Book: Конец «Гончих псов»



Конец «Гончих псов»

ЭПИЛОГ ВМЕСТО ПРОЛОГА

1

За узкими готическими окнами старого замка метался и выл ветер. Он раскачивал кроны вековых деревьев, сбивая с них пласты снега. Во вьюжных сумерках зимнего дня глухо шумящий лес, подступающий под самые стены замка, казался загадочным и зловещим.

Лес был чужой, как и все, что окружало здесь советских солдат. Это была Германия — логово фашистского зверя, куда они шли долго и трудно, по кровавым дорогам войны.

Февральская погода в Померании капризна и неустойчива. Полковнику Рогачеву порой казалось, что здесь никогда не бывает солнца. Вот уже целую неделю истребительная авиационная дивизия, которой командовал он, сидела на аэродромах, притиснутая к земле низкой облачностью, мокрыми снегопадами и интенсивным обледенением. Этот «букет» опасных метеорологических явлений начал угнетать его и других авиационных командиров, от которых наземные войска, перешедшие в наступление, ждали запланированной авиационной поддержки.

Слабым утешением было лишь то обстоятельство, что авиация противника также не рисковала подняться в воздух.

Скучая без настоящего дела, Рогачев решил осмотреть весь замок, в котором, с небывалым до этого комфортом, разместился штаб авиадивизии вместе со своими частями обеспечения.

Из гостиной доносились звуки рояля. Полковник несколько минут стоял около дверей, слушая звуки «Лунной сонаты», которую играл врач из медсанбата. Его отвыкшие от музыкального инструмента руки, видимо, не могли работать на клавиатуре, как четыре года назад. Музыкант допускал частые ошибки и недовольно встряхивал головой.

Но аудитория из солдат и офицеров слушала его как зачарованная.

Чтобы не прерывать импровизированный концерт, Рогачев не стал заходить в гостиную, а поднялся на второй этаж по лестнице, покрытой ковровой дорожкой.

Полковник с интересом приглядывался к продуманной планировке и обстановке жилых помещений, ощущая чуждый, сложившийся веками уклад жизни немецких аристократов.

«Неплохо жилось здесь фашистам», — подумал полковник и тут же вспомнил те конюшни, где ютились освобожденные ими из неволи три сотни истощенных «остарбайтен» — «восточных рабочих», а точнее, рабов, которые по четырнадцать часов в сутки трудились на хозяина замка.

Угловая комната, примыкавшая к спальне, оказалась кабинетом барона, крупного нацистского бонзы,[1] родственника рейхсминистра Розенберга.

Видимо, хозяин поместья имел достаточно веские основания, чтобы не оказаться в руках советских солдат, неожиданно прорвавшихся в этот район Южной Померании.

Герр барон драпал на запад налегке, успев прихватить лишь кое-какие фамильные ценности.

В кабинете все сохранило чопорный порядок, установленный хозяином. Единственное, что вносило дисгармонию, были не задвинутые в спешке ящики стола.

Была и еще одна деталь, говорившая о том, что после бегства господина барона в его кабинет наведывались посторонние. Большой портрет фюрера, висевший на стене, был прошит автоматной очередью. Видимо, кто-то из советских бойцов, захвативших замок, не удержался от желания оставить солдатский автограф на ненавистной физиономии маньяка, изображенного на портрете.

Кабинет, заставленный тяжелыми шкафами, в которых размещались тисненные золотом книги по сельскому хозяйству и великолепная коллекция мейссенского фарфора, приглянулся Рогачеву.

— Пожалуй, я размещусь здесь, — сказал он своему адъютанту-старшине, — распорядитесь, чтобы сюда протянули связь.

Полковник распахнул форточки.

— Пусть хорошо проветрится, — пояснил он, — надо, чтобы отсюда весь фашистский дух вышел.

— Холодно будет. Вы тут замерзнете…

— Ничего. Прикажите истопить камин и выбросьте, к дьяволу, эту образину, — указал он на простреленный портрет Гитлера.

В дверь постучали.

— Войдите! — разрешил полковник.

Через порог кабинета шагнул невысокий сержант-писарь. Он приложил руку к шапке и доложил:

— Товарищ полковник, вас просит на КП[2] начальник штаба. К нам приехал командир корпуса.

Рогачев посмотрел в окно. У крыльца замка стояли знакомые автомобили: штабной броневичок, на котором генерал ездил при отсутствии летной погоды, и видавшая виды полуторка, возившая солдат охраны.

Автоматчики, спрыгнувшие на землю, помогали выбраться из кузова раненому, у которого белый дубленый полушубок был запачкан кровью.

А генерал уже поднимался по широкой лестнице, ведущей в замок. Он, видимо, здорово промерз в броневичке — воротник его бекеши был поднят, а генеральская папаха с голубым верхом нахлобучена на самые уши.

Рогачев поспешил навстречу начальнику, обдумывая на ходу слова рапорта.

А приятного он мог сказать мало. Дивизия четвертые сутки боролась с заносами, убирая снег со взлетных полос и рулежных дорожек. Хотя его полки не вели боевых действий, потери в личном составе все же имелись. Утром погибли два солдата, подорвавшиеся на минах-«сюрпризах», оставленных отступающими гитлеровцами, и накануне три человека угодили в госпиталь в безнадежном состоянии, отравившись трофейными продуктами.

Зайдя на КП, в который был превращен столовый зал замка, генерал отряхнул снег с папахи и подал руку офицерам.

— Ну и погодка, — пожаловался он Рогачеву, — хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, а нам ездить по частям приходится… А тут еще фашисты недобитые! В лесу, километрах в пяти от замка, напоролись на засаду. Срочно вызывайте врача, у меня одного хлопца зацепило.

Подойдя к столу-планшету, на котором лежала карта района боевых действий дивизии, Рогачев доложил обстановку.

— Завтра синоптики обещают улучшение погоды, — сказал генерал, — будем работать.

— Уже пора бы, — согласился Рогачев.

Генерал указал карандашом район на карте, где чернели ромбики, соединенные прямой линией:

— Ближайшая задача вашей дивизии — прикрытие танковой группы от ударов авиации противника при выдвижении ее на рубеж ввода в бой.

Начальник штаба быстро записал название населенных пунктов, обозначавших этот рубеж.

— Последующая задача, — продолжал генерал, — прикрытие танков при их действиях в тактической глубине обороны противника.

Затем генерал назвал время прикрытия и соединения, с которыми предстояло взаимодействовать.

Уточнив детали и убедившись, что боевая задача усвоена, генерал распорядился:

— Готовьте боевой приказ дивизии.

Поглядев в окно, сказал Рогачеву:

— БАО[3] сегодня спать не придется. Пусть всю ночь чистят снег волокушами. Взлетные полосы должны быть в порядке.

— Есть. — Рогачев сделал пометку в журнале боевых распоряжений.

— И еще, — генерал на минуту задумался, видимо вспомнив засаду на дороге, — по лесу много недобитой дряни шатается… Приказываю усилить охранение аэродромов, штабов и мест дислокации тыловых частей, обеспечивающих дивизию.

Генерал надел папаху и, поправляя ее, пожелал:

— Успехов вам, товарищи.

— Вы что, не пообедаете у нас? — удивился Рогачев.

— Нет времени, — с сожалением произнес генерал. Ему самому не хотелось отправляться в дальнюю дорогу натощак. — Нам нужно засветло добраться до Сизова, — назвал он фамилию командира соседнего соединения. — Ночью тут только на танках ездить. За два дня третьего бойца из охраны теряю.

Провожая генерала к броневику, Рогачев пожаловался:

— Товарищ командир, вот уже скоро месяц, как вы меня на земле держите. Все летчики летают, а я кисну на КП, словно прикованный к командной рации.

