыва.

Морозов был вынужден поддержать коллегу, но видит бог чего ему это стоило. Он был совершенно потерян, изменился в лице, голос дрожал, как надорванная струна.

— Самолет взорвался не сам по себе, и это очевидно. Я не имею морального права рисковать вами ради…

Сглотнув подкатившийся к горлу комок, он не договорил и отвернулся, махнув рукой.

— А я так не считаю! — поднялся с травы Борисов, покусывая стебелек. — Вся эта чехарда начинает смахивать на дешевый триллер!.. Обратите внимание, кому-то поперек глотки стоит наша высадка на остров. Сперва какой-то чудак звонит мне по телефону и требует, чтобы мы носа туда не совали. Если мы вдруг ослушаемся, то пеняем сами на себя.

— Кирилл, ты почему до сих пор молчал?! — схватил его за плечи Морозов, заглядывая в глаза. — Когда это случилось?

— Вам угрожали? — в свою очередь удивился Мартинес.

— Позавчера утром, в день открытия конференции. И что интересно, тот, кто звонил, намеренно изменил свой голос. Ну, помните, друзья, когда у нас в России только пиратские видеокассеты появились, переводчик гнусавый был? Еще ходили слухи, что он специально прищепку на нос сажал… Возникает законный вопрос: зачем искажать свой голос перед человеком, которого никогда прежде не знал, и который не знает тебя?

— По вашему, — рассудительно заметил Санчес, полулежа на своей сумке, — вы со звонившим уже сталкивались?

— Он очень хотел, чтобы его не узнали!.. на том и основывается мое предположение, и не более. Что происходит потом… Я не стал выслушивать угрозы и бросил трубку. И тогда, если против нас действуют умные люди, им приходится доказывать всю серьезность своих намерений. Вас, Ирочка, никто убивать не собирался. Запугать, да, и тем самым повлиять на нас. Они верно рассчитывали, что вы, прибежав с большими глазами, обо всем расскажете, а мы сопоставим утренний звонок с происшествием на карнавале, и сделаем соответствующие выводы. То есть, если следовать логике — последуем доброму совету. Но, чтобы быть уверенным наверняка, следует дожать, и их человек проникает в ваш номер и прячет на постели змею. Расчет все тот же, на женскую психологию — запугать!..

— А мы, идиоты такие, вместо того, чтобы свернуть манатки и драпануть в Москву, фрахтуем самолет, и собираемся вылететь на остров, — докончил за него Васильев. — Мы сами не оставили им выбора. Они и время так рассчитали, чтобы самолет взорвался уже над морем. Потом пойдиразберись, отчего произошла катастрофа!

— Выходит, все дело в острове? — скрестила на груди руки Ирина. — Но почему? Кому мы можем помешать поисками?

— Это я и хочу выяснить! — сказал Борисов, выплюнув горькую травинку.

— Иными словами, ты не отказываешься от экспедиции? — спросил Саныч.

— Ни в коем случае!

— Что ж, это твой выбор. А что скажут другие?

— Давайте начнем с меня! Хотя бы на том основании, что я женщина. — предложила Ирина. — Впрочем теперь, — она встретилась взглядом с Глорией, — не единственная среди вас, мужиков. Так вот, как женщина, я имею право на маленькие слабости…

— Ирина Валерьевна!..

— Виктор Саныч! Не перебивайте… Но, как журналист я не считаю себя в праве потакать каким-то ублюдкам, кем бы они не были! Вспомните, сколько надежд мы питали, собираясь на Кубу! Сколько мечтали, сколько спорили, в какую сумму нам это стало!.. но все же приехали сюда. И все для того, чтобы здесь, в сорока минутах лета от цели, все бросить, развернуться и умотать домой? Да вы же сами себя после этого уважать перестанете!

Она выдохлась и села на лужайку к Васильеву, глаза ее потемнели.

— Кто еще выскажется? — после молчания, оглядел присутствующих Морозов. — Ты, Володя?

— А что я? Я целиком и полностью поддерживаю Борисова и Иринку.

— Глория, а вы почему молчите? — словно ища поддержку, обратился к девушке Морозов. — Скажите свое мнение!

Она улыбнулась какой-то растерянной улыбкой, смутилась и сказала тихое:

— Я как все…

— Ребята!.. — почти взмолился Саныч. — Ну в какое положение вы меня ставите?..

— Второго самолета у меня нет. — категорично заявил Сантьяго де Мартинес. — Санчес, вы остались последний. Слово за вами.

Он уставился на техника так, точно именно от его мнения зависела дальнейшая судьба экспедиции. Санчес усмехнулся и ладонью отогнал настырно вьющееся перед лицом насекомое.

— Дома меня не больно куда привлекают, сижу почти без работы… К тому же лучше провести время на природе, чем в городе.

— Ну что ты будешь с ними делать! — побабьи всплеснул руками Морозов. — Сантьяго…

— Другого самолета у меня нет, — задумался господин Мартинес, — Впрочем, могу отправить вас на яхте, но… не раньше чем послезавтра.

— Почему? — поднялся с травы Санчес, отряхивая брюки.

— Штормовое предупреждение. Летчик потому и отказывался лететь. Ураган «Нуакшот», зародился еще три дня назад у берегов западной Африки. Он уже успел наделать бед, в Дакаре по его вине затонул пассажирский паром, масса жертв.

— А уже отслежена его траектория?

— Ураган сложное явление, Санчес, его путь сложно предугадать. Он может нас миновать стороной, но есть и доля вероятности в обратном.

— Грубо говоря, наши шансы пятьдесят на пятьдесят.

— Если не меньше! — подытожил де Мартинес.

— Между тем, я считаю, — и не думал сдаваться Санчес, — что именно из нашего географического общества произошла утечка… О пиратских сокровищах стало известно третьим лицам, не исключено, что преступникам. Взорван самолет, повезло, что без нас. Второй осечки они не допустят.

— Но это безумство!..

— А ведь парень прав, — неожиданно встал на его защиту Борисов. — Тянуть время не в наших интересах. Сколько на яхте ходу до острова?

— Если отплыть не мешкая, часам к двум ночи будете… — все еще сомневался Сантьяго де Мартинес.

— Надо решаться. Ребята, кто за?

Руку подняли все, за исключением Морозова. Помедлив, и он присоединился к команде.

— Тогда едем! — оживился Сантьяго. — До бухты еще минут двадцать езды.

Ему ответили дружным, несколько неестественным хохотом.

* * *

«Морской волк» Рафаэль к приходу туристов не успел окончательно протрезвиться, или же наоборот, успел надраться где-то с самого утра. Он был все в тех же расклешенных джинсах и помятой рубахе, но вчерашнюю ковбойскую шляпу сменил на не менее нелепую капитанскую фуражку с треснувшим козырьком.

Колесников не успел сойти с трапа, как он с пьяной услужливостью бросился ему помогать.

— Дайте вашу сумку. Я отнесу ее в каюту.

Но то ли море сильнее волновалось, нежели вчера, то ли его мотало от беспробудного пьянства, ноги моряка заплелись и он чуть было не завалился на пассажира.

— Осторожнее, ты!.. — придержал его Колесников, спасая тем самым от неминуемого увечья.

Бормоча испанские извинения, Рафаэль, также неустойчиво держась на ногах, удалился в рубку, откуда тут же угрожающе зарычал Билли, и следом сама собачонка, поджав куцый хвост, шмыгнула на палубу. Виляя и ластясь, подбежала к Колесникову.

Колесников спустился в хозяйственный отсек, откуда несло, как из захудалой пивной. Каюта, которую Рафаэль отвел туристам, была на сей раз очищена от хлама, и даже немного отмыт от грязи пол. Убрав сумку, он присел рядом с Максимом на лежанку, застеленную «радушным» хозяином прожженным в двух местах одеялом.

— Зря мы связались с этим алканавтом! — отозвался он о капитане. — Как поведет катер, если лыка не вяжет?

— Скотина!.. — вторил ему Максим. — Я ведь его вчера предупреждал.

Подхватившись с полки, он поднялся на палубу. Ветер усиливался, и бился на флагштоке треугольный флаг с кубинской полосато-звездной символикой. Чайки с криком реяли над волнами.

Да, море было неспокойно. Палуба сильнее, чем вчера, ходила под ногами, и теперь не лучше самого перебравшего лишку моряка, Максим пробирался к рубке, балансируя, чтобы не упасть.

Увидев в дверях пассажира, Рафаэль стремительно спрятал за ящик с инструментами недопитую бутылку и слез со стула, дружелюбно скаля прогнившие зубы.

— Вы катер заправили? Проблем не будет? — строго спросил Максим.

— Не-е-ет!.. Рафаэль, хоть и пьет, но дело свое знает. Дайте только команду, и моя ласточка помчит нас… — пошатнувшись, он воздел ладонью вдаль.

— Слушайте, вы! — сгреб его Максим за шиворот. — Будьте любезны взять себя в руки! Мы не прогулку отправляемся.

— Не переживайте, мистер! Что моряку капля рома?! Все равно, что кофе в постель, которое подает утрами ваша женушка. Глоток свежего морского ветра, и я трезв, как стеклышко!

В двери возник Колесников.

— В чем задержка, кэп?

— Никаких задержек! — замотал небритой рожей Рафаэль, отчего козырек фуражки сместился набекрень.

Проклиная собственную доверчивость, Максим со вскипающим раздражением следил, как он тычет пальцем и не может попасть на стартер. С четвертой попытки задача Рафаэлю удалась, винты шумно заработали.

— Полный вперед! — прокричал моряк и передвинул никелированные рычаги.

Катер, как давеча волкодав на привязи, дернулся от причала, но застопорился, сдерживаемый канатом. С пьяных глаз не соображая в чем дело, Рафаэль переставил рычаг на положение «полный ход». Двигатель взревел на всех оборотах, стрелка тахометра достигла предела, уткнувшись в запретную красную линию. Над кормой поднималась дымовая завеса. Выглянув на палубу, Колесников громко расхохотался.

— Глянь, образина, что ты творишь?! — он оторвал хлопавшего редкими ресницами капитана от штурвала и выпроводил на корму.

Теперь, когда причина столь странного поведения катера прояснилась, Рафаэль хлопнул себя ладонью по низкому лбу (дескать, как раньше не догадался?), метнулся к рукоятке и дал задний ход. Катер немедленно сдал назад, кормой врезавшись о смягчающие покрышки, развешанные по бокам причала. Последовавший толчок сотряс суденышко, Колесников кувыркнулся через железный порожек надстройки и растянулся на палубе. Поднимаясь, он разразился самыми бранными словами, какие только знал, и от неминуемой расправы горе-капитана спасла лишь детская непосредственность, с которой он, абсолютно невозмутимо, перешагнул через ворочающегося на палубе туриста, следуя к канату.

С ловкостью бывалого моряка он стащил петлю с кнехт, свернул канат. Бубня под нос какую-то пиратскую песенку, встал к штурвалу, вновь двинул вперед рычаги. Катер, подстегнутый мощью мотора, понесся в залив.

* * *

Яхта «Полярная звезда» на всех парусах шла к острову Рухнувших Надежд. Это было современное и весьма комфортабельное судно, предназначавшееся для длительных переходов, разбитое на восемь кают и одну кают-компанию, с дизельным двигателем в дополнение к полностью автоматизированным парусам. Все управление осуществлялось с капитанского мостика под белым навесом, где имелся даже бортовой компьютер, способный ориентироваться на морском безграничном пространстве и не только в доли секунды определять собственное нахождение и выстраивать наиболее удобный курс, но и вести яхту на «автопилоте», что приносило свои удобства. Но капитан предпочитал управлять яхтой по старинке. Двигатель за ненадобностью был отключен, свежий ветер наполнял паруса, а он — пожилой мужчина лет пятидесяти пяти, в светлых шортах и полосатой майке, к которым недоставало разве что матросской шапочки с балаболкой, преисполненный достоинства, стоял у штурвала, сложив руки на его блестящих рожках.

Яхта летела как на крыльях, разрезая водную гладь острым кильватером и поднимая брызги. Несмотря на сверкающее солнце, на палубе было довольно ветрено. Ирина дремала в шезлонге, предоставив лучам стройные ноги. Когда яхта запоролась носом в волну, ее слегка окатило искрящимися, солоноватыми брызгами. Взвизгнув, она подскочила. В носовой части палубы, разместив на доске шахматы, играли Васильев и Саныч. Морозов, изучая комбинацию фигур, теребил бакенбард. Партия для него складывалась заведомо проигрышная. Он двинул вперед офицера, нацеливая его на ладью противника, Володя воспользовался промашкой и «съел» его пешку, выставив в опасной близости от белой королевы своего ферзя.

— Шах! — объявил он и с гордостью посмотрел на Ирину: видит ли девушка, как он разделал под орех самого Саныча, который здорово играл в шахматы и, хоть и не больно распространялся о том распространялся, но даже имел по ним какой-то спортивный разряд. Следующие минуты ушли на то, чтобы Морозов оценил расстановку сил и согласился с проигрышем.

— Баста, — он смел шахматы в коробку и лег на нагретую палубу, подставляя солнцу, взошедшему в самый зенит, белую, совершенно незагоревшую грудь. — Буду принимать солнечные ванны.

«Полярная звезда» вспорола гребень волны, вновь обдаваясь брызгами. Зашипев, словно рассерженный кот, Саныч стер с лица соленые капли и зашевелился. Наблюдавшая за комичной сценой Ирина звонко засмеялась.

— Смешно вам над стариком, — не поднимая головы, проворчал Морозов.

— Да какой же вы старик, Виктор Саныч? Вы еще молодым сто очков фору дадите.

— Только не говорите так при Володе, — в шутку попросил Морозов. — Он у вас не ревнив?

— Еще какой ревнивый! — облокотившись на борт, заметил, оборачиваясь, Васильев. — Так что поаккуратней, шеф, не пришлось бы устраивать рыцарских поединков…

— За ради прекрасных дам? — подхватил тему Борисов, до селе молча посасывавший трубку. — Лично я первым готов шпаги скрестить! А как вы считаете, Санчес?

Бледный лицом Санчес промычал неразборчивое и со стоном перевесился через край. Его тошнило, организм не выносил качки.

— А говорят, есть такие таблетки — после них, хоть в шторм! — и хоть бы хны. Надо бы узнать у Глории, когда она выйдет на палубу.

Морская болезнь преследовала не только бедного Санчеса, которому муторно становилось при мысли, что болтанка продлится еще весь вечер. Если таблетки, о которых заикался Саныч, и существовали в природе, то кубинский доктор их, видно, не запасла, потому как давно не поднималась из каюту, в одиночку справляясь с приступами тошноты.

— Смотрите! — закричала Ирина, вскочив с шезлонга и указывая вынырнувшего метрах в двадцати от яхты глянцевого дельфина.

Над поверхности мелькнул еще один плавник, и ушел в глубину. Стая дельфинов, словно забавляясь, плыла вровень с яхтой. На дельфинов сбежались посмотреть все, кроме хворавших, да капитана, привычному к подобным картинам. Не высказывая всеобщего восторга, он тревожно смотрел вдаль, на размытую дымкой линию горизонта.

Дельфины соревновались с яхтой еще с милю, а потом исчезли…

Брызги, обдавшие Иру с ног до головы, были столь теплыми, что она подошла к капитану, сверявшемуся по компасу, и без задней мысли спросила, нельзя ли остановить яхту, чтобы искупаться. Старик скосил на нее выцветшие глаза и, для пущего эффекта округлив их, сказал:

— Я бы вам не советовал. Здешние места кишмя кишат акулами, опасно… Вон, видите?! — и он кивнул гладко выскобленным подбородком.

Она ничего не увидела, как не всматривалась в переливы волн. Но упоминание об акулах, о существовании которых у нее как-то вылетело из головы, враз отбило всю охотку купаться.

— Это вам, Ирочка, не Москва-река! — иронизировал раздумавший впадать в ленивую дремоту Морозов. — Вот у меня был случай. В семьдесят пятом году наша экспедиция, совместно с бразильскими учеными, отправилась изучать сельву. Знаете ли, эдакий уголок нетронутый цивилизацией природы. Сохранились еще племена, которые бегают по джунглям нагишом с луками и стрелами, а пролетевший случайный самолет считают большой птицей… Сели мы на пароход в местечке Сантарен и решили сплавиться до низовий Амазонки, а в пути, находя прежде неизвестные притоки, изучать и их. И вот только мы отплыли, установилась несусветная жарища. Вдобавок, на пароходике сломалась холодильная камера, вода нагрелась и пить ее было до отвращения мерзко. Жажды не утолишь. Пристали мы как-то в одной деревеньке. Деревенька — пять хижин, двадцать аборигенов, среди которых христианский миссионер. Вздумалось мне, пока выпало свободное время, по незнанию искупаться. И хоть бы спросил совета у местных, можно в реку лезть или нет? Молодой, думал, только окунусь и назад.

— Это когда тебя кайман чуть не сожрал? — Борисов, похоже, уже был наслышан об этой истории.

Морозов сделал недовольное лицо, он не любил, когда его перебивали.

— Вода мутная, зеленая, будто в болоте. Я еще осмотрелся, по кустам вроде пошарил. Никаких зловредных рептилий! Скидываю одежку, захожу по колено — благодать. Дно глиняное, илистое, склизкое. Оступился и ухнул по маковку. Но ничего, доплыл до середины — река в том месте не сильно широкая, течение медленное. Сносит помаленьку, конечно. Вдруг вижу, кустики на той стороне шевельнулись, и вода колыхнулась. Плывет ко мне — здоровый, как бревно, один хвост видно, которым рулит, и шары из воды торчат. Я к берегу! Никогда быстро не плавал, а тут… Откуда только силы взялись? Но страшно же, оборачиваюсь: где эта тварь? Глянь, а он совсем близко, пасть разевает… А видали ли вы, девушка, как кайман расправляется со свой добычей? Сначала давит челюстями, а ими запросто черенок от лопаты перекусит, потом вертится вьюном, чтобы сопротивление сломать, и утягивает на дно. Страшная вещь!.. Я раз стал свидетелем как буйвола на водопое крокодилы одолели. Один вцепился челюстями в морду, как капканом, другой за копыто…

— Саныч, ты не отвлекайся! Дорасскажи, как на берег выскребся, — подтрунивал Борисов.

— А что рассказывать?! Я, верно, все мыслимые нормативы перекрыл. Не верил, что спасся, даже когда дно под ногами почуял. Выскочил на сухое, оборачиваюсьа он, кайманище, вдоль берега барражирует.

— И глаза такие голодные-голодные…

— Так вот, Ирочка, мой вам совет. Не зная броду, не лезьте в воду!

— Обязательно учту на будущее, — пообещала она и улеглась на шезлонг.

Капитан, не прислушиваясь к разговорам и смеху, все чаще посматривал на барометр. И хмуро сводил белесые брови, с тревогой поглядывая в небеса.

* * *

Соленый морской ветер не отрезвил Рафаэля. Закрывшись в капитанской рубке, он потихоньку посасывал из бутылки ром, а потому, если он еще каким-то образом и умудрялся держаться в вертикальном положении, то, несомненно, лишь благодаря штурвалу. Показания приборов двоились, и он уже смутно понимал, куда они плывут и зачем.

Между тем небо понемногу затягивало тучами, ветер крепчал и делался порывист, вздымались крутые буруны волн, в которые все чаще нырял носом катер.

— Слушай, это перестает быть смешным! — вернувшись с палубы, над которой раздавалась разудалая песня горланившего из рубки Рафаэля, возмутился Колесников. — Пока не поздно, надо сворачивать к берегу.

— А ты разберешься, где тут берег? — возразил Максим. — Кругом вода… Эта пьяная скотина такие пируэты выписывала…

— Может, мокнуть его? Привязать веревкой и сбросить за борт.

— Скоро, видно, придется…

Не вязавший лыка моряк, бросив штурвал, выбрался из кабины. Не удержавшись, сгрохотал на палубу и, мыча, попытался подняться. Ватные ноги его не слушались и разъезжались, что коровьи копыта на льду. Он перевалился на бок, и всех его усилий хватило, чтобы встать на четвереньки. Болонка зарычала и попятилась, вздыбив шерсть на загривке.

Проклиная все на свете, Максим вбежал в надстройку и перехватил крутящийся штурвал. Взглянув на разбитый компас, к счастью еще показывавший направление, выровнял катер строго на запад, растерянно оглянулся на валяющегося в ауте Рафаэля. Но того уже не было видно на палубе, зато с лесенки, ведущей в каюты, донесся грохот обрушившегося тела.

— Миша, смени меня на минуту! — крикнул он другу.

Колесников не заставил себя ждать и взялся за руль.

— Держись точно по курсу, — Максим показал на компас. — Я попробую растормошить этого козла.

Он бегом спустился в трюм, заглянул в жилой отсек. Шторка, заменявшая дверь капитанской каюты была оборвана. Рафаэль не дошел до кровати и, свернувшись прямо на полу, затейливо похрапывал.

— Эй!.. — нагнувшись, затеребил его Максим. — Просыпайся…

— Я… счас… ничего… — бормотал Рафаэль с закрытыми глазами и тянул с полки на себя одеяло.

— Какой «счас»? Ну же?! Подъем!

Максим сорвал с него одеяло и сильнее затряс за плечо. Моряк завошкался и лягнул в воздухе ногой, намереваясь попасть в пассажира.

— Да что ты будешь делать!..

Всей дипломатической благожелательности, вложенной в Максима за годы учебы в МГИМО, не хватало, чтобы растормошить забулдыгу. Ярость переполняла его. Перевернув Рафаэля на спину, чему тот, все также не открывая глаз, пытался воспротивиться, он приподнял его за грудки и бросил об пол. Моряк застонал и зажмурился от боли, хватаясь за ушибленный затылок. Впрочем, в этой же позе, секундами позже, он сызнова выдал сонный храп.

— Поднимайся! — Максим врезал ему пощечину, другую, третью, надеясь хоть этим протрезвить и вернуть на пост. Но стойкого капитана ничем не пробирало.

Оставив его ненадолго в покое, Максим заметил в углу ведро с привязанной к дужке веревкой, прыжками выбрался на палубу и закинул его в волны. Ведерко немедленно зачерпнуло воды, и последующий рывок лишь чудом не выбросил Максима за борт. Устояв, он намотал на кулак веревку и потихоньку вытянул полное ведро.

Не церемонясь, окатил Рафаэля с ног до головы и отскочил в коридор. Отплевываясь, кэп завозился было на полу, даже приподнял голову посмотреть, кто же над ним столь изощренно изгаляется. Но силы его опять покинули, в мокрой, облепившей тело одежде, он скорчился и затих.

Взявшись за голову, Максим не знал, что ему делать. Пьяного капитана разве что пушкой разбудишь, и то, если бабахнуть над самым ухом. Толкай его, не толкай, а пока не проспится, на мостик не встанет. Последнее, что приходило в голову, опробовать проверенный способ, каким в России набившие руку в подобных экзекуциях сотрудники мед-вытрезвителей приводят в чувство даже мертвецки пьяных. Правда Максим не удосуживался проверить его на собственном опыте, но был наслышан от сокурсников.

Подсев к выводившему носом протяжные трели капитану, налег ладонью на его мокрое, поросшее пушком ухо и, отбросив всякие предрассудки, вроде человеколюбия и жалости, принялся яростно тереть. Кровь, как ей и положено, прилила к голове Рафаэля, ухо набрякло красным и стало горячим. Он завозился, пытаясь прикрыться ладонью, но Максим был неумолим…

— Скотина! — выбившись из сил, он пнул безмятежно дрыхнущего пьянчужку и полез на палубу.

Качка делалась все ощутимее, катер болтало. Тучи обложили еще недавно ясное небо, поглотив солнце. Впереди была чернота. Сильный ветер вздыбливал волны, швырял их о борт.

Придерживаясь за надстройку, он вошел в рубку.

— Где кэп? — с тревогой прокричал Колесников.

— Дрыхнет!..

— Ты что, не растолкал его?

— Бесполезно! Его проще пристрелить, чем поднять на ноги.

— Твою мать!.. — Колесников с досады треснул кулаком по штурвалу, потом вгляделся в заволоченное грозовыми тучами небо, где то и дело мелькали вспышки разрядов.

Надвигался шторм…

* * *

Погода стремительно портилась. Стемнело, будто ночью, тучи клубились, доносились трескучие раскаты грома. Сильнейший ветер, обрушивавшийся вдруг на яхту, разогнал по каютам отдыхающий на воздухе люд. На палубе оставался лишь капитан, накинувший прорезиненный длинный плащ и широкополую непромокаемую шляпу, закрепив ее шнурок на подбородке. Ураганные порывы рвали паруса, мачты стонали, угрожая переломиться. Скорыми движениями он набрал команду на бортовом компьютере, заработала автоматика, опуская и свертывая паруса. Ветер выл и свистел, хлестал капитану в лицо. Косой стеной ударил ливень, крупные капли градом забарабанили по палубе. Заработал двигатель…

Дверь в жилые отсеки, по требованию капитана, была надежно задраена. Плотная резиновая прокладка гарантировала, что морская вода, как бы не буйствовал наверху шторм, не попадет в пассажирские каюты. Затянув до отказа рычаг, держась за обшитые пластиком стены, Васильев шел в свою каюту. Пол уходил из-под него, навевая из памяти старый детский стишок про бычка. Он удивлялся самому себе, но бултыхания яхты не приводили его в то неприятнейшее состояние морской болезни, приступами которой, кроме кубинских друзей, теперь мучилась и Ирина. А ведь еще совсем недавно даже поездка в битком набитом троллейбусе, с его рывками, толчками и резкими торможениями, пробуждали в организме мутящие позывы. И порой доходило, что он сходил раньше намеченной остановки, лишь бы прийти в себя и отдышаться в пешей прогулке.

Ирина лежала пластом, уткнувшись в подушку. Приподняв голову, простонала ему:

— О-о… как меня тошнит!..

— Пить принести? — все, что он мог предложить.

— Бе-е-е… — скорчила она гримасу и зарылась в подушке.

Васильев выглянул в круглый, герметично затянутый винтами иллюминатор. Ничего не видать, кроме мути и плескавшейся на выпуклое стекло воды.

Сон его не брал, хотя на часах, что висели наравне с барометром в каждой каюте, время подходило к одиннадцати.

— Схожу к Борисову в кают-компанию.

Ирина простонала в ответ, не отрываясь от мятой подушки, и вяло махнула ему — иди, не кисни.

Саныч возлежал на диванчике, листая местную газету. На носу его сидели очки в красивой металлической оправе, которые, впрочем, Морозов не любил или стеснялся, и прилюдно не надевал. Отогнув край газеты, он посмотрел на Владимира, левой рукой стянул с переносицы очки и убрал в футляр.

— Не спится? — он положил зашуршавшую газету на стол.

— Какой тут сон?.. — Васильев замолк, и в наступившей тишине проступили гневные завывания ветра.

— Говорил я вам, давайте переждем. Теперь остается надеяться, что ураган нас коснется лишь краем. А иначе… Помните, что Мартинес толковал про африканский паром?.. — Морозов засмеялся и сел. — Да не берите вы в голову, развейтесь. Хотите партию в шахматы?

— Думаете отыграться?

— Ставьте доску!

Игра не клеилась. Мало того, что доска ездила по столу и ее постоянно приходилось поправлять. Яхту швыряло, она то проваливалась в пучину, то вдруг взлетала на невидимую гору, запрокидывалась боком. Мигнул светильник, на долю секунды погрузив кают-компанию во мглу. Васильев, впервые попавший в такую передрягу, с волнением прислушивался к творившемуся наверху.

— Как же он так один? — сглотнув комок, пробормотал он.

— Вы нашего шкипера имеете в виду? — улыбнулся Морозов. — Так для него это ж самая лучшая погода. Вы не заметили, в штиль он скучал…

Новый толчок завалил «Полярную звезду» на борт, в каюте за стенкой раздался шум: кто-то свалился с кровати. Доска скользнула по поверхности стола, Васильев успел поймать ее на самом краю, однако шахматные фигурки посыпались вниз.

— Вот и поиграли… — задрожавшим голосом произнес он.

* * *

Ливень хлестал как из ведра, заливая стекло перед вымокшим до нитки Колесниковым. Ноги его ватно подгибались, вцепившись намертво в штурвал, он всматривался вперед, и ничего не видел сквозь размывы и стекающие по стеклу ручьи. Синяя вспышка молнии, разорвавшая тучи, ослепила его. Колесников непроизвольно зажмурился, катер ухнул в бездну и боковая волна, хлынувшая через борт, устремилась в рубку.

Это было похоже на американские горки, только гораздо ужаснее! Катер вздыбливало на гигантские валы, скорлупкой швыряло в разверзшуюся бездну, и затопляло обрушившейся сверху водой, и когда казалось, что наступил конец и морская пучина поглотит его, вдруг поплавком выбрасывало на поверхность, под упругие струи дождя.

— Держи катер против волны! — пытался перекричать стенания бури Максим, со всей ясностью понимая, что иначе их опрокинет.

Колесников и так прилагал все усилия, чтобы удержать суденышко, но рули ему не повиновались. Перекатившаяся через борт волна затопила рубку, с легкостью оторвав его от штурвала и швырнув об стену. Сознание его померкло, но на какие-то секунды, и в следующий миг, досыта наглотавшись соленой, хрустящей на зубах воды, Колесников очухался и замотал головой. Возле штурвала никого не было, колесо его крутилось само по себе.

Максима не было в рубке, хотя неполную минуту назад, до хлынувшего сюда потока, он находился рядом. Держась за стену, Колесников поднялся и, забыв о брошенном руле, на разъезжающихся ногах полез на палубу.

— На помощь!!! — едва услышал он в вое урагана слабый крик, доносящийся, казалось, из самой преисподней.

Электрическая дуга высветилась перед самым катером, устрашающего треска разряд, от которого так и обмерло все в груди, заложил уши. В той ослепляющей вспышке Колесников увидел перед собой побелевшие от напряжения пальцы, вцепившиеся в поручень.

Смытый волной за борт, Максим держался из последних сил. Еще немного, и немеющие пальцы разожмутся, и тогда — неминуемая гибель! Перевесившись, Колесников ухватил его за запястье и потянул на себя. В ту же секунду катер тряхнуло, Максима сорвало с поручня, и он повис, удерживаемый лишь Колесниковым. Собравшись с силами, Миша перехватил его за вторую руку.

— Да-ва-ай! — прохрипел он, видя перед собой только распахнутые от ужаса глаза приятеля. — Отталкивайся от борта!

Вряд ли Максим его расслышал, но инстинкт самосохранения подсказывало ему, что делать. Уперевшись подошвами туфель в скользкий борт, оттолкнулся от него, и в этом рывке, опасно сам перегнувшись, Колесников успел поймать его за ремень.

Втащив приятеля на палубу, он повалился в изнеможении. Максим тоже лежал пластом, не в силах пошевелиться.

Ударившая в корпус волна сотрясла катер.

— Слышишь? — слабо шевельнулся на залитой палубе Макс. — Ты слышишь, Миша?!

— Чего?

— Мотор!.. Мотор… вроде бы, заглох…

Они оба прислушались. И верно, в стенания бури уже не вклинивался механический стрекот дизеля. На карачках Колесников заполз в капитанскую рубку и, схватясь за штурвал, поднялся. Забранный железной сеткой светильник, моргая, подсвечивал приборную панель. Он с трудом отыскал затертые буквы: POWER, вжал пальцем кнопку, надеясь пробудить к жизни заглохший некстати движок. Было слышно, как моторном отсеке прокручиваются вхолостую механизмы, но тщетно — дизель молчал, предав в самый ответственный момент!

Окончательно лишенный управления катер всецело отдался в объятия стихии.

— Где тут рация? — метался по рубке Максим. — Где же, черт меня подери!.. Надо сигнал SOS подавать! Пропадем!..

— Погоди, я где-то видел, — не меньше его суетился Колесников. — А, вспомнил!..

Коробка рации была прикручена к стене левее от штурвала, и тангетка ее на скрученном шнуре болталась на весу. Он наугад нажимал кнопки, засветился оранжевым экран с цифрами набранной частоты.

— Все… все, кто меня слышит!.. — задыхаясь от волнения, частил Колесников. — Мы — туристы, катер остался без управления, не работает двигатель… Помогите!.. Все, кто меня слышит!.. Мы…

Он осекся, отпуская от губ передающее устройство. Кривой протуберанец, пронзивший пространство от клубящихся черным дымом небес до взбесившегося моря, высветил гряду скал, на которые несло катер.

Суденышко вновь захлестнуло волной, опрокидывая на правый борт. Вода потоком хлынула в трюмы. Замигала лампочка и потухла, погрузив рубку в кромешную темноту. Погасло табло на рации, красный сигнальный фонарь на мачте не горел. Заскулила болонка, забившись под им ноги. Остолбенев, приятели смотрели на надвигающиеся контуры скал, за которыми сверкала молния…

* * *

Страшный удар свалил их на пол, раздался отвратительный скрежет подводных камней о днище, рассыпалось обзорное стекло.

— Тонем! — заорал перепуганный Максим и бросился на палубу.

В отсвете близко полыхнувшей молнии высветилась вдавленная пробоина, в которую, пенясь и клокоча устремилась вода.

Обреченный катер, скребя дном по камням, сполз с рифа; вода прибывала, он быстро кренился на бок. Собачонка жутко завыла, кося на разбушевавшиеся волны.

Сорвав со стены спасательный круг, Максим выскочил на палубу и глянул вниз. У просаживающегося борта бурлило. Накатывающиеся метровые валы захлестывали скалы до самого верха.

— Спасайся! Прыгай! — вскричал он мешкающему Колесникову и, взгромоздившись на поручень, полетел в воду.

Он не коснулся дна и вынырнул, хватаясь на круг. Катер сильнее и сильнее оседал, медленно заваливаясь на борт. Поджав мохнатые уши, уплывала от него собака, вразмашку греб Колесников.

Они успели отплыть от гибнущего судна, когда он лег мачтой на воду, со стоном перевернулся вверх облепленным ракушками килем, мертво торчал гребной винт. Еще немного, и вода сомкнулась над ним, забурлили пузыри выходящего на поверхность воздуха.

12

Проснувшись, Васильев еще какое-то время не открывал глаза, прислушиваясь, качает или нет яхту. Но койка сохраняла устойчивое положение, он оторвался от подушки и спустил ноги, находя пальцами кожаные сланцы. В иллюминатор вовсю светило утреннее солнце. Завозилась Ира и, сонно сощуриваясь от его лучей, закуталась с головой, отвернулась к стене. Потянувшись, он подошел к круглому стеклу. Море успокоилось, и словно провинившийся щенок ласкалось о борт белой яхты. Настроение вмиг улучшилось. Васильев залез в просторные шорты, застегнул ремень и тихо, чтобы не разбудить подруги, закрыл каюту и поднялся на палубу.

К утру шторм стих, и небо расчистилось. С криками, распластав острые крылья, парили чайки. Заметив мелкую рыбешку, они камнем падали в воду, скрываясь в кусте брызг и взмывали ввысь с добычей в клюве.

Но самое важное открытие ждало его впереди. На небольшом совсем удалении виднелся остров. Капитан, утомленный нелегкой ночкой, вел яхту к нему.

Задев Васильева, у поручня пристроился Борисов. На шее его висел кожаный футляр от бинокля, а сам бинокль — армейский, с мощным тридцатидвухкратным увеличением, он приставил к глазам и впился в остров, не спеша просматривая его.

— Будь человеком! — потянулся за биноклем Васильев. — Посмотрел, дай другому.

Борисов расстался с биноклем неохотно, точно ребенок, у которого забирали любимую игрушку. Оптика вплотную придвинула к Васильеву отвесные, неприступные скалы, о подножье которых разбивался прибой, в скалистых складках росли чахленькие деревца, над камнями вились птицы. Пристать здесь было некуда, да и лагерю разместиться негде, береговая кромка слишком узка для палаток. Он повел биноклем вдоль каменной стены с нависающими скальными отложениями из воды, белые от пены, торчали огромные валуны самых причудливых форм, за изгибом берега начинался лес.

— Ну! Хватит! — почти вырвал у него бинокль Борисов. — Глаза сотрешь.

Вскоре о приближении острова знали все пассажиры «Полярной звезды». Они собрались на палубе: Ирина в обнимку с мужем; Глория, чувствовавшая себя гораздо лучше вчерашнего, приложив ладошку козырьком, смотрела на береговую черту; Морозов, завладев борисовской оптикой, жадно всматривался в окрестности. Борисов с обиженным видом занял шезлонг и переживал потерю попыхиванием трубки.

— А вы что не со всеми? — спросил он Санчеса, делавшего короткую передышку после отжиманий.

Отлично сложенное тело кубинца блестело от пота, как обильно смазанное маслом.

— Я с детства не отличался сентиментальностью, — объяснил тот, и упав на выставленные кулаки, продолжил упражнения.

Яхта приблизилась к берегу насколько это было безопасно. В прозрачной воде, где до последнего камушка просматривалось дно, виднелись коралловые рифы со шныряющими тенями рыб, и серые пятна отмелей, напороться на которые и опасался капитан. Ведя «Полярную звезду» вдоль острова, он скоро обнаружил уютную, утопающую в зелени бухту. Сбавив обороты двигателя до самых малых, он направил яхту туда, сверяясь с глубиномером. Подводных камней и здесь было много, но пока глубина позволяла…

Метрах в двухстах от берега капитан застопорил ход и бросил якорь. С лязгом цепи тот ухнул под воду.

— А как же дальше? — забеспокоилась Глория. — Предупреждаю сразу, я плавать не умею.

— Вам этого и не потребуется, — успокоил ее Морозов. — У нас имеется надежное плавсредство!

Плавсредство — скатанную в здоровенный рулон резиновую лодку мужчинам пришлось вытаскивать на палубу сообща, такой тяжелой и неудобной она оказалась. Васильев и Санчес раскатали ее под лебедкой.

— Метра четыре будет, — шагами отсчитал ее размер Морозов. — Вот только чем надувать? Помпа у вас на борту есть? — спросил капитана.

Помпы, в привычном смысле слова, не было. Зато, спустившись в моторный отсек, капитан выкинул резиновый шланг компрессора.

— О-о! — воскликнул, прилаживая его к надувному клапану, Санчес. — Сейчас дело пойдет.

Зарокотал на холостых оборотах дизельный двигатель, лодка стала набухать, резиновые борта округляться. Они быстро поднялись и приняли нужную форму, Васильев потыкал в тугую резину, которая уже не проминалась под пальцами, и издавала звон.

— Хорош! — поднял он руку.

Лодка и в самом деле была удобной и быстро собиралась. Санчес вставил, где положено, деревянные распорки, исполняющие, одновременно, роль сидений.

— А где здесь уключины? — недоумевал Борисов, оглаживая раздутые резиновые борта. — Куда весла вставлять?

— Зачем нам весла?.. — атлетичный кубинец, тренированные мышцы которого так при движениях и играли, установил на корме приспособление для лодочного мотора. — Валодя… — на вполне сносном русском окликнул он Васильева. — Поможешь мне?

Из грузовой камеры, установив для удобства на тележку, они выкатили наверх двигатель в деревянной рамке, которую тут же разломали. Под слоем плотной вощеной бумаги, закутанный в полиэтилен, лежал японский двигатель «Yamaha» с дюралевым топливным бачком.

Подстегиваемые волнением, все отказались от завтрака и стаскивали на палубу вещи. Их оказалось столь много, что даже не беря в расчет генератор с компрессором, пришлось бы делать на берег ходки как минимум три.

С помощью лебедки надувную лодку спустили на воду. На тросу вниз ушел лодочный мотор, Санчес поставил его на корму, закрепил зажимами, проверил на прочность. Следом передали полный бачок бензина, он соединил патрубки, что-то прокачал.

— Проверим работу! — поднял глаза на столпившихся на палубе, дернул капроновый трос, запускающий мотор.

Японская техника, она и на Кубе японская. Движок схватился с оборота, Санчес сел на корму, включил скорость. Задрав облегченный резиновый нос, лодка отошла от яхты, описала широкий полукруг, поднимая волну и, круто развернувшись, вернулась к борту «Полярной звезды». Закрепив на поручнях веревочный трап, капитан спустил его Санчесу и потеснился, давая проход пассажирам.

Ирина никогда прежде не лазила по таким шатким конструкциям, веревки болтались где-то под ней и, она всякий раз не попадала на деревянные плашечки, заменяющие ступеньки. Внизу ее поддержал Санчес, проводил на скамью ближе к носу. Глория забрала свои вещи и убежала в каюту переодеваться, наотрез отказавшись слезать в лодку перед мужчиной в трепещущей на ветру юбке.

Посреди резинового бота вырастала гора сумок, сюда же Санчес составил картонные коробки с провизией и питьевой водой.

— Пока хватит! — крикнул с палубы Морозов. И махнул рукой в сторону берега. — Езжайте!

Нагруженная лодка отошла от «Полярной звезды» уже не так споро и, подпрыгивая на водной ряби, умчалась к острову.

В следующую партию сгрузили рацию, генератор и компрессор. От такого количества доброго железа дно бота сильно прогнулось, и Санчес рисковать пассажирами не стал. Смотавшись на берег, он и там стаскивал все на песок в одиночку, не подпуская к тяжестям сунувшихся было помогать женщин.

— Крепкий хлопец, — позавидовал Морозов, поднеся бинокль. — И сообразительный. Повезло, что Мартинес его с нами отрядил.

— Угу! — согласился Борисов. — С таким здоровьем все земляные работыего.

В последнюю ходку на бот опустили хозяйственную утварь, походную посуду и запакованные по ящикам приборы. Распрощавшись с капитаном, по веревочной лестнице сошли оставшиеся пассажиры…

* * *

Утопая по колено в воде, кубинец за трос втащил лодку на отмель. Морозов ступил на сушу с видом Колумба, только что открывшего для себя новую землю.

— Эдем! — воскликнул он, снимая с преющей головы пробковый колониальный шлем. — Ребята, мы в рай попали!..

С ним никто и не спорил. Вещи стаскивались в общую кучу под пальмы, стеной растущие возле пляжа.

— Лагерь разобьем здесь, — осмотревшись, командовал Саныч. — И давайте сразу… не будем расслабляться.

За палатками дело не сталось. Васильев забрал из кучи нейлоновый рюкзак, попытался развязать прочный узел, который собственноручно в Москве и намудрил. Не вышло, узелок получился уж очень тугой. Тогда он припал к нему зубами, слегка ослабил путы. Расширив горловину, вынул коричневое полотнище, стараясь не запутаться в шелковых натяжках. Подошла Ира, вдвоем они растянули палатку под каким-то пышным, дающим благодатную тень, кустом. Васильев сбегал за топором, и обухом принялся вбивать в песок распорочные костыли.

Нагнувшись под нейлоновый навес, Ирина забралась внутрь и сочла палатку довольно вместительной и годной для проживания.

В нескольких шагах от парочки орудовал Борисов, копаясь с брезентовой старушкой, выбеленной солнцем и временем, и пестреющей грубыми стежками прорех. Палатке было лет не меньше, чем самому Борисову, причем последний год она явно провалялась в кабинке подвала, в сырости, пересыпанная от моли нафталином. Нафталиновый дух распространялся от нее за версту.

Так как Саныч временного жилища с собой не взял, между ним и Борисовым было заключено джентльменское соглашение о совместном проживании. Житие житием, однако, статус начальника не позволял Морозову снизойти для какой-нибудь, пусть даже пустячной помощи в ее установке. Борисов мучился один, и без топора, пытаясь вогнать в песок колышки силовым усилием. И у него ничего, естественно, не получалось.

Доверив налаживать быт своей прекрасной половине, Васильев направился к нему на подмогу.

— А что ж Саныч? — он двумя ударами вогнал шатающийся в песке заточенный колышек насколько было возможно, потрогал его. — Вот теперь будет держать!

— Начальство… — ответил на его реплику Борисов, бросив взгляд на плес, где Морозов обмывал свои пятки в прибое. — Им черновая работа имидж портит.

— Ну-ну, — только и сказал Владимир, примеривая место под следующий колышек. — А лавры потом пополам?

Они оба смеялись, хотя сохраняли при этом серьезными лица. Палатка уже приняла свой облик, и лишь просел ямами брезент на «крыше», которую предстояло еще как следует натянуть.

— Благодарю, — Борисов был сама вежливость. — Дальше я уж как-нибудь сам справлюсь.

Пока все занимались собственным благоустройством, Санчес порылся в своих закромах, нашел плотно смотанный моток провода, и, окинув взором пальмы, выбрал подходящую. Зажав в зубах конец провода, обнимая колючий и шершавый ствол, он влез на самую макушку. Там, наверху, отгибая мешающие пальмовые лапы, скотчем примотал антенну.

— Господин Морозов, — окликнул блуждающего в мечтах по побережью Саныча. — Мне нужно запустить дизель-генератор.

— Зачем, молодой человек? — поинтересовался тот, подойдя ближе, за розовыми очками грез вконец позабыв о более приземленных материях.

— Рацию проверить. Яхта скоро отчалит, как бы не остаться без связи.

С генератором пришлось повозиться. Даже когда его топливные артерии наполнились соляркой, и причин к отказу быть не могло, он упорно не желал заводиться. Перемазавшийся в смазке Санчес проверял патрубки. Васильев, как единственный среди собравшихся автолюбитель, тоже пробовал приложить свои познания, но когда дизель выдохнул вонючий клуб дыма из выхлопной трубы и, наконец, затарахтел, никто из них не решился дать объяснение столь капризному поведению техники. Генератор тарахтел не тише гоночного мотоцикла, треск заполнил песчаный пляж, с пальм сорвались и закружили перепуганные птицы.

К рации, поставленной под навесом палатки Васильевых, подвели провода. Санчес еще долго мараковал, куда и что подсоединять, а когда приладил контакты и щелкнул тумблером рации, вокруг раздались аплодисменты. Рация заработала.