— Как это «кисну»? — недовольно поморщился генерал. — Вы, полковник, не командир эскадрильи и даже не командир полка, чтобы участвовать лично в мелких стычках с противником. Ваша главная задача — руководить боевой работой частей. Время лихих начдивов, гарцевавших с шашкой наголо впереди полков, ушло в вечность.

— Я — боевой летчик, — настаивал Рогачев, — и, чтобы не растерять летные навыки и уважение своих подчиненных, должен систематически выполнять боевые задания.

— Ну и настырный ты мужик, Андрей Петрович, — улыбнулся генерал. — Неужели еще не налетался за все эти годы? Поберегся бы, война-то к концу идет.

Рогачев ободрился. Генерал не остановил его своим безапелляционным «отставить разговорчики». А переход на «ты» был добрым предзнаменованием.

— Товарищ генерал, я от самых берегов Волги мечтаю полетать в небе Германии.

Генерал, опытный ас, опаленный боями трех войн, прекрасно понимал своего подчиненного. Ему вспомнилась первая встреча и знакомство с Андреем Рогачевым. Это было жарким летом 1938 года на Центральном фронте. После воздушного боя над Мадридом, когда его отряду пришлось драться против двух десятков «хейнкелей» и «фиатов», прикрывавших налет бомбардировщиков «савойя», пришлось сажать подбитый «москас»[4] на аэродром Алькало-де-Энарес.

Первым подбежал оказать помощь к его изрешеченной машине худой парень в шикарном комбинезоне на «молниях». У светлоглазого хлопца были совершенно выгоревшие брови на смуглом лице, а с вздернутого, типично славянского носа, сползала десятая кожа.

— Как тебя зовут, амиго? — спросил он по-испански владельца роскошного комбинезона с масляным пятном на коленке.

— Франческо Нуньес, — ответил «амиго» с таким роскошным тамбовским акцентом, что он не смог удержаться от смеха.

Псевдоним, которым наделил летчика в Москве рябой подполковник из Генштаба, их общий «крестный отец», совсем не подходил этому парню, несмотря на заграничный «комбиз» и испанскую пилотку с легкомысленной кисточкой…

«Да, — подумал генерал, глядя на полковника с геройской Звездочкой над карманом кителя, — сколько воды утекло с тех пор…».

— Ладно, «амиго Франческо», — сказал он подобревшим голосом, — оставь завтра на КП заместителя, а сам слетай разок на задание. Да не лезь на рожон.

— Спасибо, товарищ генерал, — обрадованно поблагодарил Рогачев, как будто ему разрешили отпуск, и от души пожал его сильную руку.

2

Рогачев еще до рассвета выехал в свой бывший авиаполк, с которым он прошел от Сталинграда до предместий Варшавы.

И вот он снова, в одном строю с боевыми друзьями, ведет на задание ударную группу Як-3.

Рогачев осмотрелся. Сзади и выше восьмерки его истребителей, украшенных изображением гвардейских знаков, шли, подсвеченные лучами восходящего солнца, еще две четверки «яков»: ближняя — группа прикрытия, и дальняя — резерв.

«С такой силой, — радостно думалось Рогачеву, — можно воевать».

По курсу полета из белой мглы проступили задымленные кварталы зданий, вокруг которых сверкали вспышки многочисленных разрывов. На земле шел бой за приграничный немецкий город Шнейдемюль, оставшийся в тылу у наступавших войск 1-го Белорусского фронта. Войска 47-й и 62-й армий, блокировав его частью сил, устремились в глубь Германии. Тяжелые танки ИС-2 и средние тридцатьчетверки 1-й танковой армии, введенной в прорыв, подмяли под свои гусеницы первые десятки километров фашистской Германии. Гарнизон осажденной крепости Шнейдемюль, отвергший капитуляцию, доживал свои последние часы.

Назвав позывной авиационного представителя, находившегося в боевых порядках танков, Ребров установил связь и доложил о своем прибытии.

— Вас вижу, — ответил представитель, — находитесь надо мной.

Описывая вытянутые восьмерки, истребители начали свое хождение над полем боя. Синоптики на этот раз прогноз погоды дали верный. Многослойная облачность ушла на северо-восток, и небо широко распахнуло девственно-чистую голубизну, которую война еще не успела зачадить дымом пожарищ.

Выдерживая место в зоне барражирования, Рогачев и его ведомые внимательно осматривали воздушное пространство.

Летчики не верили безмятежной голубизне неба. События здесь происходили с ошеломляющей быстротечностью, опасность могла затаиться в бездонной вышине, как таится ядовитая змея в кусте цветущих роз.

С восходом солнца в воздухе стало оживленно. К линии фронта и обратно шли непрерывным потоком группы пикирующих бомбардировщиков и штурмовиков под прикрытием «яков», «лавочкиных» и «аэрокобр».

Авиация противника активности пока не проявляла.

За время нахождения в зоне дежурства летчики из группы Рогачева видели только одиночный реактивный «мессершмитт» — Ме-262, пронесшийся вдали. Казалось, что его пилот ошалел от необычно большой скорости и, словно неопытный наездник, оседлавший необъезженного скакуна, мчался туда, куда его несли реактивные двигатели.

За «мессершмиттом» тут же увязалась пара охотников на Ла-7, которые на крутом пикировании чуть-чуть было не догнали фашиста, но, израсходовав запас высоты, начали отставать. Выпустив для очистки совести по Ме-262 пару очередей с большой дальности, охотники направились в Германию поискать другие, более доступные цели.

Тщательно следя за воздушной обстановкой, Рогачев время от времени поглядывал на землю, по которой медленно перемещались на запад маленькие прямоугольники танков, окутанные дымками разрывов.

«Вот она какая — Германия», — подумал Андрей Петрович. Ему было странно, что ненавистное фашистское государство, закрашенное на политических картах коричневой краской, сейчас смотрелось с высоты обычной земной твердью, с заснеженными полями и рощами, с реками и водоемами, покрытыми льдом. Только погуще сеть шоссейных и железных дорог, да еще, присмотревшись с малой высоты, видишь непривычную для русского глаза архитектуру домов и протестантских кирх.

— Внимание. Ноль первый! — услышали летчики голос авиационного представителя, который восседал на танке где-то внизу под ними. — С запада подходит группа «мессершмиттов». Это ваша цель. Атакуйте их!

Углубившись на германскую территорию, Рогачев увидел подходившую группу самолетов Ме-110. Из-за темного камуфляжа немецкие самолеты на фоне заснеженной земли казались совершенно черными.

Вытянувшись в «колонну звеньев», фашисты приготовились нанести бомбардировочный удар по нашим танкам с ходу.

— Атакуем сверху слева, — передал Рогачев и перевел самолет в набор высоты.

Через считанные секунды сближения, происходившего на встречно-пересекающихся курсах, ударная группа Рогачева заняла исходное положение и с полупереворота устремилась вниз на быстро увеличивающиеся в размерах силуэты двухмоторных «мессершмиттов», чем-то отличающихся от всех ранее виденных. В чем было это отличие, Рогачев понял мгновение спустя: на передней части фюзеляжа вражеских самолетов торчали граблевидные антенны, а снизу выпирали гондолы с пушечными стволами.

«Ночные истребители, — догадался Рогачев. — Не от хорошей жизни, значит, фашисты применили их для бомбометания».

Летчики с «мессершмиттов» тоже увидели советские истребители и, уходя из-под атаки, стали избавляться от бомбовой нагрузки. Ведущий группы энергичным маневром ушел вверх на косую петлю.

Плотный боевой порядок фашистов рассыпался, бой распался на несколько очагов.

«Мессершмитт», за которым увязался Рогачев, пилотировал опытный летчик. Пытаясь «стряхнуть с хвоста» атакующего, метался из стороны в сторону, чтобы встретить Як-3 в лобовой атаке пушечным залпом, от которого разваливались в воздухе даже «летающие крепости» и «либерейторы».

«Шалишь, парень, — зло усмехнулся Рогачев, — не на того напал…» Утяжеленный радиолокационным прицелом, ночной истребитель не мог соперничать с маневренным и скоростным Як-3. Уже на второй косой петле он оказался в хвосте у фашиста, на третьей сблизился на дистанцию открытия огня. Короткой очередью Рогачев стеганул по кабине стрелка, который вел огонь по самолетам их пары. Брызнули осколки разбитого фонаря «мессершмитта». Ствол турельного пулемета, дернувшись, задрался вверх.

«Этот теперь не опасен», — подумал Рогачев о стрелке и, сблизившись со «сто десятым», нажал обе гашетки управления огнем.

Выходя из атаки, он видел, как из кабины загоревшегося «мессершмитта» вывалилась человеческая фигура и понеслась к земле, не раскрывая парашюта. Оценивая обстановку, огляделся: не нужна ли кому помощь? Но гвардейцы уже «доклевывали» последних «мессершмиттов», пытавшихся найти спасение в бегстве.

— Молодцы, «Соколы»! — похвалили их с земли. — Товарищ Первый объявляет благодарность.

* * *

Прошло полтора месяца напряженной боевой работы, но самому комдиву Рогачеву приходилось летать от случая к случаю, перебазируясь на новые аэродромы. Следующий боевой вылет полковник выполнил только в апреле, когда наземные войска завязали бои за Берлин. Сопроводив на бомбометание авиаполк «Туполевых-2», «яки» Рогачева направились домой. Задание было выполнено без потерь, и, судя по четким действиям ведомых, настроение у всех было прекрасное.

Пройдя над аэродромом, Рогачев распустил строй и, заходя на посадку парой, вдруг услышал крик в наушниках: ««Мессеры» сзади! «Соколы», «мессеры» сзади слева!»



Хотя скорость истребителя была мала и до земли оставалось не более двух десятков метров, Рогачев дал полный газ и, рискуя свалить машину в штопор, энергично ввел ее в левый разворот. «Як» взвыл, метнулся в сторону. И вовремя — трасса вражеских снарядов пронеслась мимо. А вот ведомый Рогачева замешкался и, может быть на полсекунды, отстал от ведущего. Но и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы фашистский летчик дал по нему залп. Як-3 вздрогнул, накренился и клюнул носом. Рядом с аэродромом полыхнул огненный смерч.

«Эх, Федя!» — только и успел с горечью подумать Рогачев, но тут в поле его зрения оказался «мессершмитт» с намалеванной на передней части фюзеляжа собачьей пастью, который проскочил мимо, выходя из атаки.

«Гончий пес»! — удивился Рогачев, узнав знакомую по Сталинграду эмблему авиагруппы. — Вот где довелось снова встретиться».

Сквозь остекление колпака он успел разглядеть и лицо летчика — то самое лицо, которое победно улыбалось там, над Волгой, когда в похожей ситуации фашист сбил ведомого Рогачева и оставил рваную отметину в крыле его истребителя.

«Ишь ты — уцелел, бандюга!» — удивился Рогачев, мгновенно вспомнив ту встречу.

Жаркий и трудный был тот бой. На пятерку наших «яков», прикрывающих штурмовиков, навалилось двенадцать Ме-109. Двух фашистов звену Рогачева удалось сбить. А под самый конец боя, когда у наших летчиков уже не было боеприпасов и в баках самолетов плескался аварийный остаток бензина, сверху свалилась еще пара, размалеванная собачьими пастями. Ведомый тогда успел прикрыть Рогачева…

Наше звено Як-3, которое взлетало обычно незадолго до возвращения группы, поздно заметило пару фашистских охотников. Истребители пытались атаковать фашистов сверху, но «мессершмитты» круто развернулись и ушли на запад.

Появление в небе «старых знакомых» было удивительно, но что-то удивляло Рогачева еще сильней. Что именно, он осознал уже на земле, после посадки, — это выражение лица фашистского аса. В этот раз оно не улыбалось, не торжествовало, не злорадствовало, оно выражало глубокое безразличие.

«Что это? Привычка к победам или усталое равнодушие к судьбе жертв и к себе самому?»

Еще тогда, после боя в небе Сталинграда, Рогачев постоянно мечтал о встрече с «собачьей пастью». Надменное лицо в торжествующей улыбке не раз снилось ему. Но встретиться не довелось до сегодняшнего дня… Значит, авиагруппу «Гончие псы» перебросили сюда, под Берлин, и возможность встретиться с фашистским асом появилась. Теперь уж он постарается отомстить за своих двух ведомых, «съеденных» этим «псиной», за других советских ребят, которым никогда не вернуться домой.

* * *

Берлин горел. Клубы черного дыма, закрывавшего полнеба, виднелись за сотню километров. И горел не только Берлин. Всюду по курсу, слева и справа, тянулись ввысь смрадные столбы. Советские бомбардировщики и штурмовики кружили над заводами, над железнодорожными станциями, над шоссейными дорогами, забитыми отступающими войсками, техникой. То там, то здесь вспыхивали огненные смерчи. Советские истребители барражировали в вышине, оберегая работающих бомбардировщиков и штурмовиков. Одиночный Ме-110 Карла фон Риттена они то ли не замечали, то ли не обращали на него внимания. Было удивительно, что он мог лететь в небе, все ярусы которого были заполнены советскими самолетами.

Карл выполнял полет автоматически, бездумно, не слишком веря в то, что ему удастся благополучно дотянуть до своего аэродрома. Нет, смерти Карл не боялся, и ои мысленно уже приготовился к ней: Германия доживает последние дни, а жить после поражения — какой смысл? Да и дадут ли ему жить победители? Слишком много грехов взято им на душу. Вот и последние его ведомые… Разве не он повинен в их смерти? Повел в бой, наверняка зная, что домой им уже не вернуться. Он имел в виду и себя. Но, удивительно, повезло ему и на этот раз. Какое-то непонятное везение спасло его ненужную жизнь. И теперь в небе Германии, ставшем ему чужим и враждебным, летел одиночный «гончий пес», бездомный, неприкаянный и опустошенный.

Он так устал и так был ко всему безразличен, что летел к последнему истерзанному аэродрому напрямую, не маневрируя, не уклоняясь от армад самолетов со звездами на крыльях.

Горит Берлин. Горит вся Германия. И не сегодня — так завтра он окажется не только без крыши над головой, но без фатерлянда, того идеала, ради которого он столько лет воевал, рискуя своей жизнью. Правда, вчера Геббельс, выступая по радио, уверял, что русские никогда Берлина не возьмут, что наступил решающий момент и «красные» скоро побегут обратно, что со смертью Рузвельта все изменится и Америка начнет войну с большевизмом. Но Карл теперь знал цену этим уверениям. Два года назад он еще верил, в сорок третьем начал сомневаться, а теперь… Куда и к чему привел фюрер их, немцев, — высшую расу, людей, призванных управлять другими народами?

И вот наступила расплата за все. Теперь — либо пистолет к виску, либо… «Дело чести умереть за фатерлянд!» Сколько их уже умерло — молодых оболваненных немцев? А нацистские бонзы не торопятся в гости к дьяволу, предпочитая драпануть в Аргентину или Бразилию.

Инстинкт самосохранения, видимо, все еще теплился в сознании Карла, и он заставил летчика отвернуть истребитель от столицы и обогнуть ее с Юга.

Бетонированную крестовину взлетных полос он увидел издали. Осмотрелся. Нет, аэродром не блокировали, не бомбили. Он казался пустым и безжизненным.