— Минуточку, — попросил он тишины, набрал нужную частоту. — «Полярная звезда», я — «Остров». Как меня слышите? Прием?

Затаив дыхание все ждали, отзовется яхта или нет.

— Слышу вас отлично, «Остров». Как устроились?

— Все о’кей!

— Помощь не нужна?

— Да нет… Сами справимся. Побудьте на связи…

— Понял вас!

А Санчес щелкал уже другими переключателями, настраиваясь на волну береговой охраны Кубы.

Эфир наполнился помехами, сказывалось расстояние и допотопная конструкция рации.

— «Гавана, Гавана», ответьте «Острову».

На этот раз ждать пришлось никак не меньше секунд тридцати, и когда Санчес уже снова поднес к губам тангетку, динамик хрипло отозвался:

— На приеме «Гавана».

— Как связь?

— Плохо… Все шипит и прерывается.

— У нас все нормально, — медленно и чеканя слова, чтобы на том берегу его лучше расслышали, передавал Санчес. — Час назад благополучно высадись на остров. Погода хорошая…

— «Остров»!.. — прервали его. — Слышите меня, «Остров»?

— На троечку!

— Вам вчера или сегодня не попадалось в поле зрения маломерное судно? Мы думаем, что это был катер…

— Нет, никого не видели! — Санчес еще оглянулся, уточняя у толпившихся вокруг коллег. Те сделали такие недоуменные лица, что он передал с уверенностью в голосе: — Нет!.. А что произошло?

— Так тебе и ответят!

— Радары вчера засекли его… Следовал в ваш квадрат, в нейтральные воды. На запросы не отвечал. Поисковиков и пограничников направить не представилось возможным из-за урагана.

— Мы ничего не видели.

— Имейте в виду, он исчез с радаров. Не исключается возможность, что судно имело неисправности… Но сигналов бедствия не подавало… При обнаружении немедленно связывайтесь с нами. Как приняли меня, прием?

— Принял вас, «Гавана». Конец связи.

Положив тангетку на защитного цвета корпус рации, Санчес поднялся с песка.

— Вот вам и ураган, — негромко сказала Глория. — Может быть, люди погибли.

— Не люди! — отрезал, сверкнув глазами Санчес. — Наверняка диссиденты, хотели свалить на американскую похлебку. Находится же отребье…

— Почему отребье? — возмутился Морозов, собираясь поспорить.

— Да потому!.. Государство опекало их с рождения: детсадики, школа, образовательные кружки. Кто хотел, учился дальше. У нас же много ВУЗов, а профессура вся в Советском Союзе готовилась. Бесплатное образование!.. Кем раньше мог стать сын портового грузчика? Таким же грузчиком, и вовсе не потому, что у него извилин не хватало… Нет же, он не хочет горбатить спину в доках, желает стать образованным. Кто не дает? Только потом верни государству долг, работай честно, как все!.. Опять же нет, сладкой жизни подай! За кусок колбасы готовы родину предать. Ну и черт с ними! Я таких беглецов не жалею.

— Позволю с вами не согласиться…

— Не соглашайтесь! — отрезал Санчес. — Вам Америка пыли в глаза напустила, вы за ней и погнались. Теперь вы живете, как капиталисты. А чем, какими достижениями можете похвастаться? К примеру, медицина у вас бесплатная?

— Да я бы не сказала, — покачала головой Ира. — Весной ходила к стоматологу, сто двадцать долларов за два зуба содрал…

— О чем я и толкую. А высшее образование каждый в состоянии получить?

Васильев не умолчал:

— Денежку плати, и пожалуйста. Кто не дает? Будь, как ты говоришь, и без извилины в мозгу.

— А лет так пятнадцать назад, когда ты, Валодя, — Санчес упорно коверкал его имя. — только поступал в институт, мог позволить себе оплатить учебу?

Владимир косо усмехнулся.

— Наверное, вряд ли… У меня и родители: мать продавец в гастрономе, отец из рабочих, не банкир. Да тогда банкиров и не было. Не считая Сбербанковских.

— Вот и я о том. Кем вы раньше были?! Не на словах, на деле — оплот мира. Да не бы могущество Советского Союза, нас янки бы враз раздавили в шестьдесят первом. А случись все сегодня, в наши дни? Пнули бы, как мешающуюся под ногами кошку, и переступили… Какую страну вы профукали!

Морозов не нашелся, что сказать и завертел головой.

— Так… с палатками закончили?

Торжествующая улыбка мелькнула на губах Санчеса. Вернувшись к рации, он набрал частоту «Полярной звезды», вызвал на связь капитана и дал ему добро сниматься с якоря. Старый шкипер пожелал удачи и поднял паруса.

Они стояли на берегу, провожая удаляющуюся яхту взглядами. Ветер раздувал паруса, и «Полярная звезда» быстро уходила в точку. Какое-то время она еще виднелась на горизонте, пока не истаяла совсем в туманной дымке.

* * *

После скромного обеда, состоявшего из разогретых на костре мясных консервов, Морозов объявил сегодняшний день выходным и дозволил заниматься каждому своим делом.

Еще за обедом, на «общем собрании», островитяне решили отбросить в жаркую погоду все пуританские атрибуты цивилизованного общества, вроде платьев или брюк, и жить в гармонии с природой. Против была только Глория, сидевшая у костра до сих пор в комбинезоне, но, взяв пример с более раскрепощенной Ирины, щеголявшей в купальнике, последовала ее примеру.

Борисов, соорудив из газетного листа наполеоновскую треуголку, водрузил ее на голову и, захватив лопату, ушел рыть погреб. Как не нелепо выглядела затея, он погребок был нужен. Продукты на солнцепеке могли быстро испортиться или же приобрести вкус далекий от пищевого.

Очертив штыком контур будущего сооружения и поплевав на руки, он взялся за дело. Песок, как вода, струями сыпался с лопаты, и ветер разносил его, норовя запорошить глаза. Борисов успевал вовремя отвернуться, и, худо-бедно, понемногу углублялся. Дойдя до более влажного слоя, он воспрял духом. Лопата замелькала чаще, выбрасывая на растущую кучу рассыпающиеся песочные пласты.

* * *

— Виктор Саныч, ты не отметил на карте, где кубинцы нашли статуэтку? — Ирина подсела к развалившемуся на горячем песке Морозову, майкой закрывшему от солнца глаза.

Покрытая рыжеватым волосом рука стащила с лица майку. Саныч, щурясь, смотрел на нее.

— Обижаете, Ирочка. Только к чему вам?

— Возникли кое-какие мысли.

— Никак хотите обследовать? Только что там искать?

— Пока не знаю. Володьке не сидится на месте. Загорелся идеей еще разок дно обследовать.

— Делать вам нечего, молодежь, — Саныч откинулся на спину и водрузил майку на место. — Карта в моей палатке. К ужину не задерживайтесь.

— Спасибо, Виктор Саныч, — она коснулась его плеча, на что Морозов брюзгливо проворчал: — Ну иди, не заслоняй начальству солнце…

* * *

… А Борисов уже скрылся в яме по пояс, раскрасневшаяся его спина то исчезала за насыпанным курганом, то распрямлялась вновь, отбрасывая лишний песок. Острый штык выравнивал осыпающиеся стенки, дно будущего погребка напитывалось влагой. Положив на края лопату, он тяжело выбрался из ямы и двинулся к Санчесу, сооружающему из пальмовых веток навес над генератором.

— Вы здорово лазаете по деревьям, — сделал ему комплимент, помогая поддерживать на весу сплетенный настил, который кубинец прилаживал к четырем шестам по периметру дизель-генератора.

Санчес безобидно пошутил:

— Хотите сказать, недавно с пальмы слез?

— Я ж без задней, пошлой мысли. Просто вам тридцать, а мне далеко за сороковник, и сноровки такой не имею. И потом, видите, какой мозоль наел? — он похлопал себя по сытому выступающему брюшку. — Тяжеловато с таким балластом.

Посмотрев на него искоса, Санчес снова усмехнулся, но ничего не сказал.

— Понимаешь… — продолжал Борисов. — Давай сначала перейдем на ты? Не против?

— Нет…

— Тогда держи пять, — он протянул Санчесу руку. — Меня зовут Кирилл.

Санчес смял пятерней его ладонь.

— Здоров, бык, — искривился Борисов, высвобождая из его стальных объятий руку. — Гири тягаешь?

— Занимаюсь…

— Видишь ли, — продолжал Борисов свою мысль. — Погребок надо бы изнутри ветками обложить, чтобы продукты в воде не мокли. И крышку соорудить, вроде творила..

— Сделаем, — авторитетно пообещал Санчес. — Только закончу сначала свое.

— Добро, я подожду…

* * *

С картами пришлось разбираться, их у Морозова оказалось целых четыре. Васильев бегло просматривал их, откладывая ненужные, и заинтересовался скорее не картой, а черно-белым аэрофотоснимком острова, сделанным с большой высоты. Разобравшись, где юг, а где север, и определив свое местоположение, он прикинул на глаз примерное расстояние до обозначенной точки — места падения американского самолета.

— Не так и далеко. Насколько я полагаю, это у тех скал, где мы не смогли пришвартоваться.

— А на лодке туда пройдем?

— Запросто. Я еще весла захвачу. На мелководье они действеннее мотора.

Проверив давление в кислородных баллонах, Васильев снес их к воде, где лежал на песке резиновый бот. Мотор был предусмотрительно поднят, а саму лодка, чтобы не смыло волной, кошкой зацепили за кустарник.

Он сложил в нее баллоны, сунулся было в палатку, но был остановлен строгим голосом девушки:

— Подожди, я переодеваюсь.

Ира выскользнула из палатки минуты через полторы, в облегающем фигуру гидрокостюме.

— Ступай к лодке, теперь моя очередь.

Скинув с себя одежду, Васильев облачался в защитный костюм, что до пояса было не так и трудно. С верхом он немного помучился, особенно с рукавами, но наконец управился и с ними. Резина приносила свои неудобства, стесняла движения…

Он сволок бот с песка и толкал от берега, пока не углубился по грудь. Потом подпрыгнул, перевалился через надутый бортик. Потеснив Ирину, пробрался к мотору. Взревел на высоких оборотах лодочный движок. Васильев примостился на жесткой скамеечке, взялся за руль и, включив скорость, погнал лодку из залива.

* * *

Лодка подскакивала на волнах, летели брызги. Ирина вставляла фотоаппарат в герметичную камеру, готовясь к подводным съемкам.

— Нож не забудь! — крикнул он ей, потому что иначе было нельзяветер моментально сносил слова в сторону.

Она кивком дала знать, что поняла, достала из сумки пластиковые ножны, закрепила ремешками на лодыжке. Просунув в них нож, клацнула тугой заклепкой.

Песчаный пляж, удачно выбранный под лагерь, скоро сузился до метровой черты, далее пошли сплошные камни. Валуны лежали и в воде, накатывающиеся волны обозначивали их бурливыми пенными барашками, девственный лес упирался в каменную стену.

Васильев придвинул запечатанный в непромокаемый прозрачный пластик аэрофотоснимок, сверил выступающий из воды каменный клык с фотографическим изображением.

— Подплываем, — крикнул он Ирине.

Метрах в ста пятидесяти от этой вертикальной скалы он заглушил мотор и еще раз заглянул в фотографию.

— Похоже, что где-то здесь.

Кошка полетела в воду, отмеряя помеченный метровыми рисками трос. На двадцать четвертой отметке капроновый шнур ослаб, Васильев подергал его, цепляя стальные лапки якоря за дно. Он внимательно посмотрел в глаза жене. Понимая его тревогу, потянулась к нему и поцеловала.

— Не переживай, я справлюсь.

— Держись возле меня. Дальше, чем на два-три метра не отплывай, — инструктировал он, помогая ей надеть кислородные баллоны.

Она лишь кивнула, скрепила застежкой на груди лямки баллонов. Опустив маску за борт, зачерпнула воды, сполоснула стекло и надела.

— Не сильно туго?

Ира покачала головой: нормально. Оттянув резину маски, Васильев просунул ей дыхательную трубку. Она вставила в рот загубник и, сев на борт, кувыркнулась спиной в воду.

Васильев последовал за ней, погружаясь все глубже. Солнечный свет косыми полосами проникал сюда, вода прогрелась, и у поверхности, расправив аморфные как желе, полупрозрачные щупальца, парили медузы. Васильев коснулся медузы ладонью, она встрепенулась, и сокращаясь обтекаемым телом, отплыла от него подальше.

На глубине десяти метров солнечные лучи тускнели, стало заметно холоднее, и давление невидимой рукой вдавило маску в лицо. Ира плыла сбоку от него, плавно и даже грациозно работая ластами. Он приблизился к ней и жестами, тыча в часы, дал понять, что запас кислорода у них на двадцать минут.

Постепенно проглядывалось дно, где было не так и темно, как он прежде думал. Видимость была сносной, метров на пятьдесят. Всюду лежали камни, затянутые в песок и густо обросшие растениями. Подняв хвостом муть, шмыгнула в нору донная рыбешка и опасливо таращилась оттуда на странные существа.

Они плыли дальше, к нагромождению камней, где сновали стайки разноцветных рыбок. Васильеву все чаще приходилось оглядываться на подругу, которую так и тянуло поиграться с обитателями подводного мира. Вскинув к стеклу маски руку с компасом, он сверился с направлением, и велел ей взять немного левее.

Увидев ползущего по песку лангуста, Ирина подплыла к нему и протянула руку. Поводя длинными тараканьими усами, лангуст угрожающе выставил перед ней клешню. Попробуй, подберись. Она поспешила оставить его в покое, изгибаясь всем телом догнала Васильева, который делал бешеные глаза и что-то грозно бубнил, выпуская улетучивающиеся к поверхности пузыри воздуха.

…Как ни странно, именно Ира, а не он, первой наткнулась на обломки американского самолета, и то потому, что в глаза бросилась увеличенная стеклом маски синяя звезда на крыле. Ирина показала на нее пальцем, Васильев одобрил кивком ее внимательность и опустился к раздавленному фюзеляжу. В шестидесятые годы ракета советского образца угодила в хвост самолета-шпиона, уже покидавшего территориальные воды Кубы. Повреждения были сильными, летчик тянул из последних, но все же не удержал машину и рухнул в море. От удара фюзеляж развалился, сплющенная кабина покоилась метрах в двадцати от него. Бесформенной глыбой, которую Васильев сначала принял за обросший растениями валун, оказался мотором, и лежал на приличном удалении.

Васильев приблизился к кабине. Осколки плексигласового фонаря до сих пор сохранились в металлической рамке. Кресла пилота не было, видимо американец успел катапультироваться. Сам самолет интересовал его постольку-поскольку. Не давала покоя золотая скульптурка, найденная где-то поблизости.

Как она попала под воду?.. вот в чем загадка! Возле самолета он возиться не станет. Поверит на слово Мартинесу, что каждый метр песка обшарен водолазами в поисках сохранившегося сверхсекретного оборудования.

Он резко обернулся на световую вспышку. Ирина, касаясь ластами дна, фотографировала погибший самолет и рыб, мельтешивших вокруг него. Подплыв, он напомнил ей о безопасности, и изъяснился жестами, что покопается в дальних камнях. Она махнула маской, и вновь наставила аппарат на полосатую юркую рыбу, будто специально позирующую перед камерой на фоне обросшего зеленью валуна.

Испугавшись неожиданно-яркого всплеска света, рыбеха шарахнулась прочь, виляя плавниками уплыла к затянутому песками фюзеляжу, скрываясь внутри…

* * *

Васильев копался ножом в расщелинах, шарил в песке меж камней. Он и сам не знал, чего хочет здесь найти. Да и отыскать что-либо, после полуторавекового забвения, настолько же реально, как с первой попытки выиграть в лотерею миллион. А в азартные игры ему всегда не везло.

Поглощенный своим занятием, он не забывал о времени, кислорода оставалось минут на восемь. И иногда оглядывался на жену, все еще крутившуюся возле затонувшего американца…

* * *

Ирина с камерой караулила возле обломков фюзеляжа полосатую рыбу, которая не спешила выплыть из укрытия. Она даже постучала кулачком по дюралевой обшивке, думая стуком выгнать ее наружу.

«Выплывай же дурочка! Я же тебя не съем. Такая пугливая…».

Перевесившись над лазом, она заглянула в темноту…

Из мрака фюзеляжа метнулось к ней нечто длинное. Ирине успела заметить узкую, оскаленную морду, торчащие в разинутой пасти крючки зубов.

«Мурена!» — ожгла ее догадка.

Отмахнувшись камерой, она быстро поплыла к Васильеву, которого было видно по пузырям воздуха. Хищница неотступно следовала за ней, не прекращая попыток напасть. Иногда ее крючковатые зубы почти касались защищенного гидрокостюмом тела аквалангистки. Ирина готова была визжать от страха, и отбрыкивалась ластами.

* * *

Раскопки ничего не принесли, и Васильев уже просто получал удовольствие от общения с подводным миром. Внимание его привлек краб, втиснувшийся в каменистую пещерку и ворочавший непомерно огромными глазами на усиках. Из шалости он коснулся краба острием лезвия. Краб крутанул глазом и расставил шире лапки. Теперь вытащить его из щели не так-то просто.

Васильев ковырнул его разок. Краб бросился в атаку, едва не прихватив клешней за палец. От неожиданности он даже выпустил нож, и тот медленно опустился на грунт. Васильев нырнул, сгреб его за рукоятку. Донная муть всколыхнулась от близких его движений, и он замер…

«Не может быть!» — мысленно ахнул он.

Поддев ножом металлическую цепочку, Васильев потянул ее из ила, выуживая круглый плоский предмет.

«Карманные часы», — поразился он, поднимая со дна находку.

Через гребень камней, взволновав буйную растительность, к нему подплыла Ирина. Он хотел похвастаться находкой, но, увидел расширенные ее зрачки, враз понял, что что-то случилось. Потом он увидел мурену. Ничуть не смущаясь, что противников теперь вдвое больше, извиваясь угрем, она кинулась на камеру. Зубы скользнули по обтекаемому пластику корпуса.

Васильев показал большим пальцем наверх, подтолкнул туда жену, а сам изготовился с ножом. Им еще повезло, что это было совсем небольшое животное, не тех размеров, чтобы причинить серьезный вред человеку. И все же острых, как бритвенные лезвия, зубов надо было остеречься.

Он не сводил с хищницы глаз, контролируя ее. Ощерив пасть, мурена ухватила за его правую ласту. Васильев не успел увернуться. Впившись в резину, она неистово дергала ее на себя.

Ирина за это время должна успеть забраться в лодку. Изогнувшись дугой, Васильев стащил с пятки ласту, и она полетела вниз вместе с муреной, не отпускавшей добычу.

… Вырвавшись на поверхность около лодки, он успокоил душу, увидев в ней Ирину. Она втянула его через борт, Васильев свалился между скамеек и никак не мог отдышаться. Подруга всхлипывала от испуга, который, со всей полнотой, ощутила только сейчас, уже в безопасности. Васильев взял ее за круглое колено и потряс. Забыв о запоздалых слезах, она подняла лицо.

— Что это?!

На его ладони, высыхая под лучами солнца, белели серебром старинные карманные часы.

12

Весть о находке молниеносно облетела лагерь. Васильев еще не успел, затащив на берег лодку и опустевшие баллоны, дойти до палатки, чтобы скорее снять с себя опостылевшие гидрокостюм, как его окружили коллеги, наперебой требуя показать ее. Растолкав народ, к нему протиснулся Морозов и, окатив возбужденным взглядом, с нетерпением воскликнул:

— Ну?! Где?..

Васильев подал ему маску, наполненную морской водой, где лежала луковица карманных часов.

— Я не большой спец в таких делах, — объяснялся он. — Думал: мало ли, вдруг на воздухе под прямыми лучами солнца рассыпятся. Сколько ведь времени в воде пролежали.

Саныч отобрал маску, запустил пальцы в воду, переворачивая часы и жадно разглядывая их со всех сторон. Вмиг преобразившись, став до предела деловым и серьезным, и, словно позабыв обо всех, он заспешил в поставленную Борисовым палатку. Ученые ринулись за ним, собрались возле полога. Было слышно, как внутри сопел Морозов, торопливо копаясь в вещах, как с раздражением отбрасывал ненужное. Отодвинув край брезента, он вылез на свет, держа в одной руке плавающие в маске часы, в другой мензурку с химическим реактивом желтоватого оттенка и крошечную масленку.

Перед ним расступились, давая простор. Морозов опустился на песок и осторожно извлек из воды часы. Корпус их, изготовленный из чистого серебра, был тяжеловатым на вес и покрытым слоем шершавого налета.

— Такс… — Морозов положил их на тряпочку, свинтил с носика масленки колпачок и капнул каплю на заводной механизм и головку.

Пальцы его мелко подрагивали от напряжения.

— Принесите мне клочок ваты! — попросил он Глорию. — Надо дать времени немного откиснуть. Не дай бог поломать.

Забрав у медика вату, он слегка смочил ее жидкостью из пробирки, легкими, невесомыми прикосновениями втер в покрытую налетом серебряную поверхность. Пепельный налет, смахивающий на кальций или известняк, в местах, где прошлась вата, потемнел. Отняв клочок, Морозов продемонстрировал зрителям осадок на нем, выкинул, и прошелся по корпусу чистой ваткой. Вокруг посыпались удивленные восклицания. После мягких его манипуляций крышка часов заблестела, как новая.

— Как ты их нашел? — зашептал Володе на ухо Борисов.

— Сам не пойму! Случайность!.. Нож на дно упал. Подобрал, и вот…

— Везет же новичкам!

В немой тишине, которую нарушали разве что шум прибоя и крик парящих над водой чаек, Морозов отжал головку часов, подцепил ногтем круглую крышку, с предосторожностью отколупнул ее.

Крышка раскрылась, как створки моллюска, изнутри полилась вода.

— Вот же раньше делали! — с жаром говорил Саныч. — Даже стекло не пострадало.

Циферблат действительно уцелел, хотя был изрядно подпорчен просочившейся водой. Названия часовой фирмы было уже не прочесть, зато стрелки сохранились идеально, замерев на десяти часах сорока минутах.

— Конец прошлого века, — с уверенностью знатока заявил Морозов. — И, если судить по внешнему виду, стоили немалых денег. Простолюдинам такие вряд ли были доступны.

Внутреннюю поверхность крышки сильно изъело коррозией и налетом. Виктор Саныч покрутил ее и так и эдак, сосредоточенно свел на переносице пшеничные брови, смочил чудо-жидкостью ватку и поскреб ей серую коросту.

Под ватой засияло белым, проступил тонкий рисунок вензеля.

— Какая-то надпись! — взволнованно пискнула Ира, заглядывая Морозову через плечо.

Он протер крышку еще разок, уже начисто и, как сраженный молнией, поднял глаза на Васильева.

— Ну… батенька, я вас категорически поздравляю. Такая находка, да еще в первый день!..

— Я же говорил, новичкам везет, — не преминул повториться Борисов.

— Сэр Роберт Ченджер, — шевелил губами, читая затейливую каллиграфию Володя. — 1854 год.

* * *

До глубокого вечера в лагере не стихали споры о том, как часы управляющего британской колониальной компании попали на морское дно вблизи острова Рухнувших Надежд. Версий было много, в том числе и самых невероятных, но более всего ученые склонялись к предположениям Васильева.

Васильев считал, что хронометром вельможного британца завладели напавшие на «Викторию» пираты. Ведь даже умирающий от переохлаждения капитан Тревес, упомянутый в записках адмирала Вильсона, рассказывал о схватке между ним и французом. «Сэр Роберт схватился на саблях с пиратским вожаком, которого сообщники называли Давиньоном, был обезоружен и обезглавлен…».

Горячая фантазия сама дорисовывала дальнейшие события. Пираты занимались грабежом и не гнушались мародерством, карманные часы сэра Ченджера, после его убийства, а может быть и до, перекочевали к новому хозяину. Потом, самым немыслимым и фантастичным образом, допустим, при ночной выгрузке сокровищ с корабля на лодку у острова, человек этот падает в воду, тогда же случайно утопив драгоценную статуэтку.

— Рад бы с вами, Володя, поспорить, — рассуждал Морозов, расположившись возле пылающего в сгущающейся темени костра, — но не вижу смысла. Лично я не нахожу других объяснений, как золотой Будда, а теперь и личные карманные часы англичанина, оказались на дне… Впрочем, находка нам дает повод выстроить план дальнейших поисков. Вы говорили, что там сплошные камни и пристать кораблю было негде. Однако странно, почему Давиньон не ведет его сюда, к более пологим берегам, где меньше отмелей и рифов?

— И спросить теперь не у кого, — отпустил шутку Васильев, ковыряясь веткой в объятых пламенем дровах. — А если серьезно, надо внимательно исследовать тамошние скалы. Быть может, разгадка кроется именно в них?

— Вот этим вы завтра с утра и займетесь с Санчесом. Техника ваша не подкачает? — спрашивал Саныч задумчиво смотревшего в огонь кубинца.

Санчес встряхнулся, отвлекаясь от своих мыслей, сказал рассеяно и поспешно:

— Нет, нет.

— Надо прощупать эхолотом, глядишь и будет результат. После сегодняшнего я ничему не удивлюсь.

— И остров осмотреть, — подкинул идею Борисов. — Мы же не знаем, с чем придется иметь дело, и хотя бы приблизительный объем работ.

Морозов согласился и подбросил в костер сушняка, наломанного Санчесом в роще еще засветло. Пламя ненасытно загудело, отблески заплясали, отражаясь в его зрачках.

— Жаль нет гитары… — обхватив обнаженные плечи, вздохнула Ирина. — Давно так у костра не сидела.

— Наверное, еще со студенчества?

— Да, лет уж как десять не меньше. Последний раз в году девяностом, когда стройотряд послали в колхоз на уборку картошки… Вечером соберемся на речке, погода вот как сейчас…

— Ну-у, девушка!.. — позволил Борисов себе усомниться насчет схожести климата островов Карибского бассейна и московской области. — Насчет погоды вы уж чересчур загнули.

— И ничего я не загнула, — обиженно надулась Ира и даже отвернулась от кандидата наук. — Тепло было еще почти летнее, от речки сыростью тянет. Костер, искры снопом летят, картошка печется в золе. И гитара… — она вздохнула, как бы сожалея о тех давно канувших в лету днях безвозвратно ушедшей юности.

— Вы не обращайте, Ирочка, на Борисова внимания, — посоветовал ей Морозов. — Чего вы хотите от неотесанного чурбана, в котором нет ни капли романтики.

В темноте пальмовой рощи отрывисто и жутко захохотала ночная птица. Глория пугливо вздрогнула.

— А как мы ночевать будем? — после недолгого молчания, спросила она Морозова.

— В смысле?

— Мы же не знаем, что за зверье обитает на острове. Пока горит костер, сюда никто не сунется, а как потухнет?

Вопрос был задан резонный, Ира думала о том же.

— Мужчинам придется нас караулить. Или вы не согласны?

— Да нет же… — одобрил идею Санчес. — Надо только график расписать, кто и в какое время.

— За график не переживайте. Я мигом принесу бумагу и ручку.

Ирина поднялась с песка и ушла в палатку.

— Ну, раз вопрос ставится так, — Морозов наклонился ближе к огню, всматриваясь в циферблат, — тогда объявляю отбой. К завтрашнему дню всем следует хорошо отоспаться.

Поблагодарив за чудно проведенный вечер, он удалился на боковую.

— Видели? — оглядел оставшихся мужчин Борисов, кивнув на заходившую ходуном палатку, освещаемую всполохами прогорающего костра. — Начальство и тут нас кидает на произвол судьбы.

— Ничего не попишешь, — согласился с ним Васильев. — У каждого свой статус-кво.

Ирина вернулась к затухающему огню, подложила чистый лист бумаги на твердую обложку какой-то книги:

— Кого записывать первым?

— А нас всего трое. Значит… выходит по три часа на каждого.

— Давайте меня, — поднял руку Санчес. — Все равно я рано ложиться не привык.

— Хорошо… — застрочила авторучка по бумаге. — Следом пишу тебя, дорогой. Не проспишь?

— Пиши, — вздохнул Васильев. — Вспомню армейские будни.

Борисов с треском сломал о колено высохший сук и бросил на угли, еще облизываемые синеватыми языками пламени.

— А я как всегда в хвосте, Ирочка?

— Се ля ви… — она поставила точку. — Куда повешать список?

* * *

… Васильев свел на «молнию» полог палатки, столкнулся в темноте лоб лбом с Ириной и засмеялся.

— Чего тут смешного? — она стукнула его в ответ кулачком и потерла ушиб. — Вдруг завтра шишка вскочит? Поищи-ка лучше фонарик.

Найти в кромешной тьме нужную сумку, а в ней заваленный ворохом одежды фонарь, было делом не простым. Васильев вслепую обшарил все углы, пока не наткнулся на нужную. Под руку попадалось исключительно одно тряпье. Наконец он нащупал продолговатый корпус, вытащил фонарь и включил. Желтый раздвоенный кругляш упал на укрывшуюся простынью Ирину.

— Гаси! — зашипела она, жмурясь от резкого света и натягивая на глаза край простыни.

— Вот так всегда, — проворчал он, сгорбившись в неудобном положении и стаскивая шорты. — Сделай то, сделай это… и никакой тебе благодарности.

Погасив фонарь, он на ощупь полез на свою лежанку, поправил в изголовье надувную подушку от плавательного матраса и завалился чуть не на Ирину.

— Осторожней!.. и не щекочись! — шепотом возмутилась она, когда его рука без спроса проникла под тонкую простынку. — Васильев, имей совесть! Я спать хочу!

Он промолчал, будто не при чем, но рука под простынкой продолжала свои бессовестные поползновения.

— Тут же все слышно, — играючи сопротивлялась Ира.

— Ну и пусть! — приглушенно ответил он, сгорая от желания. — Иди сюда!

Она ответила на ласки, возбужденно дыша и сбрасывая ненужную уже простынь.

* * *

Васильев проснулся от громкого крика, спросонья соображая, который час. Голос, вне всяких сомнений, принадлежал Борисову:

— Просыпайтесь!.. Вставайте!..

Сняв с шеи теплую руку мирно посапывающей подруги, он нащупал подле себя фонарик, подсвечивая им, развел «молнию», закрывавшую вход и, как был в плавках, выбрался из палатки.

Было совсем еще темно, в бездонном небе холодно перемигивались звезды, тлел костер, и отсветы его багровыми полосами отражались в неожиданно подступившей воде.

«Вот оно что!», — осенила его запоздалая догадка.

Настал прилив, а они, не ведая местных условий, разбили свой лагерь слишком близко от моря. И теперь оно наступало, угрожая затопить палатки.

— Уноси рацию! — прокричал ему, пробегая мимо, Санчес и растворился в ночной мгле.

Васильев бросился к палатке. Из нее, еще сонная, высунулась Ира, недоумевая, отчего разгорелся сыр-бор.

— Что случилось?

— Ничего страшного, — стараясь сохранять спокойствие, ободрил ее Васильев. — Возьми наши вещи и иди с ними к роще. Там будет повыше, чем здесь.

Рация была немногим больше школьного ранца, но довольно тяжелой на вес. Вырвав подведенные к ней провода, Васильев с трудом поднял ее, увязая в зыбучем песке.

На обрыве сверкнул острый луч фонаря, трещали ветки. Преодолев крутой подъем, Васильев взбежал наверх и наткнулся на Глорию, жавшуюся с пожитками к шумевшим деревьям.

— А… это вы? Никуда не уходите, — учащенно дыша, он переводил дыхание. — И не бойтесь, вода так высоко не поднимется. Хорошо?

Она была до того напугана, что не смогла ему ответить, и лишь судорожно дернула подбородком. Отдав на ее попечение рацию, он бегом спустился на пляж.

Море неумолимо наступало, отвоевывая новые и новые метры песчаника. Заливаемые водой, зашипели раскаленные головешки. Костер угас, и ночь поглотила побережье.

В пустой палатке, к его облегчению, не было ни Ирины, ни в вещей; зато стояла вода, подтопив брошенные в спешке бегства спальные мешки, и надувная его подушка плавала. Он не стал терять драгоценных минут, спасая палатку от полного затопления. Имелись дела и поважнее. Заслышав голоса, Васильев убежал на «хоздвор», где гибло в воде снаряжение и приборы.

Там надрывались с дизель-генератором Санчес и Борисов. И без того нелегкое устройство отяжелял бак с соляркой, нести его вдвоем было сущей мукой. Пристроившись третьим, Васильев сполна ощутил всю тяжесть и неудобство, мышцы заныли. Подъем преодолевали на одном дыхании, без передышек, поджимало время. Оберегая пальцы, опустили движок на траву. Санчесу было хоть бы хны, мужик привычный, а Борисов с Васильевым бессильно повалились, давая натруженным спинам минуту-другую роздыху. К ним подбежала Ирина.

— Саныча никто не видел?

— А разве он не с вами? — держась за растревоженную поясницу, простонал страдающий хроническим хондрозом Борисов.

— Вещи свои как бросил, так и пропал.

— Нам еще этого не хватало! — ворчал от усталости Васильев.

Толком не передохнув, они снова спустились на затопленный пляж.

— Морозов! — сложив ладони рупором, прокричал в темноту Борисов. — Витя!.. Где ты?

— Саныы-ч!!! — вторил ему Володя.

Они молчали, вслушиваясь в темноту. Ничего, кроме плеска воды.

— Найдется! — с твердостью выпалил Борисов. — Не потоп же… Потащили пока компрессор.

Компрессор, канистры с горючим и машинным маслом, водолазное и альпинистское снаряжение помаленьку, понемногу перенесли в более безопасное и сухое место. За работой время летело незаметно, и уже зарождался на востоке рассвет, проступив розоватой полоской на горизонте. Темнота таяла, сходила на нет, проступили в предрассветной дымке деревья и сваленные как попало спасенные вещи. От воды, поглотившей пляж, поднимался молочный туман.

Палатку Борисова смыло, и ее, точно тряпку, теребил и переворачивал прибой, то относя, то вновь выбрасывая на берег. Борисов сошел к воде, придерживаясь за кустарник, дотянулся до нее и выволок на сушу. С палатки бежали ручьи. Ему сильно хотелось курить, но трубка была наверху (и как он не потерял ее в суматохе?), да и табак подмок вместе с сумкой. Обманывая привычку, он сломал веточку, пожевал ее. Веточка горчила, и он с отвращением ее выбросил в воду.

В успокаивающих всплесках бьющихся о берег волн ему прислышались посторонние звуки, будто кто-то ему невидимый в дымке брел по воде.

«Морозов!» — возликовал он, спрыгивая в воду.

— Витя, это ты?! — крикнул он.

— Чего глотку дерешь? Нет, тень отца Гамлета! — отозвался знакомый баритон, и из кисейного марева неясным пятном выплыла фигура Саныча.

— Ты где был? Мы уж все переволновались!

Морозов выглядел невозмутимым. Он шагал по колено в воде, волоча за веревку надувной бот, который ученые считали уже безвозвратно утерянным.

— Не пропадать же добру. Вот… плавать за ним пришлось.

— А что не отзывался? Мы же звали тебя, кричали…

Саныч цыкнул, скривив щеку, и втащил лодку на возвышение.

— А, испугались?! Ничего… лучше ценить будете.

Они поднялись натоптанной за ночь тропе в рощу. Радостно завизжала Ира и повисла на шее Морозова. Саныч растрогался встречей и украдкой смахнул пальцем выступившую слезинку.

— Все нормально! Живой и здоровый! — сказал он и опустился в траву. — Что, братцы-кролики? Осечка вышла с лагерем? Впредь умнее будем… Вот что, время подходит к половине шестого. До девяти утра всем отбой. Думать будем после!

13

Вода продержалась не более трех часов, после чего стала медленно убывать, отпуская пляж по сантиметру. Туман с восходом солнца потерял свою силу, заволновался и, разрываясь лохматыми клочьями, сполз в море. На мокром песке подсыхали выброшенные волнами растения, шустро перебирая лапками, к морю бочком спешил краб.

Лагерь был разорен подчистую. Ни одна из палаток, кроме скособочившегося шатра Васильева, больше не устояла. Погребок замыло песком, не оставив следа. Упав перед ним на колени, Борисов руками разгребал стекающую жижу, добираясь до продуктов. Консервы не пострадали. Борисов с легкостью рвал размокшую картонную упаковку и, вытаскивая из песочного месива по баночке, складывал подле себя. Испортился хлеб, макароны в бумажном мешке и приправы, что, впрочем, было не так уж и смертельно.

* * *

… На спасательный круг, забитый приливом в кустарник, наткнулся Санчес, отправившийся вырубать для палаток новые колья. Он вырвал его из сплетения веток, отнес к лагерю и бросил перед Морозовым.

— Вот, нашел.

Забыв о работе, к ним сбежался народ. Борисов, присев на корточки, стряхнул с облезлого круга колючую морскую траву, пытаясь разобрать название корабля. Надпись на спасательном круге давно не обновлялась, и читалась с трудом.

— Ху… ве… н… туд… — неуверенно, по слогам, прочитал Борисов и уставился на Санчеса. — Хувентуд? Я прав?..

— Да, — с важностью согласился кубинец. — Это название одного из наших крупных островов.

— Откуда круг здесь взялся?

— Подождите! — взволнованно вскричала Ирина, вцепившись ноготками в руку Васильева так, что он даже поморщился от боли. — Помните, что вчера передавала береговая охрана?

— Пропавший катер? — вскинулся Морозов. — Это который исчез в шторм в экранов радарных установок?

— Вовсе и необязательно, — высказал сомнение Борисов. — Мало ли в море всякого барахла плавает?

— Вы несносны, Кирилл Леонидович!.. Всему находите отговорку! Что, если действительно люди попали в беду? Быть может, потерпели кораблекрушение и нуждаются в помощи, а мы здесь с вами разглагольствуем о пустом!

— Я просто пытаюсь рассуждать логически. В конце концов, штуку эту могло просто смыть во время шторма…

— А как же пропавший катер?! — настаивала на своем Ирина.

Зная, что спорить с женщинами бесполезно, а иногда даже во вред, Борисов в махнул рукой — делайте, что хотите! — и отошел в сторонку.

— Вот тут Кирилл Леонидович пытался размыслить логически! — захлебывалась эмоциями Ира. — Я не против, давайте… Начнем с фактов! Факт номер один — это сильный шторм, — она отогнула мизинец. — Такой силы, что ни пограничники, ни береговая охрана не имели возможности выслать к нарушителю наряды. Он ведь нарушитель, верно, раз уйти стремился в нейтральные воды?

Скрестивший на груди руки Санчес согласился с ее аргументом.

— Факт второй и такой же неоспоримый — наличие самого катера нарушителя. В третьих, его исчезновение с радаров! Скажите Санчес, в каких случаях такое возможно?

— Только если катер воспарил в небо или, наоборот, ушел ко дну.

— Видите?! — воскликнула Ирина, демонстрируя уже три пальца. — И, напрягите память, где он пропал?.. Вам и пятый козырь нужен? Вот он, — она обличительно показала на валяющийся на песке спасательный круг. — Так чего же вам еще?..

— Убедила! — нахмурил брови Морозов. — Только что ты предлагаешь? Плюнуть на нашу миссию и заняться спасательными работами?

— А это, Виктор Саныч, смотря что вам дороже: жизнь человека или мифический клад?

— Деточка! — позлорадствовал за ее спиной Борисов. — Я впервые слышу от вас несвойственный скепсис по поводу экспедиции…

— Я вам не деточка! — вспыхнула до корней волос Ирина. — И я считаю, что жизнь человека стоит любых сокровищ!

— Красиво сказано… как с большой трибуны.

— Ну, что же… — Морозов помассировал ладони, окидывая взглядом коллег. — И все вы считаете точно так же?

— А что делать, если она права?

Ирина благодарно поглядела на Васильева, и потерлась щекой о его плечо.

— Твои предложения? — спросил Борисов.

— Разделимся на две группы. Мы с Санчесом забираем эхолот, как и договаривались вчера, и плывем вдоль берега. Если что-то отыщем, немедленно сообщаем вам.

— А нам, значит, по бережку пешочком? — хмыкнул Борисов.

— Кому-то придется. Люди ведь могли спастись и находиться где-то поблизости.

— У них это семейственное! — подпер бока кандидат наук и отдернулся от Васильева, в шутку грозившего кулаком.

* * *

Спущенный под воду высокочувствительный зонд эхолота посылал во все стороны ультразвуковые сигналы. Отраженные от всевозможных препятствий в виде камней, коралловых рифов и даже стаек проплывающих рыб, сигналы возвращались назад, выдавая соответствующее графическое изображение на прибор, что держал Санчес. Прибор был в своем роде уникальным, подводная картинка не просто отображалась на нем, но с помощью новейших компьютерных технологий выдавалась в трехмерном рельефном измерении. Лежавший на глубоком дне предмет показывался с любого угла зрения, выглядел объемным, и обозревался до самых мельчайших деталей.

Ботом управлял Васильев, облаченный в водолазный костюм. Баллоны с кислородом, ласты и маска лежала у него в ногах. Монотонно урчал мотор, лодка медленно плыла вдоль побережья, слепило солнце. Васильев моргал ресницами, время от времени черпал ладонью воду и смачивал лицо. После веселой ночки его морило ко сну.

Санчес попросил его взять левее, ближе к скалам, потом — застопорить ход.

— Что-то есть? — переключив на холостые обороты, к нему подтянулся Владимир.

— Не разберу…

Монитор выдавал нагромождение камней, и не более. Погоняв, на всякий случай, картинку во всех проекциях, они тронулись дальше.

Они давно миновали «Собачий клык», как Васильев окрестил скалу, вблизи которой покоились обломки американского самолета. Отвесный береговой утес поднимался метров на восемьдесят над уровнем моря, внизу разбивались о камни волны.

— Стоп! — вывел из полудремы окрик Санчеса. — Глуши мотор.

Бот покачивался вблизи вздымающейся из воды скалы, прибор зелеными пунктирами отображал ее подводную часть. Санчес впился взглядом в монитор.

Васильев перебрался ближе к нему, разглядывая контуры непонятного объекта, лежавшего на глубине.

— Ты можешь разобрать, что это?

Вместо ответа кубинец воспользовался кнопкой, сбоку экрана побежали цифровые расчеты. Предмет, имевший довольно внушительные габариты, как бы отделился от дна и завис посреди экрана, приобретая более отчетливые очертания, а вслед за тем медленно, объемно завращался, подобно голографическому снимку.

Они встретились взглядами. Не тратясь на слова, Васильев надел снаряжение, захватил фонарь и ушел под воду.

* * *

Он погружался все более в разверзшуюся под ним бездну. Свет стал меркнуть, солнечные лучи не проникали на такую глубину. Давление железной рукой сдавливало его, а до дна было еще так далеко…

Он зажег фонарь и зашарил лучом. Вздымалась потревоженная муть, полоса рассеянного света выхватывала из холодного полумрака каменистый шельф. Он опустился еще ниже, подводное течение подхватило его, обдало могильным дыханием. Ему пришлось приложить максимум усилий, чтобы справиться с этим потоком. Убравшись за шельф, Васильев осмотрелся, и луч его фонаря, гулявший по дну, уперся в белеющее за камнями пятно.

Подплыв ближе, он обнаружил на грунте завалившийся катер. Возможно, это и было то, что они искали. В носовой части, ближе к килю, зияла пробоина, полученная, видимо, вследствие тарана катером скалы. Пробоина была рваной, гнутые лепестки обшивки торчали во внутрь. Получив такие повреждения, суденышко изначально не имело шансов выжить и затонуло в считанные минуты после столкновения.

Но что стало с людьми, находившимися на его борту?..

Из пробоины, вихляя хвостом, выплыла рыбешка и, попав в свет фонаря, юркнула обратно в трюмный сумрак. Васильев пробрался к капитанской рубке, дверь в нее была приоткрыта. Подняв ее за ручку, отбросил настежь и, остерегаясь случайного ее падения, вплыл во внутрь. К счастью, надстройка была пуста. Он отмахнулся от плавающего судового журнала, подобрал коричневую стеклянную бутылку, развернул к себе этикеткой.

«Виски», — прочитав, отпустил ее. Бутылка замедленно, со стуком, опустилась на железную переборку.

Васильев выбрался из рубки, повел фонарем по мачте, погнутой у самого основания и теперь лежавшей на камнях.

«Каюты… Надо проверить внутренние помещения…».

Перебирая поручень, он добрался до лесенки, ведущей вниз. Дверь поддалась его усилиям. Стараясь ни за что не зацепиться и не задеть баллонами, он отворил ее и протиснулся в проем, светя перед себя. Ему предстал совсем крохотный, метра на четыре, коридорчик. По левой стене темнел провал каюты. Представляя, какой бардак после крушения может ожидать внутри, и исходящую оттого опасность, он дальше порога не сунулся, из коридорчика обдал ее лучом.

Сноп света вонзился в стену, от нее — пройдя наискось — нашел сорванную ударом книжную полку, груду тряпок и размокших газет, перескочил на бутылки, в беспорядке разбросанные повсюду.

И тут он вздрогнул и в ужасе отшатнулся, увидев то, чего, впрочем, и ожидал. Луч упал на искаженное мученической гримасой лицо утопленника, выплывшего из-за переборки. Приоткрытые, водянистые его глаза, сдавалось, уставились на Васильева. Ему стало не по себе, сердце встревоженными частыми толчками заколотилось. Сильными взмахами ласт, он убрался дальше по коридору от этой страшной каюты.

Успокоившись насколько было возможно в данной ситуации и готовый уже ко всему, Васильев проверил следующую комнатушку. Здесь было не в пример чище предыдущей, вещи не плавали в беспорядке. На вздыбленном полу Васильев заметил предмет, похожий на дипломат, но который при ближайшем рассмотрении оказался портативным компьютером.