Но стоило «мессершмитту» приземлиться, как из железобетонного укрытия выскочили два авиамеханика и стали указывать путь в капонир, где под маскировочной сеткой стоял бензозаправщик.

Не успел Карл покинуть кабину, как у его самолета появился небезызвестный оберштурмбанфюрер СС Клаус Ягвиц. Тоном, не допускающим возражения, он потребовал доложить обстановку. Не результаты боевого вылета — они не интересовали эсэсовца, а обстановку — то, что видел фон Риттен с высоты полета. Карла даже не удивило появление оберштурмбанфюрера. Ягвиц был словно нечистый, который явился за его грешной душой, чтобы сопроводить в пекло.

— Что интересует штурмбанфюрера? — спросил он устало, снимая с головы шлемофон и вытирая подшлемником холодный пот. Руки его противно дрожали. Видимо, страх все же жил в нем, загнанный в глубину, расплющенный свалившейся на него тяжкой глыбой катастрофы рейха.

Ягвиц, казалось, не замечал, что полковник фон Риттен находится на грани полного морального опустошения, и заговорил с ним требовательным тоном.

— Сколько у вас в строю осталось экипажей и самолетов? — спросил он, словно летчик был его подчиненным.

— Сколько? — Карл с грустной усмешкой обернулся к капонирам, разбитым бомбовыми ударами русских. — Раза в три меньше того количества, милейший Ягвиц, что участвовали в операции «Прыжок ягуара».

— Конкретней, — потребовал оберштурмбанфюрер, показывая, что он не намерен шутить.

— Простите, Ягвиц, — Карл почувствовал, что начинает злиться, — я, кажется, не обязан давать вам отчет.

Его даже обрадовало пробуждение этого чувства, которое потеснило апатию и чувство обреченности.

— Ошибаетесь, полковник, сейчас командование вооруженными силами принял рейхсфюрер Гиммлер, и я, как его доверенное лицо, наделен чрезвычайными полномочиями. Если мне будет нужно, то я могу, фон Риттен, не только расстрелять вас, но и повесить кверху ногами.

Ягвиц махнул рукой, и у входа в капонир выросло несколько эсэсовцев в полевой форме с автоматами на шее.

От них отделился гауптштурмфюрер, который, приблизившись, отдал нацистское приветствие.

— Карту! — бросил Ягвиц.

Расстелив ее на плоскости «мессершмитта», оберштурмбанфюрер подозвал фон Риттена.

— Вы видите это шоссе, полковник? — Ягвиц ткнул длинным мундштуком в карту. Карл молча кивнул. — Это единственная дорога, по которой могут передвигаться наши войска и по которой должен подойти генерал Венк. Ваша задача — охранять эту дорогу и мост через канал от бомбовых ударов советской авиации.

— Сомневаюсь, чтобы это было под силу четверке «мессершмиттов», — мрачно заметил Карл. — Нас собьют в первые же минуты боя.

Но Ягвиц, казалось, пропустил его слова мимо ушей. А фон Риттен устало подумал: какая разница, когда умереть — сегодня или завтра.

* * *

Карл набрал высоту и, выйдя на юго-западную окраину города, стал ходить вдоль шоссе. Над западной частью столицы дыма было чуть меньше — его относило ветром на восток.

Ведомые прочно держались в правом пеленге, повторяя маневры командира. Летчики, летевшие сейчас в звене Карла, пришли в авиагруппу «Гончие псы» месяц назад. До этого они были летчиками-испытателями у Мессершмитта и владели техникой пилотирования в совершенстве. Однако Карл предпочел бы иметь в своей группе фронтовиков: для воздушного боя одной техники пилотирования мало, тут нужны и хладнокровие, и мгновенная реакция, и снайперский прицел — в общем, нужен боевой опыт… А у испытателей этот опыт был совсем невелик.

Внизу по дороге, которую летчики должны были охранять, показалась небольшая колонна танков и штабных автомобилей. Но двигалась она не на восток, а на запад. Значит, не Венк спешил на помощь, а кто-то из высокопоставленных бонз спасал свою шкуру, торопясь под прикрытием танков прорваться на запад к англосаксам, которых они боялись не столь сильно, как русских. Прав был Эрвин: бедная Германия, куда тебя завели безумцы, захватившие власть? Вот он — позорный крах «великого рейха».

— Двенадцатый, я — «Марион», вызываю на связь, — вдруг раздался в наушниках голос Ягвица. Значит, случилось что-то важное.

— Слушаю, Двенадцатый, — машинально ответил Карл, которому совершенно не хотелось говорить с эсэсовцем.

— Северо-западнее над объектом одиночный самолет, видимо разведчик. Идет курсом двести пятьдесят. Приказываю уничтожить!

Фон Риттен бездумно, автоматически развернул на северо-запад и увидел двухмоторный бомбардировщик Ту-2, приближающийся на большой скорости к охраняемому ими шоссе.

— Внимание! — предупредил он ведомых и начал выполнять привычную, надоевшую работу без всякого желания и боевого азарта.

Они пытались атаковать Ту-2 с ходу со стороны солнца. Сегодня Карла не беспокоило, что на встречных курсах прицеливание намного труднее: чуть прозеваешь — и разведчик мелькнет в прицеле мимо. Действовал он без всякой инициативы, не интересуясь результатами атаки.

«А что, если послать всех к черту и вернуться на аэродром? — подумал он. — Хватит. Пусть будет, что будет». — Но потом он вспомнил, что там его ждет встреча с Ягвицем.

Но тут откуда-то сверху, словно молния, блеснула огненная трасса, отсекая их от разведчика Ту-2.

— «Яки»! — крикнул один из ведомых.

Но Карл и сам уже понял, что стреляли по ним не ангелы небесные, а истребители прикрытия, которых он сегодня проглядел, занятый невеселыми раздумьями.

Теперь, когда начался воздушный бой, Карлу и его ведомым стало не до разведчика Ту-2. «Мессершмитты» сами стали объектами для атаки краснозвездных «яков», с гвардейскими знаками на фюзеляже.

Оказалось, что даже в тяжкий момент мировой скорби по поводу гибели третьего рейха свои шкуры им были дороже былых идеалов нацизма.

Могучий инстинкт самосохранения заставил Карла потянуть штурвал на «косую петлю» так, что с концов плоскостей сорвались белые шнуры уплотненного воздуха.

Он и его ведомые испытатели выжимали из своих потрепанных «мессершмиттов» все возможное, но слишком тяжелы и неуклюжи они были по сравнению с маневренными «яками».

На третьей «петле» русские достали его ведомых, и 16 летчики, не испытывая судьбу, покинули с парашютами задымившиеся машины.

Теперь над прикрываемым шоссе Карл оставался один.

В верхней точке «косой петли», когда самолет находился вверх колесами, фон Риттен взглянул на землю и увидел, что охраняемая ими колонна войск на шоссе исчезла, накрытая разрывами реактивных снарядов.

Это работали вызванные разведчиком девятки штурмовиков Ил-2.

При виде пламени, охватившего автомашины и танки, Карл не мог отказать себе в последней шутке.

— «Марион», — сказал он Ягвицу, — по-моему, твоих дружков, прежде чем отправить в пекло к дьяволу, неплохо поджарили на земле.

На эту фразу ушло не более пяти секунд, но их оказалось вполне достаточно, чтобы советский летчик прицелился. Сверкнуло пламя, и страшный удар сотряс машину и тело Карла фон Риттена. Но сознание было еще ясное: он понял, что самолет падает, разламываясь, что комбинезон набухает кровью. «Вот и все, — с грустью подумал он. — Какое хорошее было начало, и какой жалкий конец…» А может, еще не все? У него есть парашют, и хватит сил дотянуться до спасательного кольца… Но зачем? Чтобы продлить свою агонию? Хватит… Конец должен быть если не красивым, то во всяком случае не мучительным…

НАКАНУНЕ

Конец «Гончих псов»

Глава первая

1

Прозвучал третий удар станционного колокола. Дежурный по станции — миловидная женщина в фуражке с красным верхом, священнодействуя, подняла зеленый флажок, словно дирижерскую палочку. Лицо ее выражало неприступную серьезность, подчеркивавшую важность происходящего события.

Лязгнув сцепкой, почтово-пассажирский поезд «Киев — Шепетовка» медленно тронулся от перрона украинской столицы.

В этот момент из распахнутых вокзальных дверей на перрон выскочил лейтенант в темно-синей авиационной форме. В одной руке он держал увесистый чемодан, в другой шинель.

В несколько прыжков он догнал седьмой вагон и с разбега забросил чемодан в тамбур. Проводник, стоявший у открытой двери, успел перехватить багаж и протянул руку лейтенанту. Но тот, освободившись от тяжести, легко вскочил на ступеньку и поднялся в вагон.

— Чуть-чуть не опоздал, — сказал он извиняющимся тоном и достал билет.

Пока проводник разглядывал билет и плацкарту, лейтенант вытер платком влажный лоб и заправил под пилотку растрепавшиеся светлые волосы.

— Где прикажете разместиться? — спросил он, угощая проводника папиросой из пачки «Казбека». Тот сделал широкий жест рукой и, затянувшись ароматным дымком, произнес тоном радушного хозяина:

— Занимайте место, где понравится. Сегодня вагон идет полупустой.

Лейтенанта, чуть не опоздавшего на поезд, звали Андреем Петровичем Рогачевым. Так было написано в его документах. Но по молодости лет (ему шел всего двадцать третий) по отчеству его никто не величал. Курсанты из Борисоглебской авиашколы, где он был инструктором, звали его «товарищ лейтенант», друзья просто Андреем, начальство же обращалось по фамилии, официально — товарищ Рогачев. Правда, был раньше в Борисоглебске человек, которому разрешалось называть его и Андрейкой, и просто Андрюшкой. Но год назад он уехал по комсомольской путевке строить город на Амуре.

Андрей прошел в глубину вагона. В третьем купе разместились несколько молодых женщин. Они что-то весело обсуждали. Женщины неуловимо походили друг на друга — вероятно, из-за одинаковых коротких стрижек и непринужденной манеры в общении. У каждой из них на груди поблескивали оборонные значки.

Увидев летчика, они с интересом посмотрели на него, а самая озорная, сидевшая с краю, поинтересовалась:

— Вам до Коростеня, товарищ летчик?

Андрей, считая свое новое назначение чуть ли не военной тайной, пробормотал что-то невнятное и поспешил занять место подальше от шумной компании. Он устал от дел и событий, которые на него обрушились за последние дни. Хотелось побыть одному, чтобы отдохнуть от впечатлений и, разобравшись в них, разложить все по местам.

В предпоследнем купе он задвинул чемодан на третью полку и повесил шинель на крючок. Затем, вынув из кармана шинели сложенный вдвое номер журнала «Огонек», присел к открытому окну.

Перед Первомайскими праздниками Андрей Рогачев окончил программу курсов командиров авиационных звеньев. Выпускников направляли в строевые части. Андрей просился на Дальний Восток, поближе к той, что писала письма все реже, а в марте задала ему зондирующий вопрос: что скажет он о том, что один красавец геолог сделал ей предложение?

Он просил ее не спешить, подождать с решением до окончания курсов, но, видимо, не суждено им больше встретиться.

Его судьба решалась не на небесах, а в отделе кадров авиашколы. Капитан в пенсне вручил ему предписание ехать на запад, в славный город Киев. «Есть!» — ответил он, хотя был очень недоволен назначением.

В третьем купе слаженные женские голоса запели песню из кинофильма «Цирк», которую сейчас пели все — и стар и млад:

Над страной весенний ветер веет,

С каждым днем все радостнее жить,

И никто на свете не умеет

Лучше нас смеяться и любить.

Андрей отвлекся от своих мыслей и, тихонько подпевая, стал смотреть в окно.



Сначала, до самого Ирпеня, за окном мелькали дачные постройки, затем населенных пунктов стало меньше, а за Тетеревом вдоль железнодорожного полотна потянулись густые лесные массивы. Поезд шел медленно, останавливаясь у каждого разъезда.

Андрею наскучило однообразие пейзажей, и он потянулся к журналу, на обложке которого был изображен обнаженный по пояс солдат-абиссинец с кремневым ружьем в руках. Грудь и плечи солдата были покрыты язвами и вздувшимися волдырями. Это был результат разбрызгивания иприта с итальянских самолетов. Фашисты вели химическую войну против беззащитного населения Абиссинии.

Журнал был не свежий. Он освещал события двухнедельной давности. Из сегодняшних газет Андрей знал, что война в Абиссинии шла к концу. Итальянские войска вошли в Аддис-Абебу. Чувствуя полную безнаказанность, Муссолини и его чернорубашечники делали все что хотели, полностью игнорируя Лигу Наций.

Андрей Рогачев жил в беспокойном мире и остро чувствовал, как была необходима Родине его профессия летчика-истребителя.

2

Андрей посмотрел на карманные часы с выгравированной надписью: «За 2-е место на воздушно-стрелковых соревнованиях ВВС Орловского военного округа».

Поезд ехал третий час, но еще не покрыл и половины расстояния.

Песни, доносившиеся из-за вагонных переборок, смолкли.

Угомонившиеся попутчицы из третьего купе решили пообедать и начали выкладывать снедь из своих баулов.

— Эй, летчик, — окликнули его, — присоединяйся к нам — перекусим!

Но Андрей, подстелив под голову шинель, вытянулся на нижней полке и, закрыв глаза, сделал вид, что спит. Есть ему не хотелось. Он перед отъездом плотно пообедал в городе, пока для него готовили документы в штабе ВВС округа.

Честно говоря, он был утром неприятно удивлен. Андрей уже свыкся с мыслью, что ему придется служить в Киеве, в этом прекрасном городе, где зацветали каштаны. И вдруг — на тебе! Его направляли для «дальнейшего прохождения службы» даже не в Бровары или Жуляны, а в какой-то приграничный городок Коростень, о котором он раньше и не слышал.

Снедаемый любопытством о месте, где ему предстоит служить, Андрей остановил в коридоре разбитного штабного лейтенанта с парашютным значком на лацкане френча.

— Товарищ командир, не скажете, что за место Коростень?

Тот пристально посмотрел на Андрея и задал контрвопрос:

— Вы на каких летаете?

— На И-16.

— Значит, идете в бригаду Николаева. Считайте, что вам повезло. Это лучшее соединение в округе.

— А как сам город?

Лейтенант улыбнулся, сверкнул золотым зубом:

— Про князя Игоря и Ольгу слышал?

— «Князь Игорь и Ольга на холме сидят,

Дружина пирует у брега».

— Точно! — подтвердил лейтенант. — Так вот, в том Коростене князя Игоря древляне подстерегли. А потом Ольга этот город за мужа голубями спалила.

— А сейчас? Сейчас-то как город?

— Конечно, не Киев, — ухмыльнулся лейтенант и потрепал Андрея по плечу, — однако люди везде живут. Рыбалка и охота там прекрасные.

Обрадовало Андрея лишь то, что летать ему придется на новейшем истребителе И-16, превосходящем по скорости лучшие истребители мира.

Солнце спряталось ва лесной чащей. Поезд неторопливо постукивал колесами по рельсам. За окном черной стеной стояли высокие деревья. Редко-редко мелькала огни дальних селений.