«Дорогая игрушка», — пожалел даже Васильев, давно мечтавший не то, что о ноутбуке, а об обычной IBM в личном пользовании. Только мечтать не вредно, а на большее он и рассчитывать не мог со своей мизерной преподавательской зарплатой.

Взбаламученная его движениями вода принесла ему из мрака барсетку — одну из миллионов тех, что давно стали в России непременным атрибутом любого уважающего себя мужчины, от прыщавого юнца, форсящего «крутостью» перед дворовыми приятелями, до седовласого автолюбителя, у которого кожаная сумочка под мышкой вмещает в себя и кошелек, и документы, и ключи, да и еще немало чего…

Но то, что привычно в далекой отсюда России, здесь, на глубине сорока с лишним метров, в затонувшем катере вызвало немалое его изумление. Васильев поймал барсетку за ремешок, отжал замочек. Изнутри выплыли долларовые купюры, до которых ему не было дела. В другом отделении, застегнутом на кнопку, обнаружил документы. И снова сердчишко тревожно колыхнулось — на коричневой обложке извлеченного паспорта золотом оттиснен двуглавый российский орел.

Перелистнув лицевую страницу, Васильев посветил на фото, испытывав при том несказанное облегчение. На фотографии запечатлен совсем молодой парень, судя по записи — семьдесят седьмого года рождения, и он уж никак не походит на того покойника из соседней каюты, которому не меньше сорока. А раз владельца паспорта нет на катере, то есть шанс на спасение — до острова не так уж далеко.

Он бросил взгляд на часы: кислорода было еще минут на восемь. Спешно заткнув паспорт за пояс, Васильев покинул каюту и выбрался из катера. Длинная тень пронеслась над камнями. Васильев покрылся мурашками, провожая взглядом крупную особь акулы, дрожащей рукой судорожно полез к щиколотке за ножом. Но что сделает нож против сотни акульих зубов? Он ретировался обратно в катер и следил оттуда за нарезавшей кругами хищницей.

«Что же делать, мать честная?!», — лихорадочно соображал он. Баллон пустел, и еще минуты через пять начнет сказываться нехватка кислорода. Тогда он ни за что не выберется к лодке. Терять драгоценное время нельзя, но и как действовать с учетом почуявшей добычу акулы, он ума не прикладывал.

«Четыре минуты… Всего на четыре минуты.».

Надо было на что-то решаться, или пан, или пропал. Акула, как назло, не убиралась, и крутилась где-то поблизости.

Погасив фонарь, чтобы не привлекать к себе ее внимание, он оттолкнулся ногами от палубы и, не думая о кессонной болезни, и о том, что поднимается слишком быстро, чем следует, ринулся к поверхности. Затопленный катер оставался в вечном донном сумраке, акулы было невидно. Над головой весело бликовала солнечная рябь.

Акула вынырнула откуда-то сбоку и прошлась так близко, что едва не задела его плавником. Васильев шарахнулся спиной и завертелся, следя за ней. Она пока не торопилась нападать и пока играла с добычей, сужая свои круги.

«Еще метров десять… Отстала бы…»

Но хищница не отставала. Наоборот, резко нарушив траекторию, она налетела на него тупой мордой. Васильева отбросило, он беспомощно кувыркнулся, и заработал изо всех сил руками и ластами, стремясь вырваться на поверхность. Акула не мурена, от нее потерянной ластой не отделаться.

Она снова плыла на него, и Васильев обмер, прочитав в безжалостных акульих глазах свой приговор. Защищаясь, он инстинктивно выставил вперед себя фонарь и включил его — нечаянным движением, — когда до зубастой твари оставалось совсем ничего. Ослепленная галогенной вспышкой людоедка порывисто свернула, прошла в каком-то метре. Выигрывая секунды, Васильев погреб к поверхности. Уже почти достигнув ее и видя приближающуюся хищницу, швырнул в нее фонарем.

Акула ненадолго отвлеклась на погружающийся в пучину фонарь, испробовала пластик на зуб. Этого Васильеву хватило, чтобы с плеском вынырнуть возле бота. Санчес, будто все видел, подхватил его за плечи и помог перевалиться внутрь.

— К берегу! — срывая голос, закричал Васильев, вырвав изо рта загубник.

Акулий плавник возник в нескольких метрах от кормы, Санчес рывком запустил двигатель и, падая рядом на скамью, врубил максимальную скорость.

Выжимая из японского мотора все, что было только можно, они мчались к береговой косе. Ветер свистел в ушах и бил в лицо. Санчес то и дело оглядывался на акулу, преследовательница и не думала отказываться от легкой добычи. Но им везло — подводные камни! Они не давали хищнице разогнаться, ей поневоле приходилось лавировать между ними.

Метров за двадцать пять до плеса Санчес заглушил движок и задрал гребной винт, опасаясь вывернуть его о камни. Бот продолжал нестись по инерции, пока не уткнулся задранной мордой в берег.

Спрыгнув на гальку, кубинец втащил лодку вместе с Васильевым, который все еще лежал пластом, не в силах отдышаться.

14

Заросли, в которые углубился маленький отряд, были настолько густыми, что Борисов, шествовавший впереди, упарился до седьмого пота, круша налево и направо мясистые сочные листья, похожие на гигантские лопухи. Мачете, взятый по настоянию Санчеса, был размером с добрый тесак, и с легкостью срубал мешающую продвижению растительность. Борисов взмок, волосы его слиплись, а на спине и под мышками расплылись мокрые пятна. Вдобавок ко всему, через плечо бородатого историка висело помповое ружье, а на поясе забитый патронташ.

— Да зачем оно мне? — спорил он всего пару часов назад с Санчесом, готовясь к вылазке на остров. — С кем мне воевать придется?

— Возьми, Кирилл, — убеждал его кубинец. — Лишним оружие не будет. Откуда знать, какое зверье здесь водится? С вами женщина…

— Зверье… — ворчал он, сдаваясь. — Тут кроме попугаев…

Невесомое в самом начале похода ружье изрядно тяготило теперь спину, и билось при ходьбе рукоятью. Борисов, вяло замахиваясь тесаком на лопухи, подумывал уже отдать его замыкающему Санычу.

— Устали? — с участием спросила его шедшая сзади Ирина, в джинсовом костюме, походной панаме с обвислыми краями и рюкзачком, в котором лежали необходимые на первый случай медикаменты.

Борисов не ответил, прорубая в зарослях коридор.

Привал сделали на опушке тропического леса, куда, окончательно вымотавшись, вывел кандидат наук. Швырнув тесак, он повалился на землю, дыша как загнанная лошадь.

— Все, баста!.. С места дальше не сдвинусь, — простонал он, разминая правую руку.

— Может быть вам массажик? — встала над ним Васильева.

Историк засмеялся.

— Звучит заманчиво, но как отреагирует ваш супруг?

— Опять вы со своими шуточками!

— Друзья! — потянул носом Саныч. — А вы замечаете, какая богатая здесь природа? Какой кристально чистый воздух! Ни йоты химических примесей, ни гари, ни смога, ни выхлопных газов, присущих цивилизации!

— У нас в тайге не хуже, — буркнул Борисов и уставился на раскидавшего в полете крылья пестрого попугая, перелетавшего с дерева на дерево. — Разве что попугаям не климатит.

— И тихо как, — заметила Ирина. — Что-то непохоже на присутствие человека.

— Сколько мы примерно прошли?

— Километра четыре, — отозвался Борисов.

— Такими темпами нам на обход острова еще дня два придется потратить.

— Я понял, в чью сторону намек! — Борисов обиделся и оперся о землю, с натугой вставая. — Ладно, идемте. Только чур, в следующих кустах ты, Саныч, будешь кусты рубать.

Передвигаться по лесу было ничуть не проще, чем в зарослях. Всюду густое переплетение пышных кустов, лиан; над кронами с пронзительными криками кружили встревоженные чужаками птицы.

— Мне интересно, — молвил Борисов, перелезая через поваленное дерево, — где вы собрались сокровища искать? Вокруг сотни гектар джунглей, тут запросто ногу сломишь, не то что…

Он подал руку Ирине, помогая перебраться и ей.

— Какой же вы скептик! — не удержалась она от восклицания.

— Я не пессимист, я стараюсь рассуждать разумно. И я не представляю, что можем сделать здесь мы, вшестером?!

— Санчес какой-то мудреный металлоискатель привез, говорит — весьма чувствительный, — отвечал Саныч, самостоятельно преодолевая кишащее муравьями бревно. — Любой металл улавливает.

— Великолепно! — Борисов по-бабьи всплеснул руками. — Только ему в одиночку работы лет на десять. Не проще согнать сюда роту саперов, а лучше целый батальон, расставить цепью и прочесать остров?..

— Ох и едкий ты на язык… — Зачем тогда согласился ехать в экспедицию?

— Да ну вас! — досадливо махнул в воздухе Борисов. — Если тебе что взбредет в голову… Хорошо, пусть по-твоему! Твой Санчес в нищей стране умудрился раздобыть суперсовременный прибор, прощупывающий чуть до центра Земли. Мне интересно, как отреагирует металлоискатель на алмазы? Тоже звук какой издаст?

— Не знай я вашего характера, сочла бы за закоренелого сухаря! — подала голос Ира. — Неужели вы до их пор не поняли, что главное для нас не сокровища…

— … а сам процесс?! — закончил фразу Борисов.

— А еще я помню позапрошлое лето, когда вы занимались раскопками городища в Томской области. И вас тогда не смущала карта, которую сам составлял, зиму проведя в архиве, и что местом тем оказалось поле, уже приготовленное к севу.

— И председатель совхоза, — прыснул от смеха Саныч. — Сколько он тогда нервов нам потравил! Обещался бульдозерами палатки смять. Кляузы строчил в район и в область. Даже, вроде бы, представителю президента… Тогда было больше уверенности в своей правоте?

— Да там с незапамятных времен колхозники при вспашке черепки выкорчевывали… — вырвалось у Борисова. — И по рукописям все сходилось…

Морозов снова поморщился, точно его свела зубная боль.

— Ты кому-нибудь другому это рассказывай!

Они еще долго спорили между собой, и Ирина, достав из футляра фотоаппарат, уже не вслушивалась в перепалку двоих приятелей. Чем глубже забредали они в чащу, тем больше летало экзотических птиц, каких она раньше если и видела, то разве что в зоопарке. Но птицы порхали под самыми кронами, высоко от земли, а ей хотелось сделать снимок крупным планом, подобраться как можно ближе.

Длиннохвостый пернатый, с раскрашенными природой во все цвета радуги перьями, сидел на суку в нескольких шагах от нее. Пропустив вперед Морозова, Ира вошла в кусты, раздвигая бесшумно ветки. Пернатый скосил на ее черные выпуклые глазенки и, опустив хохлатую голову, чистил клюв о ветку.

Она кралась, почти не дыша, ступая беззвучно, как кошка. Пернатый ее не замечал, или делал вид, что не замечает, подпуская ближе. Приникнув к видоискателю, Ирина поймала его в кадр, поводила камерой, подыскивая лучший ракурс, палец лег на кнопку. В видоискателе вдруг отразился прятавшийся в кустах человек в пятнистой униформе и с размалеванным черными и зелеными полосами лицом. Ирина испуганно отняла камеру, отступила назад, и птица с душераздирающим отрывистым криком шумно сорвалась с ветки.

В следующее мгновение, когда она снова воззрилась на кустарник, там никого уже не было.

* * *

Ученые тотчас прибежали на ее крик.

— Что стряслось?! — озабоченно спросил ее Морозов.

— Там! — воскликнула она, показывая на кусты. — Там кто-то был!

Испуг ее был столь неподдельным, что Борисов, подняв с земли увесистую палку, осторожно приблизился к кустарнику. Цепко прощупав его глазами, обошел со стороны, неуклюже затрещал ветками.

— Никого, — приглушенным голосом, точно боясь выдать собственное присутствие, сообщил он. — А где вы его видели?

— Да здесь же! — с чувством вскричала она.

— Нет никого… Соизвольте убедиться.

— Но я видела!.. Да что я, слепая?!

— Я этого не утверждал. Просто вам померещилось! В лесу с кем не бывает.

— Да нет же, говорю вам! — она схватила за руки Морозова. — За нами следили.

— Хорошо, голубушка, — мягко ей вторил Саныч. — Как он выглядел?

— Куртка пятнистая!.. — взволнованно говорила Ира. — И лицо вымазано… Знаете, как у солдат?

Нагнувшись, Борисов подобрал оброненную ею панаму, стряхнул налипший сор.

— Не сочтите за недоверие, Ирочка, но как же тогда вы его разглядели?

Вопрос был задан, и Морозов, стоявший рядом с ней, тоже ждал ее ответа. Ира забрала у историка панаму и нахлобучила на волосы.

— Вы мне не верите, — сказала она тихо, с обидой в глазах.

— Нет, что вы! — поспешил смутиться Морозов. — Вы не так…

— Он смотрел прямо на меня… Я прежде почувствовала, чем увидела его.

Морозов со значением глянул на Борисова. Тот пожал плечами, пробормотал: «Ну, не знаю», и снова полез в злополучные кусты искать хоть какие-то следы от сидевшего в них человека.

«Бред… Самый настоящий бред!.. — царапаясь о колючие ветки, мыслил он. — Знает же, что ей все привиделось, а туда же…».

Коленки его быстро вымазались во влажной земле, но никаких следов, кроме разве что собственных, он не нашел.

— Нету ничего, — развел он руками, уверенный в свой правоте, и стал подниматься.

И осекся, увидев прямо перед глазами болтающуюся на свежей кожице сломанную веточку.

* * *

— Кто же это мог быть? — ломал голову Морозов, вертя оторванную ветку.

— Понятия не имею, — ответил с категоричностью Борисов. — Я, признаться, не уверен, что сам ее как-нибудь не сломал, когда шарился по кустам.

— Я же говорю вам, так кто-то был! — настаивала Ира.

Морозов привычно пощипал бакенбард, пытаясь найти случившемуся вразумительное объяснение.

— Пока я теряюсь в догадках. Но то, что это не пассажиры с пропавшего катера, ясно как дважды два.

— Да… им-то уж в первую очередь прятаться от нас не имело смысла, — согласился Борисов, через голову снял ружье и передернул затвор. — Пойдем назад?

— Не-а… — покачал головой Саныч. — Не вижу смысла. Чтобы завтра возвращаться целой армией?

— Что ты конкретно предлагаешь?

— Идти куда шли. Вот разве что глядеть в оба по сторонам. Как вы считаете, Ирочка?

Она уже справилась с первым испугом и согласилась с Морозовым.

— Будь по вашему! — проворчал Борисов и, треща ветками, двинулся дальше. Ружье он уже не убирал за спину.

Настроение странным событием было изрядно подпорчено, темы для разговоров иссякли, да и было ли до разговоров, когда они чувствовали себя неуютно, будто на мушке. Но ничего экстраординарного более не происходило, настороженность постепенно отпускала. Шагавший впереди Борисов уже не выглядел воинственно, но и не расслаблялся и не терял бдительности.

Еще через полчаса тропические джунгли перед ними расступились. Ученым открылась большая, залитая солнцем поляна, упирающаяся в каменную, высившуюся под облака гряду.

— Кажись, дотопали, — обернулся к спутникам Борисов.

На открытом месте напряжение окончательно улеглось, и таинственное происшествие, еще недавно гнетущее всю троицу, отступило на задний план. Ровная площадка справа обрывалась, внизу шумело море, разбиваясь о скалы. Ирина подошла было к краю и глянула в пропасть. И тут же отпрянула назад…

— Голова что-то закружилась… — она опустилась в траву.

Борисов, похоже, боязнью высоты не страдал, и стоял на самом козырьке, смотря в сливающуюся на горизонте с морем голубую даль. Из-под его подошвы срывались вниз мелкие камешки.

Наступая на каменную осыпь, Саныч задрал голову, изучая гряду, так, что шее стало больно.

«Высоко, — примерился он к скале, имеющей почти отрицательный угол. — Без специального снаряжения тут и нечего делать».

Неподалеку хрустально журчал родник, Морозов отыскал его по звуку. Прозрачный ручей пробивался из расщелины и сбегал в каменную чашу. Морозов зачерпнул воды и с опаской понюхал. Вода была ледяной и ничем подозрительным не отдавала.

Он отхлебнул немного, прополоскал горло, сплюнул в траву. Снял с пояса фляжку с нагревшейся питьевой водой не самого лучшего качества, припасенной еще с материка, слил старую и утопил фляжку в чаше.

— Вкусна водица? — спросил незаметно подошедший Борисов.

Саныч только одобрительно крякнул и протянул ему фляжку.

Досыта напившись, Борисов полил себе на волосы, растер шею.

— Благода-ать… Только не пора ли на базу? Дело уже к обеду. Не знаю, как у вас, а у меня в брюхе урчит.

— Отобедать бы не помешало, — согласился Морозов, погладив по животу. — А где наша прекрасная мадам?

— А ты обернись! — посоветовал Борисов.

Саныч повел головой и услышал механический тихий щелчок фотокамеры.

— Снято! — улыбнулась белозубой улыбкой Ира, пряча ее в футляр. — Для истории!.. Вот только жаль, что нет с собой краски.

— Зачем? — недоуменно вскинул глаза Саныч.

— А чтобы на скале отметиться: «Здесь были такие-то…» — рассмеялась она и тут же успокоила обоих ученых. — Да не бойтесь, шучу.

Часть вторая

15

В лагерь они возвращались куда дольше, усталость брала свое. Зависшее над морской гладью солнце палило без всякой пощады, от зноя не было спасения даже под густой шапкой джунглей.

Обливаясь потом, они медленно плелись по лесу. Саныч заметно сдал, учащенно дышал Ире в затылок, поминутно спотыкался. Да и она сама чувствовала себя не лучшим образом, ноги ныли, точно были обвязаны пудовыми гирями. Разве что Борисов шагал и шагал как заведенный и, что ее больше всего злило, даже не оглядывался проверить, идут они за ним или давно уже отбились.

— Борисов! Имейте совесть, — не выдержав, воскликнула она. — Сбавьте темп.

Обернувшийся бородач не выглядел чересчур утомленным, хотя и его лицо набрякло краской, как после доброй парилки.

— Ножки сбили? Это бывает, когда с непривычки.

— Ну, знаете!..

— Вы не обижайтесь, Ирина Петровна. В Москвето, поди, все больше на машине привыкли?

— В самую точку, — прохрипел из-за Иры Саныч и, воспользовавшись передышкой, плюхнулся на мшистый земляной бугорок. — Давайте-ка устроим привал. Признаться, и у меня ноги уже не идут.

— Эх вы, горе-путешественники! — Борисов присел на корточки и оперся о ружье.

Отстегнув от пояса фляжку, Саныч подал ее девушке. Она поблагодарила и сделала несколько жадных глотков.

— Много пить не советую, — заметил Борисов. — На жаре не поможет. Еще сильнее потом захотите.

Она не воспользовалась добрым советом и напилась досыта.

— Смотрите, — недовольно буркнул он. — Я вас предупреждал.

Чем дольше они отдыхали, тем сильнее наваливалась лень, и уже не было желания идти куда-либо. Саныч привалился к пальме и сдвинул на нос шляпу.

— Эй, — поднялся с корточек Борисов. — Вы чего, здесь жить решили?

— А по-моему неплохо, — отозвался из-под шляпы Саныч. — Вздремнуть чуток. Ночкато выдалась еще та… — И он звонко шлепнул ладонью по волосатой руке, отгоняя кровососущее насекомое.

Неподалеку от отдыхающих путников, на небольшом возвышении, где кучно рос вымахавший по пояс папоротник, раздался шумный треск, будто там лазило какое-то животное. Ирина подхватилась, в глазах ее была тревога.

— Вы слышали?!

— Не глухие, — отозвался Борисов, стаскивая с покатого плеча ружье.

Неслышно ступая, он на цыпочках подкрался к папоротникам и замер, вглядываясь в переплетение сочной листвы.

— Ну, что там? — приглушенно спросила девушка.

Отодвинув стволом здоровенный лопух, Борисов молчком сунулся в заросли.

— Кирилл, осторожнее!

Папоротники сомкнулись за «охотником», поглотив его. Заколыхались стебли. В следующее мгновение нависшую тишину оборвал заливчатый собачий лай. Получилось так неожиданно, что у Ирины со страха душа ушла в пятки.

Из лопухов, пятясь задом, вывалился Борисов, отбиваясь ногой от мелкой псины, ухватившейся за штанину.

— Фу!.. Пошла вон! — верещал он, пытаясь отвязаться от назойливой твари. — Да пропади ты!..

«Волкодав», при ближайшем рассмотрении оказавшийся обычной болонкой, грозно рычал и дергал за брючину, не ослабляя хватки.

— Порвешь же!.. Фу!..

Болонка команду или не понимала, или попросту игнорировала.

— Ну я тебя… — Борисов замахнулся прикладом, думая хоть этим ее отпугнуть.

Помповый карабин произвел обратный эффект. Отпустив измызганную зубами ткань, болонка подпрыгнула на всех четырех лапах, и ее челюсти клацнули воздух в сантиметре от груди ученого.

Борисов отпрянул к друзьям, вскинул оружие, целясь в собаку.

— Бешеная, не иначе одичала…

— Не смейте! — Ира пригнула ствол к земле, и, присев, ласково позвала собачонку к себе.

Озлобленно косясь на Борисова с его карабином, болонка засеменила к девушке. Она легла на живот в шаге от Ирины и, жалостливо поскуливая, подползла на брюхе.

— А говорите, бешеная, — возмутилась Ира, почесывая ей за мохнатым ухом. — Напугали собачку… Напугали бедненькую!.. Ох он такой нехороший…

— Ну, знаете ли… — только и нашелся что сказать бородач.

Болонка положила мордочку на ладонь девушки и благодарно лизнула.

— Смотрите, ошейник… Тут даже написано что-то…

Ошейник был старый, и медная пластинка, приклепанная к нему, почти не читалась. Надпись разобрали общими усилиями, и судя по всему, на пластине была выгравирована собачья кличка.

— Билли?

Псина вскочила и завиляла хвостом, умные карие глазенки выжидающе уставились прямо в глаза Ирине.

— Откуда он тут взялся? — оглаживая пегую шерсть, спросила она Саныча. — Не с того ли катера?..

— Все может быть. Но где же тогда люди?

— Ребята!.. — взмолился Борисов. — Только не надо ничего фантазировать, а? Идемте в лагерь, а там всё обдумаем. Одна голова хорошо, а две…

— А может он приведет нас к хозяину? Как вы думаете, Виктор Саныч?..

Саныч пожал плечами.

— Не знаю, Ирочка… Билли, где твой хозяин? Хозяин… Веди к нему. Ну же, собачка!

Болонка взвизгнула и с готовностью закрутилась на месте, не понимая, чего от нее требуют.

— Бесполезно, — вынес вердикт Борисов и забросил карабин на плечо.

Провожая взглядом это движение, пес с ненавистью зарычал на оружие.

— А вы заметили, друзья, как он реагирует на ружьишко? Будь он покрупнее, тебе бы, Кирилл, в кустах не поздоровилось. С чего бы такая реакция?

— Кто знает? — пожала плечиками Ира. — Быть может, есть на то причина.

— Быть может… — согласился Саныч. — Ладно, берем его с собой. Кирилл прав, на базе все как следует обмозгуем.


… Немногим позже маленький отряд тронулся в путь. Впереди, как и прежде, выбирая дорогу, шел Борисов, за ним растянулись все остальные. Маленькая пегая болонка замыкала движение, поспешая за этими незнакомыми, и по всему добрыми людьми. Но, преисполненная дурными предчувствиями, она часто останавливалась и беспокойно озиралась назад, на этот враждебный, полный опасностей лес.

* * *

Правя лодку к берегу, Васильев издалека увидел возле палаток Ирину и помахал ей свободной рукой. Она их тоже заметила, помахала в ответ.

«Значит, раньше нашего уложились», — подумал он, сбавляя обороты мотора до минимальных.

Тут он различил возле ее ног пестрое пятно, которое принял было за собаку, но самым решительным образом отогнал эту мысль. Откуда собаке взяться на острове, на удалении сотни километров от большой земли?

Но зрение его не подводило. Приставив козырьком ко лбу ладонь, спасая глаза от жгучих солнечных лучей, он по мере приближения, все убеждался в своей правоте. Пятно перемещалось, крутилось возле его подруги и виляло хвостом.

Гадая этот ребус, он прозевал момент и поздно заглушил мотор, отчего лодка с разгона врезалась в песчаную береговую отмель, а Санчес едва не кувыркнулся со скамьи.

Собачонка с лаем подлетела к ним, обнюхала подозрительное плавсредство и людей. Санчес, перешагнув за борт, наклонился было погладить ее, но шустрое животное с рыком отпрянуло к подошедшей Ире.

— Откуда зверюга? — втащив лодку на сушу, поинтересовался Васильев.

— Из леса вестимо, — засмеялась она и огладила взъерошенный собачий загривок. Болонка благодарно лизнула руку.

— А если серьезно?

— Ой, Вова… Долго рассказывать.

— А мы куда-то торопимся? — заулыбался он и подхватил полегчавший кислородный баллон.

Накалившийся на солнцепеке песок обжег голые пятки. Васильев пробовал было терпеть, но получалось плохо. Пройдя с десяток метров, он невольно ускорил шаг, стремясь быстрее достичь тенька.

— Куда ты так летишь? — Ира не поспевала за ним.

— А-а-а… — Он издал звук, похожий на стон, и пулей понесся к палаткам.

Первым делом он переоделся и нацепил резиновые сланцы, ходить в которых было куда более сносно, чем босиком. А после отправился на доклад к Санычу.

— Катер нашли здесь, — Васильев показал точку на карте. — Лежит на приличной глубине.

— А отчего затонул?

— Получил пробоину в правом борту. Дырень здоровая. Видимо, во время шторма его бросило на скалы.

— Экипаж… Кого-нибудь на борту нашел? — повернул к ним голову Борисов, надраивающий шомполом до зеркального блеска ствол карабина.

— Тут вот какое дело, — потер облупившийся нос Васильев, обдумывая, с чего начать. — Капитанская рубка пуста. Я обыскал жилые помещения и обнаружил одного мертвеца. Но кто он, пассажир или член команды, с уверенностью не скажу. Другой момент, — он подал Санычу найденный паспорт. — Его я тоже отыскал на борту.

— Наш?! — изумился Морозов, открывая страницу.

— Как видите. Мало того, гляньте на прописку.

Перевернув листы, Саныч уткнулся в фиолетовый штамп, не очень пострадавший от действия воды.

— Москвич?! — точно не веря самому себе, он воззрел на Васильева, требуя подтверждения.

— Абсолютно точно, — кивнул тот с важностью. — Но и это еще не все! У парня виза открыта тем же днем, что и наши. И в Гавану мы прилетели, похоже, одним рейсом.

Он сделал паузу, давая председателю время обмыслить информацию. Саныч подоткнул острый подбородок кулаком, уставившись куда-то в точку.

— Какие твои соображения? — тихо произнес потом он.

— А давайте поразмыслим вместе. Вспомните, каким путем в московскую милицию попала папка!.. Вспомните слова полковника, о том, какие люди стоят за ограблением коллекционера! Потом странный звонок в номер Борисова…

— Только имейте в виду, — отвлекся от чистки Борисов. — Я уверен на все двести, что разговаривал не с русским. Своего бы, как он не калечь язык, сразу бы распознал.

— И тем не менее, — продолжал Васильев. — Я пока выводов не делаю… Следом нападают на Ирину, что мы легкомысленно отнесли к заурядному хулиганству или ограблению. Подложили в постель змею. А администратор отеля, которая больше чем уверена, что ключи от номера, назвавшись Борисовым, получил русский? Неслабая цепочка получается?.. Еще немаловажное звено — взрыв самолета, едва не стоивший нам жизни. А теперь этот катер, который, нарушая местные законы, идет в район нейтральных вод, да еще не куда-нибудь, а именно к этому острову и именно в одно время с нами.

— Следуя твоим измышлениям, мы имеем дело с той же криминальной группировкой, что совершила московское ограбление?

— Возможно, — кивнул Васильев. — Как возможно и то, что им каким-то образом стало известно о наших планах.

— Иным словом, произошла утечка?

— И тогда многое становится на свои места. Не заполучив документы, те люди не желают больше рисковать и поступают самым благоразумным образом — посылают за нами хвост. Нас держат в поле зрения, при первой же подвернувшейся возможности пытаются документы выкрасть.

— Похоже на истину, но кое-что не вяжется, — снова вмешался Борисов. — Почему они избирают ваш номер, а не мой или Бориса Александровича? Ведь папка могла храниться у него, как у руководителя экспедиции. И потом, змея… Хорошо, нас напугали. Мы собрались и махнули назад в Москву. Что дальше? Вдвоем или втроем клад не найти, да и нет гарантии, что в дело не ввяжутся кубинские власти как только им станет о нем известно. Нет, не так все гладко, как кажется.

— И все же за нами следили, — доказывал уверенный в своей правоте Васильев. — В их цели не обязательно входило вынудить нас убраться. А что, если они просто выжидали подходящий момент, чтобы появиться на сцене. Положим, наша задача увенчалась успехом, и сокровища найдены. Вот тогда-то они и должны сделать свой ход.

— Опять неувязочка. Кто в таком случае пакостил нам все эти дни? Кто мне звонил, кто прятал змею, кто закладывал взрывчатку в самолет? Третья сила, как любят говорить наши политики?

Васильев развел руками.

— У меня нет на всё ответов. Ясно другое, эти люди вели за нами слежку, и с известной только им целью плыли на наш остров. Потом случился ураган, катер налетел на камни и затонул. Хозяина паспорта на борту нет. И мы вообще не знаем, сколько человек там могло оказаться. Отсюда две версии. Либо люди, плывшие на катере, погибли и их тела унесло в море, либо они на острове и делают все, чтобы не попасться нам на глаза.

Борисов с Санычем переглянулись.

— Что-то не так? — спросил Васильев.

— Да нет, уважаемый, — протянул Саныч. — Но дело в том, что сегодня в лесу Ирине померещился человек. По крайней мере, она в этом уверена.

— Мы тщательно все осмотрели. Никаких следов. Разве что сломанная веточка. Однако Ирина Васильевна утверждает, что не могла ошибиться, и человек, как она его описывает, был в армейской камуфляжной униформе. И когда он понял, что обнаружен, скрылся. Причем профессионально скрылся. Мы с Виктором Санычем, признаться, думали, что это все дамские страхи, но, видимо, все обстоит гораздо серьезней.

— Я думаю, — взял слово Морозов, — что нам не стоит пока обо всем этом распространяться. Не надо забывать, что с нами женщины. Но постоянно быть начеку. Ночами обязательные дежурства, от лагеря по одиночке не отходить. И браться за поиски сокровищ, а у меня по этому поводу имеются некоторые соображения.

С этими словами он разложил на песке карту острова и взялся за карандаш.

16

Поджав под себя по-турецки ноги, Борисов сидел у костра и боролся с одолевающим сном. Веки его налились неподъемной тяжестью, глаза смыкались, и разлепить их стоило больших усилий воли. Дремота брала над ним верх, обволакивала, проваливая в мягкий колодец забытья. Голова клонилась все ниже и ниже…

Уронив подбородок на грудь, он встрепенулся, растер ладонью лицо, глянул на часы. Была еще только половина четвертого утра. Борисов с кряхтением поднялся с песка, отряхнул шорты и, прогоняя сон, пошел к морю. Он забрел в черную воду, в которой отражались рассыпанные по небосводу звезды, всполоснул лицо и шею. Вода было совсем теплой, но все же немного взбодрила.

Костер прогорел, в куче золы еще переливались алым жаром угли. Не давая огню окончательно умереть, Борисов вытащил из кучи заранее натасканного сушняка толстую ветку, переломил ее о колено. От громкого треска, похожего на выстрел, свернувшая в клубок у палатки Васильева болонка подняла морду и уставилась на него.

— Спи, охранник! — с усмешкой сказал он, и собака, убедившись, что опасности вокруг нет, с ворчанием уткнулась носом в хвост.

Облизывая хворост, ожил костер, пламя его с жадностью пожирало древесину, обретая былую силу. Набросав достаточно дров, Борисов подсел к огню, глядя на мельтешащие, завораживающие языки…

Сетчаткой глаза он заметил движение в палатке Глории, а немногим позже и сама кубинка, подсвечивая себе фонарем, выбралась наружу. Обув шлепанцы, она заторопилась к шумевшим в темноте пальмам.

Борисов окликнул ее:

— Вы далеко собрались, девушка?

— А разве обязательно об этом вслух говорить? — остановившись, насмешливо спросила она.

Борисов стушевался и не нашелся, что ответить.

— Вы… вы там поаккуратнее. А то, видите, ночь какая, ни зги не видно.

Широко зевнув, болонка вскочила и, потягиваясь выгнула спину.

— Не беспокойтесь, я провожатого захвачу… Билли, фьюфью… — Глория неумело посвистела, приманивая собаку.

Закрутив хвостом, кобелек подбежал к ней, заластился.

— Видите, какой у меня заступник.

— Агаа!.. — с чувством зевнув, потряс головой Борисов. — Только толку от него…

Вскоре и кубинка и пес растворились в ночной темноте. Как ни прислушивался Борисов, не слышал даже их шагов. Его вдруг посетила мысль взять карабин и подняться следом, — чем черт не шутит? — но опасения быть неверно истолкованным оставили его на месте.

— Еще примет за извращенца, — как бы оправдываясь, подумал он вслух и подсел ближе к огню.

…Сонливость, прятавшаяся где-то поблизости, подкралась к нему незаметно и навалилась, охватывая липкими путами. Тело обуяла мягкая тома, глаза заныли, точно в них сыпанули горсть сухого песка. Вздумав обмануть усталость, Борисов на мгновение сомкнул их, на какую-то минутку…

* * *

Борисов проснулся от собачьего лая и в первые мгновения, спросонья, не мог взять в толк, отчего переполох. Собака исходила лаем в пальмовой роще, причем не играясь, не на ночного зверька или птицу, а с тем уже знакомым Борисову неистовством, отчего он сразу понял — что-то случилось.

«А где Глория? — спохватился он запоздало. — Вернулась она или…»

Костеря себя за ротозейство, Борисов выхватил из костра пылающую головешку, подбежал к палатке кубинского врача и отвел рукой полу. Факел высветил пустые углы, да сбитый спальный мешок. Мысленно разразившись проклятиями, Борисов вернулся к костру, забрал карабин и бегом взлетел на пригорок. В роще, где еще недавно захлебывалась лаем маленькая болонка Билли теперь стояла оглушительная тишина, и как ученый не прислушивался, ничего, кроме буханья сердца в собственной груди не услышал.

— Глория! — сложив ладони наподобие рупора, закричал он в ночь.

Крик его был резок и слишком неуместен в ночной тиши, и только проснувшееся эхо откликнулось, дразня отовсюду.

Я… я… я… я… я…

— Глоо-о-рии-я!!! — заорал Борисов во всю глотку.

И вновь его поддержало эхо, распугивая все живое. А в ответ — ничего. Ни крика, ни стона, ни голоса…

Слепо, одному соваться в тропики нечего было и думать. Не теряя драгоценных секунд, Борисов спустился в лагерь и поднял тревогу.

— В чем дело, Кирилл? — ворчал со сна Саныч, вылезая из палатки.

Не удосужив его хоть мало-мальски вразумительным ответом, Борисов умчался будить остальных членов экспедиции.

— Глория пропала! — собрав всех в кучу, сообщил он.

— Как?! — ахнула Ира, держась за руку Васильева.

— Вот так! — дернулся бородач. — Отошла по вашим дамским делам, и с приветом…

Морозов, затеребив в раздумье бакенбард, спросил его напрямую:

— И как давно?.. Как же ты ее проворонил?

— А что я мог? На отхожее место проводить?

— Хотя бы! — бросил ему в лицо Васильев. — Мы же еще вчера об этом толковали.

Ирина насторожилась, потянула его за запястье, разворачивая к себе.

— О чем это вы вчера толковали?.. Васильев, не уводи глаза. Объяснит мне кто-нибудь, что здесь происходит?

— За ней болонка увязалась, — мрачнея все больше, добавил Борисов, спасая тем самым Владимира от неприятных объяснений. — Потом рык такой подняла, будто кидалась на чужаков. Я слышал визг… Собака… собака визжала, — он пытался успокоить Ирину, которая была искренне напугана.

— Где это произошло? — быстро спросил Санчес.

— Да я почем знаю! Где-то там… — Борисов махнул неопределенно рукой в сторону рощи.

Не задавая лишних вопросов, Санчес нырнул в свой бивуак, а после вернулся к костру, засовывая за пояс пистолет.

— Возьми мечете, — велел он Васильеву. — Не забудьте фонари, пошли ее искать.

— Позвольте, — пробормотал Саныч, впившись взглядом в торчащую из-за ремня рукоять пистолета. — Откуда это у вас откуда?

— Давайте все потом, времени маловато, — не стал вдаваться в подробности кубинец. — Вам есть чем вооружиться?

Морозов пожал плечами.

— Разве что перочинным ножом.

— Пусть будет так, — согласился Санчес. — Вам же, Ирина, придется остаться в лагере.

— Ни за что! — категорично отказалась она. — Одна я здесь не останусь…

— Дорогая… — обнял ее за плечи Васильев. — Здесь же безопаснее. И потом, надо кому-то за вещами присмотреть.

— Не говори чепухи! Кому-то сдалось это барахло! И не пытайся, Володя, меня переубедить.

— Пусть идет, — сдался Санчес.

Сборы были поспешными. С зажженными фонарями, обшаривая встречающиеся кусты, отряд двинулся к роще.

— Смотрите внимательно под ногами, — наставлял кубинец. — Я не думаю, чтобы она могла далеко от берега отойти.

Они разбились цепочкой, прочесывая каждый квадратный метр густой травы на пригорке. Трава была высокой и сочной, неприятно стегала по голым ногам. Вдобавок какое-то растение, наподобие русской крапивы, так ожгло Ирине щиколотку, что та зуделась и горела огнем. Расчесывая ногтями кожу, она уже подумывала, что ей и в самом деле лучше было отсидеться в лагере, чем ползать по этим зарослям. И чего они ищут здесь, когда Борисов своими ушами слышал визжание Билли из чащи, пробовал докричаться Глории, но безуспешно. Не отзывалась, значит не могла, а вот почему… О худшем лучше и не думать.

Шаривший по траве луч фонарика наткнулся на посторонний предмет. Раздвинув мягкую траву, она увидела легкий кожаный сланец, точь-в-точь, что носила Глория.

— Я нашла! — воскликнула Ирина перехваченным от волнения голосом.

Друзья сбежались к ней. Санчес отобрал сланец и, светя фонарем, внимательно осмотрел его. Затем, как заправская ищейка, взявшая след, направился к мертвому, обгоревшему после удара молнии дереву, и оттуда, найдя что-то еще, позвал:

— Идите сюда! Смотрите.

Они столпились вокруг его, и Ира закусила кулак, чтобы не закричать. Желтый кругляш света дрожал на притоптанной траве, под которой отчетливо виднелся глубокий, вдавленный след армейского ботинка.

* * *

— Вот отсюда за нами и следили! — изрек Санчес и, словно давая в том удостовериться, уступил Васильеву место, откуда открывался обзор на лагерь, лежащий на пляже как на ладони.

Место для засады было идеальным, сверху лагерь просматривался во всех деталях, и любое передвижение по нему не осталось бы незамеченным для наблюдателя. От осознания нависшей опасности Ирине стало не по себе.

— Но кто они? — зябко передернув плечиками, спросила она.

Ответа на этот вопрос ни у кого не было.

— Они… они убили Глорию? — тугой ком застрял у нее в горле.

Санчес думал иначе:

— Это вряд ли. Тела мы не нашли. А раз тела нет, значит, Глория жива. Они увели ее с собой.

— Но зачем? С какой целью?

— Взяли в заложники? — высказал догадку Васильев.

— Вероятно.

— Тогда они должны выдвинуть свои требования. А что с нас взять? Какие такие ценности? Резиновую лодку? Эхолот?..

— Вы забываете о карте, — напомнил Морозов. — Мне кажется что преступники охотятся именно за ней.

— Ну это еще под вопросом, — сказал Санчес. — Надо возвращаться в лагерь. Здесь уже делать нечего.

— А как же Глория? Неужели вы бросите ее? Ну придумайте хоть что-нибудь! Вы же мужчины!

— Возвращаемся! — отрезал Санчес. — Все, что от нас требуется — срочно связаться с береговой охраной. Чтобы немедленно высылали помощь.

* * *

…Но шанс, на который надеялся Санчес, к великому сожалению был безвозвратно упущен. Казалось бы, всего и ненадолго бросили они лагерь без пригляда, но таинственным злоумышленникам этого времени оказалось предостаточно. Разбитая чем-то тяжелым рация валялась на песке подле палаток. От силового провода, питавшего ее от дизель-генератора, был отхвачен ножом целый кусок.

— Как же мы не услышали шума? Ведь были недалеко?.. — стоя посреди этого разгрома, поразился Васильев.

— Море, — становясь мрачнее тучи, односложно изрек Санчес, опускаясь перед изуродованной рацией.

Он потрогал ее погнутый корпус, вернул в вертикальное положение. Внутри с дребезжащим звоном посыпались размозженные ударами детали, а вернее то, что осталось них.

— Может… ее еще можно как-нибудь починить?

Санчес молча помотал головой.

— Выходит, мы отрезаны от внешнего мира, — высказал вслух то, о чем остальные боялись даже подумать, Морозов. — Влипли, блин… — Он запустил пальцы в богатую шевелюру, точно пытался этим привести мысли в порядок. — Так… что мы имеем? Глория похищена неизвестными… Но зачем? Какова их цель? Карта? Но у нас таковой нет, а снимок из космоса ценности не представляет. Или они думают, что на нем указано место, где зарыты сокровища?

— Необязательно, — возразил ему Санчес. — Глория могла на них случайно наткнуться и вспугнуть… Им выбора другого не было.

— Так или иначе, теперь мы с точностью до наверняка знаем, что не одни на этом острове, и что наши соседи настроены далеко не миролюбиво и имеют против нас какие-то зловредные планы. Также мы знаем, что похитителей было как минимум двое. Глорию увел с собой один из них, ну максимум двое… в то время как кто-то еще сидел в засаде и выжидал, когда мы преподнесем ему подарок — рацию…

— Теперь я окажусь крайней, — скрестила на груди руки Ирина. — А надо было чтобы и меня умыкнули бандиты? Мало вам Глории? Тут не обвинять надо, а шевелить мозгами, что делать дальше.

— Ребята, давайте не будем ссориться! — вмешался Борисов. — Нам еще не доставало перегрызться на радость каких-то ублюдков… Думать… Надо всем хорошенько думать… Кстати, все хотел вас спросить, Санчес. У вас довольно странные познания для рядового инженера… Откуда, если не секрет?

— Ну, на этот счет вы заблуждаетесь. Кроме армейской подготовки, за мной ничего нет. Что же касается моего мнения… В джунглях скрываются люди, и мы это знаем. А вот сколько их там, вопрос. Нас только четверо, я имею в виду мужчин. Есть пистолет и карабин, а значит, не с пустыми руками. Похитителям Глории известно, что мы остались без связи, и следовательно, нас можно теперь захватить без всяких последствий.

— Вы полагаете, что они вернутся?

— А почему и нет? Игра в прятки закончилась. Им ничего не угрожает…

— В отличие от нас, — вставила Ира. — И что же нам делать?

— Надеяться! Надеяться на Мартинеса. Если завтра вечером мы, вопреки расписанию, не выйдем на связь, то Сантьяго должен этим обеспокоиться и выслать к нам спасательную группу.

— Которая достигнет острова в лучшем случае послезавтра? — уточнил Морозов.

— Совершенно верно, — согласился с ним Санчес. — И то, если без проволочек.

— Иными словами, два-три дня нам придется провести под боком у бандитов? Но это же безумие!

— А у вас, Ирина, есть другие предложения?

— Да какие… Но нельзя же просто сидеть сложа руки и ждать, пока эти гады не явятся за нами.

— Все верно, — согласился с ней Санчес. — Мы и не собираемся сидеть. Утром я, господин Борисов и ваш жених отправимся в джунгли на их поиски.

— А мы?! — в голос воскликнули Морозов и Ира.

— Вам обоим придется отсидеться в лагере. И не спорьте!.. — Санчес, кажется, основательно брал инициативу в свои руки.

— Но почему? — на повышенном тоне вопрошал Саныч. — Чем я хуже, например, его?!

Он мотнул головой на Васильева.

— Ничем, — спокойно парировал инженер. — За исключением одного-единственного момента. Ваш возраст… Поймите, мы собираемся не на увеселительную прогулку в Дисней-парк, и черт его знает, чем вообще все закончится. Сколько придется завтра протопать… прежде чем отыщем ихнее логово. А местность тут… да вы сами видели! И не прогулочным шагом… Не всякий молодому по плечам…

— Вот и списали меня в старики. Спасибо на добром слове, — обиделся Саныч, в глубине души, однако, сознавая правоту кубинца.

— Зря ты так, Виктор, — рассудительно сказал ему Борисов. — Обиды тут ни к чему, слишком много на карту поставлено. Я помоложе тебя, и то не знаю, угонюсь ли за этими двумя жеребцами.

— Делайте как знаете, — пробурчал Морозов и демонстративно отошел в сторонку.

— Напрасно вы думаете, что вас сбрасывают со счетов. Вам будет задача гораздо труднее. Еще неизвестно, кому тяжелее придется, — сглаживая острые углы, продолжал Санчес. — Мы трое, чтобы ни случилось, отвечаем только за себя. На вас же ляжет ответственность за безопасность Ирины.