И вдруг, как-то неожиданно, из ночного мрака вынырнули ярко освещенные электрическим светом окна трехэтажных домов.

Прогрохотав по железнодорожному мосту, поезд, замедляя скорость, въехал в Коростень.

В открытые окна вагона доносилась музыка духового оркестра, игравшего в городском саду, расположенном близ железной дороги.

На перроне Андрея встретил невысокий широкоплечий лейтенант.

— Ваша фамилия Рогачев? — спросил он. Получив утвердительный ответ, представился: — Лейтенант Вихрев, а зовут Иваном. Из Киева позвонили в бригаду, что вы едете. Мне поручено вас встретить и разместить.

Он взял из рук Андрея чемодан и направился к выходу в город.

В зеленом военном автобусе уже сидели его вагонные попутчицы.

— Иван, ты кого встретил? — спросила у летчика одна из них.

— Это мой командир звена, — ответил Вяхрев и пояснил Андрею: — Жены командиров из нашей бригады. Ездили в Киев на слет женотдела. — Приказал шоферу: — Остановишься у домов начсостава. Высадим девчат, а затем в летную столовую. Там на нас расход оставили.

После плотного ужина расторопный Вихрев проводил Андрея на квартиру. Это была маленькая девятиметровая комната, напоминавшая гостиничный номер. В ее меблировку входили стол, два солдатских табурета, шкаф и узкая железная кровать. Комната располагалась в трехквартирнои секции с общей кухней. Но кухня Андрея не интересовала. Там хозяйничали жены командиров, живших в соседних, более просторных комнатах.

Андрея обрадовала батарея парового отопления.

«Значит, зимой не нужно будет возиться с печкой!»

По тем временам первых пятилеток это было шикарное размещение. В отдельной двухкомнатной квартире жил только комбриг с семьей из пяти человек.

— Устраивайтесь, — сказал Вихрев, передавая Андрею ключ от двери. — Утром построение в восемь сорок на плацу перед штабом бригады. Завтрак — с семи тридцати. Я, пожалуй, зайду за вами. Ждите, — сказал Вихрев и ушел, на прощанье крепко пожав ему руку.

Выложив в шкаф вещи из чемодана, новосел разобрал кровать и улегся на свое спартанское ложе. Через минуту он уже спал крепким сном.


Глава вторая

«Сразу же после вступления в силу настоящего мирного договора вся боевая техника военной и военно-морской авиации должна быть передана союзным и объединившимся державам.

В составе вооруженных сил Германии не должно быть военной и военно-морской авиации».

(Выборка из статей 198 и 209 мирного договора, подписанного 28.06.1918 года в Зеркальном зале Версальского дворца).

1

«…30 августа 1914 года в сиреневом небе Парижа появился немецкий самолет с черными крестами на крыльях. «Таубе»[5] привлек к себе всеобщее внимание. Тысячи парижан, подняв головы вверх, смотрели на смельчака, дерзнувшего залететь в такой глубокий тыл. Аэроплан сделал круг над французской столицей и сбросил бомбу…»

Карл прикрыл глаза, откинул голову на спинку кресла. Представил себя в пилотском кресле «Таубе». Внизу в прозрачной дымке лежит огромный город. Он застроен красивыми домами и дворцами, заселен многими людьми: богатыми и бедными, молодыми и старыми. Все они, замерев, следят за его полетом. В любую минуту он может обрушить на их головы снаряд. Но Карл не торопится приводить смертный приговор в исполнение. Не потому, что ему кого-то жаль, нет! Маленькие, как букашки, французы — злейшие враги немцев. Карл придумал для них другое. Тщательно прицелился и опустил бомбу за борт. Оглушительный взрыв — и вопль ужаса перекрыл рокот мотора. Гордость французов — Эйфелева башня, словно подпиленная, рушится на сады Марсова поля…

Карл открыл глаза и ударил кулаком по подлокотнику кресла, обшитого потертой кожей. Почему он опоздал родиться на два десятка лет? Почему счастье летать на «Цеппелинах» и «Альбатросах»[6] досталось другим? Как обидно, что в то время, когда кто-то добывал славу в сражениях над фортами Вердена и Дуамона, Карл фон Риттен сосал соску в колыбели, а когда бомбардировщики эскадр Келлера и Бранденбурга вываливали с «Гота»[7] центнеры бомб на затемненные кварталы Лондона и Парижа, он делал лишь первые шаги и не мог оценить величия подвигов «Прусской королевской авиации».

Теперь шестнадцатилетнему Карлу был до боли обиден позор капитуляции Германии, закрепленный Версальским договором. Государства-победители оставили его фатерлянду вместо могучей армии куцый рейхсвер, вместо флота открытого моря — кастрированную Балтийскую флотилию, лишенную дредноутов и подводных лодок; на военную авиацию и танки наложили вето. А Карлу так хотелось стать военным летчиком! Может быть, прав его друг Эрвин Штиммерман, который расстался с мечтой о крыльях и поступил на восточный факультет Берлинского университета? Теперь он вместо теории полета и аэронавигации зубрит японские слова и, мокая в тушь тонкую кисточку, рисует иероглифы. Ну и нашел же занятие сын прусского полковника, награжденного высшим военным орденом «Поур ле Мерит»! Впрочем, хотя Эрвин одержим желанием изучить японский язык, он ухитряется посещать занятия секции планеристов в летно-спортивном союзе «Дейче Люфтспортфербанд».[8]

За окном стало темнеть. Заскрипели старинные часы, открылась дверца над циферблатом, выглянула пестро раскрашенная кукушка и прокуковала семь раз. Карл поднялся с кресла, задернул тяжелые портьеры на окнах и включил торшер. Отцовский кабинет осветился зеленоватым светом. Покойный барон фон Риттен-старший многие годы провел вдали от Германии, завоевывая для нее колонии в Африке, Китае и на островах Полинезии. Немудрено, что в кабинете, словно в этнографическом музее, скопились многочисленные трофеи, вывезенные из экзотических, стран: фарфоровые вазы, расписанные драконами и цаплями, старинные бронзовые статуэтки буддийских божеств, резные безделушки из слоновой кости, шкатулки красного и черного лака, инкрустированные перламутром. Стены кабинета были увешаны африканскими и полинезийскими ритуальными масками и оружием: копьями, кинжалами, двуручными китайскими мечами, бумерангами, луками и стрелами. По сторонам письменного стола на стенах висели китайские рисунки XVI века, выполненные на шелковой ткани: ласточки на осеннем дереве и девушка, играющая на флейте. Над массивными книжными шкафами разместились охотничьи трофеи барона — рога лосей и оленей, а пол кабинета был застелен шкурами львов, тигров и медведей.