— Вот так-то, Саныч! — усмехнулся Васильев. — Вверяю вам самое дорогое, что у меня есть. Уж вы постарайтесь.

… Разговоры разговорами, а короткая летняя ночь летела к своему концу, и небо уже светлело на востоке, где зарождалась багряная, бесконечно далекая заря. Как ни взбудоражены были ночным происшествием островитяне, накал страстей спал, и людьми овладевала усталость. Споры давно стихли, но компаньоны не расходились по палаткам досыпать последние часы; обострившееся чувство опасности заставляло этих людей держаться вместе. Ира силилась вздремнуть, положив кудрявую голову на колени к другу. Васильев поглаживал ее оголенное плечо, точно успокаивал малого ребенка, а сам, размышляя о чем-то своем, смотрел в море, где ширилась и разрасталась на горизонте огненно-красная зарница. В душе его поселился страх, страх нормального человека перед неопределенностью, перед тем, что ждало их завтра. Ведь широко известно, что человек страшится не ее самой опасности, а ее больше ожидания. И не за себя переживал Васильев и не за собственное благополучие, а за свою подругу, которая в скором времени должна стать его женой, ибо он был ответственен за нее в первую голову, и должен был ее защитить. Как защитить ее он пока не знал, и лишь перебирал в голове приходящие на ум планы, силясь выбрать из них разумнейший. Но планы те были сплошь нереалистичными, да и сам он понимал, что не имеет право отсидеться на бережку за женской юбкой, в то время как другие, рискуя собой, отправятся в эти непролазные джунгли, где опасность ждет на каждом шагу…

Вшик… вшик… вшик… Монотонно звенел точильный брусок, остря лезвие мачете. Санчес привычными движениями, подобно косарю, правящему на сенокосе притупившуюся литовку, вел им по выгнутой стали. Закаленный металл отвечал сабельным звоном; отнимая точило, Санчес время от времени пробовал на ноготь остроту клинка, не находил ее достаточной, и тогда по прежнему монотонно и медленно, словно совершая какой-то ему одному понятный ритуал, плавными движениями вел бруском по лезвию. Смуглое лицо его было задумчиво, губы упрямо сжаты. О чем он думал в преддверии все больше входящего в свои права утра: о той угрозе, что источали джунгли, и с которой придется сегодня столкнуться; или о бедной Глории, попавшей в неизвестно чьи руки; что с ней и жива ли она? Или о чем-то другом, что раскрывать пока рановато?..

Возле костра, не давая ему погаснуть, сидел Борисов и рядом с ним Саныч. Морозов пристроил на коленях пухлую, слегка обтрепанную тетрадь и, повернувшись боком к неверному, волнующемуся под дыханием бриза огню, что-то писал в ней. Поза была неудобной, он сильно сутулился, ручка оставляла на еле видной линовке страницы неровные строки. Отрываясь от письма, Саныч вскидывал голову, и тревожный, вдумчивый взгляд через очки, на чьих стеклах озорными чертиками плясали отблески огня, падал на костер, словно в нем черпая мысли или ища ответ на мучившие вопросы.

Борисов, прислонив холодящий ствол карабина к плечу, не сводил глаз с объятых пламенем головешек. Роившиеся в нем думы были чернее черной, во всем случившемся Борисов винил себя одного. Вина его крылась уже в том, что он проворонил Глорию, что постыдно заснул на дежурстве, подвергнув нешуточному риску жизни дорогих ему людей. Ему чудилось, что окружающие думают о том же, и не бросают ему обвинения, то лишь из ложного такта. Но он и не слагает с себя ответственности, и готов хоть сейчас идти куда угодно, наплевав на преграды, лишь бы все вернулось на свои места.

17

С наступлением утра Санчес ушел в свою палатку. Он развязал тугой капроновый узел на горловине рюкзака, того самого, что собрал с собой для особого случая, извлек из него и встряхнул удобный пятнистый жилет со множеством карманов и прочих отделений. Облачившись в него, затянул потуже пояс, повел плечами — жилетка сидела как влитая. Снова запустил руку в рюкзак, вытащил картонную коробку с патронами к пистолету. Опрокинув коробочку вверх дном, высыпал их на ладонь. Потом появились два запасных магазина, которые он снарядил быстро и умело, как если бы этим занимался всю свою жизнь. Потяжелевшие магазины он сунул в отдельный клапан на груди, а оставшиеся патроны разложил по кармашкам, вновь наклонился над мешком, и на этот раз вытащил на свет армейский нож в кожаном чехле. Нож этот был особенный, предназначенный для метания. Лезвие его было заточено до остроты бритвы, им запросто можно было порезаться. С тыльной, утолщенной стороны, острыми шипами выступали ножовочные зубья. Невесомая рукоятка…

Поиграв на ладони ножом, Санчес убрал его в чехол, отстегнул пряжку жилетки, вытянул из шлиц пояс и прикрепил к нему ножны. Проверил, удобно ли. Рукоятка находилась сбоку, как раз под правой рукой. Вырвать нож и пустить его в ход для тренированного человека секундное дело. Шейный платок защитного, болотного цвета, свернул в несколько раз, пока платок не превратился в подобие жгута, и повязал его на голову.

— Ого! — не сдержал возгласа Васильев, когда он вышел из палатки.

Вид у инженера и впрямь был воинствующий. Не хватало разве что связки гранат, да ракетной установки на плечо, чтобы походить на лучшего командос всех времен и народов Шварценеггера.

— Пора, — невозмутимо и коротко отвечал он.

Борисов явился перед ними в шортиках, поверх которых был застегнут забитый патронташ, в светлой безрукавке и пробковом шлеме, позаимствованном у Морозова.

— Э, нет, так не пойдет, — покачал круглой головой Санчес. — У тебя потемнее ничего нет? И желательно зеленого цвета…

Борисов пожал плечами и удалился в палатку, перерыл там все вещи, но подходящего не нашел.

— Снимай майку! — сказал ему Санчес.

Бородач хотел было воспротивиться; в конце концов это его личное дело, в чем ходить, и он давно достиг совершеннолетия, чтобы им командовали; но тон кубинца был настолько обезоруживающим, что ученый проглотил свою гордость и повиновался. То, что дальше проделал Санчес, поразило всех без исключения. Он сошел к прибою и вымочил майку в воде, затем скрылся с ней в «медпункте», где облил из склянок зеленкой, йодом, и еще какой-то отвратительно пахнущей жидкостью не менее отвратительного коричневого цвета.

— Мне… это надеть? — недоумевал Борисов, брезгливо держа кончиками пальцев дурно пахнущую безрукавку, больше смахивающую на заляпанную робу маляра-неудачника, попавшего под завал из банок с разноцветными красками и враз облитого ими.

— А что… — рассмеялся Саныч, не потерявший в сложной ситуации чувства юмора. — Неплохой камуфляжик получился! Зато гарантирую, никакая кровососущая дрянь на те-бя не покусится.

— Да от меня за версту аптекой будет разить! — возмущался бородач. — Как хотите, а я эту дрянь на себя не надену. Я же одним только запахом нас выдам.

— Не бойся, — вразумлял его кубинец. — Сейчас только подсохнет, и запах выветрится. Зато не будешь в лесу как бельмо маячить. И шлем свой оставь. Он тебе только помешает.

— А у нас что, войсковая операция намечается? Нет, ребята, скажите ему…

Васильев только покатывался со смеху, настолько потешно это выглядело. Ира стояла возле него с печальным выражением глаз. Она с трудом сдерживала слезы, хотя тонкие губы так и прыгали. Она сомневалась в благополучном исходе их затеи, понимая всю ее серьезность, и в тоже время знала, что иначе поступить нельзя. Но мысль, что в лесу с ними всякое может случиться, и что, возможно, их там уже ждут, напрочь перебивала все благоразумие; ей хотелось вцепиться в Васильева и ни за что не отпускать от себя.

Смирившись с долей, Борисов натянул через голову испятнанную жуткими разводами футболку, причем невысохшая зеленка измазала его нос и чистые от рыжеватой щетины скулы.

— Во… даже волосы на груди покрасил. Чего ржете?! — пробурчал он, оттягивая мокрую, неприятно липнущую майку от тела. — Тебе, Вовчик, та же экзекуция предстоит.

На Васильеве была модная среди курортников пестрая просторная рубашка с коротким рукавом, которую он приобрел незадолго до отъезда и выложил за нее бешеные для своей полунищенской зарплаты деньги. И портить ее он не собирался ни под каким соусом.

— Не-ет, батенька! — протянул он, на всякий случай отступая назад. — Вы это бросьте. Расцветочка как раз что надо, под здешний пейзаж. Я ведь прав, Санчес?

Кубинец придирчиво осмотрел его и счел маскировку подходящей.

— Сойдет.

Напоследок он отобрал у Борисова карабин и отдал его Санычу. Нехотя бородач расстался с патронташем.

— Смотри, аккуратнее, — проворчал он. — Заряжен, стоит на предохранителе. Умеешь управляться, или показать?

— Соображу как-нибудь, — разглядывая карабин так, будто впервые взял в руки оружие, ответил Морозов. — А как же он? — спросил Санчеса.

— Да мне же лучше! — с довольной улыбочкой отшучивался Борисов. — Как говорится, — баба с возу, кобыле легче.

Но долго радоваться ему не пришлось, потому как кубинец взамен карабина вооружил его тесаком.

— Кажется, все, — он еще раз придирчиво обошел спутников. — Пошли.

Слезы, которые из последних сил пыталась скрыть Ирина, со всхлипом прорвались наружу. Она обхватила Васильева за шею и уткнулась лицом ему в грудь. Глухие рыдания сотрясали ее. Прижав ее к себе, Васильев с виноватым видом глянул на товарищей.

Санчес знаками показал, что будет ждать его наверху и, позвав Борисова, двинулся по наверх косогору. Морозов, став невольным свидетелем сцены, деликатно отошел.

— Ну что ты? — успокаивая подругу, шептал Васильев. — Зачем сырость развозишь? Все будет нормально. Понимаешь, нормально!

Она кивнула, будто взаправду поверила его словам, но продолжала удерживать, словно отпусти его, и Васильев уйдет, быть может навсегда. Слезы ручьями текли из ее глаз, рубашка на груди Васильева сделалась влажной.

— Я побежал, Ирочка! Не переживай, мы справимся. Давай же, ну?..

Силком отняв подругу от себя, он взбежал на откос и сверху крикнул Санычу, чертившему веткой на песке.

— Береги ее, Виктор Саныч!.. Чтоб все было… — ее настроение вдруг передалось и ему, спазм перехватил горло и, не договорив, Васильев со значением вскинул кулак.

Справившись с нахлынувшими чувствами, он бегом нагнал друзей, уходивших в направлении поверженного молнией дерева.

* * *

Новые следы, незамеченные минувшей ночью, они обнаружили под высоченным папортниковым растением, растопырившим свои зеленые, с подсохшими серыми кончиками, перьевидные листья. Опустившись на одно колено, Санчес измерил ладонью глубину следа.

— Здесь ее, видимо, чем-то оглушили и понесли на себе.

— С чего ты решил? — спросил Васильев.

— Замечаешь, насколько вдавлен он в землю. А размер не сильно большой, где-то сороковой или сорок первый.

— А может он просто толстый, этот наш неизвестный друг? — подал мысль Борисов, с интересом следивший за манипуляциями кубинца.

— Вряд ли… Тс-с…

Санчес приложил к губам указательный палец и замер, глядя куда-то вперед. Васильев застыл, боясь издать лишний звук, смотрел туда же, куда и он, и ничего, кроме сплошного зеленого фона кустарников, травы и деревьев не различал.

Но тут произошло то, чего никто из них не ожидал. Зашевелились растения, и к ногам Санчеса шариком выкатился пегий комок. С тонким визгом он вскинул лапы на могучую грудь кубинца и облизал горячим языком все лицо.

— Билли! — соблюдая конспирацию, приглушенно обрадовался Борисов. — Ты откуда взялся?

Собачонка, чья шерсть от каких-то репьев и колючек сбилась в сплошные колтуны, села на задние лапки, поблескивая умными бусинками глаз.

— Где же тебя носило, бродяга? — Васильев провел ладонью по его тельцу, и пес болезненно взвизгнул, едва он коснулся бока.

Отдернув руку, точно его ударило током, Васильев распрямился.

— Досталось, похоже, ему…

— За Глорию заступился, — сказал Борисов. — Слышал же я, как он заливался. Пинка, видно, изрядного схлопотал.

— А может… — ласкал собаку Санчес, — ты знаешь, где она?

Мысль, высказанная Санчесом показалась столь фантастической, что сначала ее не восприняли всерьез.

— Да ну, ребята, — пробормотал Борисов. — Это ж вам не овчарка, чтобы по следу бегать. Бесполезно.

— А это мы сейчас проверим, — загорелся идеей Санчес. — Кто знает, на что способна эта псина.

Он вновь опустился к собаке, та слабо вильнула хвостом.

— Билли? Ты знаешь, где Глория?

Болонка активнее завиляла задом, глядя прямо в глаза кубинцу, будто пыталась постичь, чего от нее хотят.

— Да говорю вам, бесполезно!

— Глория… Где Глория?..

Поднявшись, как в цирке, на задние лапки, и поджав к грудке передние, собака тявкнула.

— Да ну, ре…

Призывно залаяв, Билли нырнул в траву и понесся так шустро, словно на самом деле, не хуже дрессированной розыскной собаки унюхал след чужаков. Отбежав на несколько метров, повернул кудлатую мордочку, проверяя, поверили ему люди и следуют ли за ним, опять тявкнул и побежал дальше уже не останавливаясь.

— Ребята, это же глупо! — еще противился позади Борисов, но видя, что его не слушают, с печальным вздохом человека, идущего против своих принципов и заведомо совершающего ошибку, поплелся за напарниками.

Быстрый их шаг постепенно перешел в бег, а бежать по пересеченной местности, когда ноги постоянно запинаются за лианы или выпирающий из земли корень, совсем не то, что совершать пробежку в тихом спальном квартиле по асфальтовой дорожке, где за препятствия сойдут разве что бордюры. Борисов иногда по утрам, если позволяло настроение, занимался бегом, но несерьезно, и тому причиной была многолетняя пагубная привычка курить трубку, с которой он никак не желал расставаться. На пробежке он едва осиливал трехкилометровый крюк, давился после кашлем, решая со следующего дня категорично бросить курить, о чем, впрочем, вскорости забывал.

Теперь же, когда пот в буквальном смысле заливал глаза, и боль скалывала левый бок, когда по лицу все время хлестали ветки, и в перекошенный от нехватки воздуха рот нагло лезла мошкара, он проклинал все на свете и все его желания сводились к одному — немного передохнуть. Но желание его, пульсирующей жилкой бьющееся в черепной коробке, оставалось несбыточным. Болонка неустанно мчалась где-то впереди, и ее уже не было видно в буйной растительности; за ней поспевал Санчес и, кажется, совсем не уставал. Да и что ему будет, этому комку мускулов, непонятно как затесавшемуся в инженеры. Ему рекорды на подиуме ставить, демонстрируя накаченные рельефные мышцы перед объективами видеокамер, бороться за какое-нибудь там звание, вроде Мистера — Вселенная. В России таких на грошовое инженерное жалование не заманишь, они либо подаются в «юридические агентства», выжимая одним своим видом долги с недобросовестных партнеров, либо бандитствуют, что, впрочем, одно и тоже.

Васильев пыхтел немногим позади Санчеса и, судя по нему, был еще в форме.

Не заметив под ногами хитро подставленного природой сука, Борисов зацепился и с размаха полетел на мягкую землю. Он зарылся в нее едва ли не носом, как только не поранился тесаком; поднялся, бранясь. Колени его были перепачканы и саднили, — сбил, как пятилетний мальчишка, — и ныла ступня. Подвывая от боли, он помассировал ее, осторожно поднялся, проверяя, не вывихнул ли чего или, не дай боже, сломал. Прихрамывая, сделал пару пробных шагов.

«Нет, — облегченно подумал он, — вроде все нормально…»

Пока он поднимался да разнимал суставы, Санчес с Васильевым скрылись из виду.

— Ээй-й… — срывающимся голосом дал он о себе знать, но до слуха донесся только отдаленный треск кустов. Они бросили его, бросили, бросили, бросили…

Поминая в душе напарничков последними словами, он заковылял по пробитой ими тропе, что выделялась задетыми в беге и покачивающимися еще ветками. Ступня еще подминалась, но он старался отвлечься от боли, разве что подумал о Санчесе, который был прав, отказав Морозову. Если он, Борисов, уже начал сдавать, тот, на шестом десятке, и вовсе стал бы обузой.

— Ты где потерялся?! — неожиданно, напугав, объявился перед ним Васильев, который и не выглядел уставшим. Увидев грязные колени Борисова, предложил с участием:

— Если хочешь, давай передохнем.

Соломинка была протянута, и в его было силах решить — хвататься за нее или нет.

— Не путайся под ногами, — прохрипел Борисов пересохшей глоткой, отстраняя его с пути. — Вы точно не сбились со следа?

Васильев покрутил головой, и этого было достаточно.

— Тогда вперед, — облизнул он потрескавшиеся губы и, поджав локти, побежал трусцой.

* * *

Саныч, держа на коленях карабин, сидел на горбыле возле давно потухшего кострища. Уже давно не дымились, остыли угли; слабый ветерок подхватывал серые комочки пепла, разнося их по всему пляжу.

Морозов мучился нехорошими предчувствиями, а еще больше тем, что в свое время, в Гаване, не настоял на своем, когда нужно было плюнуть на глупую затею с пиратскими сокровищами, пожариться недельку на пляже — когда еще выпадет такой случай, — и возвращаться на родину. Признаться, и в нем сыграло мальчишество, коли несмотря на все предостережения и даже на взорванный самолет, он все же решился на авантюру. Теперь он поиски клада про себя иначе не называл.

Ему, как руководителю экспедиции, сейчас нужно быть во главе отряда, что бродит в джунглях в поисках Глории. Но он уже стар, и как не осанься, седину волос уже не скроешь. Помочь молодым ребятам он бы вряд ли чем смог, больше неудобств. И все же душа ныла, и кошки целой кодлой скребли ее.

Тонкий горбыль, на котором он гнездился, загулял под ним. Боковым зрением Саныч обратил внимание на присевшую рядом Ирину.

«А с другой стороны, — подумалось ему, — не там, так здесь я принесу пользу. Только бы обошлось без эксцессов».

— Только бы все обошлось! — вздохнула она, читая его мысли. — Я так боюсь за них.

— Обойдется, — через силу, излишне оптимистично, отозвался Морозов. — С ними Санчес, а он, похоже, калач тертый. Будем надеяться.

Она промолчала, а Саныч, чтобы отвлекая ее от темных мыслей, решил продолжить разговор, ведь как известно, ничто так не коротает время, как добрая беседа.

— Ирочка, а вы давно знакомы с Владимиром?

Она не ждала такого вопроса и ответила не сразу.

— Целую вечность, — сказала она после недолгой паузы. — Учились вместе.

— Неужели? — оживился, оборачиваясь к ней лицом, Саныч. — Расскажите…

— Да это неинтересно, — она вяло отмахнулась, пытаясь уйти от разговора.

— Нет, почему же…

Она поддалась его настойчивым просьбам и повела свой рассказ, переключаясь на более приятную тему. С лица ее понемногу сходила суровость, разглаживались траурные складки в уголках большого, но красивого рта, в глазах засветился живой, непринужденный блеск. Она уже и не замечала, что говорила больше сама, а Саныч, как тонкий психолог, только слушал и изредка кивал головой, как бы подтверждая правдивость ее слов или же удивляясь стечению обстоятельств. Когда она замолкала и пауза затягивалась, он, как бы невзначай, подбрасывал вопросы, и вопросы эти, подобно хворосту, бросаемому в костер, не давали загаснуть ее монологу.

— Так значит у вас скоро свадьба?

— Первого сентября регистрация…

И она тут же поправилась:

— Если ничего не случится.

— Уж поверьте моей интуиции, все закончится хорошо.

— А вы, Виктор Саныч, женаты? — в свою очередь поинтересовалась она, и похоже, своим неосторожным вопросом, потревожила в Морозове застарелую, но до конца незажившую рану.

— Не сподобился, — ответил он после некоторого молчания, слепо уставившись выпуклыми, повлажневшими вдруг глазами на мертвый пепел кострища.

Ирина не стала бередить его душу пустыми расспросами, и оставив его одного, ушла на берег. Ночью море отступило на несколько метров, и там, где еще вчера плескались его волны, лежал песок и сохли выброшенные зеленые водоросли. Ирина вошла по щиколотку в воду, блаженствуя под лучами всходящего в зенит солнца. Вода была кристально прозрачной, и в ней легко просматривался каждая лежащая на дне песчинка. Юркие мальки, размером с головастиков, стайкой шмыгнули возле ее ступни, накинулись на трепыхающуюся на поверхности мошку, задергали ее, объедая.

«Господи, и все же как же здесь хорошо!» — подумала она и, заложив на затылок руки, потянулась всем телом к солнцу. Ветер нежно затеребил ее легкий сарафан, обтягивая тканью роскошное ее тело и подчеркивая всю его красоту.

Море преподнесло ей свой подарок, выкатив на мокрый песок диковинную раковину. Колючая ракушка полировано блестела, а когда Ирина, убрав мешающую прядь волос, и поднесла ее к уху, то услышала шум, похожий одновременно на завывание ветра и накаты штормовых волн.

— Вы заметили, что ночью был отлив? — спросила она позже Морозова.

Он посмотрел на нее взглядом человека, которого только что посетило прозрение.

— Заметил, Ирочка!.. Уровень воды весьма непостоянный… меняется часто, и по этому поводу у меня появились кое-какие соображения.

* * *

К полудню бежать за неуемной собакой по джунглям не было никаких сил. Лес настолько сгустился, деревья росли столь тесно, что пышная листва заслоняла солнечный свет, а внизу, под кронами, было сумрачно. Санчес, раздирая на пути тонкие жилы лиан, опутавших свободное пространство между деревьями, да и сами деревья, настырно лез вперед, а Борисов сзади, которого мотало от усталости, мечтал, когда все это скорее закончилось. Левая щека его была расцарапана; майка, после того, как он повалялся на земле, была годна разве что на помойку; его допекала жажда, но фляжку нес Санчес, а просить он не хотел. Он уже влачился на автопилоте, видя перед собой только мотыляющуюся худую спину Васильева, и больше ничего вокруг.

— Стоп! — Санчес предостерегающе поднял правую руку, оглядывая землю.

Борисов, пользуясь возможностью, мешком рухнул на поросшую мхом кочку.

— Баста-а, — простонал он, страдальчески кривя лицо. — Вы как хотите, а я, пока не отдохну, дальше шага не сделаю.

На нытье его внимание не обратили. Васильев приблизился к сидящему на корточках Санчесу и спросил:

— Нашел что-то?

— Смотри, — кубинец поднял сухую длинную веточку и показал ей на окурок, валявшийся в корнях дерева.

Положив его на ладонь, Санчес развернул обгоревшие края папиросной бумаги, понюхал остатки табака.

— Я так и думал, — произнес он, поднося ладонь с крошками к носу Васильеву, дабы и тот удостоверился.

Судя по запаху, табаком здесь и не пахло, зато явственно ощущался сладковатый дух марихуаны.

— Привал они делали, — обтряхивая ладони, с уверенностью сказал кубинец. — Тоже люди не железные, выдохлись. Но неаккуратно, следов столько пооставляли…

Следов и в самом деле было в избытке. Васильев насчитал минимум двоих, обутых в одинаковые армейские ботинки с ребристой подошвой. Еще один след, немного в стороне, обнаружил Санчес.

— Значит, их было трое, — он пристроился рядом с Васильевым, блаженно вытягивая гудящие ноги.

— И все в одинаковой обуви. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— А вспомни, что рассказывала твоя Ирина про человека в лесу. Камуфляж, маскировка…

— Но вы забываете, — подал голос прислушивающийся к их разговору Борисов, — что мы с ним столкнулись на северной стороне острова, а это далеко отсюда.

— Это еще ни о чем не говорит. За вами следили, также, как потом и за лагерем. Похоже, что мы без спроса вторглись в чужие владения.

— Хотя нас и предупреждали, — скорбно довел мысль до конца Борисов. — Идиоты, ребячество в одном месте заиграло…

Подбежавший к ним Билли шумно дышал, вывалив из пасти красный, как тряпка, язык. Облизнув мокрый нос, заскулил, перебирая лапами, зовя людей за собой.

— Умная собака, — погладил его Санчес и поднялся с земли.

Пес встрепенулся, заметался по тропе.

— Вставай, старина.

Санчес подал руку Борисову, но тот, бесконечно уставший, но преисполненный мужского достоинства, от помощи отказался.

— Что ты, девицу нашел? — проворчал он.

Подыскивая себе опору, он ухватился левой рукой за омшелый сук и оцепенел, впившись в него выпученными глазами. Покатый лоб его покрылся крупной испариной. С соседней ветки свисала зеленая, а потому незаметная в листве змея, нацеливаясь на него узкой чешуйчатой мордой. Раздвоенный ее язык стриг воздух. Борисов боялся шевельнуться и свести взгляд со скользкой твари, которая буквально гипнотизировала его. Вырывавшееся вместе с двоящимся жалом, пугающее шипение парализовало волю ученого. Он не смел и двинуться.

Дальнейшее он помнил смутно, как в дурном сне. Перед ним мелькнуло что-то белое, кулак Санчеса, как запоздало сообразил он. Голова свесившегося с ветки ползучего гада оказалась крепко зажатой, и напрасно змея яростно разевала широченную пасть, демонстрируя два острых зуба, источавших яд, и извивалась. Нанести смертельный укус своему обидчику она при всем желании не могла.

Санчес свободной рукой достал из чехла нож и, хватив змею о землю, так, что она на какое-то время потеряла способность двигаться, точным ударом отсек ее плоскую голову. На его ладонь фонтаном брызнула черная кровь. Отшвырнув агонизирующее длинное ее тело, он сорвал с ветки листья и обтер им руку.

Только сейчас, когда опасность миновала, крупная дрожь охватила Борисова. Ноги отказались ему повиноваться, он рухнул на кочку. Тупо глядя перед собой и не замечая никого и ничего, он полез в карман, за неизменной своей спутницей — трубкой, также слепо набил ее табаком. Прикурить ее не получалось. Рука дрожала, огонек зажигалки метался, попадая куда не нужно. Забрав у него огниво, Санчес чиркнул кремнем и поднес вспыхнувший огонь к краю трубки. Борисов жадно втянул в себя дым, выпустил ноздрями две пахучие дымные струи, и лишь тогда, уже более осмысленно посмотрел на Санчеса и изрек единственное, что крутилось на языке:

— Ни фига себе…

— С тобой все в порядке?! — положил ему ладонь плечо Васильев, сам перепугавшийся не ничуть меньше.

Борисов глубокими затяжками сжег в трубке остатки табака, вынул мундштук из губ и постучал им о колено, вытрясая пепел:

— Опять ведь ворону поймал… И как она меня только не укусила?!

— Недаром говорят: «Все хорошо, что хорошо кончается», — видя, что с приятелем все обошлось, повеселел Васильев. — А насколько ядовита эта гадюка?

Санчес пинком отбросил прочь отрубленную змеиную голову, и та мячиком укатилась в траву.

— Если бы она укусила, Кирилла хватило бы на час, не больше. И помочь ему никто был бы уже не в силах, — И он назвал убитое пресмыкающееся по-латыни; название было длинное, как и сама змея.

— Ты мне жизнь спас, — покончив с перекуром, Борисов подошел к кубинцу и подал руку. — Запомни, я теперь твой должник.

— Запомню, — на полном серьезе ответил тот, отвечая рукопожатием.

Под ногами вьюном закрутилась болонка, залаяла, напоминая людям, что время дорого и терять его нельзя, их коллега в опасности.

* * *

Во второй половине дня, когда стрелки наручных часов Васильева приближались к половине третьего, когда начало казаться, что джунглям не будет ни конца, ни края, и вообще, они сбились с пути и кружат на одном месте, — столь однообразно вокруг все выглядело, и даже самого Санчеса стали брать сомнения относительно способностей дворовой собачонки вести по следу, — лес начал прореживаться, вершины как бы раздвинулись, пропуская солнечные лучи, а в просветах деревьев, слева, завиднелась морская синева, расплывающаяся неясной дымкой на стыке с горизонтом и отчетливо слышался шум прибоя.

— Похоже мы к берегу вышли, — обернулся к взмокшим от усталости друзьям Санчес.

Ориентируясь на звук, он прошел не больше пятидесяти метров: далее земля обрывалась провалом; на краю обрыва, свесив в бурлящую пропасть поникшие ветви, росло слабое деревце, всеми корнями и корешочками цепляясь за спасительную, питающую почву. Санчес осторожно ступил на самую кромку и, подавшись вперед, глянул вниз. Скалистая стена уходила отвесно прямо из-под его ног, — насколько глаз хватало протиралась необъятная, голубая водная гладь, — а внизу, на многометровом удалении, волны бились о прибрежные скалы, обдавая их брызгами и пенясь.

— Пока долетишь, умрешь со смеху, — подошел со спины Борисов. Он заглянул в пропасть, где все клокотало, бурлило и пенилось, присвистнул и добавил со знанием знатока. — Метров сорок пять запросто будет. Сорвешься вниз, и испугаться не успеешь.

Санчес побледнел и поспешил отойти от края, чем привел в немалое изумление Борисова, которому, особенно после случая со змеей, казалось, что этого большого сильного человека ничем не проймешь и уж тем более не испугаешь.

— Мы находимся где-то вот здесь, — достав из жилета сложенную карту, Санчес показал пальцем на восточное побережье, обозначенное желтым, гористым рельефом. — Это если верить тебе, Билли.

Псина, услышав свою кличку, задрала морду и отрывисто гавкнула.

— Дальше идти некуда… хотим мы того, или нет.

Свернув карту, он засунул ее в пустой кармашек и с удвоенной энергией, словно ни капли не устал, и за плечами не было этого шестичасового, трудного перехода по джунглям, зашагал вдоль обрыва.

Лес редел и редел, и еще минут двадцать спустя поисковики вышли к каменной гряде, что вздымалась перед ними ввысь, преграждая путь. Гряда брала свое начало от пропасти, на дне которой бушевал прибой, и тянулась далеко в сторону, теряясь за деревьями.

Васильев подошел вплотную к подножию каменного кургана и задрал голову, разглядывая его.

— Ну и что дальше? — плюхнувшись на траву, спросил Борисов. — Куда теперь?!

Билли между тем, обнюхивая землю, заметался у выпирающей из стены монолитной глыбы, поросшей не то плющом, не то диким виноградом, потом сел и залаял на нее.

— Тю-ю, — почесал Борисов затылок. — Собачка от жары кажись того…

Но болонка, покосив на него карим глазом, продолжала с прежним рвением облаивать камень.

— Не пойму, чего он хочет!

Васильев не просто сейчас изучал скальные отложения, но и выискивал на них возможные следы человеческого пребывания, не в том смысле, конечно, какие в лесу. Но, если довериться собачьему нюху, Глорию привели именно сюда, а потом куда подевались люди, загадка. Нависающая скала имела почти отрицательный угол, а значит, без специального снаряжения на нее не взобраться. Но где забитые в расщелины крючья, где кольца, без которых не обойтись. Как не всматривался он внимательно, до рези в зрачках, ничего похожего не находил. Да не вознеслись же они, в самом деле?..

Встав ногой на выступ, он потянулся, вцепился подушечками пальцев в крошечный карниз. Из неудобного этого положения Васильев переместился выше, распластавшись на нагретом солнцем камне и вжимаясь в него животом, нашел щербину повыше, и обдирая ногти, взялся за нее. Но скользкая, не предназначенная для альпинизма обувь сорвалась с уступа, и Васильев обрушился на землю, благо, что с небольшой высоты.

— Цел? — подбежал к нему встревоженный Борисов. — Ничего не сломал?

— Да нет, — успокоил его Васильев, потирая ушибленное плечо.

— Пошевели пальцами. Не больно, нет?

— Я же говорю, нормально…

Конечно, он преувеличивал, ударился вполне прилично, а плечо ломило так, будто по нему треснули палкой. А потому с внутренним трепетом шевельнул сначала рукой, и потом, поочередно, пальцами. Было немножко больно, но это уже мелочи.

А Билли, не сходя с прежнего места, продолжал изливать собачью душу на увитый плетьми выступ.

— Фу! — прикрикнул на него Борисов. — Да чего ему надо?..

— Пойди пойми… Билли, ко мне!

Васильев похлопал по ляжке, подманивая собаку к себе, но болонка, на удивление, даже не повела ухом, продолжая злобный лай на скалу.

— Что-то здесь не так…

Он приблизился к скальному отложению, оглянулся на пса, тотчас вскочившего и бросившегося к нему.

— Что ты хочешь нам сказать, а, Билли?!

Собачонка лизнула нагнувшегося к ней Васильева, встала на задние лапы и рыкнула, косясь на сухой плющ.

«А почему он засох, когда кругом такая зелень?» — подумал вдруг Васильев.

Это действительно было странно для буйной природы острова, где, чудится, воткни в землю палку, и вырастит деревце. Он взялся за тонкую вязь, потеребил ее и слегка потянул на себя. Каково же было его удивление, когда плеть вдруг оторвалась, — пришитая нитками! — и под ней он обнаружил… искусно сплетенное маскировочное полотно. Да, да, маскировочную сеть, какими военные прячут свои секретные объекты, но настолько безукоризненную и сливающуюся с общим фоном, что в шаге не отличишь!

Но это было еще не все! Травянистый куст, угнездившийся над выступом скалы, шевельнулся, механически сдвинулся на сантиметр вокруг своей оси, из гущи стеблей блеснуло стеклянным, как если бы солнце отразилось от оптики.

«Видеокамера!» — успел подумать он, как внутри кургана раздался утробный гул, заработали мощные механизмы, и скальный выступ, покрытый маскировочной сетью, медленно оторвался от земли и пополз вверх, открывая перед обомлевшим Васильевым черный зев пещеры. В следующее мгновение, как черти из табакерки, оттуда высыпали трое автоматчиков, с криками наставив оружие.

Васильев не разбирал ни слова из того, что кричал ему в лицо человек в пятнистой униформе. Человек был ниже его ростом и похлипче сложением, камуфлированная куртка с закатанными по локоть рукавами висела на костлявых ключицах; брюки ему были тоже великоваты, и свисали мешочком с тощей задницы. Он был смугл и чертами лица походил на латиноамериканца, нестриженые космы волос выбивались из-под нахлобученной до ушей кепи. Неприятные карие глаза буравили растерявшего Васильева, который понять не мог, чего от него хотят. Это же обстоятельство заводило и автоматчика. Брызжа слюной, он гаркнул что-то неразборчивое и демонстративно повел «калашниковым», приказывая пленнику встать на колени и свести руки на затылке. Он был физически слаб, этот автоматчик, и с ним не составило бы труда справиться. Но автомат — аргумент серьезный, и его зрачок, чуть подрагивая, целился в Васильева; заскорузлый палец лежал на спусковом крючке, готовый выстрелить.

Васильев перевел взгляд вбок. Борисов, переломившись пополам после удара прикладом и схватившись за живот, корчился на карачках в траве. Над ним, широко расставив ноги в высоких шнурованных ботинках, стоял второй боевик. Он криво ухмылялся и что-то говорил третьему дружку, занявшему позицию в стороне и державшему под прицелом всех пленников.

Преодолевая гордыню и мужское самолюбие, Васильев встал на колени, как и требовал от него худой. Но тому показалось мало — тычок мушкой ствола между лопаток, отчего Васильев чуть не упал, и новая гортанная фраза, призывающая поднять руки. Он выполнил и эту команду, свел пальцы в замок. Чужая рука со знанием дела прошлась по карманам, не находя в них ничего интересного.

Сбоку раздался шум быстрых шагов, и возле Васильева, с руками на затылке, свалился на четвереньки Борисов. Нос его был разбит и кровоточил, на майке отпечатался рифленый след бандитского ботинка. Повернув к Васильеву трясущееся лицо, он попытался что-то сказать, но Худой, следивший за ними, издал упреждающий вопль. Борисов вздрогнул и втянул голову в плечи, думая, что за окриком последуют новые удары. Но их пока не били.

Самый молодой, и верно, неопытный боевик досматривал Санчеса. Кубинец ничуть не противился, притупляя его бдительность, да и молодчик, считая, что пленник перетрусил и не уже способен к сопротивлению, а больше от наглости, потерял всякую осторожность. Пистолет Санчеса, перекочевавший к нему за портупею, не вызвал особого интереса, чего не скажешь о ноже. Великолепный армейский нож, едва попал ему в руки, заставил забыть обо всем. С загоревшимися глазами он крутил его, пробовал пальцем лезвие и ножовочные зубья, и цокал от восторга. Санчес вновь осторожно скосил на него глаз. Парень стоял к нему вполоборота, отвлекшись на нож, и автомат беззаботно висел на плече; двое других курили, переговариваясь меж собой. На него никто не обращал внимания. Да и зачем, если логика этих ребят проста: а куда ты денешься, когда бежать некуда?

Тренированные, затекшие на затылке руки сладко заныли. Собираясь в пружину, Санчес мысленно оценивал свои шансы. В лесу ему не скрыться. Не успеет даже добежать, как его расстреляют, срежут из трех автоматов. А если с обрыва?.. Высоко, разобьешься, да и камни в воде… А если попробовать? До него метров десять, десять прыжков. Сбить Молодого с катушек, те двое не сразу опомнятся, а потом — как повезет… Рискованно, ох рискованно!.. Но разве в плену лучше, тем более, что он догадывался, кому обязан «гостеприимством». А парнишка совсем страх потерял, забыл о его существовании. Ему бы следить за ним, не дать шелохнуться, а он ножичек на ремень цепляет. Молодо-зелено…

Терять ему было нечего: с честью разбиться на скалах, или с позором подохнуть в пещере, поразвлечь тамошних ребят. То-то будет потеха, когда узнают, кого поймали…

Что будет, то будет…

Санчес развернулся, ступая на шаг ближе к Молодому. Кулак его, подобно пудовой гире, описав полукруг, сокрушил челюсть зазевавшегося боевика. Тот безвольно мотнул головенкой, разбрызгивая кровь из разбитой губы и выплюнув обломки зубов, и рухнул подкошенным деревцем к кургану. Падение длилось считанные секунды, и, как Санчес и предполагал, болтавшие субчики не сразу сообразили, в чем дело. Замешательство длилось еще какие-то мгновения, в которые, выложившись в рывок, он стремглав достиг кустарника; затем раздалось хищное щелканье затворов.

Сминая на бегу высокие растения, похожие на цветущую кукурузу, он летел сломя голову к краю пропасти. Позади ударили выстрелы, он пригнулся, и горячая очередь с вытьем прошла над ним, срубая зеленые мясистые стебли.

18

Вскинув автоматы, боевики хлестали длинными очередями по убегавшему пленнику. «Калашниковы» строчили взахлеб, изрыгая злые всплески пламени. Невидимая коса кромсала кустарник, по которому, согнувшись в три погибели, несся Санчес, во все стороны летели обрубки стеблей и листьев. Фонтанчики вышибленной пулями земли следовали за ним по пятам, и казалось, еще немного, и они обязательно настигнут беглеца.

Воспользовавшись заминкой, Васильев сунулся было с колен, как Худой с перекошенной от ярости физиономией, обернулся к нему и саданул из автомата поверх голов, на испуг. Пули дробью защелкали по каменистой стене, высекая кремневые искры, брызнула отбитая крошка. Пленники тотчас повалились на землю, закрываясь руками, точно это могло спасти…

Санчес задыхался от бега. Горячим ему обожгло бок, он инстинктивно схватился за него, ощущая ладонью липкую кровь. Без оглядки он выбежал на крутой обрыв и, не раздумывая, прыгнул в пропасть, уже не увидев, как тут же серия пыльных фонтанчиков запрыгала по опустевшей площадке.

Он летел вниз, зажмурившись, чтобы не видеть стремительно приближающуюся, пенящуюся поверхность моря, благодаря судьбу и Всевышнего за то, отнесли подальше от подводных камней, и от скалистого обрыва, о который разбивались волны. Ветер свистел в его ушах.

И ему опять повезло, видно благоволит судьба людям рисковым. Подняв целый фонтан брызг, с оглушительным всплеском, он ворвался в воду как раз в тот самый момент, когда молодчики, ступив на осыпающийся под ногами карниз, лупили очередями по полосе прибоя. Если бы Санчес открыл глаза, то наверняка бы увидел, как голубую чистейшую воду, тут и там, замедленно, теряя губительную силу, пронзают кусочки смертоносного металла. Но он не видел этого, не видел вообще ничего, оглушенный падением и ударом о воду, и погружаясь все глубже в пучину.

* * *

Выпустив по рожку, люди в камуфляжах опустили дымящиеся оружие и еще долго смотрели на пенящиеся буруны волн, неистовавшие внизу. Но, будто не случилось ничего сверхъестественного, море по-прежнему катило свои волны, бросая их о подножие скалистого обрыва, и ничего среди них, даже отдаленно напоминающего человека, не наблюдалось. Выжить при падении с такой высоты было почти невозможно.

— Сдох, — смачно сплюнул в пропасть Худой и отступил от края. — Или расшибся, или мы его достали.

— Скорее всего, — кивнул второй автоматчик. — Пусть им поужинают акулы.

— Да будет так.

Они вернулись к пещере, где Худой, изливая переполнявшую его желчь, надавал тумаков распластавшимся в траве пленникам, чтобы на будущее было неповадно. Они стерпели эти сыплющиеся удары, да и посмели бы не стерпеть!.. Жизнь любого из них ничего не стоила, и он был в силах оборвать их по своему желанию.

— Вонючие койоты! — быстро выдохшись, выругался он, зарядив ботинком бородатому по роже с такой силой, словно бил по мячу. — Будешь знать!.. Будешь…

Его приятель, отвлекшись от расправы над заложниками, приводил в чувство молодого. Тот бессмысленно хлопал глазами, пробовал самостоятельно подняться, придерживаясь за камень. Санчес врезал ему по зубам от души, губы парня превратились в два отвислых синюшных пельменя, на подбородке сохла кровь. Отпустившись от опоры, он сделал неверный шаг, качнулся обратно к стене, хватаясь за нее, как за мамкин подол. В сотрясенной голове, видимо, основательно гудело; он отвернулся от приятеля, подобравшего валявшийся автомат, и с омерзительным стоном опорожнял желудок.

Ухватившая за воротник лапа заставила Васильева подняться. Худой благоразумно держался на расстоянии и движением автомата велел заходить в пещеру. Васильев нагнулся в лежащему без движения Борисову, перекинул его безвольную руку через шею и взвалил на себя. Кирилл промычал что-то несвязное, с его носа тянулась клейкая нить густой крови. Прогибаясь под тяжестью, подгоняемый бандитами, Васильев вошел в пещеру. После солнечного света там казалось темно, однако при горящих под потолком люминесцентных светильниках, он различил забетонированные своды и кабель, проложенный вдоль правой стены на вбитых крюках, ведущий вглубь кургана. Тем временем худой приблизился к электрическому щитку и рывком опустил рубильник. Из-за стальной двери в левой стене шумно заработали подъемники, нависавшая скальная глыба двинулась в обратный пусть и скоро наглухо перегородила вход.

* * *

Когда он раскрыл глаза, то ничего не увидел. Ничего абсолютно, кроме чернильного мрака, так словно он вдруг ослеп. Санчес потер глаза, и ничего не изменилось, он даже ущипнул себя. Впрочем, с тем же успехом.

«Или я умер?» — закралась ему в голову совсем сумасшедшая мысль, но от тут же отогнал ее. Если он мог размышлять, значит был жив. Это его немного успокоило, но ненадолго. Он так и не понимал, где находится. Напрягая память, он припоминал все подробности своего прыжка в море, помнил удар о воду, как тонул и захлебывался, как греб руками, пытаясь на остатках кислорода в легких выплыть на поверхность. А потом провал, небытие… и глухая могильная чернота.

Приподнявшись, Санчес слепо ощупал перед собой пространство. Так, верно, поступают незрячие, оказавшись в неизвестной им обстановке. Но его распростертая рука ни на что не натолкнулась, не встретила никакого препятствия. Он чувствовал на себе мокрую одежду, чувствовал песок, на котором сидел, но не больше. Также на ощупь он прошелся по карманам жилетки, вспоминая, куда прибрал борисовскую зажигалку. Дав прикурить ему в джунглях, после истории с ядовитой змеей, убрал ее к себе. И тот негодяй, что обыскивал его, забрав нож с пистолетом, до нее не успел добраться.

Кажется здесь… Отстегнув липучку, он пальцами нашел в кармашке зажигалку, с предосторожностями извлек, зная, что потеряй ее в темноте, в жизнь потом не найдешь. Откинул большим пальцем хромированную крышечку и подумал, что зажигалка ему не поможет, если фитилек подмок. Но зажигалка не подвела, и огонек вспыхнул, резко для привыкших к темноте глаз; силы его не хватало, чтобы осветить пространство. Держа ее как свечку, он шел по песку, пока колебания пламени не отразились в кофейночерной воде.

«Разрази меня гром!.. Как я тут очутился?»

Неведомо как и каким образом он попал в подводный грот, в каменную галерею с такими высокими потолками, что он не видел их. Пламя накалило зажигалку, обжигая пальцы, Санчес задул ее: бензин надо было беречь.

Едва потух фитиль, мрак снова обрушился на него, подавив на какое-то время способность видеть. Потом, когда глаза свыклись, ему показалось, что из-под воды пробивается рассеянная полоса света.