«Хорошо было отцу, — думал Карл, глядя на его фотографический портрет, — ему не пришлось выбирать карьеру. Он шел по дороге многих поколений фон Риттенов». Не один век бароны из их древнего рода служили королям и императорам. Кому ж теперь будет служить Карл фон Риттен-младший? Император Вильгельм II, лишившись короны, доживал свои дни в эмиграции. Побежденная Германия стала республикой. От былого баронского величия у фон Риттенов остались фамильный герб, ветхий родовой замок в окрестностях Вернигероде и особняк на Виттенбергилац. Баронесса, овдовевшая на последнем году войны, осталась с двумя детьми в затруднительном материальном положении. Замок лишь чудом не был продан в годы послевоенной инфляции. Но постепенно, в результате умелого ведения хозяйства и режима строгой экономии, Магде фон Риттен удалось выбраться из нужды. Теперь родовая усадьба приносила доходы, позволявшие жить прилично и даже сколотить неплохое приданое старшей дочери Еве-Марии. Но если крушение империи, в конечном счете, не так сильно отразилось на материальном благополучии фон Риттенов, то их духовному миру был нанесен сильный удар. Баронесса Магда, ставшая после смерти мужа набожной, пыталась обрести душевное равновесие в религии. Карлу же вся дальнейшая жизнь в побежденном государстве, лишенном военного величия, казалась бледным существованием, без высокого смысла и надежды на будущее. «Если немецкий народ никогда не испытывал нужды в молодых людях, способных носить оружие, то кому я нужен теперь со своим стремлением к военной карьере?» — все чаще думал он. Такие мысли порождали удручающее сознание собственной неполноценности, избавлению от них не помогал даже летно-спортивный союз «Дейче Люфтспортфербанд». Чего стоили его увлечения авиамоделизмом, парашютным и планерным спортом, если в Германии не было ни одной военно-авиационной школы? Оставалось два пути: поступление в школу пилотов акционерного общества «Люфтганза» или юнкерское училище рейхсвера. Карл знал, что, став коммерческим пилотом, налетается до тошноты, проводя большую часть времени в любезном сердцу воздушном океане. Но этот труд его, барона фон Риттена, будет сродни труду машиниста локомотива или обычного шофера. И это отпугивало Карла, впитавшего баронское высокомерие вместе с молоком матери.

Пойдя по второму пути, то есть став офицером рейхсвера, он окажется на военной тропе своих предков, но будет намертво прикован к земле специальностью артиллериста или пехотинца.

«Хорошо бы спросить совета у Гуго…» — Карл давно собирался поделиться своими сомнениями с женихом сестры Евы-Марии. Но тот, как на грех, куда-то исчез и больше двух недель не появлялся в их доме. Карл считал Гуго фон Эккарта стоящим парнем и с удовольствием последовал бы советам будущего родственника.

Карл, вздохнув, захлопнул книгу. На ее яркой обложке был изображен эпизод воздушной войны. Из гондолы продырявленного дирижабля Z-38 командир выбрасывал в Ла-Манш последний балласт — трупы застреленных им членов экипажа. Карл начал было размышлять, правильно ли поступил командир «Цеппелина», но тут его чуткий слух различил за обитой кожей дверью отцовского кабинета знакомый мужской голос.

«Гуго!» — обрадовался Карл и поспешил в гостиную. Посреди нее, залитый светом хрустальной люстры, стоял Гуго фон Эккарт, слегка располневший тридцатитрехлетний мужчина в коричневой гимнастерке, перетянутой портупеей, в черных галифе и хромовых сапогах. Над левым карманом гимнастерки поблескивал круглый значок со свастикой. Гуго оживленно беседовал с баронессой Магдой и Евой-Марией.

— Здравствуйте, Гуго! Вы не с маскарада? Почему на вас униформа «наци»?

— Привет юному Зигфриду! — Гуго протянул руку Карлу. — Нет, не с маскарада, — снисходительно объяснил он, — я в форме штурмовых отрядов национал-социалистской партии Германии. Кстати, Карл, кличку «наци» нам дали красные. Мы к ней привыкли. Некоторые руководители нашей партии начинают называть себя так. Но лично мне эта кличка не нравится, и я не хотел бы слышать ее от тебя. Думаю, скоро и ты разделишь наши взгляды, став борцом за возрождение великой Германии.

— Извините, Гуго, я не хотел говорить обидных вещей. По-видимому, я поглупел от радости, увидев вас. Мне так необходимо посоветоваться с вами.

Карл взял Гуго за руку и потянул за собой.

— Мама, Ева, извините, что я на пять минут похищаю Гуго. У меня к нему секретный мужской разговор.

— Знаю я эти пять минут, — улыбнулась баронесса, — не опаздывайте к ужину.

Ева-Мария слегка нахмурилась, но не стала возражать брату.

— Эльза, — позвала она горничную, — накрывайте на стол.

Не отпуская руки Гуго, словно боясь, что тот ускользнет от него, Карл увлек будущего родственника в отцовский кабинет, у входа в который стояли на страже два манекена с надетыми на них рыцарскими доспехами, верно служившими не одному поколению фон Риттенов. На поржавевших латах виднелись следы рубленых ударов и вмятины от стрел. Баронесса Магда все сохранила так, как было при покойном муже. В шкафу висели пересыпанные нафталином мундиры и шинели, стояли ботфорты со шпорами, лежали фуражки и каска с острым шишаком. Здесь же в специальном отделении хранилось оружие фон Риттена-старшего: шпаги, палаши, пистолеты и тяжелый цейсовский бинокль. Казалось, что хозяин их отлучился в очередную колониальную экспедицию.

Карл, войдя в кабинет, плотно прикрыл дверь. Гуго выбрал сигару из ящика на журнальном столике, отрезал ее конец и прикурил от массивной зажигалки, выполненной в виде крупповской скорострельной пушки.

— Что стряслось, мой юный друг? — Гуго удобно уселся в кресло напротив Карла и внимательно посмотрел ему в глаза.

Карл начал неуверенно:

— Гуго, необходим ваш совет. Мне нужно решить, кем стать после гимназии: идти в юнкерское училище рейхсвера или в школу пилотов «Люфтганза»? Я сделаю так, как вы посоветуете…

— Спасибо, Карл, за доверие, — Гуго казался растроганным. — Надеюсь, принимая совет, ты не раскаешься в будущем.

Гуго помолчал, собираясь с мыслями. Карл же терпеливо ждал слов кумира — отставного обер-лейтенанта первой истребительной эскадры. Фон Эккарт воевал под командованием легендарного ротмистра Манфреда фон Рихтгофена, сбившего восемьдесят аэропланов. После его гибели служил под командованием капитана Германа-Вильгельма Геринга. Карл мог часами слушать Гуго, когда тот рассказывал о подвигах сослуживцев: обер-лейтенанта Макса Иммельмана, капитанов Освальда Бельке или Эрнеста Удета. Одновременно Гуго не забывал покрасоваться и своими ратными делами, причем они в его изложении сверкали не хуже, чем подвиги прославленных немецких асов. Гуго гордился причастностью к такому созвездию, хотя он был довольно скромной фигурой в эскадре — лишь рядовым летчиком.

— Да, Карл, — прервал молчание Гуго, — я вижу, что передо мной сидит уже не мальчик, а выпускник гимназии. Действительно, нам пора поговорить серьезно. Ты стоишь на пороге самостоятельной жизни, и от того, на какой путь ступишь, будет зависеть многое.

Гуго взглянул на Карла:

— Надеюсь, тебе можно сказать такое, о чем не болтают на всех перекрестках?

— Я сын полковника фон Риттена, а его никто не посмел бы назвать болтуном.

Гуго потрепал Карла по щеке:

— Отлично сказано, мой мальчик. Верю тебе. Если был бы жив твой отец, он наверняка примкнул бы к нашей когорте. Полковник фон Риттен не примирился бы с тем жалким состоянием, в котором пребывает наша Германия, задушенная Версальским диктатом.

Гуго фон Эккарт был «эрудированным» нацистом. Не зря его, опытного оратора, часто посылали в Хофгейсмар — городишко в Баварии, где формировались отряды СС и СА, «Майк Кампф» Гуго знал почти наизусть.

— Версальский договор не принес народам мира, — ораторствовал Гуго, — он насквозь пропитан эгоизмом победителей. Договор отказывает нам, побежденным немцам, в признании национального достоинства, чем наносит оскорбление великой германской нации. Он создал в Германии «вакуум силы». Тебе понятно, о чем я говорю?

— Да, Гуго.

— Отлично. Ты знаешь — природа не терпит пустоты. Значит, положение, которое сложилось после Версальского договора, не может долго продолжаться. — Гуго заглянул в записную книжку: — Важнейшие материальные и духовные сокровища нации могут расти лишь в обеспеченном силой бытии.