Спрятав зажигалку, он вошел в воду по грудь, убеждаясь, что это не видение и свечение ему не померещилось, глубоко вдохнул, наполняя воздухом легкие, и нырнул. После серии энергичных, мощных гребков налетел на козырек, опустился к самому дну и, касаясь обросшей моллюсками склизкой стены лаза, поплыл по нему. В конце этого природного тоннеля брезжил лучистый свет — то был выход! — но Санчес, развернувшись, убрался обратно в грот. Здесь, в холодной вечной мгле, где слышалось редкое капанье о воду срывавшихся с каменного потолка капель, он обдумывал, что предпринять дальше в сложившихся обстоятельствах.

19

Задание, с которым его послали в составе российской научной экспедиции на этот остров в нейтральных водах, он выполнил и нашелтаки потаенное гнездо интернационального наркокартеля, за которым охотились спецслужбы десятка латиноамериканских государств, включая кубинские власти. После двух лет нескончаемых операций, облав и охоты за наркокурьерами, когда в хитроумно расставленные сети попадала лишь мелкая рыбешка, а крупная ускользала, из множества версий и предположений он выбрал единственную, и казавшуюся тогда наименее вероятной. Но удача улыбнулась ему, и фантастичная версия, в которую мало кто верил, ныне обрела реальную основу.

Он никогда не работал инженером, это была легенда, под прикрытием которой его внедрили в экспедицию. Пятнадцать лет назад перспективным студентом, когда Санчес еще не был Санчесом, а выпускником Гаванского университета Марко Родригесом; спортсменом-силовиком, владеющим, кроме родного испанского, английским, французским, креольским языками, умеющим объясниться на хинди и на совсем экзотическом наречии патуа, заинтересовался Комитет Защиты Революции. Его завербовали в стенах университета, сделали предложение, от которого Марко не смог отказаться, да, признаться, и не хотел, ведь служить на благо Революции и лично Фиделя Кастро считалось делом почетным. Тринадцать лет он занимался тем, что ловил перебежчиков, алчущих искать в Америке лучшей жизни, и буржуазных шпионов, раскрывал заговоры против вождя, боролся с преступными кланами, выводил на чистую воду продажных политиков и взяточников из правящего кабинета, поднимался все выше по должностной лестнице. Когда в 1999 году при Комитете был сформирован Департамент по борьбе с наркотиками, полковнику Родригесу предложили стать заместителем директора…

Когда он начинал в новой должности, на Кубе только проклевывались первые ростки наркомафии. Еще несколько лет назад на наркомана, пойманного на садовых участках с вырванными с корнями стеблями мака, сбегались посмотреть даже полицейские, такой диковинкой это казалось. Но со временем явление это становилось обыденным, число наркоманов росло в геометрической прогрессии, а хаотичные облавы на мелких перекупщиков не приносили желаемого результата. С мелкими плантациями конопли и опийного мака боролась полиция, выжигая дотла посевы. Но урон дельцам наносился минимальный, потому что основной поток наркотиков в страну поступал извне.

Куба не имеет сухопутных границ с другими государствами, следовательно, транспортировка осуществляется либо морем, либо по воздуху. Но заходящие в кубинские порты торговые суда тщательно досматривались в доках, в аэропортах не менее кропотливо работала таможня и пограничники, территориальные воды бороздили боевые корабли и быстроходные катера береговой охраны, и никакое судно, никакой самолет без ведома спецслужб не мог приблизиться к границам Острова Свободы. Тем не менее, загадочным образом крупные партии наркотиков появлялись на Кубе, росла разветвленная сеть перепродавцов, курьеров, не говоря уже о самих наркоманах, переполнявших тюрьмы.

Наркомания достигла таких масштабов, что уже угрожала национальной безопасности государства…

* * *

Воспоминания о безопасности заставили его встряхнуться и начать действовать. Выполняя задание, он поневоле подставил под удар своих русских партнеров, не сном, ни духом не ведавших о засекреченной операции Комитета. Теперь трое из них в заложниках у картеля. Помочь им полковник Марко Родригес был не в силах, но предупредить Морозова и Ирину, оставшихся в лагере ждать их возвращения, и куда, вероятно, уже выступили наемники, он обязан. А дальше будь, что будет…

С этими мыслями, он ушел под воду и покинул грот, вынырнув на поверхности моря. Волны подхватили его, покачивая мягко, будто в колыбели. Отсюда до песчаной береговой косы было не меньше километра, и это обстоятельство спасло его при падении — глубина под обрывом была приличной. Широко разбрасывая руки, Марко, — будем называть полковника своим именем, — поплыл вдоль скалы…

* * *

Четыре с лишним месяца назад он явился на доклад к директору Департамента генералу Хювальду со своими оперативными разработками. Старый генерал, участник знаменитых боев с американскими наемниками в бухте Свиней, худощавый, но жилистый, затянутый в мундир, с которым, казалось, не расставался даже на ночь, мановением сухой, выдубленной ладони пригласил его к столу.

Доложив о результатах проведенной операции в портовых кварталах Гаваны, полковник Родригес перешел к главному — он получил свидетельство того, что оптовые партии наркотического зелья на Кубу доставляются именно морским путем.

— Но каким образом? — спросил генерал. — Пограничная черта постоянно контролируется нашими радарными установками. Незамеченными, без проверки береговой охраной, постороннее судно не прошмыгнет.

— И все же это возможно, — настаивал Родригес, протягивая генералу начертанную своей рукой схему. — Как правило, к нам взбрасываются разовые партии весом 200–300 килограмм, которые, как вы верно заметили, при досмотре не утаишь. Поэтому я в качестве транзитного пункта исключаю столичный аэропорт. Более мелкие посадочные площадки контролируются нашими агентами, которым я доверяю как самому себе. К тому же, наше воздушное пространство не проходной двор, где слоняются все, кому не лень. Нарушений за последние месяцы не выявлено, между тем очередная партия героина все же была провезена.

— У вас есть что-то конкретное, полковник?

— Да. Позавчера, во время облавы в порту, в перестрелке был убит некто Виктор Банзаэра по прозвищу «Мокрушник», — вынув из папки черно-белую фотографию убитого, Марко передал ее директору Департамента.

Генерал без любопытства глянул на снимок, где был запечатлен лежащей в крови мафиози, рядом с которым валялся кейс.

— А что в чемоданчике?

Марко Родригес с довольным выражением передал ему другое фото. Кейс на нем был уже вскрыт, внутри аккуратно разложенные прозрачные пакеты с белым порошком.

— Шесть килограмм чистого героина. Экспертиза уже проведена.

— Ого! — генерал откинулся на кожаную спинку кресла. — Поздравляю вас…

— Но это еще не все, — поднял указательный палец Марко, давая понять, что самое важное еще впереди. — Во время облавы получил легкое ранение и был арестован телохранитель Виктора. Я его немедленно допросил…

— Неужели заговорил?! — удивленно взметнулись брови генерала.

— Я объяснил ему перспективу. Или смертная казнь, или сотрудничество с нами.

— Возобладал здравый смысл?

— Ему деваться некуда! В перестрелке погиб офицер полиции, а это заведомо расстрельная статья. Парню светило участие в отягчающем убийстве.

— А вы ему предложили?

— Только сопротивление властям. Пять лет тюрьмы.

— С полицией договорились?

— Конечно. Все лавры поимки Виктора достанутся им.

Генерал усмехнулся.

— Каждый получил свое. Ну, так мы с вами отвлеклись. Чего же экстраординарного поведал вам этот охранник?

— Он дал наводку на поставщика.

— Кто же это?! — генерал Хювальд даже подался из кресла. — Ну, что вы молчите?

— Географическое общество, как вам не покажется странным!

— Не может быть, — не поверил генерал, осаживаясь на мягкую кожу сиденья.

— Отнюдь. Я не говорю, что в преступном бизнесе там замешаны абсолютно все, но один человек, в руководстве Общества, наверняка.

— Вы можете назвать его имя?

— Конечно, генерал. Но с условием, что это останется пока между нами. Мои ребята еще вчера рвались в бой, но я решил повременить с задержанием. Преступников необходимо взять с поличным… Его зовут Энрике Броуди.

— Броуди? — задумался генерал Хювальд, массируя подбородок. — А может это всего лишь оговор? Что докладывает ваша агентура?

— Все сходится. Обратите внимание на схему. Вот примерные числа, когда наркотики поступали на Кубу. Двадцатое ноября прошлого года. А это запись из журнала портового диспетчера: «шестнадцатого ноября в 11 часов 20 минут яхта «Полярная звезда» вышла в открытое море. Маршрут следования… Обозначена цель: изучение коралловых рифов. Состав команды: старший группы Броуди, капитан Джейкер, специалист подводных работ Вульфонсон»… Смотрим дальше — шестнадцатое февраля. Именно на эти дни пришлась активизация преступного элемента, занятого сбытом наркотиков. А десятого все та же яхта, с тем же экипажем, выдвинулась в другой квадрат, для проведения научных работ на борту затопленного во время Второй Мировой войны судна «Аскольд».

— Если я вас понимаю верно, — изучая схему, произнес генерал Хювальд, — яхта уходила в совершенно разные точки Карибского моря. Откуда у вас уверенность, что именно она занималась транспортировкой отравы? И главный вопрос, каким образом наркотики попадали на «Полярную звезду»?

Но у полковника Марко и на это имелся подготовленный ответ.

— Яхта всякий раз держала курс в приграничные воды. На обратном пути досмотру, конечно, не подвергалась. Но вот еще момент! — он сделал паузу, подготавливая Хювальда к самому главному. — Во всех пяти случаях в районе, где работали «ученые», наши военные пеленговали движение подводного объекта!

— Даже так?!

— Объект имел небольшие размеры, — продолжал Родригес, — и никогда не пересекал черту наших территориальных вод. Какое-то время, как я понимаю, нужное для перегрузки наркотиков, он находился в непосредственной близости, после чего исчезал вот в этом квадрате, — и он, нагнувшись над столом, показал на остров, расположенный в нейтральных водах. — Я разговаривал с военными. Они считают, что фиксировали подводную лодку, но принадлежность ее определить не удалось.

— По вашим суждениям, остров является перевалочной базой?

— Не исключено, но для отработки этой версии считаю необходимым направить туда наших людей. На сегодняшний день мне удалось договориться с Министерством Обороны, а тем, в свою очередь, со своими российскими коллегами. Остров находится в постоянном наблюдении с разведывательных спутников, и мы двадцать четыре часа в сутки знаем, что там происходит.

— Ну и что там происходит?

— Ничего, — развел руками полковник. — Не зафиксировано абсолютно никаких передвижений. Остров как остров.

— А вы хотите туда высадить весь наш десант? — вышел из-за стола генерал Хювальд. — Поймите правильно, дорогой мой, но, не имея на то должных оснований, мы не можем посылать кубинские войска на не принадлежащую нам территорию. Вы догадываетесь, как это воспримут во всем мире?.. Нет, нет и нет!.. Тем паче, что ваши выкладки являются всего лишь плодом вашего разыгравшегося воображения.

Марко Родригес встал перед начальником молча, давая теперь и ему возможность высказаться.

— Я доволен вашей работой и доволен достигнутыми результатами. Работайте в том же духе… Кстати, что, исключая Броуди, из себя представляет команда «Полярной звезды»?

— Уже ничего. Во время последнего выхода в море трагически погиб аквалангист Вульфонсон. Броуди объяснялся в полиции, что он стал жертвой акулы, но подтверждений тому, как и тела, найти не удалось. Несчастный случай.

— Даже так? — издал смешок генерал, заложив руки назад и подойдя вплотную к Родригесу. — А капитан?

— Инфаркт. Жил одиноко, жаловался на сердце. Даже на учете состоял в местной больнице. Когда его хватил удар, никого поблизости не оказалось. Вообщем, нашли его спустя пять или шесть дней, когда труп уже начал разлагаться. Медики, как мне думается, диагноз при вскрытии выставили наугад; не было желания возиться со смердящим телом. Я читал акт вскрытия, все симптомы сердечной недостаточности на фоне гнилостных изменений.

— Выходит, из прежней команды в живых остался только Броуди?.. А что, яхта с тех пор в море не выходила?

— Ни разу.

— А поставки меж тем не прекращались! Вот водите, Марко, всю несостоятельность вашей версии?!

— Позвольте мне остаться при своем мнении, — упрямо ответил полковник.

— Позволяю, — кивнул подбородком, прощаясь, директор Департамента.

…Тогда полковник Родригес покинул начальственный кабинет ни с чем, но мысль об использовании необитаемого острова в своих грязных делишках наркоторговцами настолько глубоко запала ему, что он уже не мог просто выбросить ее из головы. И как оказалось впоследствии, не зря.

20

Раскидав руки и ноги, подставив солнцу лицо, он покачивался на воде, позволив себе передышку. Борьба с волнами, которые так и швыряли его на упирающуюся в поднебесье скалу, основательно вымотала. Сплевывая соленую воду, которая то и дело окатывала его, Марко набирался сил. Встряхнув мокрыми волосами, он перевернулся на грудь и погреб размерными саженками, держа ровнее дыхание, то окунаясь лицом в теплую воду, то выпрастывая его из воды и хватая ртом воздух. Он уже не глядел на песчаник, до которого было совсем близко, и на автоматизме работал конечностями, пока не почувствовал под собой твердую землю. Пошатываясь, он выбрался на отмель и упал на горячий песок, тяжело дыша и отдуваясь…

Он так долго лежал недвижимо, что мелкий, в крапинку, краб, посчитав своей добычей, на тоненьких острых лапках подбежал к нему и замер возле лица, поводя вытаращенными зернышками глаз. Осмелев, он приблизился еще ближе, поднял тяжелую клешню, коснувшись носа Родригеса. Полковник раскрыл глаза и с чувством чихнул. Обманувшийся в чаяниях краб шуганулся от него и вскачь понесся по береговой косе, пока его не смыло накатившей волной.

Опершись обеими руками о песок, Марко с трудом поднялся. Ноги его еще подламывались после борьбы с водной стихией, а еще предстояло пробежать преодолеть не меньше двенадцати километров. Если он не будет валандаться, успеет, опередит наемников, которым путь проляжет через густые заросли джунглей. И он побежал, сначала трусцой, вязнув ступнями во влажном, податливом песке, потом все быстрее, разминаясь и устанавливая дыхание…

* * *

… Дней десять, а может чуть больше назад генерал его вызвал телефонным звонком. В кабинете, кроме его самого, присутствовал маленький, толстый, лысый человек, с которым Марко был заочно знаком. Приподняв со стула упитанное тело, толстяк пожал ему руку, представился господином Сантьяго де Мартинесом, председателем национального географического общества, о чем, впрочем, полковнику было известно и без всяких рекомендаций. Сложив пухлые ручки на столе, господин Мартинес повернул голову к генералу, печально вздохнул:

— Такие вот дела…

Не дожидаясь приглашения, полковник уселся напротив Мартинеса, взирая на него исподлобья. Нет, грешков за тучным председателем не числилось, он был честный человек и вряд ли имел понятия о делишках своего зама, а скорее всего, даже и не догадывался о них. Но каким ветром занесло его в Комитет, и в чем срочность, что шеф сорвал с совещания?

— У господина Мартинеса возникли серьезные проблемы, — привычно теребя выскобленный подбородок, сказал полковнику генерал Хювальд. — И он обратился за содействием к нам.

Сантьяго де Мартинес обернул потеющее лицо к Родригесу, промокнул щеки платочком, извлеченным из нагрудного кармана рубашки.

— Под угрозой совместная экспедиция… — скороговоркой выпалил он, засовывая платок обратно в карман. Было заметно его волнение, платочек в трясущейся руке все время промахивался мимо кармана, — совместная с русскими… Не знаю, что делать…

— А вы начните по порядку, — дружески посоветовал полковник, еще не догадываясь, во что выльется разговор.

Последовавший далее рассказ, местами напоминающий невероятную детективную историю, в немалой степени заинтриговал обоих комитетчиков, и не столько упоминаниями о потерянных сокровищах, за которыми отправились на край земли россияне, сколько чередой происшествий, случившихся по их прибытию на Кубу.

— Полиция выяснила, как змея попала в гостиничный номер? — перебивая Мартинеса, осведомился полковник.

— Нет, — потряс тот двойным подбородком. — Сочли за обыкновенную случайность. Только о какой случайности может идти речь, если в комнате перед тем побывал посторонний?..

— Странно.

— Вот и я говорю — еще как странно! — воскликнул толстяк, тоном человека, уже отчаявшегося найти помощь. — Люди всего сутки как у нас в гостях, а на них посыпались неприятности. А наши доблестные органы, призванные обеспечивать безопасность, пока бездействуют!

— Ну, не будем обобщать, — возразил против несправедливых обвинений генерал Хювальд. — Или вы относитесь к той категории людей, которые считают, что спецслужбы даром едят хлеб, не преминут при случае облить грязью, а случись чего, бегут за помощью именно к нам?

— Я не имел в виду ничего такого, что могло вас обидеть! — сообразив, что перегибает палку, Мартинес картинно всплеснул пухлыми ручками. — Я понимаю, насколько сложна ваша работа…

— Обойдемся без дифирамб! — снова позволил себе оборвать толстяка Марко Родригес. — Ближе к делу!.. Итак, если я вас правильно понял, вы считаете, что все последние происшествия так или иначе связаны с мифическими драгоценностями, в поисках которых приехали русские?

— У меня нет других объяснений…

— Так сокровища эти действительно существуют или являются плодом чьей-то больной фантазии?.. Мало ли к нам авантюристов съезжается?

— Что вы?! — возмущенно зашипел Мартинес. — У нас в гостях официальная делегация, офици-аль-на-я! И статус ее о чем-то уже говорит! Это во-первых. А во-вторых, доводы моих русских коллег основываются не на пустом месте, а на документах, не верить которым было бы глупо. Я не стану вдаваться в подробности, но… — он сделал значительную паузу, — шансы того, что клад спрятан на этом острове…

— На острове?! — напрягся в кресле полковник, вытягивая шею из тесного ворота рубашки. Чутье его редко подводило, но все же он привык сразу не обольщаться. — Вы сказали, на острове? Так на каком же? — повторил он свой вопрос.

— Пожалуйста, — пробормотал Мартинес и нырнул под стол, щелкая замочками дипломата. Зашуршал целлофановый пакет, из которого он вытаскивал морскую карту.

— Вот… — Бесцеремонно достав из генеральской карандашницы отточенный карандаш, он грифелем обвел вокруг зеленого, чуть вытянутого на восток пятачка суши, находящегося на некотором удалении от береговой черты Кубы.

— Нейтральные воды? — поскреб подбородок генерал Хювальд и с выражением глянул на Родригеса.

— Разрешение у нас имеется, — сказал Мартинес. — Но дело в том, что мне нужны гарантии безопасности каждого члена экспедиции, и в особенности, — он понизил голос, — наших русских друзей. Нам ведь не нужен международный скандал? А я не в состоянии ее обеспечить даже здесь, в Гаване.

— Кто кроме вас знает о предстоящей экспедиции? — пытливо смотрел ему в глаза полковник, отчего Мартинес чувствовал себя в положении тунца, живьем поджариваемого на сковородке. Он не выдержал взгляда, полез в карман за платочком, обтирая блестящие от пота отвислые щеки.

— Да у нас и штат небольшой… — совсем не в строчку промямлил он, теряясь под неприятно уставившимися в упор зрачками полковника.

— Броуди в курсе?! — голос Родригеса звенел металлом.

— Да как… — охаживая влажным платком складки шеи, пропыхтел Мартинес. — Он мой непосредственный зам.

— Мы пойдем вам навстречу! — составив локти на кожаных подлокотниках, сплел пальцы генерал Хювальд, еще раз взглянув на Марко Родригеса. — Но на определенных условиях!..

— Я весь во внимании! — с готовностью воскликнул председатель географического общества, облокачиваясь на стол…

* * *

… Он бежал никак не меньше часа по песчаной береговой кайме, а ландшафт перед ним почти не изменился — все та же нескончаемая скала, уходящая отвесом в сгущающееся тучами поднебесье, все те же волны, что с неистовством, присущим надвигающемуся шторму, обрушивались на затонувшие на мелководье валуны, окатывая солеными брызгами бегущего по пляжу человека.

Как не тренирован был Марко, он начинал сдавать. Ноги уже откровенно подкашивались, не держали его тяжелое тело, дыхание давно сбилось с заданного ритма. Но как и всякий мужественный человек, он не позволял слабости одолеть себя; мысль о том, что только от него зависят сейчас жизни оставшихся в лагере людей, не позволяла расслабиться и лишь подстегивала его.

«Я успею!» — толчками билось в груди его сильное сердце, и, сжав зубы, полковник упрямо продолжал свой бег…

Погода портилась. В небе, еще недавно невинно голубом и прозрачном, собирались грозовые тучи, усилившийся ветер поднимал на волнах рябь, срывал с вздымающихся и опускающихся гребней брызги. Высвободившись из мохнатых объятий набухших дождем туч, солнце, красное, как накалившийся на огне медный пятак, испуганным щенком спешило спрятаться за горизонтом. Надвигалась гроза…

21

Налетевший шквалистый ветер затрепетал палатки, норовя вырвать из песка крепежные колышки; зашумела пальмовая роща, выгибаясь кронами под его властным гнетом. Солнце пропало; в наставших сумерках, поглотивших берег, сверкнула кривая молния. Спустя секунды в небесах раскатисто, трескуче прогрохотало.

Ирина с далекого детства боялась грозы. Этот страх прочно засел в ее подсознании после маминых страшилок о том, как одну непослушную девочку, не слушавшуюся родителей и носившуюся во дворе под проливным дождем, вот также убило молнией. Вымокшая тогда до нитки Ирочка, живо представив эту полную жути картину да еще и себя на месте той несчастной девочки, перепугалась и долго после плакала. К тому детскому испугу позже добавились извечные байки о притягивающих молнию железках, вроде ключа в кармане, а постарше, наказы учителя природоведения ни в коем случае не бегать под грозой и прятаться под одинокими деревьями. Даже с годами этот засевший страх не покидал ее — застигнутая непогодой на улице, она спешила домой, где наглухо запечатывала все форточки, боясь шаровой молнии, не касалась к электроприборам, будто и через них ее мог достать грозовой разряд…

Непроизвольно втянув голову в плечи, и вздрогнув как от удара хлыстом, она спешно скрылась в палатке. Морозов, коловший походным топориком сучья для костра, распрямил спину, с тревогой глядя в нахмуренное небо с клубившимися разгневанными тучами, подсвеченными частыми синеватыми вспышками. С новым громовым раскатом на землю упали крупные капли дождя. Дождь начинался лениво, сначала редкими, предупреждающими каплями, смочившими сухой песок, потом вдруг хлынул сплошной косой стеной, буквально как из ведра. Бросив топор, Саныч скачками понесся к палатке, в которой укрылась от ненастья Ирина.

— Во ливанул! — возбужденно смеялся он, выглядывая наружу из-за нейлонового полога.

Ирина на коленках подобралась к висевшему на шесте фонарику и зажгла его. В палатке стало чуточку светлее.

— Хороший ливень, — подставив ладонь под капли, крякнул Саныч. — Ох, и вымокнут в лесу наши мужички!..

Белая вспышка, на мгновение залившая палатку, ослепила обоих, и оглушающий разряд, схожий с грохотом огромных камней, катившихся по жестяному желобу, разорвал воздух над самыми головами. Ирина взвизгнула и закрыла ладошками глаза.

— Виктор Саныч! — истерично выкрикнула она, когда в небе отгрохотало. — Закройте палатку!..

Морозов, у которого продолжало звенеть в ушах, дотянулся до застежки и опустил молнию. Тише от этих ухищрений не стало. Ветер с завыванием терзал купол, стены гуляли ходуном, дождь беспрерывно тарабанил по нейлону.

— Ну и погодка, — подогнул под себя ноги Морозов. — А я люблю дождь.

— За что?

— Понимаете, Ирочка, я по своей натуре не городской человек. Хотя всю жизнь прожил в городе. Живем ведь как в каменных джунглях: кругом бетон, асфальт, железо, машины. Глазу нечем порадоваться, листочка зеленого не увидишь. Газоны вытоптаны. У нашего подъезда бабульки цветник разбили. Так поверите, воздух возле него совсем другой, особенный, что ли… В жару асфальт плавится, у некоторых дамочек в нашем дворе каблуки в битум проваливаются, выхлопы, вонь с помоек. Форточку не открыть. А из подъезда выйдешь, земля теплой влагой отдает, аромат цветения, хотя и не розы выращивают, а садовые лютики… В дождь хорошо! — продолжал он мечтательно. — Смывает всю эту дрянь, налет цивилизации. Балкон распахнешь настежь — воздух первозданный, пахнет озоном, свежестью… Словами не передашь.

— У вас дача есть, Виктор Саныч?

— А на кой она сдалась холостяку? Приятель иногда к себе зовет, в пригород. Вроде и езды от Москвы всего ничего, а будто в другой мир попадаешь. Коротаешь, бывало, вечер за картишками, сверчок в траве на все лады скрипит, птаха в саду заливается…

Он замолчал, и как-то сразу громко зазвучал шум дождя, сыплющего по провисшей крыше. Привстав, Саныч поддел рукой обвисший под тяжестью скопившейся дождевой воды нейлон, и шумный поток пролился наружу.

— Этак нас скоро затопит, — обратил он внимания на вползающий в палатку пока еще робкий ручеек, который тут же впитался в песок.

— Не сахарные, не размокнем, — через силу улыбнулась Ирина. — А чем будем наших кормить, когда вернутся?

— Даст бог, дождь быстро закончится. Крупы еще навалом, тушенка есть. Живо забабахаем такой кондерчик, пальчики оближешь.

— На чем, Виктор Саныч? Дрова же вымокли?

— Не беда, — с видом знатока заверил Морозов. — Не забывайте, что у нас есть примус. Полчаса на варку, и не больше.

Они ненадолго замолчали, прислушиваясь к тому, что делается снаружи. Ливень, похоже, не только не утихал, но и припустил с удвоенной силой, песок у входа потемнел от влаги, и это влажное пятно, расползаясь и увеличиваясь в размерах, подступало все ближе.

— Вы знаете, о чем я сейчас мечтаю? — нарушая паузу, спросила Ирина.

— Догадываюсь.

Она попыталась представить, каково сейчас в лесу Васильеву, где вовсю хлещет тропический дождь, и где нет крыши, чтобы укрыться от него. Вот он пробирается по зарослям, промокнувший, несчастный, в налипшей к телу одежде; с мокрых волос, сосульками облепивших голову, с носа струится вода…

Ей сделалось неуютно от этого видения и она передернула плечами.

— Замерзли? — спросил Морозов.

— Да нет… Так… нашло вдруг… А еще… еще я хочу убраться из этого рая, — поспешила Ирина переключиться на другую тему. — И желательно как можно быстрее. Что ни говори, а дома лучше…

Саныч кисло улыбнулся.

— А я бы на вашем месте взялся за ручку. Не в смысле статьи для журнала, а нечто большее. Немного фантазии, побольше красок, и состряпали бы роман…

— Бросьте вы, Виктор Саныч, — отмахнулась она.

— Почему бы и нет. Имели бы успех! Стиль у вас неплохой, позвольте уж судить по прежним публикациям, да и не о бандитах писать будете с их крутыми разборками, что уже порядочно набило нам, читателям, оскомину… Вы подумайте над добрым советом.

— Обязательно подумаю, — пообещала она, поджала к подбородку ноги и, обняв их, уставилась на тускло горевший на шесте фонарик.

* * *

Заслышав в шуме дождя посторонний звук, как если бы кто-то нечаянно запнулся о котелок и тот с дребезжанием покатился по песку, Морозов вначале подумал, что ему показалось. Он навострил слух, но ничего более, кроме шуршание капель о нейлон, подозрительного не услышал.

— А может наши вернулись? — спросил он Ирину, но та лишь недоуменно пожала плечами.

Он раздвинул полог палатки, высунулся наружу, под дождь, и сразу понял свою ошибку, увидев возле кучи нарубленных загодя дров вооруженного незнакомца. Увидел и только сейчас спохватился о карабине, который так беспечно бросил в своей палатке перед тем как уйти готовить костер. Человек в камуфляже, с раскрашенным боевыми красками лицом, нацелил на него американскую винтовку М-16 и что-то гаркнул.

Морозов достаточно сносно понимал испанский, и хотя человек изъяснялся на какой-то дикой смеси наречий, быстро сообразил, что от него требуется, но повиноваться не спешил.

— Ира! — негромко сказал он, не поворачивая к палатке головы, чтобы не выдать находящейся в ней девушки. — Бегите…

Она, уже полезшая за ним следом, отдернулась внутрь палатки.

— Руки! — велел боевик, не сводя с него мушки, и, смикитив, что его могут попросту не понять, повторил приказ на совсем уж дурном английском.

Палатка справа, принадлежащая Борисову, ходила ходуном — второй незваный гость, не слишком церемонясь, занимался откровенным грабежом, роясь в чужих вещах. Он вывалился из нее, невозмутимо гоняя во рту краденную жвачку и запихивая в карман электробритву «Браун», в которой Морозов немедленно признал свою.

— Как тебе трофей, Андрео? — осклабился он в густые черные усы, с трудом закрывая на липучку распухший карман. — Неплохая штуковина?! А то мне надоело станками кожу в кровь драть.

— Лезвия надо менять почаще, — отозвался его приятель. — Но моя добыча тоже ничего, а? — и он качнул стволом винтовки на Саныча.

— Какая с него польза, со старого козла? Пристрелить прямо здесь, чтобы с собой не таскать. Лишняя морока. Как считаешь?

— Я не против, Мигель, но ты же знаешь натуру шефа. Что сказано, то сказано.

— Шеф… — проворчал прикарманивший немецкую бритву. — Да столкнись я с ним лет семь назад в Никарагуа!..

— А теперь ты работаешь на него, и тебе за это платят деньги.

Они перебрасывались малопонятными Морозову репликами, отвлекшись от него, видимо, и в самом деле видя в нем не достойного противника, а старика, с которым справиться труда не составит, забываясь меж тем, что и мышь, загнанная в угол, бывает в отчаянии кидается на кота…

Морозов, обвесив вдоль тела руки, ждал, пока наемники досыта начешутся языками, давая время и шанс Ирине незамеченной сбежать из палатки.

«Им нельзя нас убивать!» — крутилась в подсознании сказанная Мигелем фраза, легче от которой, правда, не было. Саныч глянул под ногиу вбитого в песок колышка валялся брошенный им в грозу туристический топорик. Невесть какое оружие против двух автоматических винтовок, но все же…

Собравшись с духом, он схватил топор и перегородил собой вход в палатку, обеспокоив грабителей неожиданной своей прытью.

— Брось… — повысил голос Андрео, накладывая указательный палец на спусковой крючок. — Я кому сказал!

Саныч думал, что он блефует, берет на испуг, — а как же быть с приказом некоего «шефа»? — но когда дуло винтовки озарилось вспышкой и ударил выстрел, у него внутри все оборвалось. Лишь спустя секунды, разжав зажмуренные глаза, до него дошло, отчего нет боли и отчего земля под ним не кружится, как это описывают в книжках — наемник стрелял нарочито мимо.

— Не обгадился?.. — заржал довольный его шуткой напарник по имени Мигель, скроенный куда крепче сухощавого Андрео. — Штаны сухие?.. Ну ты силен! Не хочешь поразмяться?!

С хрустом расправив литые плечи, он передал приятелю винтовку и вытянул из кожаных ножен широченный нож. Он был уверен в своих силах, этот наемник, добрую бывавший и в более серьезных стычках, и заранее предвкушал, как легко справится со стариком. А потому не спешил, растягивал удовольствие, какое выпадает не часто в замкнутой жизни на острове.

Саныч, впрочем, и сам видел, что перевес не на его стороне, но заставил себя сделать шаг навстречу. Он давно уже не дрался, разве что в дни давно минувшей студенческой молодости, да и то не всерьез, до первой крови. Но выбора у него не было: или он, или его. Переступая через самого себя, через собственные моральные принципы, Саныч изготовился нанести удар.

Он неумело взмахнул топориком и рубанул им воздух далеко от уклонившегося от удара Мигеля, и сам чуть не завалился, посунувшись в пустоту. Наемника это рассмешило, он закатился громким заливистым смехом.

— Молодец, старик! — подбодрил он. — Так держать!..

И, сделав стремительное движение ногой, ловко подсек Саныча, отчего тот, взмахнув руками, но не выпустив топорик, неуклюже опрокинулся на спину.

— Гага-га-га… — зашелся в хохоте размалеванный как индеец Андрео, держась за живот. Потеха и ему пришлась по вкусу.

Саныч с трудом поднимался. При падении он стукнулся о песок затылком; в голове точно лопнул какой-то сосуд — разлилась обжигающе горячая боль. Во рту стоял противный медный привкус. Пошатываясь, он попытался принять боевую стойку, чем вновь вызвал приступ ржача у пришельцев.

— А ты боец, оказывается, старик! — с неким оттенком уважения произнес Мигель, и двинулся боком, обходя Морозова со спины.

Саныч оставался на месте и, держа древко топорика обеими руками, следил за пружинистыми движениями противника, стараясь не дать застигнуть себя врасплох.

Кто знает, чем бы закончился неравный поединок, если бы не глупо покатывающийся Андрео не заметил вдруг, как из-за палатки к обрыву тенью метнулась девушка. Он настиг ее в четыре гигантских прыжка, поймал за локоть и рванул к себе.

— Ира-а! — обернувшись, с отчаянием закричал Саныч и тут же сломался, задохнулся от захлестнувшей боли в солнечном сплетении.

Она вырывалась и даже вцепилась зубами в грубо сцапавшую ее волосатую кисть. Боевик пронзительно заверещал, оторвал ее от себя и с размаху залепил оглушительную пощечину, от которой Ирина, потеряв равновесие, покатилась по косогору.

— Сучка! Тварь!.. — продолжал визгливо ругаться Андрео, держать за прокушенное до крови запястье. — Кошка дикая!

— Не троньте ее! Скоты! — ворочаясь под тяжестью насевшего на него Мигеля, кричал Саныч, но усилий его не хватало, чтобы сбросить с себя здорового мужика.

Придавив его руку к песку, наемник без труда отобрал топор и отбросил подальше. Морозов барахтался под ним, елозил ногами, пытался достать его хоть коленом, но тщетно.

— Ты мне надоел, старик! — взревел Мигель после того, как, изловчившись, Саныч умудрился запорошить ему песком глаза, и сокрушающим, выверенным ударом в челюсть послал его в глубокий нокаут.

* * *

Гроза уже отгремела и ливень утих, когда вымотанный донельзя Марко Родригес добрался до песчаной косы, откуда до лагеря было рукой подать. Он в жизни еще никогда так не уставал, хотелось упасть ничком на землю и больше не подниматься. Он так бы и поступил, и лежал до той поры, пока не унял выпрыгивающее из груди сердце, но на счету была каждая минута, и потому полковник Родригес, шатаясь как пьяный, упрямо шел дальше. Он старался даже не думать, что мог опоздать, и предупреждения его никому уже не нужны; но надеялся на везение и молил о нем Всевышнего. От усталости он уже плохо соображал, в голове все смешалось, и возможно поэтому он вышел к лагерю, забыв о всякой осторожности. И уже здесь, увидев царящий вокруг разгром, упал на колени, давясь раздирающим кашлем.

— Опоздал… — бессильно простонал он, ткнувшись горячей головой в мокрый песок. — Опоздаа-ал…

Его опередили, и о том свидетельствовали разбросанные в беспорядке вещи, не пришедшиеся по вкусу визитерам, поваленная палатка Васильевых, «хоздвор», где успели похозяйничать визитеры, повредив генератор и слив из канистр остатки топлива. В округе стоял противный запах керосина.

Он добрался до своей палатки. Внутри было все перевернуто, выпотрошенные рюкзаки свалены в кучу. На ощупь он принялся перебирать попадавшиеся под руку шмотки, отыскивая последнее оставшееся у него оружие — сигнальный пистолет с тремя осветительными ракетами. Пистолета он не нашел, как не нашел и многого другого.

Не солоно хлебавши Марко попятился задом из разоренного жилища и натолкнулся на неожиданную преграду. Он рывком обернулся, увидев перед собой человека, но обрушившийся на затылок приклад помрачил его память. Остатками угасающего сознания он различил над собой нагнувшуюся пятнистую фигуру, и чужой голос долетел до него как бы издалека:

— Смотри, какой живучий гад оказался …

22

К полудню следующего дня пленников привели к пещере. Чтобы не допустить побега, им надели наручники, а Родригесу, как самому неблагонадежному и склонному к сопротивлению, кроме того еще и кандалы в виде все тех же браслетов с длинной, позволяющей делать небольшие шаги, цепью. Но видимо и этого показалось мало. Капроновым шнуром, найденным на «хоздворе», их связали между собой, надев каждому на шею легко затягивающуюся, удушающую петлю. И такой вереницей, словно невольников в средневековье, с первыми лучами солнца погнали через лес.

Конвоиры, переговариваясь и гогоча над отпущенными шутками, держались позади, подстраховываясь на случай побега. Винтовки пока мирно висели за их спинами, но сомневаться не приходилось — возникни повод, и они не преминуют пустить оружие в ход.

Что касается побега, то о нем пока никто не помышлял. Уносить ноги с удавками на шеях, со скованными за спиной руками — безумство, граничащее с самоубийством. Пленникам запретили даже разговаривать; наемники, ни бельмеса не понимающие по-русски, боялись сговора. Нарушая запрет, Ирина обмолвилась было, что с ее женихом, но Марко не успел и рта раскрыть. Мигель, обогнав процессию, врезал ей кулачищем. Ирина свалилась на землю, утягивая за собой остальных. Задушено хрипел багрово-красный Саныч, вращая вылезшими из орбит белками глазшею его туго перетянула удавка. Больше всех досталось Марко; бандиты отыгрались на нем, как на самом здоровом, вдоволь натешились, пиная коваными ботинками. И лишь выдохшись, велели подниматься. Лицо полковника напоминало кровавое месиво, правая сторона опухала, заплывал глаз. Ирина выглядела не намного лучше.

Больше разговаривать никто не пытался…

Подгоняя нетерпеливыми окриками, их вывели из леса к горе. Андрео, чья физиономия, как у апача, была размалевана зелеными и черными полосами, подошел к увитому плющом выступу, рукой отвел мешающую маскировочную сеть, открывая переговорное устройство. Нажав кнопку связи, сказал пароль. Минуту все оставалось как было, разве что спрятанная в засохшем кусте на козырьке видеокамера, которую сразу углядел Родригес, сделав небольшой оборот, взяла в фокус сначала собравшихся у скалы людей, а затем прошлась по окрестностям. Загудели в горной выработке мощные механизмы, и перед обомлевшими Ириной и Санычем (Родригеса этой экзотикой было уже не удивить), скальный выступ натужно, по сантиметру, пополз вверх.

Охранник пригнул голову, чтобы ненароком не стукнуться о поднятую не до конца каменную плиту, нырнул в открывшийся лаз. Их уже ждали. Поздоровавшись за руку со встречающим, таким же камуфлированным хлопцем, Андрео что-то весело сказал ему, кивнул на связанных пленников. Щурясь от яркого дневного света, хлопец угостил его сигаретой и, подойдя к Ирине, облил ее откровенно раздевающим взглядом. Ворот ее платья, после вчерашней борьбы с наемником, был разорван. Оторванный лоскут висел, обнажая белеющий бугорок груди.

Попыхивая сигареткой, с хамским видом, он приподнял пальцем ее подбородок с запекшейся кровью из разбитой пощечиной губы, заглянул в глаза. Ирина выдержала этот наглый, полный вседозволенности взгляд, сердце так и обмирало от ужаса. Обойдя ее кругом и оценив все прелести женской фигуры, командос перешел к Родригесу. Даже сейчас в этом скованном наручниками и стреноженном цепью человеке чувствовалась сила и непокоренность, взгляд был настолько тяжел, что камуфляжный почувствовал себя неуютно, хотя и был хозяином положения.

— Сопротивлялся? — спросил он Мигеля, любуясь утонувшим в раздутых синих мешках глаз полковника.

— Не… — замотал тот головой. — Не успел. Я его так по загривку приласкал, только сегодня насилу очухался.

— А откуда синяк?

Усмешка тронула тонкие губы наемника, приподняв кончики смоляных усов.

— Маленькая дрессировка… на будущее.

— Что-то не больно он походит на дрессированного, — с сомнением высказался командос, дожег сигарету и, раздавив дымящийся в траве окурок, заторопил:

— Ладно, идемте. Нечего здесь лишний раз маячить.

Пленников силком загнали в штольню, причем малохольный Андрео не упустил случая лишний раз продемонстрировать власть и отвесил беспомощному в наручниках Санычу такого пенделя, что несчастный проскочил вперед, едва не сбив Ирину.

— Не озирайся, старый козел! — ощерил наемник прокуренные редкие зубы. — Пошевеливайся, ну!..

— Ты за это поплатишься, — дернувшись за ученым на длину веревки, негромко, но вполне отчетливо пообещал ему Марко. — Запомни…

— Да пошел ты!.. — наемник добавил непечатное, винтовкой толкнул полковника в широкую спину. — Вперед!.. я кому сказал!

Подземелье, по которому их вели, освещалось с закругленных сводов люминесцентными лампами и углублялось в гору метров на сорок. Далее стены его раздвигались, образуя вместительный зал. Следуя за ковыляющим Санычем, полковник Родригес успел разглядеть в отворенной двери, мимо которой вели пленников, белое свечение мониторов, вальяжно забросившего ноги на пульт пятнистого охранника. Наигрывал что-то восточное магнитофон, сизый сигаретный дым стелился в комнате рваными клоками.

Из боковой стены выдавалось караульное помещение с застекленным витражом, позволявшим видеть все, происходящее внутри. Внутри стояли застеленные шерстяными солдатскими одеялами койки; посреди стол, за которым, маясь от безделья, двое вяло перекидывались картами. Третьего от карт, верно, уже воротило; он сидел в сторонке, прикладываясь к баночке с пивом, и пялился в телевизор, где вытанцовывали у шеста в чем мать родила сексапильные южные красотки.

Шаги идущих звучно отдавались под сводами зала. Отрываясь от подкидного, картежники разом повернули головы, а тот, что пускал голодные слюни от вида грудастых стриптизерш, забыв о телевизоре, высунулся из караулки, впившись глазами в Ирину.

— Откуда ты их приволок? — тормознув Мигеля, поинтересовался он.

— С берега, — нехотя отозвался тот.

— А девочка ничегоо… — облизнулся отвыкший от женского общества пятнистый мужлан. — Побарахтаться бы с ней… Может уступишь?..

— Да пошел ты!

И Мигель отстранил его со своего пути.

— Пятьдесят долларов даю… По рукам? — надравшийся с утра Казанова полез в карман курки, зашуршав купюрами.

Мигель перехватил его руку, слегка оттолкнул от себя, чего хмельному охраннику оказалось вполне достаточно, чтобы отлететь спиной на стекло, которое лишь каким-то чудом не разлетелось вдребезги.

— Ты чего?! — удержавшись за стену, обиженно засопел мужик. — Мало тебе полтинника, так бери сотню. На!

Он совал Мигелю скомканную зеленую бумажку, часто моргая сальными, глубоко посаженными глазками, и, очевидно, не брал в толк, в чем возникла заминка. Вроде все просто, вот деньги, а вот товар…

Взяв за ворот куртки, из-под погона которой торчала сложенная пополам кепи, Мигель впихнул его в караульное помещение. Зацепившись нечищеными ботинками за порог, охранник загремел на пол. Картежники вскочили из-за стола, готовые вступиться за товарища.

— Даже и не думайте! — остудил их мановением руки наемник, который среди персонала базы имел репутацию опытного кулачного бойца. — Пусть мачо немного отдохнет, а то переработался.

Спорить с ним не рискнули, как и идти на рожон, что, в свою очередь, чревато мордобоем и выбитыми зубами, избытком которых караульные и так не могли щегольнуть.

— Добро, Мигель, мы не против, — примирительно поднял руки один из игроков, в то время как другой насильно усаживал пьяного, изрыгающего проклятия, перед телевизором и всучивал ему жестяную баночку с недопитым пивом.

Уладив конфликт, он догнал группу уже на винтовой лестнице, ведущей этажом ниже. Мигель сошел по громыхающим, сваренным из металлических листов ступеням на круглую площадку, от которой расходились в противоположные стороны два длинных коридора. Из правого ответвления к нему вышел осанистый седоволосый мужчина с европейскими чертами лица. Мужчина был на вид лет сорока трех, и отличался от тех людей, с кем уже довелось столкнуться пленникам на этой глубоко законспирированной базе, не только бледностью кожи, но и манерой одеваться. Вместо армейского камуфляжа, который здесь таскали все, кому не лень, на нем была вполне цивильная гражданская одежда — наглаженные брюки и кремовая рубашка с коротким рукавом. Седина изрядно посеребрила его густые волосы, зачесанные назад, а ухоженные, совершенно белые виски придавали его лицу некий шарм. Мужчина был тщательно выбрит, чего опять же не скажешь об охране базы, и надушен дорогим одеколоном.

— Всех привел? — задал он единственный вопрос Мигелю, и наемник, почтительно кивнув, отошел к холодной стене.

Один за другим заложники сходили на каменистую площадку, представая перед этим цивилизованным европейцем. А он внимательно рассматривал их, их избитые лица: заплывший до узкой щелочки глаз Марко, которым тот уже ничего не видел; припухший уголок красивого рта Ирины с разлившимся до подбородка синяком; засохшую коросту на рассеченной брови Саныча, — и хмурился, как купец на рынке, которому подсунули бракованный товар.

— Приношу извинения, господа, — наконец вымолвил он на чистейшем английском, — за то, что с вами так грубо обошлись мои люди. Полуграмотные скоты, крестьяне, не имеющие понятия о правилах хорошего тона… Эй, ты! — перейдя на испанский, строго окрикнул стоявшего за их спинами Мигеля. — Сними с них наручники. Да пошевеливайся ты, скотина…

Мигель вытащил связку ключей и сначала отомкнул браслеты у девушки. Едва руки оказались свободными, она ослабила на шее удавку и с ненавистью стащила ее с себя. А ключик тем временем проворачивался в замочной скважине наручников Морозова. Вынув из стальных тисков затекшие руки с вдавленной красной полосой, он стал растирать затекшие запястья. Мигель остановился за Родригесом и выжидающе посмотрел на шефа. Тот еле заметно кивнул.

Сняв с него наручники и кандалы, наемник снова ушел в тень.

— Кто вы такие?! — Ирина была на грани истерики, голос ее дрожал. — Да по какому праву?..

— Успокойтесь, леди!

— Я вас спрашиваю, по какому праву… — всхлипнула она, чувствуя, что теряет над собой контроль. Слезы горошинами покатились по щекам, она растирала их ладонью.

— У вас будут большие неприятности, — сказал Морозов, признав в европейце главного в этой разбойничьей шайке. — Мы граждане Российской Федерации… Любое задержание нас противоречит международным нормам… Вы… вы будете отвечать! Кем бы вы ни были!.. Я требую вызвать нашего консула… Я требую, вы слышите?! Назовите себя. Как вас зовут?!

Европеец скрестил руки и улыбнулся той снисходительной улыбочкой, какой одаривают взрослые задающего неразумные вопросы наивное дитя.

— Если вам так угодно, можете называть меня мистером Крафтом.

— Что вы с нами намерены сделать?! Где наши друзья?.. Они у вас? Они живы? Что с ними? Что вы молчите, Крафт, или как вас там еще называют?

Мистер Крафт только посмеивался, глядя на ученого.

— А вы, верно, господин Морозов? — задал он встречный вопрос, повергнув Саныча в изумление своей осведомленностью. — Я правильно угадал?.. Можете не отвечать. Жаль, что не прислушиваетесь к добрым советам… Жаль. А вас ведь, помнится, предупреждали — не суйте нос на остров? Было дело?.. И по телефону, и мадам вашу пришлось немного припугнуть. Я был уверен, что после истории с самолетом вы точно уберетесь назад в свою Россию. Выходит, ошибся…Странный вы народ, лезете, куда вас не просят, мешаете деловым людям, путаете карты, а потом задаете глупые вопросы, по какому праву? А, мадам?.. Так на меня ли вам нужно пенять, или на собственное безрассудство?

— Вам это так просто с рук не сойдет, — выкрикнула Ира, чем изрядно насмешила мистера Крафта.

Опустив голову, он засмеялся, сотрясая плечами.

— А что случится, милая девушка? Небеса разверзнутся или море выйдет из берегов?..

— Нас будут искать!

— Скорее всего, — согласился с этим доводом Крафт. — И что плохо, не только спасатели. Ведь верно, господин полковник?

Он перевел взгляд на Родригеса, ожидая увидеть его реакцию. Но на заплывшем как мячик лице Марко не дрогнул ни один мускул.

— Кто полковник?! — невольно сорвалось с уст Ирины. — О чем это вы?

— О чем это я? — переспросил Крафт, подходя вплотную к своему высокопоставленному заложнику. — Так вы и от них скрывали правду, господин Родригес? Вашим друзьям вы известны совсем под другим именем?

— Что ему от вас нужно, Санчес? — посмотрел на него Морозов.

— Санчес?… — сделал изумленные глаза мистер Крафт. — Хотя да, понимаю, легенда… Вы были так настойчивы в Гаване, стольких моих людей бросили за решетку… Медаль зарабатывали или новую должность? Признайтесь, подсидеть хотите старого чудака Хювальда?… Ну да ладно, не буду лезть со своими расспросами. У нас теперь будет много свободного времени, а тему для разговора мы всегда сыщем.

— Что ж, господа, — обратился он ко всем «гостям» сразу. — Не смею вас больше задерживать. Сейчас господин Мигель проводит вас по своим комнатам, а я вынужден откланяться. Нужно обдумать, как поступить с вами дальше. Был рад знакомству.

Он развернулся и ушел по коридору. С лестницы колобком скатился Андрео, подтолкнул винтовкой Саныча в противоположную штольню. В ней царил полумрак, освещение давал задраенный в стальной решетчатый кожух фонарь, и накала его было явно недостаточно. Впереди угадывались очертания глухой металлической двери. Обогнав Саныча, Андрео нашел на стене звонок, в помещении за дверью отрывисто звякнул зуммер. С обратной стороны открылся лючок, за прозрачной переборкой, расплющив о стекло нос, возникло лицо. Узнав своего, надзиратель выдвинул засов, и массивная дверь с ржавым скрипом отворилась.

В комнатенке, куда они попали, было чуточку светлее. Прямо над столом, вмонтированный в бетон, горел светильник; на столике лежал вырванный из тетради, неровно разлинованный листок, исчерканный столбцами цифр. Тут же валялся деревянный стакан для игры в кости и два нумерованных кубика.

Второй вертухай снял с вбитого в стену крюка стальное кольцо с двумя висевшими ключами, прошел к камерам. Оглянувшись на Ирину, просунул ключ, больше похожий на длинную, загнутую на конце отмычку, в скважину, щелкнул и потянул створку на себя.

— Ребята, я туда не пойду! — воспротивилась было Ира, но Мигель, схватив ее за теплые плечи, бесцеремонно втолкнул внутрь и с грохотом захлопнул дверь.

— Да как вы смеете! — возмущению Саныча не было предела. — Вы не человек! Вы животное, вы…

Как и всякий интеллигент Морозов почти не использовал в своем словарном запасе матерных слов, однако именно этих, подходящих обстановке словечек, сейчас ему как раз не доставало. Эмоции переполнили его и, прежде чем сообразить, что он делает, Морозов, неожиданно для всех и в первую очередь для самого себя, плюнул в наглую рожу Мигеля.

Набычившись, Мигель медленно провел пятерней по щеке, размазывая плевок по щетине. Лицо его исказила разъяренная гримаса, увидев которую Саныч понял, что его сейчас будут убивать. Сильная рука сдавила ему горло, перекрыв всякий доступ кислорода в легкие, и оторвала от пола. Увидев вблизи вылупленные, потемневшие от бешенства зенки, Саныч зажмурился.

Крепкая затрещина швырнула его в каземат. Он покатился по полу, упал на что-то мягкое и не шевелился.

Полковник, не в пример ученому, зашел в камеру добровольно, дверь за ним затворилась, щелкнул запор.

— Осторожнее, профессор, вы отдавили мне ногу, — послышался знакомый голос, и мягкая куча под Санычем зашевелилась.

23

— Кто здесь? — шепотом спросил Саныч, ничего решительно не видя в могильном мраке каземата и сполз с завозившейся под ним кучи.

В камере было кромешно темно, блеклые лучики от светившего в караулке светильника узкими полосками просачивались через неплотно подогнанные щели стальной двери, не позволяя разобрать, сколько еще человек томилось в ее застенках.

— Да я это, Васильев! — пробурчали сбоку. — Профессор… отпустите мое колено. Своим неожиданным появлением вы и так чуть не сделали меня инвалидом.

— Извините… — пробормотал Саныч, поспешно отдергивая руку. — Ни черта не видно… Володя, вы здесь один? А где Кирилл?

— Да все мы здесь… — ответил из непроглядной тьмы Борисов. — Место встречи, как в том кино… изменить нельзя.

Морозов пошарил рукой по холодному полу вокруг себя, наткнулся на колючий край высохшей травяной подстилки и переместил на нее свое тело. Мягче от того не стало, как и хоть сколько-нибудь теплее.

— А что с Ириной? — зашуршал рядом циновкой Васильев.

— С ней все нормально, — ответил Саныч в обычной своей манере. — Сидит в соседней камере.

— Значит, вместе с Глорией. А они… они ее не тронули? — спросил Васильев упавшим голосом, готовый услышать самое худшее.

— Нет, — поспешил его успокоить Саныч. — Но Ира у вас молодчага. Любого мужика за пояс заткнет. С характером девушка, уважаю.

Воспряв душой, Васильев на коленках подполз к стене и застучал по ней костяшками пальцев, приложив ухо к камню в надежде на ответ. Но монолитная плита глушила стук, и в камере за стеной его не слышали. Он застучал еще с большим упорством, сбивая до красноты казанки.

— Зря стараешься, — с простуженной хрипотцой заметил из своего угла Борисов. — Тут все равно, что в могиле. Не дозовешься.

Васильев сдался не сразу, осознав всю бесплодность своих попыток лишь разбив до крови кулак. Отсев на травяную подстилку, с досады скрипнул зубами:

— Сволочи!

— Санчес… Вы меня слышите? — негромко позвал Борисов.

— Да, — ответил вполголоса кубинец.

— Ума не приложу, как вы остались живы?! Махнуть с такой высотищи! Там же внизу сплошь камни!..

— Видать повезло, — грустно усмехнулся полковник.

— Куда уж там… Повезло, не сидели бы здесь. И все же я очень рад вас видеть снова — целым и невредимым!

— Не считая подбитого глаза! — добавил от себя Саныч и не удержался от смешка, тем самым разрядив обстановку.

Сокамерники тихо засмеялись. Но даже этот задавленный стенами смех, прорвавшись наружу, взбесил надзирателей. К двери кто-то подлетел, изрыгая ругательства, саданул ногой, со психом выдернул засов, и Саныч, сидевший ближе других, зажмурился от хлынувшего в камеру света. На пороге, потрясая резиновой дубинкой, возник разгневанный конвоир, пролаял злую фразу и, срывая раздражение, попытался достать его ботинком. Саныч благоразумно отклонился, кованый ботинок лягнул пустоту.

Это промашка завела его еще больше. Надсмотрщик ворвался в камеру, и размахивая дубинкой, принялся раздавать удары направо и налево. Но стены этого природного бункера были так тесны, что добрых замахов не получалось, а оттого и удары были не настолько болезненны, сколько унизительны. Выдохшись, он убрался в караульную комнатушку и, пообещав напоследок вернуться, если услышит шум, запер дверь.

— Дегенерат, — поморщился Морозов, потирая ушибленную «демократизатором» руку, на которой вздувалась багровая полоса. — Откуда только Крафт таких выкопал?

— Я вам объясню, — сказал Родригес. — Больше половины из того сброда, что мы видели, беглые преступники. Тут и простые уголовники, и те, кто держал оружие, наемничая на повстанцев.

— Что это за повстанцы такие?

— А вы никогда не слышали о таких?

— Честно говоря, нет.

— Вам о чем-нибудь говорят такие понятия, как Никарагуа, Гондурас, Гватемала, Колумбия?

— Вы имеете в виду революционные бригады? — присоединился к разговору Васильев.

— Как они себя называют. Хотя на деле это обычная шайка головорезов, которым плевать, кому пустить кровь: идейному противнику или работающему в поле крестьянину. За каждым из этих ребят в своей стране грешок имеется. Попади они в руки полиции, на милосердие нечего и рассчитывать. В лучшем случае пожизненное заключение, а то и хуже.

— Выходит, чем всю жизнь скрываться по джунглям, они предпочитают работать на Крафта? Чем же он их заманил? Что за работа такая? Может вы и это знаете, Санчес?

— Еще недавно я это мог лишь предполагать, но теперь, кажется, знаю наверняка.

— Подождите, дружище, — затеребил его вдруг Морозов. — Я может что-то не понял, но что за околесицу нес Крафт, называя вас полковником? И фамилию еще какую-то приплетал…

Марко помолчал, собираясь с мыслями и обдумывая, с чего начать свою историю, о чем можно поведать друзьям, а о чем следовало бы и умолчать. Но придя к мысли, что скрывать уже нечего, и они все в одной лодке, которую несет течением невесть куда, и неизвестно еще чем все закончится, он поскреб ногтями волосатую груди и произнес:

— Родригес.

— Да-да, кажется именно эту…

— Меня зовут не Санчес, а Марко Родригес. — сказал полковник в наставшей тишине.

Безмолвие, повисшее в камере, иначе как звенящим назвать было нельзя. А полковник в душе порадовался темноте, которая скрывала его виноватое лицо.

— Я, наверное, чего-то не совсем понимаю… — неуверенно начал Морозов. — Нет, подождите, надо разобраться…

— Крафт сказал вам правду. Я не инженер и никогда не работал в географическом обществе.

— Так кто же вы тогда? — спросил Васильев, пораженный ничуть не меньше профессора.

— Я полковник из Комитета защиты революции. Работаю в департаменте по борьбе с наркотиками…

Пока его собратья по несчастью переваривали свалившуюся как снег на голову новость, полковник Родригес сохранял молчание, и лишь тогда, как почувствовал, что пауза начинает затягиваться, предвидя дальнейшие расспросы, выставил условие:

— Я готов ответить на любые ваши вопросы, но прежде хочу знать, кто эти двое и можно ли я им доверять?

И он повернул лицо к противоположной стене, возле которой чернели силуэты полулежавших на травяных ковриках незнакомых ему мужчин.

* * *

— О ком это вы? — удивился профессор, со своей близорукостью ни сном ни духом не ведавший, что в каземате, кроме Васильева и Борисова, находится кто-то еще.

У стены, брызнув искрами, зажглась зажигалка, крошечным пламенем выхватив из мглы землистое, заросшее щетиной лицо. Мужчина слабо поднял руку в знаке приветствия.

— О нас, — сказал он на чистейшем русском, чем поверг Морозова в состояние легкого шока, и посветил подрагивающим огоньком над своим другом, скрючившемся у него под боком.

— Вы… из России?! — не верил собственным ушам профессор.

— А откуда ж ему быть?! — выдавил смешок Борисов. — Наш… земляк. Мало того, москвич.

— Не может быть!

— Ты не веришь в такие совпадения? А зря! Где еще могут сойтись двое русских, как не на необитаемом острове где-нибудь на Карибах?

— Да еще в одной кутузке, — подбросил шутку Васильев. — Саныч, ты приглядись к нему лучше. Никого не напоминает?

— Да полно вам молоть чепуху! — рассердился профессор, все же присматриваясь к мужчине.

В камере, где отсутствовала вентиляция и не хватало кислорода, зажигалка едва горела; пламя металось, то затухая, то вновь вспыхивая ярким оранжевым мотыльком. С таким скудным освещением Саныч при всем своем желании не узнал бы и близкого родственника, не говоря уже о человеке, которого впервые видел. Мигнув, зажигалка угасла, отдав камеру со всеми ее обитателями во власть тьмы.

— Ну и как? — засмеялся из темноты Борисов.

— Да бросьте вы! — Морозов вроде даже обиделся розыгрышу. — Чего вы из меня дурака делаете!

— Даже и не думали… Что же, парни, тогда настал ваш черед. Представьтесь профессору Морозову по полной программе. Расскажите, кто вы и какая нелегкая занесла вас на этот остров.

В темноте закашлялись.

— Меня зовут Максим, — откашлявшись, прохрипел голос и сразу поправился. — Максим Глотов. Ваши друзья сказали правду — я и мой товарищ действительно из Москвы.

— Постойтека! — воскликнул Саныч, которому эта фамилия показалась знакомой. Он слышал ее раньше, и, вроде бы, не так уж и давно. С чем с чем, а с памятью проблем у него еще никогда не возникало.

Словно это было вчера, он увидел вдруг залитый солнцем пляж, Васильева в прорезиненном гидрокостюме, на котором, еще не обсохнув, блестела вода, и размокший паспорт с золотым тиснением герба, поднятый из трюма затонувшего катера, с фиолетовым прямоугольником печати со столичной регистрацией.

— Вспомнил. Так это были вы?! Вы были на том погибшем катере?

— Ну, сначала он был не такой и погибший, — подтвердил верность его догадки Глотов. — Хотя, определение «убитый» у нему запросто подходило.

— А как вы здесь очутились? — недоумевал Морозов.

Тут вмешался Борисов, который знал нечто большее и никак не мог удержать языка за зубами:

— О, это целая детективная история, со всеми атрибутами жанра. Кому рассказать, так ведь не поверят, сочтут за болтуна.

— Вот ты бы и помолчал, пока за него самого не сочли, — осек его профессор. — Так что же вы замолчали, молодой человек? Рассказывайте…

— Мы следили за вами.

— Следили? Но зачем?

— Карта, Виктор Александрович, — подсказал ему Васильев. — Все достаточно прозаично.

— То есть… вы за нами… от самой Москвы? — все еще не верил Морозов.

— Давайте я вам расскажу во всех подробностях, а вы потом задавайте свои вопросы, — предложил Максим Глотов и снова хрипуче закашлялся.

— Вы простужены? — деликатно осведомился профессор.

— Да, немного. Еще и от этих ребят, что охраняют пещеру, досталось на орехи. Вздохнуть и то больно.

— У вас, наверное, сломаны ребра?

— Не знаю, я не медик. Кажется нет. Хотя дыхалку будто обручем сдавило. Правду говорят, не рой яму другому… Итак, я студент МГИМО. Учусь на заочном, а в основное время, как и мой друг Миша Колесников, работаю… — он дрогнул голосом, точно проталкивал встрявший в горле комок, — вернее, работал… в корпорации «Неон». Ее возглавляет Катунский Лев Никодимович… хотя вам это ни о чем не говорит.

— Продолжайте, — попросил его Морозов.

— Я работал менеджером в его турагенстве, неплохо знаю испанский. Потому, наверное, его выбор и пал на меня.

— А чем занимается ваш друг?

— Миша? Он первоклассный спортсмен, дока в компьютерных технологиях, во всяких шпионских штучках. Он у Катунского был консультантом в салоне охранного оборудования.

— Откуда ваш хозяин узнал об экспедиции?

— Этого я не знаю. Он просто вызвал нас к себе и приказал всюду следовать за вами, дал билеты на самолет, проинструктировал, как и что делать на Кубе.

— Откуда произошла утечка? — задумался Морозов. — Милицейские чины о наших планах не знали, как и коллекционер. О дне вылета знал только я…

— Не ломайте голову… — раздался слабый голос, больше похожий на стон, лежавшего на полу возле Глотова другого парня. С кряхтением больного старика он перевернулся с бока на спину. — Вы… помните ремонт в своем подвале? За двести рублей строители смолчали, что в их бригаде работает посторонний. Я установил «жучки». Остальное дело техники.

— Нет, ты понял, какие круги нами заинтересовались! — не удержался от возгласа Борисов, слышавший эту историю, верно, уже не раз, и всякий — также эмоционально.

— Хорошо, — сказал профессор, хотя хорошего было мало. — Я все, ребята, понимаю. Время нынче волчье, рыночное. Вам заплатили, вы делали свое дело, притащились за нами на Кубу, ходили по пятам. Но объясните мне, зачем вы девушку пугали? Кто из вас доумился змею подбросить?!

— Не было этого, — ответил ему Максим.

— Ну как не было? Чего вы запираетесь, взрослые же люди. Или вы будете утверждать, что не были у Володи в номере? Не утруждайтесь враньем. Вас видели и вас запомнили. Со слов администратора даже составлен фоторобот. Да и вы не придумали ничего оригинальнее, как представиться Борисовым.

— Думайте, что хотите, — упрямо отозвался Глотов, — но змею мы не подсовывали. Для нас это была не меньшая неожиданность, нежели для вас. В гостинице был Миша, не отрицаем. Но он только установил подслушивающее устройство, о чем никто бы и не узнал, не случись истории со змеей.

— Значит, она не ваших рук дело? И на карнавале тоже не вы шутки шутили…

— Отвяжись от парней, Витя, — неожиданно встал на их защиту Борисов. — Сказано же тебе, не их работа.

— Вы, конечно, можете мне не верить, — продолжал Максим, — но в наши планы не входило хоть как-нибудь помешать вашей работе. Мы должны были просто следить, а после сообщать обо всем Катунскому.

— Они даже не знали о взрыве самолета! — убеждал профессора Борисов. — Вдобавок ко всему, на свою голову, угодили в самый эпицентр урагана. Катер затонул, а они оба едва остались живы.

— Мы думали, что все, погибли, но волны выбросили на берег. Сдуру обрадовались, ночь провели на камнях. Думали, как рассветет, пойдем людей искать.

— Они вас нашли раньше.

— Нашли, — вздохнул Максим. — Я так думаю, они перехватил по рации наш сигнал бедствия, а утром выслали отряд проверить, не уцелел ли кто. Мишка решил продемонстрировать свои приемчики, схлестнулся было с ними. Только чего дергаться, когда против лома нет приема, если нет другого лома. Все равно что с голой пяткой на шашку прыгать. Они для острастки сначала над головой постреляли, а как мы носами вниз улеглись, оторвались на всю катушку. Мне еще куда ни шло досталось, а его прикладами долбили…

— Ублюдки!.. — просипел с пола Колесников. — Будь они без стволов, я бы их рядком на берегу сложил. Герои, мать их… вшестером на одного. Ничего, время придет, сочтемся.

— Сочтешься тут… — проворчал Борисов. — Разговор у них короткий, кончат — и следов потом не найдут.

— Я с тобой в этом не согласен, — возразил ему профессор. — Если бы они хотели, убили сразу, не чикались с нами. А они затеяли какую-то непонятную игру, сути который я пока постичь не могу. Может быть вы, Санчес — простите, но к новому вашему имени я пока не привык, — знаете больше? Поделитесь своими соображениями. А заодно объясните, что здесь вообще происходит!

Последнее Морозов высказал по-английски, потому что русского языка кубинец не знал, и разговор россиян воспринимал как обыкновенную тарабарщину, какой для нас кажутся горластые переклики цыган на базаре, в которых, как не силься, не разобрать ни слова.

— Вы им полностью доверяете? — уточнил он у Саныча и, получив утвердительный ответ, был вынужден все выложить начистоту. — Я думаю, что для вас не составит секрета, что в мире есть два государства, где производство наркотиков поставлено на поток.

— Афганистан и Колумбия? — немедленно отозвался Борисов. — Я угадал?

— В яблочко. Только если Афганистан от нас далеко, то колумбийцы по соседству. Крупные фабрики наркокартеля находятся в непроходимых джунглях, что, впрочем, не мешает правительственным войскам отыскивать их, сжигать вместе с плантациями коки. У всякого клана такие минизаводы охраняют наемники, а там, где переплелись доллары и наркотики, без крови не обходится. Наемники дерутся отчаянно, но у них нет армейской выучки, нет боевых вертолетов и всех других средств, чем обладает армия. Картели несут огромные убытки: производство возникает не на ровном месте, и прежде чем оно заработает, в него вкладывают немалые деньги. А теперь поставьте себя на место крестного отца, который не успевает запустить подпольные фабрики на полную мощность, как их уже уничтожают войска или полиция?

— Искать общий язык с чиновниками. Либо подкупать, чтобы трогали не его, а конкурентов, либо отстреливать несговорчивых. Ну и третий вариант, прятать фабрики так, что сыскать было трудно.

— С чиновниками сложновато. Не все идут на подкуп, а другие уже работают на конкурентов. Стрелять тоже риск, тогда власти начнут настоящую войну, и дело кончится пулей или тюремным сроком. А вот насчет третьего… Весной колумбийские власти провели серьезную полицейскую операцию и разгромили одну из баз по производству наркотиков. Подняли шумиху, обнаружив на ней недостроенную подводную лодку.

— Я слышал об этом, — подтвердил его слова Борисов. — В газетах писали, что ее якобы строили российские специалисты, что неизвестно, сколькими еще такими аппаратами располагает мафия.

— Уверяю вас, еще как располагает. У нас была информация, что некий колумбийский синдикат, занимающийся синтетическими наркотиками, обустроился на островной зоне в нейтральных водах. Отследить его было практически невозможно. Как сырье попадало на базу, как оттуда вывозился готовый «товар» — оставалось только догадываться. Наблюдение за островами с космических спутников тоже ничего не дало. Между тем в страну хлынул настоящий наркотический поток.

— Это понятно, — не дослушал его Морозов. — Но причем тут мы? Или вы хотите сказать, что в этой пещере и располагается база?

— Витя, ты сегодня догадлив как никогда! — хмыкнул Борисов.

— Но почему тогда ваши власти со спокойной совестью отпустили нас, в самое, получается, разбойничье логово? Где ваши военные, где полиция?.. Почему мы?

— Провести гласно операцию, да еще вне наших территориальных вод, чревато международным скандалом. И потом, островов здесь десятки… К слову сказать, мы никак не собирались использовать вашу экспедицию, а я так и просто не знал о ней до того дня, как в Комитет не заявился небезызвестный вам Сантьяго де Мартинес и не стал жаловаться на те неприятности, что преследовали вас, едва вы сошли с трапа самолета. Географическое общество, которым он заведует, уже было у нас в разработке.

— Сантьяго имеет какое-то отношения к наркотикам?

— Непосредственно нет, а вот его заместитель связан с мафией. Он и выступал посредником между синдикатом и нашими местными перекупщиками.

— Скользкий тип, — высказал свое отношение Борисов. — Мне он сразу не понравился.

— В таком случае многое встает на свои места, — рассуждал дальше профессор. — Броуди знал о наших притязаниях на остров, как знал и то, что нас ни в коем случае нельзя туда допустить. Отсюда и попытки запугать Иру, а через нее и оказать давление на нас.

— И мне звонил тоже он, мерзавец, — добавил от себя Борисов. — Как я сразу не раскусил его?! Прищепку он, что ли, на нос насадил?..

— А когда вы не вняли предупреждениям, ему ничего не оставалось, как останавливать вас более радикальным способом.

— Бомбой, — просочил сквозь зубы Борисов, соглашаясь с ним и, преисполненный праведного гнева, выдал от души. — Вот же мразь какая!

— Ему, как второму лицу в Обществе, никто не помешал проникнуть на пирс, где ждал зафрахтованный самолет и заложить адскую машинку. Вам опять повезло, в рубашке, можно сказать, родились.

— Как и вы, полковник, — профессор в темноте нашел его руку и пожал ее. — Вы ведь тоже должны были лететь с нами на его борту… Ладно, с этим немного разобрались. Придем к логическому концу. Мы в лапах наркодельцов. И не в качестве заложников, как я это смыслю. Им за нас нечего от властей требовать, ибо все, чего этим бандитам надо, конфиденциальность. А ее-то как раз мы и нарушили. Отпустить нас восвояси на все четыре стороны по меньшей мере неразумно. Не в обиду будет сказано, но что знают двое, знает и свинья. Крафт человек неглупый. Он должен понимать, что нас в скором времени начнут искать. И, скорее всего, не ученый мир, а ваши коллеги, полковник. Обнаружив нас перебитыми или вообще не найдя нас, они весь остров по камешку перетрясут, что Крафту крайне невыгодно. По этой самой причине он не избавился от нас сразу и вынужден был терпеть наше присутствие. Он терпел бы его и дальше, приставив к нам соглядатаев, если бы Глория той ночью не наткнулась на них… Какой же мы выбор оставили ему?

— А нет у него выбора, — озвучил ту мысль, что пока никто не решался высказать вслух Васильев. — Плохи наши дела. Мы по уши в дерьме.

24

Обед, принесенный надзирателем, был более чем скудным. Побросав с порога запаянные в полиэтилен для дольшей сохранности лепешки и пластиковую бутылку с питьевой водой, он замкнул дверь и удалился доигрывать в кости.

— Обслуживание здесь желает лучшего, — проворчал Васильев, разрывая ногтями тонкую пленку. — Отношение скотское.

— А ты потребуй книгу жалоб и предложений, — подал ему шутовской совет Борисов. — Глядишь, засуетятся перед тобой охраннички, «заведующего» пригласят.

— От них, пожалуй, дождешься…

Сухая лепешка была пресной на вкус и отдавала затхлостью, как будто прежде чем скормить ее заложникам, годами хранили в сыром подвале. Отломив от нее кусок, Родригес остальное передал профессору. Полковник не был слишком разборчив в еде, как и многие его соотечественники, десятилетиями жившие в кольце экономической блокады, но плесневелая лепешка и ему не лезла в горло, между тем как силы нужно было восполнять. Заставив себя доесть кусок, он забрал у Васильева воду и долго пил, будто пытался смыть из глотки мерзкий горчащий привкус.

— Экономить надо воду, — Борисов чуть не вырвал у него бутылку. — Больше на сегодня не дадут. Да и сортира у нас нет, а охране плевать, если тебе приспичило. Могут и вообще ни разу не вывести.

— Что они, не люди? — повернулся профессор.

— Нет, Витя, — покачал головой бородач, — людей в этом сброде я не заметил.

Через какое-то время после «обеда», что определить было весьма затруднительно, в замке загремел ключ. Бронированная дверь издала печальный скрип, в проеме боком показался и исчез надзиратель. В камеру, опираясь на стальной косяк, заглянул уже знакомый читателю наемник Мигель.

— Эй, полковник! — отыскав Родригеса, гаркнул он. — Собирайся.

Марко с недоумением посмотрел товарищей и начал подниматься.

— Да пошевеливайся ты!..

— Куда вы забираете его? — вскочил с пола профессор.

— Не твое собачье дело! — огрызнулся Мигель.

Вытолкав заложника вон, он снял из-за пояса наручники, затянул их до отказа на запястьях полковника.

— И не советую дергаться. Наручники английские. Слыхал о таких?

— Слыхал, — ответил Родригес, еще недавно совсем сам подбивавший генерала Хювальда пойти на затраты и закупить для оперативных подразделений эти хитрые буржуазные наручники, имеющие свойство защелкиваться на новые и новые зубцы при попытках освободиться. Сопротивления хватало ненадолго, злодей ползал на коленях, умоляя ослабить их хоть чуть-чуть.

— Тогда пошли, — и он подтолкнул Родригеса на выход из подземной тюрьмы.

Мигель вывел его на круглую площадку, где несколько часов назад заложников встречал Крафт, и откуда вела на верхний этаж винтовая лестница. Миновав ее, они вошли в коридор с низко нависшим потолком, где идти приходилось, согнув голову. Неровные стены и извилистость хода наводили полковника на мысль о природном происхождении пещеры, где веками океанская вода, влага и сквозняк делали свое разрушительное для карста дело, вымывая не просто подземные переходы и галереи, но и целые залы. Нашедшим пещеру наркодельцам она досталась вроде как в подарок, который оставалось только оборудовать под завод.

Коридор рукавом поворачивал влево. За поворотом, возле приоткрытой двери, на табурете караулил молодой парень в униформе и черном берете, держа на коленях автомат Калашникова. Он лениво повернул лицо, и увидев за спиной полковника идущего Мигеля, слетел с табурета. На лице его отразилось смятение; излишне суетясь, он вытянулся во фрунт, не спуская с Мигеля испуганных глаз. Проходя мимо него, полковник покосился в помещение, скрывавшееся за дверью. Там светили синие, точно в операционной, светильники; вокруг длинного стола — дальнего его конца Родригес не увидел, — работали люди в белых халатах и шапочках. И еще, что сразу бросилось ему в глаза — респираторы, которыми были закрыты их лица.

— Спишь?! — накинулся на парнишку Мигель, и тот, виновато захлопав ресницами, кинулся исправлять перед начальством оплошность и закрывать дверь.

Спешность его была уже запоздалой, и полковник увидел то, чего видеть ему не следовало. Впрочем, удивлением это назвать было нельзя, что-то подобное он и предполагал. Только теперь, когда его догадки обрели реальную основу, обрывалась тонкая ниточка, связывающая его с жизнью, ибо ясно и непосвященному, — синдикат не потерпит лишних свидетелей. От этих мыслей ему сделалось тошно, и вовсе не потому, что он боялся за свою жизнь, с которой в любой момент мог распрощаться. Он знал, на что шел и сам выбрал свою работу. А вот люди те, что сидят сейчас в камере и которых он не сумел уберечь, они-то причем?..

Коридор, который все никак не кончался, таил в себе не одно помещение, подобное химической лаборатории. Слух полковника уловил механический шум работающей где-то за стеной машины. Разгадка источника шума не заставила себя ждать. Мигель притормозил его, а из открывшегося хода впереди, которой полковник сразу не заприметил, один за другим вышли четверо или пятеро работяг в синих комбинезонах, неся полиэтиленовые упаковки, набитые банками кофе. Их сопровождал автоматчик. Пропустив грузчиков, Мигель велел Родригесу идти дальше.

Мозг полковника безостановочно работал. «При чем здесь кофе, да еще в таких количествах? Болванам, что работают на базе, по душе больше виски или текиловая водка. А шум конвейера за стеной? А головорез-провожатый?..»

Совершив очередной поворот, коридор закончился тупиком в виде врезанной в скалу мощной двери с кодовым замком. Поставив пленника к стене, дабы тот ненароком не подсмотрел комбинацию цифр, Мигель нажал нужные кнопки… Внутри открывался тамбур метра на три, где светил под стеклянным колпаком фонарь, а в углу перед следующей и также бронированной дверью, висела крохотная видеокамера. Звякнув звонком, наемник отошел так, чтобы попасть в фокус, осклабился и помахал ей ладонью.

Сработал электрический замок и дверь слегка отошла. Мигель пропустил полковника вперед, вводя в комнату. От обилия яркого до рези, белого света стало больно глазам. Сощурившись, Родригес несколько секунд привыкал, и уже тогда, когда туманная поволока перед ним разошлась, увидел Крафта. Этот господин сидел на кожаном диване, облокотившись на тугую подушку, с высоким хрустальным бокалом с темном жидкостью, в которой плавали кубики льда.

— Освободи ему руки, — приказал он наемнику.

Мигель, сохраняя независимое лицо, повиновался ему, хотя было заметно, что покорность давалась ему через силу.

— Пошел… Понадобишься, я тебя вызову, — сделал ему пальчиками Крафт, выпроваживая из кабинета. — Как вам у меня нравится? — спросил он полковника, оставшись наедине.

Родригес понятия не имел, в каких условиях жил обслуживающий персонал этого спрятанного в недрах скал комбината по производству наркотиков, но то, что мистер Крафт устроился очень даже ничего, сомневаться не приходилось. Надо заметить, что логово его ничем не отличалось от фешенебельных апартаментов: отштукатуренные белоснежные стены, подвесной потолок с вращающимся вентилятором, создававшем подобие дуновения ветра и прохлады, гобелены. Сбоку от дивана, на котором восседал с бокалом Крафт, зеленела, росшая в кадушке, карликовая пальма. В углу громко тикали напольные часы в благородном корпусе орехового дерева. В противоположном углу раскинул листья куст с подвядшими головками белых цветов. Без луча солнца, которыми не проникнуть сквозь толщу скал, без доступа свежего воздуха кустарник имел жалкий вид, опавшие цветочные лепестки лежали в кадке с землей и на ковровом покрытии. Рабочий стол находился возле самых дверей, над ним висели телевизионные, отключенные, мониторы. Раскрытый ноутбук, подцепленный к проводам, лежал на его краю. Дополнял обстановку книжный стеллаж, забитый до отказа толстыми томами литературы.

— Присаживайтесь, — Крафт качнул бокалом на кресло напротив себя. — Выпьете чего-нибудь?

Полковник от выпивки отказался, но в кресло сел, оценив все прелести дорогой мебели. Кожаная подушка мягко осела под ним.

— Догадывайтесь, о чем речь пойдет? — спросил Крафт и отставил недопитый бокал на прозрачный, на декоративных бронзовых ножках, столик. Вытащив сигарету из початой пачки «Мальборо», пододвинул пачку к гостю. — Курите?

Родригес вновь ответил отказом, изучая вблизи Крафта. Безвылазная жизнь в подземелье не могла не наложить на него своего отпечатка. Он был сухощав и болезненно бледен, карие глаза воспаленно поблескивали. Зажав сигарету между желтыми от никотина пальцами, он поднес огонек инкрустированной драгоценными камнями зажигалки, глубоко затянулся и выпустил струю в потолок.

— Если вы, полковник, — отведя руку с дымящейся сигаретой, чтобы дым не лез в глаза, продолжал он, — считаете меня за главного злодея, — Крафт при этих словах усмехнулся кончиками губ, — то вы глубоко заблуждаетесь. Я всего лишь управляющий, один из винтиков хорошо отлаженного механизма. Хотя, не без определенного веса, потому что без этого винтика сломается вся машина, какой бы идеальной она не казалась. Я обычный менеджер, коммерсант, делаю свою работу и получаю за нее неплохие деньги.

— А кровь вам по ночам не снится? — едко поинтересовался Родригес.

Крафт кисло искривил лицо.

— Да полно вам, — махнул он сигаретой, — демагогию разводить. Бизнес есть бизнес. И мой не многим отличается от вашего. Ведь смотря с какого ракурса посмотреть, может быть именно я и даю вам работу?

— Мне кажется, мы говорим ни о чем!

— Как знать, как знать, — возразил управляющий, постукивая сигареткой о край пепельницы. — Вы когда-нибудь смотрели, полковник, Крестного отца? Нет? Как же, веяния загнивающего в разврате капитала… А зря, мировая классика, между прочим. Так вот, есть в том фильме одна крылатая фраза, часто применимая в жизни. Скажите, полковник, вам часто делали предложения, от которых вы могли отказаться?

Родригес в упор смотрел в бледное, обтянутое землистой нездоровой кожей лицо Крафта, оставляя его вопрос без ответа.

— Что же вы молчите, полковник? Или вы думаете, как не поступиться с совестью? Пустые умственные упражнения. У вас, в отличие от меня, нет иного выхода, как не согласиться на сотрудничество. На взаимовыгодное для обеих сторон, заметьте.

— То есть, работать на вас?

— А что в этом страшного? Конечно, как честный полицейский вы поспешите немедленно отказаться, рвать на себе рубашку, убеждать в своей исключительной честности. Охотно верю, не утруждайтесь!.. Только перед нем, как дать ответ, все хорошенько взвесьте. А я вам постараюсь помочь сделать правильный выбор.

Раздавив окурок о дно пепельницы, мистер Крафт залпом допил из бокала и слегка поморщился.

— Какие у вас перспективы… Первая, умереть безвестным героем. Труп ваш скорее всего не найдут, я накормлю им акул, благо, что их здесь кишмя кишит. Начальство не узнает о ваших последних днях и о мужестве, с которым вы отказывались от сотрудничества с нами. Представляю безутешную вдову, почетный караул у вашего гроба, в котором будете лежать не вы, а всего лишь капсула с морской водой. Ваше имя выбьют на скрижалях Комитета, поклянутся никогда не забыть… и забудут на следующий день. Вдова через год-два оправится и снова выйдет замуж. Все, что от вас остается потомкам — могильная плита с надписью: «Здесь покоится прах полковника Родригеса, героически павшего в бескомпромиссной борьбе с организованной преступностью». Печальный хепиэнд, и только. Но это одна сторона медали. Не забывайте, что кроме вас у меня есть и другие заложники. И церемониться в случае вашего упрямства я не буду. Для начала я отдам девок своим парням, пусть натешатся, одичали без женской ласки. Не знаю, вынесут шлюхи всех или нет, ночто поделать? Остальных я просто расстреляю. Конечно, вас хватятся, а когда найдут мертвые тела, разразится грандиознейший скандал. Какие после него сложатся отношения у Фиделя с Россией, я уж извините, не знаю.

Родригес сжал кулаки, испытывая жгучее желание наброситься на этого синюшного ублюдка и задавить его собственными руками. Но он подавил в себе этот порыв, прекрасно понимая, что охрана за дверями только и ждет сигнала от Крафта, чтобы начать расправу.

— Даже и не думайте, — спокойным тоном изрек Крафт, следя за его реакцией. — Мои молодцы скрутят вас в бараний рог. И потом, вы же умный человек, полковник. Отбросьте, к черту, свои эмоции! Я же не собираюсь предлагать взамен ничего сверхъестественного! Все, что от вас требуется, сообщать о намечающихся операциях против наших структур. Мы от себя готовы сливать информацию о конкурентах, сдавать мелких, отслуживших свое перекупщиков. Сажайте, сколько душе угодно. И нам хорошо, и у вас показатели вверх полезут. Через годик-полтора займете место старика Хювальда. Ему давно пора на покой. А там и того выше, сделаете карьеру. Сколько вам в месяц Фидель платит? Баксов сто, двести? Разве это деньги для настоящего мужчины?!

— И во сколько вы оцениваете мою сговорчивость? — гоняя по скулам бугры, задал вопрос Родригес, принимая чужие правила игры.

— Раз в пятьдесят дороже! — купившись на уступчивость собеседника, оживился Крафт. — Мы откроем счет в любом банке мира, на который только укажете. Довольно скоро на нем набежит приличная сумма, имея которую, вам нечего будет делать на Кубе. Соединенные Штаты, Европа — выбирайте любую страну на жительство. С деньгами везде не пропадете. Подумайте, наконец, о своих детях, пусть еще не рожденных. Заключив с нами союз, вы будете работать не на меня, нет — на них!.. на их будущее! Решайтесь, полковник!

Лицо Крафта неприятно раскраснелось, не то от возбуждения, не то от выпитого. Сузив зрачки, он ждал от полковника ответа.

— А что будет с моими спутниками?

— О чем вы думаете, господин Родригес? — с горячностью вскричал Крафт. — Какое вам дело до судьбы об этих никчменных людишек? О них ли речь?

— Предлагаете выкупить собственную свободу такой ценой?

— Это уж как вам угодно. Я бизнесмен, я сделал вам деловое предложение. Дело ваше, принять его или нет. Только имейте в виду, я предлагаю только раз и второго шанса у вас не будет.

— Ну что же, — развел руками полковник, — выходит, не судьба. Предложение оказалось для меня неприемлемым.

Сделав свой выбор и получив моральное облегчение, полковник поднялся из кресла, полагая, что вслед за этим Крафт вызовет охрану и его уведут обратно в камеру. Но управляющий не спешил и сидел в прежней позе, снизу вверх глядя на несговорчивого пленника. Он не привык к отказам, но этот полковник с его ослиным упрямством отчего-то, кроме легкого раздражения, вызвал в нем потаенное чувство человеческого уважения.

«Сильный игрок», — подумал в мыслях Крафт, но вслух сказал другое:

— На что вы надеетесь, полковник? На своих легавых? Глупо! Высадись на остров хоть целый десант, им не взять нас. Не верите? Идемте со мной.

Он вывел Родригеса в коридор, по которому слонялся скучающий Мигель.

— Для начала небольшая экскурсия. Я думаю, вам будет небезынтересно посмотреть, как мы здесь устроились.

Первым пунктом их посещений стал производственный цех, охраняемый парнем в черном берете. Предоставив полковнику время осмотреться, Крафт отстранил от стола работника в респираторе, насыпавшего прозрачной лопаткой белый порошок в пакет, лежавший на чаше электронных весов.

— Знаете, что это? — повернулся он к «экскурсанту», забрав с весов пакет.

Родригес зацепил краем мизинца пыльцу, понюхал. Затем, точно желая окончательно удостовериться, лизнул порошок.

— Героин, — он сплюнул на пол.

— Все верно, — согласился Крафт и вернул пакетик работнику. Тот стрельнул настороженными глазами по Родригесу и вернулся к рабочему месту.

— Только это не простой героин… Любой наркотик, — рассказывал он полковнику уже в коридоре, — оказывает влияние на центральную нервную систему человека и на головной мозг. А точнее на те его участки, которые отвечают за поведение человека. Некоторые ученые-медики, которые, не в пример вам, поняли всю выгодность нашего сотрудничества, разработали ряд специальных добавок.

— С помощью которых вы можете зомбировать человека?

— Скорее программировать его поведение, — поправил мистер Крафт. — К примеру сейчас я исполняю заказ Компании для одного африканского государства, где треть населения сидит на игле. Наш товар выгодно покупать, он дешев и доступен. Серьезных конкурентов там нет, но нормально работать мешает Министерство безопасности. Тамошний министр, как и вы, питает иллюзию отвадить народ от наркотиков, не понимая того, что спрос рождает предложение, что мы даем людям то, чего они жаждут. И чего не дадим им мы, более дешево и качественно, завтра дадут другие… Уровень преступности в стране высок, даже в столице среди бела дня на улицах за кошелек оторвут голову. Так вот, наш героин, который вы, полковник, имели неосторожность пробовать за зуб, влияет на ту часть человеческого мозга, что отвечает за агрессивность. Теперь представьте выплеснувшуюся на улицы агрессию в масштабах целой страны. Честнягу-министра, не сумевшего совладать с массовым разгулом преступности, выгонят в отставку…

— А на его месте окажется нужный вам человек.

— Вы снова абсолютно правы, полковник. Пока наши добавки находятся в стадии доработки, но перед ними громадные возможности. Что министры? Мы сможем свергать неудобные нам правительства и назначать нужные, мы в состоянии расшатать обстановку в любой стране и довести ее до войны.

— Но зачем?

— Сразу видать, что вы не деловой человек, — отвечал ему Крафт. — Представьте, что залежи алмазов в той же Нигерии так велики, что страна просто обречена на богатство и процветание. Разработку их ведут не местные аборигены, а иностранные компании, чьи акции на финансовом рынке высоколиквидны. Ухудшение внутренней обстановки, нестабильность, переворот или маленькая, но кровавая война заставят разработчиков бросить все и убраться из страны.

— Акции упадут в цене, вы скупите контрольный пакет.

— Да! — торжественно вещал Крафт. — Мы получаем фактически за бесценок неисчислимые богатства, а отсюда контроль над целой страной!.. Да что говорить, когда в перспективе… — он задохнулся от охватившего волнения и восторга, будто перед ним и впрямь открылись все горизонты с видом в недалекое будущее, когда мир будет лежать в пыли у ног его и Компании. Сладкий золотой туман застил перед ним, возбужденные глаза его пылали сумасшедшим огнем, чего не укрылось от бдительного взгляда полковника.

«Да он же псих! — со всей ясностью открылось Родригесу. — Свихнулся со своими наполеоновскими планами в этой могиле».

— Теперь вы видите, какую непростительную глупость совершаете, отказываясь от сотрудничества?! — сгорая от внутреннего жара, воскликнул Крафт.

— Вижу, — ответил коротко полковник, чего уж больше.

В следующем помещении, куда привел его Крафт, была расфасовочная. Автоматизированная машина, чей шум Родригес слышал по пути к управляющему, гнала по транспортеру жестяные банки, на дне которых лежали запаянные пакетики героина, засыпала кофейным порошком и, уже на выходе процесса, закатывала их крышками. Стена возле входа была заставлена готовыми к транспортировке упаковками, по восемь банок в каждой. Мистер Крафт снял с движущейся резиновой полосы закатанную банку кофе, потряс ей, передал полковнику.

— Ну и как? — спросил он не без самодовольства.

Сработано было на совесть, не придерешься. Родригес держал в руках обычную двухсотграммовую банку известнейшего в мире кофе, какими заполонены полки в продовольственных магазинах и супермаркетах, и ничем не мог отличить от настоящей: ни весом, ни цветом, ни рисунком, — абсолютно ничем. Крафт вынул из кармана плоский ключ и поддел им крышечку. Под ней, как и положено, была натянута сталистая фольга.

— Ни одна таможня не докопается, — хмыкнул он. — Каково?

Родригес не разделял его удовольствия и, пока следовал по коридору в компании управляющего и сопровождавшего их Мигеля, думал, как бежать с острова. Он знал теперь слишком много, чтобы остаться в живых. Скорее всего, Крафт оттого и водил его по своим владениям, что куражился напоследок, уже вынеся ему приговор. А как бы ему хотелось очутиться на свободе, да еще с теми знаниями, что здесь получил. Но пока план побега ему на ум не приходил.

Тем временем его привели в святая святых, в так называемый пункт контроля, а попросту — в заставленную всевозможным техническим оборудованием комнату, откуда обеспечивалась безопасность базы. Перед мониторами, за пультом, следя за показаниями, сидел оператор. Обернувшись на шаги, он хотел было встать перед Крафтом, но тот махнул ему, сиди! — и подвел полковника к экрану радиолокатора, по зеленому круглому полю которого вращалась светящаяся нить.

— Очень эффективная вещь, — прояснял управляющий. — Мы в состоянии отслеживать перемещение любых воздушных целей в радиусе сорока километров. Возможно вам, полковник, радиус действия покажется невелик, но нам — по за глаза. Эта штуковина способна контролировать одновременно несколько объектов, будь то гражданские или военные самолеты. А теперь гляньте вот сюда, — ткнув в видеомонитор, на котором застыла картинка скалы и открывавшееся с нее обзор на безграничные просторы океана, Крафт сделал знак оператору, а тот защелкал тумблерами какого-то прибора.

Родригес не верил самому себе — «скала»… открывалась, оказавшись отлично закамуфлированной крышкой пусковой установки, а из недр настоящего камня поднималась стальная станина с островерхой крылатой ракетой.

— Недешево обошлась, — с гордостью рассказывал Крафт. Правда за опт нам сделали скидку. Узнаете модификацию, полковник? Советского образца, да и произведена не в Китае, а в бывшей союзной республике. На Кубе ведь тоже стоят такие, верно? Хорошее оружие, точность попадания — сто процентов из ста. Пока нам не доводилось ракеты использовать, но ведь в жизни все как в театре: если в первом акте на стене висит ружье, в последнем оно обязательно выстрелит.

Оператор по его команде забегал пальцами по кнопкам, возвращая ракету в исходное положение.

— Как вы теперь понимаете, ни одно воздушное судно без моего позволение не может даже близко приблизиться к острову. Но это еще не все. Я читаю на вашем лице мысли о кораблях береговой охраны. Тоже абсурдная затея. Демонстрировать не буду, но поверьте на слово — вокруг острова установлены минные поля и при малейшей опасности я дам команду их поднять в боевое положение.

— Блеф! — промолвил пораженный оснащенностью базы Родригес. — Вы же должны отдавать себе отчет, что в любом долго не продержитесь. Одну, две, десять атак отобьете, а что дальше?..

— Дальше? — по-звериному оскалил зубы мистер Крафт. — Вы за меня не переживайте. Сперва в дело вступят мои парни. Не смотрите, что они на вид мерзавцы, — каждый отлично владеет оружием, и каждый вперед умрет, чем допустит сюда легавых. Им придется основательно потрудиться, прежде чем добраться до нас.

— Вы больной человек!.. — глядя в глаза Крафту, сказал полковник. — И все равно, говорил он с крепнувшей уверенностью в голосе, как бы вы не окопались, как бы не обставились головорезами, вам не уйти от возмездия.

Крафт неестественно расхохотался, приблизил свои губы к уху Родригеса и тихо, чтобы не услышали за пультом, зашептал:

— Уйду. Но только вы о том уже не узнаете. Ни вы, ни ваши друзья.

— Мигель! — отойдя от полковника, крикнул он. — Волоки сюда русскую! Да побыстрее, я уже устал сегодня ждать.

Исполнительный наемник загромыхал по залу ботинками. Пройдя к японской рации, укрепленной сверху пульта, Крафт переставлял каналы. Цифры, стремительно сменяясь, бежали на табло. Пискнув, рация зафиксировала частоту, на которой работали подразделения береговой охраны Кубы.

— Берите, — протянул он тангетку на извилистом шнуру полковнику. — Ну!..

Родригес взял черную коробочку микрофона и зло уставился на Крафта.

— А теперь вызывай своих. Скажи им, чтобы связались с Броуди и к завтрашнему дню отправили сюда яхту.

— С какой стати?

— Не твое дело! — нервничал управляющий. — Будут задавать лишние вопросы, ври, придумывай что-нибудь, чтобы тебе поверили.

— Да иди ты!.. — выругался полковник, которого игра в кошки-мышки уже достала, и положил тангетку на пульт.

Крафт сузил глаза, и теряя самообладание, закусив нижнюю губу, влепил ему зуботычину. Полковник дернул головой и больно прикусил себе язык.

— Не рыпайся! — выскочил из-за пульта оператор, прикрыв удовлетворенно потирающего кулак управляющего, и выхватил из кобуры пистолет.

Курок был взведен, заметил полковник, и он без труда завладел бы пистолетом — а дальше, как повезет! — не услышь за собой возню и женский вскрик. Он обернулся. В проходе стоял Мигель, держа за волосы перед собой выгибающуюся Ирину.

— Вызывай своих, — повторил Крафт, вручая полковнику тангетку. — И думай, прежде чем говорить. Одно неверное слово, и она умрет.

Мигель воспринял слова шефа буквально, свободной рукой достал из кармана куртки капроновую удавку и с ловкостью профессионала набросил ее на шею жертве.

— Не вынуждай меня делать ей больно, — с угрозой сказал Крафт, срывая с себя остатки маски добропорядочности. — Мигель!..

Коренастый латинец с гнусной ухмылкой патологического убийцы натянул удавку. Ира задергалась, силясь освободиться от мужской хватки, царапая ногтями за горло.

— Прекратите, — испытывая боль за девушку, попросил Крафта полковник, — я сделаю все, что вы скажете.

— Давно бы пора стать сговорчивым.

Рацию сделали погромче, в динамиках зашипело от эфирных помех. Отжав кнопку передачи, Родригес запросил позывной. Ему отозвались почти сразу.

— «Остров», я «Гавана»… Слушаю, слушаю вас!..

Радиосвязь была на удивление чистой и устойчивой, словно остров и материк не разделяли сотни морских миль, а офицер-пограничник, вышедший с ними на связь, находился в непосредственной близости.

— Свяжитесь с представителем географического общества. Передайте, что у нас возникли проблемы, требуется немедленная эвакуация. Пусть срочно отправят за нами «Полярную звезду». Как приняли меня?

— Принял нормально, — ответила Большая земля. — Что-то серьезное?

Полковник глянул на беззвучно плачущую, стоявшую на коленях девушку, на зверскую рожу Мигеля, намотавшего на волосатые кулаки концы удавки. Оператор все еще держал его на мушке, поддерживая уставшую от напряжения руку другой; Крафт переминал свои желтые от никотина пальцы, делая полковнику круглые глаза, давая понять, что его не ждет ничего хорошего, попробуй своевольничать.

— Да, — ответ рыбьей костью застрял в его горле.

— Поясните подробнее.

— Некогда, — мрачный как туча, соврал Родригес. — Генератор сломан, и батарея рации садится. По этой причине не могли раньше связаться. Нужна эвакуация….

Крафт махнул ему ладонью, пора было заканчивать.

— Вас понял! Все передам. «Остров»…

Что хотел спросить еще связист так и осталось неизвестным, потому что на острове рацию с последними словами полковника отключили. В колонках снова сердито зашипело.

— Вот и ладненько, — вымолвил Крафт, отбирая у полковника тангетку. — Вы мне оказали добрую услугу…

— Сочтемся, — исподлобья, двусмысленно ответил Родригес.

Щека управляющего нервно дернулась.

— Они мне больше не нужны, — проговорил он, тяжело осаживаясь на вертящееся кресло за пультом. — В камеру обоих…

* * *

— Чего они от вас хотели? — набросился профессор с расспросами на Родригеса, едва надзиратель за ним закрыл тюремную дверь.

Слепо ощупывая перед собой стену, полковник нашел свободное место на полу и сел на жесткую циновку.

— Не томите, Санчес, — по старой привычке назвал его Васильев, которому также не терпелось узнать, где он пропадал столько времени.

— Есть добрые новости?

— Чего они добиваются?

— Да не молчите же… — сыпалось отовсюду.

Полковник Родригес прежде попросил напиться, а уж после, отдав пустую бутылку кому-то в темноте, сказал не лукавя:

— Склоняли перейти на их сторону.

Известие это вызвало глухую тишину; профессор совершенно чужим голосом спросил его:

— Ну и как?

— Друзья, — старался говорить тише полковник, — если бы затея у них вышла, разве я сюда вернулся? Или вы сомневаетесь во мне?

— Нисколько, — высказался Васильев, впотьмах нашедший его плечо. — Но ты, кажется, о чем-то умалчиваешь? Ведь так?

— Мне от вас скрывать нечего. Крафт сулил огромные деньги, банковский счет, положение и светлое будущее.

— И вы отказались? — спросил из мрака голос, принадлежащий Колесникову.

— Увы, мой друг, — в тон отвечал ему полковник. — Не все в этом мире покупается и продается. Свои совесть и честь я не отдам ни за какие деньги. С ними родился, с ними и умру.

— Возвышенно, — вздохнули из того же угла.

— Нам грозит опасность. Намеренно или нет, мы поставили бизнес Крафта под угрозу, и он вынужден защищаться. Десять минут назад он заставил меня связаться с военными и запросить яхту. Ту самую, что доставила нас сюда. Я не знаю, что он замыслил, но явно, что не в нашу пользу. Крафту нужно избавиться от нас, но таким образом, чтобы наша смерть не вызвала никаких пересудов ни в Москве, ни в Гаване.

— Проклятые гангстеры! — засопел Борисов, подсаживаясь к профессору, Васильеву и Родригесу. — Но если нас хотят убить, неужели будем сидеть сложа руки? Нас тут пятеро здоровых мужиков…

Ему вторил Васильев:

— Терять нам нечего, а иди покорно как баранам на убой, как-то не по нашему.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросил профессор, посмотрев на дверь, за которой взорвались смехом за игральным столом надзиратели.

— Да все очень просто. Мы с Борисовым затеваем драку, кто-нибудь из них входит в камеру разнимать, нападаем, отбираем ключи…

— Перестань, Володя. Все это детский лепет. Думаешь, им есть дело, перебьем мы здесь друг друга или нет? Да такой поворот им даже на руку.

— Верно, — согласился с Санычем кубинец. — Крафт что-то замышляет, и мы знаем об этом. А предупрежден, уже вооружен. Давайте раньше времени не будем делать глупости. Дождемся удобного момента.

— Когда он только наступит? — буркнул Васильев, недовольный, что его план отклонили.

— Думаю, что скоро. Главное, быть начеку

25

Крафту ночью долго не спалось. Он ворочался на постели, силясь хоть на время забыться, проклинал снотворные таблетки, которых принял на ночь наверное целую горсть, и которые никак на него не действовали. Часов около трех, измученный бессонницей, он вылез из постели, достал из бара бутылку шотландского виски, налил полный стакан, чего никогда прежде не делал и, не разбавляя, выпил крупными глотками. Виски обожгли ему гортань, Крафта передернуло. Чувствуя благодатное тепло, пошедшее по телу, он ушел за стол, где закурил, затягиваясь до боли в легких табачным дымом. Спиртное немного ослабило напряжение, но не настолько, чтобы совсем отключиться от дел. Шестнадцать месяцев он безвылазно, как крот, живет в этой слепой норе, с самого первого дня, как было установлено оборудование и заработал подпольный завод. И он гордился собой. Именно он, со своим умом и способностями, быстро поставил на конвейер производство героина; поток не останавливался ни на секунду, рабочие пахали на него в три смены. Был отлажен сбыт и доставка на базу сырья, причем таким способом, что никакому Интерполу в голову не взбредет. Система работала без сбоев, и ежемесячно на его счет в Цюрихском банке ложилась весьма аппетитная сумма. Еще потерпеть год, и он ни в чем не будет нуждаться, хватит и самому до конца жизни и еще детям останется. Так бы оно и было, не вмешайся случай…

Вечером, закрывшись один, он сел за компьютер и связался через интернет с Компанией. В спешно набиваемых строчках он передал свои опасения насчет заложников и коротко сообщил о плане, как их устранить. Ему лаконично дали понять, что это его головные боли, но посоветовали не затягивать с реализацией. Дабы смягчить пилюлю, Крафта тут же известили, что кроме обычного «жалования» на его счет легли солидные премиальные.

«Не забывайте о деле. — Вслед за мигающей черточкой курсора появлялись на мониторе новые предложения. — Через три дня в квадрате X-D вас будет ждать мальтийский сухогруз «Афродита». Доставьте на его борт оговоренную ранее партию товара».

— Сукины дети! — процедил тогда Крафт, и у него даже возникла глупая мысль отбить им на клавишах эту фразу, но сеанс прервался. От него попросту отключились, оставив наедине со своими проблемами…

От спиртного ему захорошело. Бросив незатушенный окурок в пепельнице, он завалился на постель, с блаженством закрывая отяжелевшие веки.

«Ну и черт с вами всеми… — уже в полудреме подумал он, дыша все медленнее и ровнее. — Сам справлюсь… завтра…»

Вскоре управляющий забылся мутным, не приносящим облегчения сном.

* * *

Его поднял отрывистый зуммер телефона. Спросонья продирая слипшиеся глаза, Крафт дотащился до стола и снял трубку.

— Ну чего?! — недовольный, что его разбудили, рявкнул он в трубку.

— Мистер Крафт, — затараторил на проводе наблюдатель. — Радар засек самолет, летящий в нашем направлении.

— Чего? — словно не понял ни слова, пробормотал управляющий, потирая пальцами морщинистый лоб.

— Он летит к нам. Мы проверили, рассчитали траекторию…

— Это точно? — переспросил он, уже понимая, что так оно и есть, и в сердцах швырнул трубку.

Спешно застегивая на рубашке пуговицы, он поморщился от мутящей головной боли. Сказывались выпитые на сон грядущий виски. Чтобы не мучиться целый день, а он знал свой организм, как знал и то, что голова сама собой не пройдет, Крафт наполнил стакан шипучей водой из сифона и запил капсулу с обезболивающим.

Пока он шел в пультовую, не отпускал от себя надежду, что тревога напрасна, что радар ведет совершенно случайно взявшийся самолет, не имеющим к ним ни малейшего отношения. И хотя его остров находился далеко от основных воздушных трасс, туристические или же пограничные борта нет-нет да и пролетали мимо.

Оператор, при виде начальства, метнулся к экрану радарной установки. Крафт все уже видел и без него — отметку на очерченном окружностями поле, миллиметр за миллиметром приближающуюся к точке радиуса.

— Вы идентифицировали его?

— Да, — скороговоркой ответил специалист.

На мониторе, вслед за техническими расчетами, появилась изображение самолета, найденное в электронном каталоге.

— Это гражданский борт, — сообщил он, поворачиваясь лицом к Крафту. — Гидросамолет…

Управляющий, пялясь на экран, заиграл челюстями. Опять накладка! План его, подробно разработанный, еще не начав исполняться, подвергался кардинальному изменению. Какого дьявола они делают?! Полковник же вчера ясно потребовал — яхту!

— Какое до него расстояние? — грубо спросил он у специалиста.

Компьютер, к которому тот прилип, вгоняя полученные данные, немедленно выдал выкладку.

— Тридцать две мили. При средней скорости в триста пятьдесят километров в час, он будет в нашем квадрата через несколько минут.

И он поднял глаза на стоявшего над ним Крафта, готовый выполнить любой его приказ. Но Крафт молчал, раздумывая.

— Через семь минут самолет будет в зоне, доступной нашим ракетам, — подсказал оператор. Пальцы его с короткими ногтями заплясали возле кнопки.

— Нет, — обмозговав ситуацию, сказал управляющий, — мы поступим иначе.

Он снял с пульта тангетку рации и поднес ее к губам:

— Круз, ответь «Скорпиону». Круз — «Скорпиону»!

Ему не отвечали, хотя время к протяжке не располагало.

— Круз — «Скорпиону»! — заводясь, заорал он в тангетку.

— Слушаю, — отозвались ему лениво.

«Скотина!.. — полыхнуло красным в мозгу Крафта. — Занимается там черт знает чем, вместо того, чтобы сидеть на рации…»

— Работаем по запасному варианту. Будьте на готовности, к вам направляется «Гость». Встречайте не «дельфина», а «стрекозу».

— Встретим…

Крафту послышался плохо скрываемый зевок. Он бросил переговорное устройство на пульт, глубоко вдохнул и выдохнул, подавляя в себе зачатки раздражения, которое сейчас ему только вредило. Еще этот олух, компьютерщик, пялится на него преданно, как собака. Скажи только «фас»…

— Держи меня в курсе всего, — напоследок распорядился он, покидая пультовую.

Боже, до чего у него раскалывается голова…

* * *

Одномоторный восьмиместный самолет на водных лыжах, распластав крылья, как большая белая птица, летел над бирюзовой водной гладью на высоте километра. Машину слегка потрясывали встречные потоки воздуха, но эта небольшая болтанка нисколько ни тревожила опытного пилота Сэма Батлера. Напротив, полет казался ему комфортным, наигрывал магнитофон, а сам Батлер, расслабленно сидя в кресле, держал штурвал одной рукой, точно вел по трассе обычную машину. На приборной панели крутился крохотный вентилятор, обдувая загоревшее лицо пилота, с зеркала заднего вида, откуда просматривался пассажирский салон, свешивался на шнурке его талисман — сшитый старшей дочерью из мягких, разноцветных лоскутков фланели утенок Багни, непотопляемый, неунывающий герой диснеевского мультика. Дочка постаралась, и у игрушечного Багни было все, как у мультяшного — и летный шлем, и желтое кашне на шее, и даже громадные глаза, удавшиеся ей больше всего, смотрели на Сэма будто взаправдешные.

Океан, слово безграничная голубая скатерть, простирался перед ним без конца и без края. Отсюда, с километровой выси, он даже выглядел как-то иначе, чем с земли, казался не плоским и ровным, каким его привыкли видеть люди, а округлым, как на глобусе. Сэм любил океан и любил летать, и может быть потому и выбрал работу в небольшой летной конторе на этой крылатой амфибии, хотя умения и квалификации было предостаточно, чтобы уйти в гражданскую авиацию, где и зарплаты и престижа несравненно больше. Но, как считал Батлер, не все измерялось деньгами. Интересно, во сколько оценить радующий глаз вид Атлантики, белые барашки волн, стаи резвящихся дельфинов, за которыми он часто наблюдал с высоты, глоток свежего воздуха, который первозданной девственностью ни за что не сравнится с загазованностью Гаваны?

Так в приятном расположении духа размышлял Сэм, мурлыкая под аккомпанемент магнитофона понравившуюся мелодию.

На горизонте, еще далеко впереди, он увидел крошечный на расстоянии остров, поросший густой зеленью, сверился с курсом и с летной картой и направил самолет к нему. Вскоре он различил скалистые отвесы, о которые разбивались в пену волны, песчаную полоску пляжа, обсаженную пальмами. Он плавно передвинул от себя рычаг высоты, идя на снижение, и убрал обороты двигателя.

Еще несколько минут, и он пролетал над островом, приникнув к боковой форточке и выискивая в буйной зелени следы пребывания человека. С первого захода он так ничего и не обнаружил, завалил машину на крыло и описал над островом круг. И снова, летя вдоль береговой черты, он видел только скалы и залитые водой, обросшие слизью, валуны, накатывающиеся волны, пенящийся прибой и лес.

Справа от него взлетела в воздух с дымным следом и зависла красная ракета. Сэм подумал, что люди внизу достаточно сообразительны, и еще, что не пришлось жечь впустую топливо, летая над островом кругами, и двинул машину к заливу. Он хорошо знал свою машину, чувствовал себя и ее единым организмом, а потому мягко, можно сказать нежно, убрав до минимума скорость, посадил ее на поверхность океана. Рассекая винтом воздух, самолетик несся по заливу к пляжу, на котором Сэм только сейчас увидел несколько палаток и девушку с парнем, с берега машущих ему. С заглохшим двигателем амфибия по инерции достигла песчаника и въехала поплавками на косу.

Батлер выбрался из кресла, согнувшись прошел в салон и распахнул боковую дверь, впуская в салон поток соленого морского ветра. Девушка с парнем шли к нему, но больше никого в лагере пилот не увидел. Откинув железную лесенку, он спустился на берег и направился навстречу парочке.

— Меня зовут Сэм Батлер, — козырнув двумя пальцами под выцветший козырек бейсболки, представился он смуглой островитянке в легком воздушном комбинезоне, оголявшем красивые плечи, и ее не менее смуглому спутнику.

— А меня можешь называть Крузом, — без тени приветливости сказал парень, и в его руке, выдернутой из-за спины, к немалому своему удивлению летчик увидел направленный на него пистолет.

* * *

Подогнув для удобства ноги, Васильев лежал на колючей травяной подстилке с закрытыми глазами. Который шел час, никто из обитателей камеры не знал даже примерно, день и ночь смешались. Последний раз их кормили часов восемь или десять назад, выделив на ужин по спрессованному в кубики брикету вареного гороха, лепешке столетней давности и одной на всех бутылки воды. Васильев, вспомнивший о незалеченной язве, от прогорклой лепешки, в которую напихано непонятно что, отказался, попробовав горох, но и эта еда оказалась мало пригодной для его желудка. В окаменевший брикет пришлось вгрызаться, обламывая зубы, а гороховая пыль, смешавшись со слюной, залепляла ему небо и язык подобно клейкому клейстеру, что и водой не промыть. На голодный желудок разговоры не шли, и в камере стояла тишина. Все чего-то ждали, ведь долго такое положение продолжаться не могло.

Услышав громкие, чужие голоса наполнившие комнату надзирателей, и щелканье замочного механизма, Васильев отполз к стене. Он заслонил глаза рукой в тот момент, когда дверь распахнулась, и блеклый свет фонаря буквально ослепил его.

— Выходите, — сказал вертухай, легонько ударяя по своей ладони резиновой дубинкой.

— Go, go, go!.. — на американский манер заторопил пленников бритый наголо молодчик с закатанными рукавами. — Go out!

На этом его познания в английском иссякли, он влез в камеру, схватил профессора, лежавшего ближе всех к двери, за плечо и выволок на свет. В каморке, швырнув пожилого человека на пол, с размаха врезал ему ботинком в бок, с перекошенной от ярости рожей повернулся к камере и подзывая следующего. Саныч, зажимая ладонью саднящий бок, перебирая ногами, отполз к стене. Васильев бросился к нему, помог подняться на ноги. К той же стене вышел Борисов со спутавшейся бородой, за ним Максим Глотов и Родригес, поддерживая под руки еле ковыляющего Колесникова.

Надзиратель отомкнул соседний каземат. Ирина вышла на свет в испачканном, порванном платье, придерживая на груди жалкие лохмотья. Увидев среди пленников жениха, она громко всхлипнула и кинулась к нему. Тот же садист, что минуту назад избивал профессора, поймал ее за запястье, отобрал у надзирателя дубинку и замахнулся, не видя разницы между мужчиной и женщиной. Но полковник, передав Максиму Колесникова, помешал ему, подставившись под удар. Дубинка обогнула ему плечо, но вторично замахнуться, соразмеряя внушительную комплекцию пленника со своей, молодчик не решился. Васильев обнял рыдающую подругу и закрыл ее своей спиной.

Дальнейшую расправу предотвратил Крафт, собственной персоной посетивший каталажку. Он вошел в сопровождении автоматчика и еще одного человека в армейском обмундировании, несшем серебристый чемоданчик. Крафт был в отличном расположении духа, кивком поздоровался с полковником, на что, впрочем, Родригес не счел нужным ответить тем же.

— Дамы и господа, — обратился к пленникам Крафт, гася в уголках губ зловещую ухмылку. — Ваше дальнейшее пребывание на острове лишено здравого смысла, кроме того, не секрет, что оно наносит вред моему делу. Поэтому я принял решение переправить вас на материк, но с условием, что вы навсегда забудете о том, что увидели здесь. Для большей уверенности я должен перестраховаться и обезопасить себя и своих людей от возможных неприятностей. Мой помощник, доктор Рушель, сделает каждому из вас инъекцию. Не бойтесь, ничего серьезного или опасного вашему здоровью. Препарат сотрет из вашей памяти некоторые нежелательные моменты. Вы немного поспите, и все, случившееся с вами на моем острове, покажется всего лишь сном, пусть и не совсем приятным. Надеюсь, что мы больше не увидимся. Доктор Рушель, эти господа в вашем распоряжении.

Помощник Крафта больше походил на мясника, чем на доктора. У него было крайне невыразительное лицо с мясистым носом, с ложбинкой, пролегшей между переносьем и низким лбом, отвислыми угреватыми щеками и зобом, мешочком лежавшим на воротнике. Сдвинув чемоданчиком исписанные цифрами и столбцами листки и кубики, он откинул крышку и извлек ампулу с прозрачной жидкостью. Не обращая внимания на окружающих, словно в помещение, кроме него, никого не было, он почиркал кремневым кружком по запаянному горлышку, отломил его и, поставив ампулу возле чемоданчика, полез за второй.

Действовал он споро, и вот уже поворачивался со шприцем, пустив из иглы тонкую струйку, вытравливая пузырьки воздуха.

— Кто первый, господа?

Лысый выдернул из неровной шеренги Борисова и подвел к доктору. Бородач упирался, дергал локтями, вырываясь из его цепких рук и не давал поднести ближе шприц. Ударом колена в подвздошье сопротивление было сломлено, задыхающийся ученый упал на колени. Мясник Рушель склонился над ним и ввел острие иглы повыше локтя. Содержимое шприца быстро перекачивалось под кожу ученого.

Обмякшего Борисова отволокли к стене, а к «доктору» подводили Глотова. И он недолго дергался с заломленной назад рукой, пока длилась процедура. Его толкнули к Борисову, где силы покинули парня, и он съехал на пол.

Миша Колесников не сдавался до последнего, успел залепить бритоголовому в оттопыренное ухо, и лишь когда сопровождавший Крафта автоматчик уставил ему в затылок ствол, позволил сделать себе укол. Доктор, опасливо подойдя к разбушевавшемуся пациенту, побыстрее вкатил ему дозу.

Когда очередь дошла до Васильева, он обнял на прощанье невесту. Разозленный безволосый молодчик с покрасневшим, опухающим ухом, отнял его от девушки и швырнул под ноги Рушеля. Владимир с трепетом видел, как втыкают в его плечо иглу, как перекатываются под кожу кубики прозрачного зелья. Он не знал, что за заразу ему вливают, но вместе с тем ощутил горячий ручеек, побежавший по вене.

Его бросило в пот; Лысый тянул его к стене, где лежали вкусившие свою дозу яда, а ноги его не слушались, обмякли, будто набитые ватой. Тело его охватило огнем и судорогами, во рту скапливалась слюна, но он был не в силах ее сглотнуть, и склизкая нить просочилась из уголка рта, свешиваясь до пола. Звуки искаженными достигали его сознания, будто в комнатке кто-то крутил, то излишне раскручивая, то замедляя пальцем, шумную грампластинку; уши наполнились звоном. Предметы теряли свои привычные очертания. Потолок и стены вдруг стронулись с места, начиная кружение, все быстрее, быстрее и быстрее, пока тошнота комом не подкатилась к его горлу. На секунду над ним завис Рушель, он говорил с кем-то, то смысла его слов Васильев уже не постигал. Его взяли его запястье, проверяя пульс. Ненавидя каждой клеткой своего умирающего организма этого бездушного убийцу в белом медицинском халате, Васильев потянулся к его горлу скрюченными агонией пальцами, имея последним желанием сдавить его выступающий камнем кадык и не отпускать ни за что. Но рука, лишенная сил, словно чужая, плетью упала на пол. Тело не повиновалось ему более…

* * *

Он не думал, что умирают так долго и так мучительно. Смерть в его представлении должна прийти разом, срывая жизнь, как яблоко с ветки, с последним вздохом человека забирая в мир иной. Но с ним все происходило иначе, жизнь не хотела отпускать его, являясь к Васильеву кратковременными вспышками сознания. И тогда Васильев, сквозь муть, видел над собой размытые, колышущиеся тени, покачивание, движение, словно его куда-то несли по тоннелю.

В мозгу его шевельнулась мысль, что так переход описывают люди, побывавшие в состоянии клинической смерти: такой же бездонный, нескончаемо длинный коридор, ангелы, ведущие новичка к ослепляющему белому свету, за которым его ждет Тот, кто олицетворяет Добро, Любовь, Вечность…

При следующей проблеске сознания он увидел себя в подземном зале, включенные прожектора, колебания отраженного света на зеркальной воде и очень странный предмет обтекаемой формы, погруженный в воду, на который были переброшены сходни с каменного мола, и где возились какие-то личности. Его перенесли поближе к трапу, откуда он имел возможность увидеть ближе округлый и, кажется, стальной корпус объекта, вырезы чуть выше уровня ватерлинии, невысокую рубку, какие бывают у подводных лодок. Проваливаясь в липкое забвение, он успел запомнить ощущение, что его передают кому-то, просовывают в открытый люк, откуда пробивается электрический свет…

* * *

Освежающее дыхание морского бриза и раскаленное, плавящееся в зените солнце приводили Васильева в чувство; голова разламывалась на части, словно в нее вбили ржавый гвоздь, а в глотке спеклось, как с доброго похмелья. Больно было не то, что двинуться, повести глазами. Повернув немного лицо, он убедился, что лежит на песке рядом с бездвижными, находящимися еще во власти дурмана, товарищами, вблизи накатываются с тихим шепотом волны. Привидевшейся ему мини-субмарины, не было и в помине, как если бы она ему просто приснилась.

Но зато он увидел нечто другое. На удалении от них, на песчаной косе стоял самолет, и возле него, как и давеча в гроте, были какие-то люди. Что они там делали, Васильев со своим до конца не восстановившимся зрением разобрать не мог, как и расслышать то, о чем они говорили. Оставив пустые, лишь обостряющие нытье в черепной коробке, попытки, он расслабленно откинулся на горячий песок…

* * *

— Все должно выглядеть как несчастный случай, — стоя возле винта, Крафт давал последние наставления Андрео Дуарте, единственному среди персонала, кто хоть однажды управлял самолетом.

Судя по послужному списку, парень учился в летной школе на своей родине в Гондурасе, имел неплохие перспективы, пока по глупости не связался с молодежной ульрарадикальной группировкой, провозгласившей революционную борьбу за утопические марксистские идеалы. Далее из собственноручно написанной как курица лапой автобиографии следовало, что группировку после серии жестоких, поражающих цинизмом и бессмысленностью терактов власти объявили вне закона, еще полтора года мнимые революционеры скрывались в джунглях, грабя всех и вся, пока не попали в кольцо войсковой операции. Большинство ее боевиков погибли в перестрелке, и лишь счастливчикам, среди которых оказался и Дуарте, удалось спастись, прорвавшись через окружение.

Революционное прошлое Дуарте не только не смущало Крафта, но было в чем-то ему даже на руку. Парень повязан кровью, обратного пути у него нет и не будет…

— Сделаю как надо, шеф, — самоуверенно отвечал Андрео, поглядывая на вскрытый кожух двигателя, в котором с отверткой копался механик.

Задумка Крафта была проста до гениальности. Самолет, вследствие технической неисправности, должен рухнуть в океан вместе с пассажирами, унося на дно тайну их гибели. А для этого механик перемазанными машинными маслом, скользкими пальцами вытаскивал шплинт, железную скрепку, с топливного патрубка. Когда ему это удалось, гаечным ключом ослабил крепежную гайку и свинтил ее почти до конца, но так, чтобы шланг с мотора слетел в полете.

Он обтер замасленные ладони о штаны комбинезона, вскарабкался в самолет и запустил двигатель. Винт стремительно завращался, поднимая целые тучи песка. Сплевывая захрустевшие на зубах крупицы, Крафт задрал воротник, пряча лицо от песчаной бури и отошел подальше от самолета. Андрео безропотно последовал за ним.

— Твоя задача поднять самолет в воздух и установить автопилот. Для твоего же блага, держись на малой высоте — придется прыгать в воду.

— Но я не умею плавать… — заикнулся было о своих опасениях Дуарте, но управляющий на корню пресек его вопросы:

— Тебе и не придется. В заливе будет ожидать лодка.

Порокотав на холостых оборотах, мотор заглох, отчего враз повисла непривычная тишина. Спрыгнув на песок, механик полез под кожух и остался доволен своей работой. Шланг держался на честном слове, а топливо через неплотную резьбу хлестало рыжими ручьями. Он закрыл кожух на защелку и подошел к стоявшим в стороне Крафту и Андрео.

— Я свое дело сделал, — сказал он управляющему.

— Ты уверен, что промашки не будет? — переспросил, подняв на него глаза, Крафт.

— Минут через двадцать гробанется как миленький. Качество гарантирую.

Еще какое-то время, отослав от себя подчиненных, Крафт раздумывал, прохаживаясь перед самолетом и иногда бросая взгляды на небо, куда тому суждено подняться, чтобы уже никогда не приземлиться, то на бесчувственных заложников, сваленных в кучу, словно кукольные марионетки. Решение, к которому подталкивали его обстоятельства, принято им, и пора было действовать, но что-то внутри не давало ему отдать последнее распоряжение; он тянул время, решаясь переступить невидимую грань, отделяющую его, вполне нормального человека от убийцы. В глубине очерствевшей души он ясно отдавал себе отчет, что гибель самолета и экспедициине панацея, что они лишь откладывают то неизбежное, чему, верно, уже не миновать, но вместе с тем не мог поступить иначе, завися полностью и от острова с его наркотическим производством, и еще больше — от Компании, которая просчетов не прощает.

Погруженный в думы, он сам не заметил, как приблизился к лежавшим на песке заложникам, встал напротив русской девушки, глядя на ее запрокинутое утонченное лицо, вздернутую верхнюю губу, приоткрывшую ровные белые зубы, сквозь которые вырывалось прерывистое жаркое дыхание, на подергивающиеся под тонкой, почти прозрачной синеватой кожей век, закрытые глаза.

«В чем она виновата? — пришла ему в голову мысль, которую он тут же прогнал прочь; и уже другой голос, грубоватый и жесткий, с убежденностью зашептал ему на ухо: — А при чем здесь ты? Не ты, а полковник всему виной, не ты, а он привел их сюда. Он влез нахрапом в чужие дела, он и за все в ответе…»

— Тащите их в самолет, — потирая занывший вдруг висок, сказал негромко Крафт, отворачиваясь от девушки.

За его спиной все пришло в движение; поднимая беспомощных, одурманенных наркотиком людей, их мешками, за руки и за ноги, стаскивали к самолету. Кто-то поднялся на борт, принимал наверх заложников, оттаскивая по узенькому проходу и сваливая в пассажирские кресла.

Самоустранившись от происходящего у самолета, Крафт ушел к воде, и не замечая, как накатывающие прозрачные волны омывают, засасывают в сырой песок подошву его туфель, отвлеченно смотрел на искрящиеся на ней серебряные солнечные блики.

26

Не без дрожи в коленях Андрео Дуарте устраивался на сиденье пилота. Последний раз он поднимался в небо года четыре назад, но тогда он летал не один, с инструктором. Но сейчас кресло инструктора занимал дрыхнувший в отключке кубинский летчик, протяжно сопел, уткнувшись подбородком в грудь. Подозрительно глянув на спящего, который, чудилось, лишь искусно претворялся, с тем, чтобы в полете неожиданно напасть, Андрео для проверки слегка двинул его по челюсти. Пилот не симулировал, он даже не шевельнулся, отчего Дуарте немного повеселел. Пробежав глазами по приборной доске, нашел стартер и, с волнением затаив дыхание, утопил кнопку. Сердце его радостно забилось, когда мотор затарахтел, и стрелки приборов ожили. Тщательно вспоминая все, чему когда-то его учили инструкторы, он двинул вперед рукоять, отчего самолет медленно сполз с отмели и стал разворачиваться хвостом к берегу, поднимая пропеллером рябь на воде.

Вцепившись побелевшей от напряжения кистью в штурвал, он начал разгонять машину. Неуклюже, подпрыгивая, она понеслась по волнам. Шли секунды, и скорость уже позволяла оторваться и взмыть в воздух, но у Андрео ничего не выходило. Он вспотел, размазал выступивший пот по лбу тыльной стороной ладони. Добавив оборотов до предела, когда стрелка тахометра подползла к запретной красной полосе, уши заложило от воя, а его самого вдавило в кресло, Андрео перевел в нужное положение закрылки и потянул рычаг высоты.

Надсадно завывая, амфибия тяжело снялась с воды.

— Вышло! — чуть не закричал от охватившего восторга Дуарте, выравнивая кренившийся самолет.

Как давно он не летал, как давно не чувствовал власти над крылатой машиной, подчиняющейся каждому его движению, и небом! И хотя он уже утратил прежние летные навыки, и пилотировал похуже новичка, счастье полета переполняло его. Плавно повернув штурвал, он заложил вираж и прошелся низко над пальмами, где стояли, откинув головы и наблюдая за его полетом приятели и мистер Крафт, хотел зайти на второй круг почета, но вспомнил слова механика о двадцати оставшихся минутах, и восторг его поугас. Став предельно деловым, он обогнул остров и, держась тридцатиметровой отметки высотомера, направил самолет навстречу солнцу.

* * *

Васильев, более или менее оклемавшийся от действия наркотиков, с кресла в первом ряду, сквозь щелочки приоткрытых глаз следил за летчиком. У него не было ни малейшего сомнения в том, что Крафт затеял какую-то подлянку, чреватую самыми непредсказуемыми последствиями, но вмешиваться в ход событий пока считал преждевременным.

«Самолет прислан за нами, — анализировал он. — Пилота, как и нас, накачали наркотиками, а без него, затей я с этим парнем свару, мне не удержать самолет. Лучше всего подождать, не делать опрометчивых поступков. А там видно будет…»

* * *

Остров находился уже на достаточном удалении, чтобы затягивать полет. Андрео уже представлял как топливный шланг срывается с резьбы, как фонтаны горючки под большим давлением хлещут из-под шайбы. Медлить с прыжком было чревато, но именно прыжка он, обмирая всем сердцем, больше всего боялся. Оттягивая решающий момент, он включил автопилот, набрал необходимые параметры курса и высоты и ввел в память компьютера. Закончив, глянул через стекло вниз, и покрылся испариной.

Он внушал самому себе, что нет никакой опасности, что вода смягчит его падение, а там подоспеет и лодка. Собрав волю в кулак, снялся с кресла и полез в проход. В салоне все было по прежнему, никто из кандидатов на тот свет даже позы не поменял. Сожалея об отсутствии парашюта, с которым прыгать не так страшно, Дуарте открыл дверь, и ворвавшийся ветер ударил его в лицо, затеребил волосы. Держась за перегородку, он глянул в открывшуюся под ногами пропасть; дрожь вновь обуяла его тело. Он ни за что не смел оторваться от стенки и шагнуть в никуда…

Но когда неимоверными усилиями он настроился на прыжок и зажмурил перед ним глаза, чья-то рука буквально за шиворот втянула его назад. Андрео порывисто обернулся.

— Далеко собрался? — справился у него Васильев и оттолкнул к ножкам кресел.

Оперевшись пятерней о пол, Дуарте поднялся на ноги и бросился на противника. Между ними завязалась яростная схватка. Пропустив болючий удар по зубам, Васильев грабастал удиравшего парня за грудки, с маху швырнул в кабину и полез следом за ним. Завалившийся на рычаги Андрео лягался ногой, не подпуская его ближе. Неверное движение локтем, и автопилот, пискнув, отключился, а рукоять, регулирующая высоту, за которую зацепился штаниной Андрео, резко ушла к полику.

Самолет задрал нос и, с воем мотора, взмыл свечкой ввысь. Потеряв равновесие, Васильев покатился по проходу. Воспользовавшись передышкой, Дуарте на карачках пополз к двери, надеясь проскочить раньше, чем опомнится этот сумасшедший русский.

— Куда?! — прорычал Васильев, ловя его за ногу.

Андрео затравленно дернул ляжкой, и, только теперь, вспомнив о висевшем на поясе ноже, схватился за рукоять.

— Убью! — выдохнул он, выставив перед заложником поблескивающий клинок. — Не подходи!..

Васильев смотрел на острие охотничьего ножа и переводил дыхание. Андрео отступал к дверному проему и тоже не рвался в атаку. Ступив на порожек, он оглянулся за борт, сглатывая кадык. Высота казалась такой устрашающей, что он непременно должен был разбиться…

Упав животом на пол, Васильев схватил его за камуфлированные штанины и дернул изо всех сил. Наемник повалился на спину, но ножа не выпустил, как, впрочем, не успел и воспользоваться им. Прижав его кисть с ножом к полу, Владимир уселся на латино-американце, от души ему съездил по морде, потом еще разок, чтобы знал наших. Пустив из носа струйку крови, Дуарте настойчиво пытался скинуть обидчика.

Неуправляемый самолет, набрав высоту, вдруг завалился на крыло, — они оба покатились по проходу. Только фортуна на сей раз улыбнулась Андрео, который, хоть и потерял в пылу борьбы свой нож, но, дотянувшись до горла русского, душил его. Перед ослабленным после наркотика Васильевым расплывались и лопались лиловые круги, он задыхался. Превозмогая смертельную усталость, он уперся ладонью в подбородок скалящего зубы наемника, заламывая ему назад голову. Тот уклонялся, по звериному рычал, продолжая сдавливать адамово яблоко…

Коленом он все же достал Андрео в промежность, да так, что послышался отвратительный хруст, а наемник, ослабив от неожиданности хватку, болезненно взвыл. Оторвав от груди противника, Васильев извернулся и бросил его через себя.

Раздался страшный крик… и все стихло, лишь ветер с прежним остервенением врывался в разгерметизированный салон.

* * *

— Санта Мария!.. — не сдержал изумленного возгласа сидевший на упругом борту резиновой лодки косматый мужчина в налобной повязке и с автоматом Калашникова и перекрестился двумя пальцами.

Прямо на его глазах, с душераздирающим воплем, из пролетающего самолета выпал Андрео и, трепыхаясь в воздухе, с шумным всплеском обрушился в воду, подняв целый фонтан брызг.

Напарник его прибавил газу, направляя лодку к месту падения, над которым кружили потревоженные чайки. Подплыв поближе, они никого на поверхности не увидели, вода еще не успокоилась и продолжала бурлить. Потом из пучины сгорбленной спиной всплыл человек, и так и остался покачиваться на волнах, широко раскидав руки.

— Вытаскиваем его! — засуетился косматый, перегнувшись через борт и ухватывая человека за мокрую куртку.

Торопясь, чтобы не захлебнулся, Андрео перевернули на спину, и его мертвые, распахнутые от предсмертного ужаса глаза слепо уставились в лазурное без единого облачка небо. Косматый осел на борт и, поминая всех святых, торопливо сотворил крест.

* * *

Васильев плечом навалился на дверь и, преодолевая сопротивление ветра, с трудом затворил ее. Бурный поток воздуха, завихрявший по салону, тут же иссяк, что, впрочем, не решало дела по существу — самолет продолжал свое падение. Удерживаясь за кресла, чтобы не загреметь, он пробрался в кабину, занял кресло и растеряно огляделся, не зная, за что хвататься. Это лишь в кино все просто, когда впервые взявший штурвал лихо пилотирует, а потом и сажает лайнер, ни черта в том не соображая, на одних подсказках диспетчеров и Вышки. Так, может быть, сумел бы долететь и Васильев, да вот беда, не было у него в данную минуту советчиков, не считая спросонья ерзавшего в кресле слева летчика.

Штурвал дергался как живой, самолет входил в штопор, стремительно теряя высоту. А до океана были считанные сотни метров, стрелка высотомера с бешенной скоростью крутилась назад, приближаясь к трагическому нулю, за которым последует удар о воду и конец…

Взявшись обеими руками за штурвал, Васильев чувствовал себя не лучше неопытного ездока, пытавшегося совладать с необъезженным, диким жеребцом. Штурвал, как узда, норовил выскочить из потных ладоней, не подчиняясь ему, а сам скакун мотал взмыленной мордой, вставал на дыбы, но никак не воротил в нужную сторону, чтобы снять опаснейший правый крен.

Оставив управление, с которым было не совладать, Васильев перевесился с кресла и затряс за плечо летчика. Тот никак не реагировал на тряску, и даже стукался головой об пластиковую обшивку, но в себя не приходил.

— Да очнись же! — с отчаянием просил Васильев. — Слышишь?..

Летчик промычал что-то нечленораздельное, зашевелился, и, как это обычно делают пьяные, когда их пытают не вовремя разбудить, сделал вялую попытку отмахнуться от него.

— Просыпайся!!! — затормошил его Васильев с удвоенной силой.

Драгоценные, ценою в жизнь, секунды таяли и таяли, уменьшая шансы на спасение. Васильев, моля бога о чуде, залепил летчику пощечину, другую, третью, четвертую. Лишь с пятой плюхи Сэм Батлер разлепил мутные глаза, еще толком не соображая, где находится и что вокруг происходит.

— Friend!.. — воскликнул Васильев обрадовано и полез из своего кресла, уступая место ему. — Мы падаем! Сделай же что-нибудь!..

Способность контролировать ситуацию быстро возвращалась к Батлеру. Не слушая, чего ему говорят, и только видя надвигающуюся с катастрофической быстротой поверхность океана, он отстранил Васильева и, еще не заняв своего места, поворотом штурвала, вывел самолет из крена. Дикий мустанг, галопом скакавший навстречу гибели, попав к маститому наезднику, нехотя смирился с участью, подчиняясь малейшему его движению.

Линия горизонта на приборе постепенно выравнивалась, а стрелка высотомера остановилась на отметке «13».

Оставив пилота в кабине, Васильев выбрался в салон, сел перед креслом, в котором в неудобной позе полулежала Ирина, и стал будить ее. После мягкой встряски, она глянула на его еще через поволоку.

— Володя… — прошептала она, а потом обняла его.

— Все хорошо! — с торопливостью сказал он, чмокнул наскоро в висок и принялся требушить за остальных.

— Летим? — разминая ладонью отекшее лицо, посмотрел в иллюминатор профессор. — Но куда? — недоумевал он.

— Домой, Виктор Александрович! Домой! — не скрывал своей радости Васильев.

— А как же они нас отпустили? — не брал вдомек Родригес, тоже еще мутный от действия наркотика.

— Кто бы нас отпускал? Сопровождающего снарядили, какую-то гадость хотели сделать…

— Где он?

— Кто? — переспросил с сияющими глазами Васильев. — Тот, который с нами летел?.. Понимаешь, он оказался без билета. Пришлось его высадить.

— На лету? — не поверил Борисов, вылезая в проход между креслами.

— Он, правда, не хотел, — сделал смущенное лицо Васильев. — И даже сопротивлялся. Кстати вот, — он нагнулся к ножкам кресла, поднимая валявшийся нож. — Кажется, уходя забыл свою вещицу.

— Дай-ка сюда, — попросил его полковник, протягивая руку, забрал нож, провел ногтем по острым колючим зубчикам с тыльной стороны лезвия.

— Так это же вроде бы твой, Санчес! — удивленно сказал Борисов, признав в находке десантный нож, утерянный, казалось, безвозвратно при пленении у входа в пещеру. — Ты смотри как в жизни бывает… Не зря говорят, не трогай чужого.

Чехла от него у полковника не было, он остался на поясе вывалившегося за борт и ныне уже покойного Андрео Дуарте. Тогда полковник заткнул нож за ремень и, оставив честную компанию, отправился к летчику.

В кабине все шло не так гладко, как думалось. Родригес сразу усек прерывистый гул мотора, который то работал полнокровно, то вдруг сбивался с ритма, чихал и схватывался снова.

— Что такое? — наклонившись к Батлеру, напряженно смотрящему на приборы, спросил он.

— Керосин… У нас не остается горючего…

Стрелка на топливном датчике нервно подрагивала у нулевой отметки, сигнальная красная лампочка предупреждающе мигала.

— На сколько нам его хватит? — спросил полковник, уде догадываясь, в чем скрывался поистине зловещий замысел Крафта.

— Не насколько!.. — в сердцах ответил Сэм. — Пусты оба бака. Куда делась горючка, ума не приложу. Я же перед вылетом заправлялся под завязку!..

— Тогда… так. Как долго ты сможешь удерживать самолет?

Батлер пожал плечами, снова глянул на мигающий прибор.

— Понятия не имею. Пять, ну максимум десять минут.

— Придется садиться! У тебя спасательные жилеты есть?

— Там, — повернувшись к проходу, махнул пилот в направлении хвостового отсека. — Даже надувной плот… На ящике написано…

— Держись! — полковник ободряюще хлопнул его по плечу и ушел в салон.

Контейнер со спасательными плавсредствами он нашел без труда, и, боясь сглазить удачу, вскрыл защелки. В разделенном перегородкой на две секции ящике хранились сдутый и свернутый в несколько слоев плот и аккуратно сложенные стопкой пенопластовые, обшитые оранжевой материей, жилеты.

Но плот был приведен в негодность, чья-то шкодливая рука, повинуясь приказу Крафта, порезала резину. Залатать порез не было ни времени, ни подручных средств. Зато жилеты оказались вполне пригодны; вытащив верхний, полковник внимательно оглядел его со всех сторон и бросил друзьям.

— Одевайте!.. Придется прыгать! — и он кинул второй жилет Глории.

— Но зачем? — с надрывом в голосе выкрикнул Васильев.

— Да затем, что у самолета слито горючее. Он скоро упадет…

— Еще не легче! — пробормотал, опускаясь невольно в кресло, профессор.

— У нас мало времени, — поторапливал Родригес, бросая им все новые и новые спасательные жилеты.

* * *

Стрелка на датчике топливного бака уже не дрожала, а мертво лежала на нуле. Светодиод не мигал, беспрестанно горел. Керосин не поступал в мотор по топливным артериям, и он, задыхаясь, тянул из последних. Когда же и эти последние капли иссякли, в кабине сделалось тихо. Винт сделал несколько быстрых кругов, замедляя движение, и замер окончательно. Самолет планировал с высоты сотни метров.

Но не это обстоятельство коренным образом меняло ситуацию, а новая напасть, свалившаяся на Батлера. Под кожухом вдруг полыхнуло, и жадные, дымные языки огня, выбиваясь на обшивку, потянулись к колпаку кабины. Заверещала противопожарная сигнализация, оповещая о возгорании в моторном отсеке. Самолет клюнул носом и, отказав слушаться, устремился вниз.

— Ну, милая, выручай!.. — молил Батлер машину, точно живое существо, способное его услышать, и тянул штурвал на себя, пытаясь выровнять снижение.

Машину охватила тряска, игрушечный утенок раскачивался на шнурке, пялясь на посеревшего пилота своими глупыми, вечно улыбающимися глазенками.

— Прыгайте! — завопил Сэм, оборачиваясь в салон. — Иначе мы все погибнем!

* * *

— Я так не могу! — трясла головой Ира, на которой Васильев застегивал, подгоняя по размеру, ремешки спасательного жилета. — Я не буду прыгать!.. Я боюсь…

— Не паникуй, — увещевал он ее, хотя у самого поджилки тряслись мелкой дрожью. — Я буду с тобой, рядом…

Ветер нахлестами врывался в салон, отталкивая людей прочь от распахнутой двери.

— Надо, милая… — уговаривал подругу Васильев, но она, упираясь всем телом, не смела ступить к краю.

— Не-ет!.. — она почти визжала, вырываясь из его рук и царапаясь ногтями. — Я не могу!..

Васильев беспомощно оглянулся, встретившись взглядом с Родригесом, и тот ему слегка, с намеком, кивнул. Раздумывать было некогда. Не давая девушке опомниться, ее силой подвели к краю. Ира сопротивлялась так, будто ее тащили на эшафот, и упиралась в проем обеими руками.

— Володя!!! — взвизгнула тонко она, озираясь, и тогда полковник, понимая чувства Васильева, как и то, что промедление смерти подобно, подтолкнул ее.

Толчок его был настолько силен, что Ирина пробкой вылетела из самолета и с криком: «Мамо-оч-ка-а-а!..», от которого мороз пробрал по коже, камнем полетела вниз. Резко выдохнув, Васильев прыгнул следом за ней. Воздушный поток подхватил его, дыхание перехватило. Стараясь сохранить вертикальное положение, он отчаянно замахал руками и закрыл глаза, ожидая встречи с водой.

Он вошел в воду, как того и требовалось, солдатиком, что, без сомненья, смягчило удар. Проваливаясь в голубую, накрывшую его бездну, он с радостью подумал, что жив, и заработал руками, выплывая наверх. Воздуху ему хватило как раз; вынырнув, он отдышался и, увидев впереди себя желтеющий на волнах спасательный жилет Ирины, поплыл к ней.

Ира была жива и тоже не получила никаких травм при падении.

— Васильев!.. Как ты мог?! — отплевываясь, со злостью выкрикнула она, а в глазах ее стояли то ли запоздалые слезы, то ли это были, всего на всего, капли морской воды…

* * *

Предпоследним покинул горящий самолет Родригес. Оставшись на борту один, не совладая более с вышедшей из-под контроля крылатой машиной, Сэм вылез из-за штурвала, подобрал с соседнего кресла оставленный специально для него жилет. Второпях не сразу попадая руками в нужные отверстия, он напялил его и, не застегивая пуговицы, пошел к выходу.

Огнетушитель, сорвавшийся с креплений, прикатился, подпрыгивая от пола, откуда-то сверху, как с горки, и больно, с разлета, долбанул Батлера в коленку. Охнув от боли в коленной чашечке, он схватился за ногу и свалился на пол.

Падавший под тупым углом самолет в те же секунды коснулся океана поплавками, зарылся мордой в воду, и встречная сила опрокинула его. Раздался ужасающий треск лопающейся обшивки, и вода, выдавливая стекла, из всех щелей хлынула в салон.

Перевернутая кверху обломками лыж, амфибия быстро погружалась, вокруг хлопали пузыри выходящего воздуха. Не прошло и минуты, как она целиком ушла под воду, оставляя на поверхности масляные пятна и плавающие обломки фюзеляжа.

27

Кроме Батлера в катастрофе никто не погиб и не пострадал. Но, отдавшиеся во власть океана люди были близки к отчаянию, ибо положение их казалось безнадежным. Что делать дальше, похоже никто не знал, за исключением разве что полковника Родригеса.

— Надо возвращаться на остров, — выдвинул он предложение, от которого все были далеко не в восторге.

— Вы с ума сошли! — не соглашался с ним Глотов, подгребая в воде для равновесия. — Обратно? к этим?.. Да мы едва оттуда живыми вырвались…

— Предложите что-нибудь лучше? — не стал успоряться с ним полковник. — Мы готовы выслушать вас.

— Ну… не знаю… — ничего определенного у студента на уме не было. — Только знаю точно, — договорил он с неожиданной уверенностью, — возвращаться слишком опасно.

— Не опаснее, чем бултыхаться здесь, — парировал полковник. — Не собираюсь никого пугать, но Крафт недавно обмолвился, что здесь водятся акулы…

— Акулы?! — ахнула Ирина с неподдельным испугом в голосе.

— Почему бы и нет для южных широт? — сказал Васильев. — Весьма агрессивные экземплярчики попадаются, вспомнить только мое погружение к катеру.

— Тогда тебе проще, — окунаясь мокрой, как мочалка, бородой в воду, отозвался Борисов. — Дважды с наряд в одну и ту же воронку не залетает.

Над шуткой никто не посмеялся, не то настроение.

— До материка нам не добраться железно, — продолжал убеждать их Родригес. — Нас разделяют сотни миль, это просто нереально.

— А если поискать другие острова? — тихо осведомилась у него Глория.

— О чем вы?! Мы в открытом океане и на долгие мили, кроме нашего острова, вы не найдете другого клочка суши.

— Но бандиты…

— Для них мы погибли. Все! Нас больше не существует, вместе с самолетом. Поэтому нас никто искать не кинется. Правда, на острове кругом утыканы камеры слежения…

— Вы хотите нас снова сдать Крафту? — сказал несуразное Глотов.

Родригес не удостоит его даже взглядом.

— Поймите, что у нас выхода другого нет. Мы укроемся в подводном гроте, я нашел такой… там вполне можно какое-то время пересидеть, а дальше начнем действовать.

Профессор уставился на него:

— Что вы имеете в виду?

— Первым делом добраться до рации и вызвать подмогу.

— Здорово! Наша разбита, а рация Крафта двадцать четыре часа в сутки под охраной боевиков, — злобно воскликнул Глотов. — Собираетесь сыграть в маленькую войну? Вы дурак, или вам и в самом деле неймется?

— Я никого не уговариваю, — не выказывая обиды, сказал полковник. — Пусть каждый сам решает, как поступить. Мой план не самый идеальный, но он дает нам шанс… А впрочем, поступайте, как знаете.

Родригес закончил речь, предоставлял друзьям право выбора. Как ни тяжко, но предложенный им вариант был самым оптимальным, несмотря на опасность и трудности, и другого пути он не видел.

— А чем мы будем питаться в вашем гроте? — обдумав все, спросил его Васильев. — У нас же ни воды, ни запаса пищи. Хотя… что так, что эдак. Хрен редьки не слаще. Я за, — и он приподнял из воды край ладони.

— Что ж… — позже молвил профессор. — Ничего более разумного в голову просто не приходит.

— Вы с ума сошли! — вновь выкрикнул Глотов, которого последние события, как видится, надломили. — Они нас в этот раз не убили, так мы им… чтосами… в лапы?

— Перестаньте ныть, вы же мужчина, — осекла его презрительным тоном Ирина. — Всем жить хочется, не вам одному. Так держите себя в руках, не разводите нюни.

Ответ ее несказанно обрадовал Васильева, который ждал, что она скажет. Он был горд мужественным выбором подруги.

— Тогда вперед, — видя, что большинство на его стороне, сказал полковник и первым, широко разбрасывая жилистые руки, поплыл к острову.

* * *

Вызвав на связь пункт наблюдения, Крафт отжал кнопку переговорного устройства и запросил, что с самолетом. Ему ответили, что семь минут назад его отметка пропала с экрана радара, контакт с бортом утрачен.

— Никаких сигналов с борта не поступало? — уточнил Крафт.

— Нет, все прошло гладко. Только вот Дуарте… — ему явно чего-то не договаривали.

— Что, Дуарте? — с раздражением бросил он в переговорник.

— Он прыгнул неудачно…

— И что дальше?

— Разбился. Насмерть.

— Да ну и черт с ним!.. — воскликнул Крафт, который было уже подумал, что стряслось что-то серьезное. — Наблюдение не прекращать. Под особый контроль взять всю береговую зону. Вы меня поняли?

— Да, шеф…

— Шеф… — проворчал с недовольством Крафт и отключил переговорник.

Он открыл встроенный в стену бар и, гремя бутылкой и бокалом, достал коньяк. Щедрой рукой налил в бокал до высоких краев, как заправский питейщик выдохнул и залпом выпил. За помин души.

* * *

День подходил к концу; перегретое, раскрасневшееся, точно медный пятак, солнце, позолотив блекнущими лучами океан, клонилось к закату. До наступления сумерек было еще далеко, как далеко и до острова, к которому, как казалось умаявшимся пловцам, они ни на йоту не приближались. Беда пришла оттуда, откуда ее не ждали, хотя, сказать по правде, Родригес предполагал, что такое может случиться.

Черный плавник показался сначала далеко в стороне, но, заметивший его полковник ничуть сомневался, что разбойница приплыла по их душу.

— Акула! — вскричала Ирина, указывая на нее пальцем.

Пловцы закрутили головами. Плавник разрезал воду пока на приличном удалении, но круги, что описывала акула вокруг них, сужались; и недалек был момент, когда она бросится на свою жертву. Ужас обуял людей, придавая им второе дыхание. Отчаянно гребя руками и ногами, они плыли от нее, наивно думая уйти от преследования. Но не таковы акулы, чтобы отступиться от легкой добычи.

— Стойте! — откашливаясь от горькосоленой воды крикнул Родригес, понимая, что гонка только ослабит их. — Давайте все в кучу.

С этими словами он вынул из-за ремня нож, думая им защитить друзей от кровожадной хищницы. Глория, Ира и Васильев отдувались возле него, к ним подплывал профессор, за которым плыл Борисов. Отставали двое — студент Глотов и его товарищ, которому плыть в полную силу мешали сломанные ребра.

Непонятно, на что Родригес рассчитывал, пытаясь акуле противостоять; даже закаленная, прочная сталь армейского ножа не могла причинить ей ощутимого вреда. Разве что это был шаг отчаяния…

Акулий плавник больно задел Колесникова, поцарапав на спине кожу, и исчез в глубине… Отбрыкиваясь ногами, словно так мог отпугнуть ее, он закрутился на месте, выискивая в воде ее быстрые очертания.

— Плыви сюда!.. — звал его Родригес, но Михаилу уже было не до него.

Тупой удар снизу, будто бревном, наполовину выбросил его из воды. Истошно закричав, Колесников с плеском обрушился, исчез с головой в пучине.

— Мишка!.. — завопил во все горло, выкатив глаза, Глотов, но вернуться к погибающему приятелю не посмел.

Вода бурно забурлила, образуя воронку. Над поверхностью взметнулся раздвоенный мощный хвост, яростно шлепнул по воде, обдавая обмершего от ужаса студента брызгами, и снова пропал.

— А-а-а-а!.. — вырвавшись из воды, нечеловеческим голосом орал Колесников, высоко вскинув руки, будто хотел ухватиться за что-то спасительное, и вопль его захлебнулся, когда его вновь утянуло на глубину.

Полковник, подплыв к остолбеневшему Глотову, сцапал его за плечо. Студент машинально поддался, в глазах его плескался животный страх.

— Плыви к остальным!.. Ну!.. — по-военному рявкнул полковник, выводя его из транса, и изготовив нож, приготовился отразить нападение акулы, в которое она непременно перейдет, расправившись с первой жертвой.

Крутые буруны выплескивались на поверхность, расходясь кругами в том самом месте, где исчез Колесников, и вода вдруг окрасилась красным, будто в нее обильно плеснули краски.

— Мамаа!.. — закрывая лицо ладошами, истерично кричала Ирина.

Глаза людей были устремлены на окрасившуюся кровью, взволнованную воду, на лопавшиеся пузыри, бывшие, видимо, последним выдохом умирающего жуткой смертью Колесникова. Картина шокировала всех, парализуя волю…

Акула вынырнула, зажав длинными, как ножи, зубами изуродованное мертвое тело, всплеснула хвостом и скрылась под водой.

— Она вернется? — трясущимися губами спросила Васильева Ира, спрятавшись за ним.

— Не знаю… Надеюсь, что нет…

Но надеждам их не суждено было сбыться, и не успела успокоиться взбаламученная схваткой вода с расползавшимся кровавым пятном, как загнутый глянцевый плавник вынырнул сбоку, отрезая пловцам отступление. Спасения не было…

* * *

Но небеса, видимо, сжалились над и так много чего перенесшими людьми, ниспослав избавление от вкусившей человечины хищницы. Родригес, хлопавший руками по воде, чтобы отвлечь на себя ее внимание, встретив взглядом новый, вырвавшийся из воды плавник, а рядом с ним другой, с горечью подумал, что на запах крови собрались окрестные зубастые твари, и теперь им точно не сдобровать. Но акула, летевшая на него, вдруг изменила траекторию, вильнула хвостом, отплывая в сторону, а возле полковника высунулась мокрая, таращащая карий глаз, вытянутая дельфинья морда и призывно застрекотала. Четверо других умных животных бесстрашно поплыли к акуле, отгоняя ее от людей.

Быть может, окажись дельфин один, она попросту не обратила на него внимания, но нескольких игнорировать не могла. Обнажив зубыножи, она еще огрызнулась, когда крупный самец с налета ударил ее под грудной плавник, но связываться не стала и убралась восвояси.

— Где она? — оглядываясь вокруг, все еще не верила в чудо Ирина. — Куда она подевалась?

Испытавшим глубокое потрясение людям казалось, что акула и впрямь где-то крутится рядом, что она лишь затаилась, выжидая, пока уплывут дельфины. До берега еще мили четыре, и она всегда успеет вернуться, чтобы продолжить не вовремя прерванную незваными гостями пирушку.

— Все!.. Нет ее… — пробормотал Борисов. — Все..

Прогнав акулу, дельфины не уплывали, барражируя вокруг пловцов как добрые охранники. Люди не сразу поняли, чего они хотели. Лишь когда один из дельфинов вынырнул рядом с Глорией, подставляя ей жесткий плавник, и, раскрыв узкую, усыпанную зубами пасть, посыпал стрекочущими звуками, она еще нерешительно взялась за него.

— Умницы! — воскликнул профессор. — Ребята, мы спасены!..

Плыть на дельфиньей спине, не тратя собственных сил, было одно удовольствие, разве что приходилось крепко держаться за плавник, чтобы встречная, бьющая в обвязанную спасательным жилетом грудь, волна не сорвала с животного. Поначалу людей брали сомнения, туда ли доставят их дельфины, но курс, взятый на остров, отбросил эти ненужные сомнения. Они быстро приближались к нему, точно шли на быстроходных водных мотоциклах, за считанные минуты преодолевая расстояние, на которое самим потребовались бы часы.

Родригес, лежа на дельфине и держась за него обеими руками, прикидывал, где удобнее отпустить животных. А они, в силу своей природной сообразительности, следовали не к скалам, а к песчаному, обросшему пальмами, пляжу, что не совсем входило в планы полковника.

Когда до берега было рукой подать, он соскользнул с дельфина и замахал друзьям:

— Ребята, приехали…

С дельфинами было жалко расставаться.

Ирина гладила своего спасителя по морде, а он, разомлев от ласки и пустив фонтанчик воды и, вдруг, как домашняя кошка, завалился на плавник, окатив из-под себя волной, и подставляя девушке грудь с белым пятном.

— Ах ты мой хороший, — приговаривала она, играясь с ним.

Поняв, что люди больше не нуждаются в их помощи, дельфины вскоре уплыли, исчезнув в блестящей, подрагивающей на волнах дорожке солнечного заката. И лишь если напрячь зрение, в том далеком, золотом, переливающемся искорками розливе виднелись они, синхронно и грациозно выныривающие из теплой воды, купаясь в лучах заката, и вновь уходившие в нее…

* * *

Бороться с прибоем было много сложнее, нежели просто плыть. К ночи поднималось волнение, и крутые волны, раскачивая пловцов, так и бросали их на выступающие из-под воды осклизлые валуны. Отвесная стена с крохотными террасами, где покачивались на ветру чахлые кусты, поднималась перед ними, закрывая смеркающееся небо.

— Где же ваш грот, полковник? — отклоняясь от обросшего слизью камня, на который его толкал прибой, волновался Глотов. — Скоро совсем стемнеет… Чего мы найдем в темноте?..

Родригес не отвечал ему, плывя вдоль нависшей стены. Он достаточно запомнил место, где был подводный грот, и уже сориентировался, но вступать в полемику с ноющим все время студентом не собирался, тем более, что по его расчетам, грот должен быть где-то поблизости. Вон обломок скалы, напоминающий горбатую спину верблюда, от него взять метров пять левее…

— Кажется, здесь, — он стащил с себя мешающий жилет и отдал его к Васильеву. — Покарауль, чтобы не унесло.

— Ты уверен, что это здесь? — посмотрел на него профессор.

— Сейчас проверим, — просто ответил полковник, сделал глубокий вдох и набирая полные легкие воздуха.

Он почти ничего не видел перед собой из-за подводной темноты, но, ощупывая мягкую от слизи, покрытую ракушками стену, погружался все глубже. Отыскать практически вслепую лаз с первой попытки ему не удалось. Вынырнув наверх, он глотнул воздуха, наполняя истощенные легкие, и снова погрузился, забирая еще левее. Налетев на камень, он разбил себе голень, но не придал этому значения, не прекращая поиски. В следующий раз он опустился до самого дна, и нашаривая стену растопыренными пальцами, порезая пальцы об острые створки мидий, двинулся по ней…

— Ну и как успехи? — с неуместным сарказмом спросил Глотов, едва полковник, задыхаясь от нехватки воздуха, с шумным всплеском вылетел на поверхность.

— Най… найду… — просипел Родригес, силясь отдышаться.

— Мужчины, а вы чего смотрите?! — возмутилась бездействием остальных Ирина. — Помогите же ему…

Васильев, откликнувшись на зов, сдирал с плеч лямки жилета, недоумевая, почему сам об этом раньше не подумал. Передав теперь уже два жилета подруге, он изогнулся, показав белую в сумерках спину и прилипшие к телу джинсы, и последовал за полковником.

* * *

Изрядно перебравший Крафт сидел за столом, подперев рукой отяжелевшую седую голову. Перед ним стояла опорожненная пузатая коньячная бутылка, недопитый бокал с висевшим на тонком краю, разрезанным до серединки, кружком лимона. В комнате было накурено, в забитой до верху пеплом и окурками пепельнице дымилась позабытая сигарета.

Настроение с самого утра было отвратительным, и он впервые напился до свинячьего визга, до потери памяти и, оглушенный лошадиной дозой алкоголя, сидел, тупо уставившись в точку…

Тренькнул звонок на двери. Неверным, пьяным движением Крафт дотянулся до кнопки, включающей монитор, и на вспыхнувшем экране, в раздваивающейся фигуре, узнал в тамбуре Мигеля.

— А тебя какого дьявола принесло? — проворчал он и не думая открывать, но боевик трезвонил и трезвонил до тех пор, пока Крафт, поминая всю его родню нехорошими словами, не впустил его к себе.

— Н-ну?.. — растягивая липкие губы, уставился он на вошедшего мутным взглядом. — Чего тебе надо?..

— Мистер Крафт, — с порога, не получив разрешение подойти ближе, заговорил Мигель. — Тут такое дело…

— Какоее?..

— Они живы!

До Крафта не сразу дошло, что он имел в виду.

— Кто?! — спросил он, поднимаясь с кресла, но сразу осел обратно, ибо в глазах завертелось, а ноги потеряли былую устойчивость.

— Заложники! — с самым серьезным видом, заложив руки за спину, отвечал Мигель, отметая любые наметки на шутку. — Не знаю как, но им удалось выжить!

— С чего ты взял? Откуда такие сведения?

— Вы же сами велели не снимать наблюдение. Они точно живы, шеф, я видел их собственными глазами!

— Значит, они перехитрили нас, — еле ворочал языком Крафт. — И они убили твоего друга… Верно?

— Они за это поплатятся! — гневно сверкая зрачками, поклялся Мигель.

— Да будет так!..

Крафт пододвинул к себе ноутбук, щелкнул включателем. На жидкокристаллическом экране возник столбец с перечнем программ, из которых он выбрал нужную. Столбец сменила маломасштабная, подробная карта острова, разбивавшая его на сектора и квадраты.

— Где вы их засекли?

Мигель присмотрелся к экрану, потом с уверенностью ткнул заскорузлым пальцем в береговую черту:

— Вот здесь!

— Ты в этом уверен?! — уставил на него маслянистые глаза Крафт, поневоле трезвея от таких известий.

— Абсолютно.

— Неужели они что-то запомнили? — пробормотал управляющий и сгреб в кулак бокал. — Как думаешь, могли?

— Сомневаюсь, — Мигель нерешительно пожал плечами. — Мы же их накачали наркотиками.

— Ага! — мотнул головой Крафт. — Что не помешало им, в свою очередь, угробить твоего дружка и вернуться на остров.

Он припал жадными губами к захватанному пальцами краю бокала и крупным глотком допил коньяк. Мигель терпеливо ждал, что скажет хозяин.

— Бери людей, — выдохнув перегаром и кривясь, продолжал мистер Крафт, — и чтобы к утру эти ублюдки были у меня. Живыми или мертвыми! Ты меня понял?

— Я думаю, лучше мертвыми, — кивнул ему Мигель и вышел из комнаты.

* * *

Не ведая о новой опасности, беглецы продолжали поиски грота. На небе уже высыпали первые звезды и луна, сквозь кисейную дымку, взошла над водой, а мужчины все ныряли и ныряли, не теряя надежду. От долгого пребывания в воде людей знобило, подувший из открытого океана ветер, только усиливал ощущение прохлады. Вдобавок, после случившегося днем, в черной воде мерещились акулы, осьминоги и прочая несуразица, и темнота до такой степени гнела на нервы, что когда случайная медуза задела ногу Глории, она в испуге вскричала и, разбивая воду ногами, подплыла к Ирине, будто у нее ища поддержки. Обнявшись, две девушки чувствовали себя ненамного спокойнее.

Родригес не терял присутствия духа и, выныривая только за тем, чтобы набрать в грудь воздуха, вновь уходил под воду. Уже и ему начинало казаться, что в некстати нагрянувших сумерках он мог пропустить лаз, и что поиски сместились в сторону. Разрываясь между желанием вернуться назад и внутренним убеждением, что искать нужно дальше, он в очередной раз опустился почти ко самому дну, и рука его, вслепую шарящая по скале, провалилась в пустоту. Желая удостовериться, что это то, что он ищет, а не какая-нибудь вымоина, он ощупал высокую стену и даже вплыл внутрь, опасаясь наткнуться на препятствие. Но, чем дальше он заплывал, тем холоднее становилась вода, а стены все не сужались.

— Нашел! — приглушенно воскликнул Родригес срывающимся от радости голосом, выныривая в стороне от друзей. — Все сюда.

— Снимайте жилеты, — инструктировал он, подготавливая их к погружению. — Но здесь не бросайте. Течением их может отнести к берегу, а там их найдут ребята Крафта. Незачем пока афишировать свое появление.

— Я не умею нырять, — жаловалась Ира, которой и представить было жутко очутиться вдруг на глубине и без воздуха. — Володя, я боюсь!..

— А чего, Ирина Васильевна? — спрашивал ее профессор, освобождаясь от жилета и, едва стащив его с себя, ушел с головой под воду. Болтая голыми пятками, он всплыл на поверхность, отфыркиваясь и тряся слипшимися сосульками волос, вызывая вокруг безобидные смешки. — И ничего смешного!.. Только я считаю, что после всего, что стряслось с нами сегодня, жить будем минимум до ста лет.

— Надеюсь, что небесный управитель вас услышит, — сказал Родригес и переключился на другую тему. — А теперь главное. Подстраховывайте друг друга и ничего не бойтесь. У вас все получится.

Он забрал у Васильева свою жилетку, смял ее в кулаке и первым опустился ко дну. Оставаясь у лаза, поймал за руку плывшую с зажмуренными глазами Ирину, которую сбоку стерег Васильев, протолкнул в него.

Васильев мотнул ему головой, — мол, сами справимся, — и жестом показал наверх, где ждали своей очереди остальные. Он плыл за подругой, держась на небольшом удалении, надеясь, что проход не будет протяженным, и им с лихвой хватит кислорода. Боковая стена, которую он касался пальцами, вскоре обрывалась, образуя просторный бассейн.

Васильев ухватил за мельтешащую перед носом лодыжку Ирины и слегка ее сжал, давая понять, что надо всплывать.

В гроте было так мелко, что они доставали до дна. Они стояли в абсолютной, глухой черноте, ничего не видя в ней и не зная, куда повернуться и куда идти.

— Боже… — прошептала Ирина, трясясь от озноба. — Да здесь как в могиле.

Позади всплеснула вода, так неожиданно, что они оба вздрогнули. Кто-то, невидимый им, выбирался на твердое место, тяжело и с хрипотцой дыша.

— Профессор, это вы? — негромко окликнул Васильев, оборачиваясь на звуки, но ничего не видя в чернильных потемках.

Ответили ему не сразу, прежде подавив рвущиеся из груди хрипы и немного уняв дыхание.

— А кто же еще?.. Вы где?

— Мы здесь, — подала голос Ира, и профессор, ориентируясь на него, шумно разгребая воду, подошел к ним.

— Как вы?..

— Довольно-таки ничего, если учесть мой возраст. Хотя для таких приключений я уже, кажется, староват.

Прошло не больше минуты, и в бассейне появился Борисов, за ним Глория и страховавший ее Родригес. Студент вылез последним и, не имея сил больше идти, упал на четвереньки, давясь кашлем.

— Все здесь? — под высокими сводами пещеры голос Родригеса звучал непривычно гулко.

— Да вроде бы… — ответил ему Васильев. — А теперь нам куда?

— Давайте за мной…

И полковник, ощупывая перед собой кромешно черное пространство, пошел туда, где — на его памяти — начиналась отмель. Он верно выбрал направление, уровень воды делался все ниже, опускаясь до колен, потом до щиколоток, а потом скрывая лишь ступни. Выйдя на сухое место, он опустился на холодный песок, приглашая к себе товарищей.

— Ну вот мы и дома.

28

Во влажной прохладе грота промокшая одежда не высыхала и неприятно холодила тело. Уставшим людям хотелось хоть чуточку согреться, но согреться было нечем. К тому же всех без исключения мучил вопрос, что делать дальше, не сидеть же в этой темнице, выжидая невесть чего?

— У вас же был какой-то план, полковник? — поджав к груди озябшие ноги и стуча зубами, спрашивал Глотов. — Вы заикались что-то насчет рации…

Родригес приподнялся с песка на локтях, поворачивая лицо на голос:

— Кое-какие наметки есть, но одному мне не справиться, — произнес он.

— А нас вы в расчет не берете? — спросил его Васильев. — Странно, однако, с вашей стороны.

— Понимаете, Володя, я человек военный, и то, что предстоит сделать, есть моя непосредственная работы. Вы гражданские лица, кроме того иностранцы, и я не имею морального права рисковать вашими жизнями.

Но тут пришел черед возмутиться профессору, которого не устраивала такая постановка вопроса:

— Ну, знаете ли!.. Ишь Аникавоин выискался!.. Выходит, вы сами по себе, а мы сами по себе?.. Нормально придумал, верно, ребята?.. Но вы забываете, что мы — одна команда, тем более в теперешнем незавидном положении. Сообща мы хоть как-то можем противостоять Крафту, а в одиночку он нас как щенят передавит. Если у вас есть задумка, говорите вслух. Знаете русскую поговорку: одна голова хорошо, а две лучше.

Родригес был до глубины души растроган и благодарен профессору за поддержку, ибо план его был слишком сложен, чтобы провернуть его самому, и в тоже самое время слишком опасен, чтобы подключать к нему гражданских.

— Ты помнишь камеру, в которой нас держали, — не верно расценив его молчание, подключился Васильев. — И я тогда говорил, что нас пятеро взрослых мужиков, и не дело нам сидеть сложа руки. Так вот, что бы ты не задумал, я верю в тебя, и я с тобой заодно!

— Спасибо, Володя, — вздохнул полковник, нашел в темноте его руку с пожал ее.

— Я, конечно, не так молод, как вы, — не оставаясь в стороне, заговорил Борисов, — но у меня к бандитам свои претензии. А это как карточный долг, надо вовремя платить со счетам. Санчес… прости… Родригес, — он быстро поправился, — можешь полностью располагать мною.

— Ладно, друзья, — поставил в сомнениях точку полковник. — Я не стану вас отговаривать, но знайте, и пусть из мужчин каждый сам за себя решит — будет очень жарко…

— Для нас это становится хобби! — рассмеялся Васильев. — Что же, хоть немного согреемся, а то у меня зуб на зуб не попадает.

— Женщин придется оставить здесь вместе с Виктором Санычем…

— Почему это?! — возмущению профессора не было предела.

— Не потому, что вы будете нам обузой, — поспешил полковник его успокоить. — Вовсе нет. Но кому еще мы доверим их охранять, как не вам…

— Не оправдывайтесь… Что я, ничего не понимаю, что ли? — ворчал недовольно Морозов. — Старый стал…

— С теми, кто пойдет со мной, мы сделаем вылазку на остров. Захватим пленного, вызнаем у него, где запасные выходы из пещеры, где проходит сигнализация, как лучше и без лишнего шума проникнуть в радиоблок.

— Как все у вас просто. Но вы не считаете, полковник, что глупо идти туда с пустыми руками? — спросил Глотов. — Нас перещелкают как курей, в два счета. Или вы надумали взять базу с одним ножом?

— Отнюдь. Возьмем пленного, обзаведемся оружием. А что касается ножа, то в опытных руках он может быть полезнее автомата.

— Хватит вам спорить, мальчики! — влезла Ира в начинающийся раздрай. — Все равно иного не придумаешь. Чему быть, того не миновать.

— Студент, а ты в армии служил? — съехидничал Борисов. — Или закосил, как нынче модно?

Максим насупился, но счел ниже себя достоинством ответить на подначку. Отвернувшись от всех, он лег грудью на песок и закрыл глаза, переносясь мыслями из этого проклятого острова в родную Москву, где жили его мать и отец, где был любимый университет и престижная, денежная подработка, где все было не так, как здесь. Как хотелось ему очутиться сейчас дома, открыть глаза, и увидеть белый, чисто выбеленный потолок, герань на окне, за которым шумит Арбат. Как проклинал он себя за сговорчивость, за то, что согласился на предложение Катунского, за то, что по собственной глупости попал в передрягу, и уже нет Мишки Колесникова, и еще неизвестно, что будет с ним самим. Ему сделалось до того жалко самого себя, что под ресницами пронзительно защипало, и на переносицу скатилась скупая слеза.

Беспроглядная темнота давила на беглецов, они чувствовали ее тяжелый гнет, каждый по своему.

«Как в гробу лежишь», — думал Борисов, которому зверски хотелось закурить. Уже несколько дней его изводила дурная привычка, он даже во сне видел себя с дымящейся трубкой в зубах, блаженно пускающего дымные кольца. Но трубку у него отобрали еще в первый день, табака в карманах ни крошки, да и зачем?

В кармане шорт что-то мешалось, кололось. Он сунул в него ладонь, наткнулся пальцами на плотный уголок полиэтилена.

«Вот это да!..» — поразился он находке, правда, теперь бесполезной, только теперь вспомнив и вытаскивая запрессованные для герметичности в полиэтилен охотничьи спички и так называемый чиркаш. От нечего заняться, он зубами надорвал обертку, достал толстую спичку с серной головкой, и чиркалку. Поджечь было нечего, но глаза жаждали света, и он не отказал себя в удовольствии, запалив ее.

На освещенном крохотным, мигающим пламенем песке завозились, поднимая головы и поворачиваясь к неверному свету, его товарищи, глядя на прогорающую спичку, как на кусочек солнца.

— Пенопласт! — вскричал Васильев наверное с тем же энтузиазмом, что и Архимед, залезая в переполненную ванну — «Эврика!».

Родригес его понял с полуслова и, схватив валявшийся у ног спасательный жилет, ножом раскроил одну «секцию», вытаскивая из нее продолговатый светлеющий брусок. Спичка еще не успела погаснуть, когда под изгибающийся кончик пламени поднесли край бруска. Облизнув его, огонек посинел, но с трудом переполз на пенопласт; его закрыли ладонями, не давая потухнуть от чьего-либо неосторожного движения, и с затаенным дыханием ждали, загорится он или нет.

Слабенькое пламя с каждой новой секундой разгоралось, набирало силу, освещая отмель не хуже стеариновой свечи.

— Собирайте их в кучу! — засуетился, забирая у него ножик, Борисов.

С горящим взглядом Кисы Воробьянинова, охотившегося за драгоценностями покойной тещи, он лихорадочно вспарывал спасательные жилеты, пуская их «начинку» на топливо. Тогда же вскрылась нехватка одного комплекта.

— Где же еще один? — оглядывая песок, недоумевал он. — Ничего не пойму…

— Не трудитесь искать, — помедлив, сознался Глотов. — Я свой потерял.

— Как? — уставил на него глаза, в которых отражались отблески горящего пенопласта, Родригес.

— Ну что я, виноват, что ли? — развел тот руками. — Когда нырял сюда, нечаянно выпустил.

— Эх ты, студент… — просочил сквозь зубы Борисов, вкладывая в этот смысл всю свою неприязненность к этому заносчивому сосунку.

— Ну что теперь?! Казните меня!.. Давайте!.. — Глотов распсиховался, выкрикивая каждое слово с вызовом. — Тоже мне…

Демонстративно плюнув перед всеми на песок, он поднялся и ушел в темноту, куда не доставал свет импровизированного светильника.

— Зря вы так на него, — по-женски пожалела расстроившегося студента Ирина. — Он же и в самом деле не нарочно.

— Конечно, не нарочно, — Васильев набрал горсть песка и стал тоненькой струйкой высыпать его на подставленную ладонь. — А завтра сюда не нарочно нагрянут боевики Крафта, и не нарочно…

— Эй, умники! — выкрикнул из мрака Глотов. — Я тут что-то нашел! Давайте сюда со своей свечкой…

С плачущим расплавленными огненными слезами пенопластом, они сбежались на крики. Глотов стоял у стены, отбрасывая на нее кривую тень; у ног его, наваленные кучей, охапкой лежали приготовленные кем-то факелы.

— Откуда они здесь? — искренне недоумевал Родригес, считавший себя первооткрывателем грота. Он нагнулся, поднял сухую суковатую палку, туго обмотанную на конце пыльным тряпьем. Зажав большим и указательным пальцами краешек материала, он слегка надорвал, и ветхая тряпица расползлась клочьями. Родригес поднес к тряпке пылающий брусок, и пламя жадно обняло факел. Сделалось еще светлее, мрак отступил, открывая перед людьми незамеченный ими прежде лаз в стене, проделанный природой в полный человеческий рост.

— Ничего себе, — только и сказал пораженный Васильев.

— Интересно, куда он ведет?

— Это мы сейчас узнаем, — пробормотал Родригес, нагибаясь к факелам и подбирая еще один. — Забирайте оставшиеся! И не забудьте о пенопласте, он нам никак не помешает…

Разобрав факела и куски пенопласта, которых оказалось так много, что некуда было девать, они собрались возле полковника. Родригес распределил, кто и за кем пойдет, поджег факел Борисова, которому выпало замыкать движение.

— Только внимательно смотрите под ноги, — сказал всем профессор. — Особенно это касается вас, Родригес.

— У вас есть какие-то предположения, Виктор Александрович?

— Вот именно… Пока только предположения. Ну, с богом…

Полковник просунул дымный факел во мрак лаза, освещая его, наклонил кучерявую голову и первым пролез в него. За ним последовали остальные.

* * *

Примерно в это же время с внешней стороны скалы медленно проплывала вместительная резиновая лодка с четырьмя боевиками, старшим среди которых был назначен Мигель. Мощный фонарь с галогенной лампочкой разрезал ночную темень, утыкаясь то в серую, всю в трещинах и расщелинах, стену, то бегая по воде и отыскивая в ней беглецов. Мигель, сидевший с фонарем на корме, понятия не имел, куда они подевались. Не провалились же сквозь землю, в самом деле? Посланные им патрули обшаривали весь берег, проверяли каждый куст, каждую выбоину и канаву, где только возможно спрятаться с человеку. Они держали с ним постоянную связь, и мрачный Мигель уже был в курсе, что ни на восточном, ни на южном побережье сбежавших не нашли.

Медленная скорость, с которой шла лодка, позволяла ему детально осматривать прибрежную полосу и обрывистую стену, неприступную без специального снаряжения. И все-таки, не зная, на что они еще способны, он проверял и эту стену — желтый сноп выхватывал из мрака нависающие карнизы, с которых изредка срывались в воду мелкие камешки, заставляя его чуть ли не подпрыгнуть от возбуждения, мелкие кусты; иногда в луче фонаря мелькали летучие мыши.

— Держись подальше от скалы, — велел он «кормщику» Альфонсо, когда новый камень, с приличный грецкий орех, с бульканьем упал в воду возле самой лодки.

Альфонсо, испитый мужлан, положивший глаз на Иру в день ее пленения, налегал на короткие весла. Когда лодка обогнула выпирающий верблюжьим горбом из воды валун, Мигель повел фонарем и, заметив покачивающийся у стены, прибитый к ней течением странный предмет, вонзил в него луч. Ему показалось, что это какая-то тряпка; желая рассмотреть ее поближе, он дал команду грести к ней.

Чем ближе подплывала лодка, тем явственнее понимал он, что наткнулся на след беглецов. Опустив руку через борт, он поднял из воды вымокший спасательный жилет; светя фонарем, осмотрел его и кинул на резиновое днище.

— Круз… Джорджио… — запросил он по рации ближайшие береговые патрули. — Вы нашли что-нибудь?

Ответ был отрицательным — ни людей, ни следов их присутствия.

— Куда же они делись?! — сушивший весла Альфонсо озвучил вопрос, над которым бился Мигель. Двое других боевиков тупо крутились на скамейке, протирая глаза о черный профиль стены, над которой висела в бледном ореоле луна.

Не сочтя нужным ответить, Мигель перебросил за борт титановую кошку на капроновом шнуре; и когда она достигла дна, потянул ее, зацепляя прочнее.

— Одевайте акваланги, — приказал он, забирая из-под скамьи кислородный баллон и маску с ластами.

Держа под рукой автомат, он выждал, когда все трое обрядятся в снаряжение, захватил фонарь и кувыркнулся с борта в воду.

Течение само принесло аквалангистов к подводному основанию скалы, луч фонаря забегал по ней, распугивая ночных рыб. Поднявшаяся взвесь затрудняла обзор, галогенная лампа едва с ним справлялась. Когда рассеянный мутью луч обозначил желтым пятном участок стены, и упавшая тень выдала контуры грота, в который, по мнению Мигеля, проплыла бы целая лодка, он подал своим людям знак следовать туда…

Перед тем, как всплыть, он собрал вокруг себя боевиков, приложил указательный палец к стеклу маски и погасил фонарь. В кромешной темноте они проплыли последние метры и тихо, без излишнего плеска, высунулись из воды, никого перед собой не видя. Мигель зажал под мышкой приклад автомата, взяв на изготовку, и зажег фонарь, готовый стрелять в любого, кто двинется. Но палец так и не нажал спускового крючка