«Зачем он мне все это говорит?» — недоумевал Карл, приготовившийся услышать от Гуго какие-то интересные секреты. То, что говорил сейчас Гуго, болтали во всех светских салонах, пивных и гаштетах. А Гуго захватило ораторское вдохновение. Он забыл, что перед, ним не эсэсовская аудитория, а всего лишь шестнадцатилетний юнец, и продолжал:

— Только сила может защитить политическую, экономическую и духовную жизнь нации от алчной зависти и посягательства со стороны других народов. Вот почему сознание собственного бессилия, неполноценности порождает у многих…

— Да, да! — согласился Карл, — я сам так думаю…

— У многих, — повторил Гуго, — в том числе и у тебя, Карл, чувство пессимизма делает жизнь, без надежды осуществить свою мечту, бесцельной.

— Что же нам делать, Гуго?

— Выслушай меня до конца, — недовольно поморщился будущий шурин, — ты меня перебиваешь второй раз. Германии нужен сильный человек, который избавил бы ее от красной заразы и навел в государстве истинно немецкий порядок. И такой человек в Германии есть. Это вождь нашей партии — Адольф Гитлер. Скоро, очень скоро в Германии произойдут большие перемены, и она займет надлежащее место среди великих держав. А еще немного времени спустя мы станем величайшей державой мира. Перед немцами склонят головы другие народы. Но для этого мы должны иметь мощную, первоклассную армию, флот и военно-воздушные силы.

Гуго встал с кресла и заходил, бесшумно ступая по звериным шкурам. Он воодушевился. Голос его звучал громко и убедительно.

— Германии скоро потребуются хорошие специалисты военного дела. Я рекомендую тебе поступить в военное училище. Это сделать непросто. Туда в первую очередь берут унтер-офицеров рейхсвера, имеющих боевой опыт. Но я помогу тебе. — Гуго прикурил потухшую сигару. — Начинай с получения лейтенантского чина. Тогда перед тобой откроются все дороги. И не рви связей с «Дейче Люфтспортфербанд». Продолжай летать на планерах. Тренируйся каждую неделю. Накопишь летные качества — легко переучишься на самолет. Я верю: близок день, когда ты сядешь в кабину боевого самолета.

— Когда же такое будет? У нас нет военной авиации…

— Гораздо раньше, чем ты думаешь. — Гуго, погрузившись в кресло Карла фон Риттена-старшего, заговорил вполголоса: — После Версаля у нас конфисковали авиапромышленность. «Ну и черт с ней! — сказали мы. — Забирайте старую рухлядь, пользуйтесь ею. Мы начнем заново, опираясь на последние достижения науки и авиастроения». Нашим авиаконструкторам не разрешают работать дома? Ну и что же? Где они: Гуго Юнкере, Клод Дорнье и Эрнст Хейнкель? Они работают в нейтральных странах: Дании, Швеции, Швейцарии, Испании. И работают неплохо. Их пассажирские самолеты Хе-111, Ю-86 и До-17 превосходят по скорости и высотности лучшие бомбардировщики Франции, Англии, Соединенных Штатов. Когда будет нужно, Карл, мы выкинем из этих машин мягкие кресла и поставим бомбодержатели.

В дверь кабинета постучали.

— Да-да! — крикнул Гуго.

В дверях показалась Ева-Мария в новом платье. Чувствовалось, что все время их разговора она провела перед зеркалом. Глаза ее сияли.

— Как я вам нравлюсь? — Ева повернулась на месте.

— Прекрасно! — похвалил Гуго, глядя с улыбкой на невесту. Ему захотелось закончить затянувшуюся беседу, Карл же воспротивился:

— Ева, у нас мужской разговор…

— Пора бы его закончить. Ужин подан. Прошу к столу, заговорщики.

— Идем, Ева, — заверил сестру Карл. — Еще две минуты.

А Гуго, поцеловав руку невесте, подумал: «Недурна будет жена. И двадцать тысяч приданого на дороге не валяются».

— Да-да, дорогая, — поддержал он Карла, — через две минуты мы будем сидеть за столом.

Ева-Мария вышла, оставив аромат духов «Лесная фея».

— Ева не знает, что я пришел попрощаться, — сообщил Гуго, глядя на дверь, за которой скрылась невеста. — Она расстроится. Свадьба откладывается месяца на три. Завтра уезжаю за границу.

— Зачем?

— Сейчас не могу ответить тебе. Узнаешь позже. А на прощанье вот… — Гуго написал несколько строк. — Позвони Бальдуру фон Шираху. Попроси его принять тебя. При встрече передай эту рекомендацию.

— Кто он — Бальдур фон Ширах?

— Один из наших партийных фюреров. Отвечает за работу с молодежью. Вожак «Гитлерюгенд».

— Интересно! Я давно хочу вступить туда.

— Фон Ширах поможет тебе в этом и с поступлением в училище.

— Я позвоню завтра же.

— Не забудь сказать, что это я посылаю тебя к нему, — предупредил Гуго. — А теперь на ужин. У меня впереди трудный разговор с баронессой Магдой и твоей сестрой. Нас ждут уже три лишних минуты. Точность — лучшее качество прусского офицера. И еще — будь настойчив. Добейся того, о чем говорили. Недалек тот день, когда я сам научу тебя пилотировать истребитель.

Гуго поднялся и, расправив гимнастерку под ремнем, направился в гостиную. Карл последовал за ним, думая об услышанном. Обещание Гуго научить его полетам на самолете он принял за шутку. Слишком далеко это было от реальности.

2

Бальдур фон Ширах принял Карла в своем кабинете. Над головой фюрера «Гитлерюгенд» висел огромный портрет Адольфа Гитлера.

— Садитесь, фон Риттен, — пригласил Ширах, подавая руку. — Я рад, что вы пришли к нам. Гуго фон Эккарт ее станет рекомендовать в «Гитлерюгенд» человека сомнительного по морали или расово неполноценного.

Во дворе за открытым окном кабинета маршировала рота горластых юнцов в коричневых гимнастерках и с ножами на поясах. По команде юнгцугфюрера, украшенного зеленым кантом и многочисленными спортивными значками, юнгфольковцы дружно рявкнули песню, сочиненную поэтом Баутманом:

Дрожат одряхлевшие кости

Земли перед боем святым,

Сомненье и робость отбросьте,

На приступ — и мы победим!

— Вот они, юные нибелунги, — показал фон Ширах и, поднявшись из-за стола, прикрыл окно. Но все равно каждое слово песни в кабинете слышалось отчетливо:

Нет цели светлей и желанней!

Мы вдребезги мир разобьем!

Сегодня мы взяли Германию,

А завтра всю землю возьмем!

Песня взбодрила Карла. Бальдур фон Ширах, уловив это, объяснил с пафосом:

— Марширует будущее великой Германии. Дело чести каждого патриотически настроенного молодого немца быть в их рядах. Мы из них готовим людей, отвечающих требованиям фюрера: «твердых, как крупповская сталь, гибких, как кожа, и ловких, как гончие собаки».

Карл подумал: «Что ж, ради великой Германии стоит помаршировать в коричневой гимнастерке».

Фон Ширах расспросил Карла о родителях, о его учебе, о планах на будущее. Желание Карла поступить в юнкерское училище одобрил. Обещал помочь.

— Начальник Дрезденского офицерского училища — старый борец. Я дам рекомендательное письмо к нему. — Фюрер «Гитлерюгенд» сделал пометку на календаре.

Дома молодой барон погрузился в чтение, выписывал изречения Адольфа Гитлера, Геббельса, а также других фюреров и философов национал-социализма в специально заведенную тетрадь.

«История человечества — борьба рас. Низшие расы осуждены на вымирание… Лишь только самая ничтожная часть народов земли состоит из чистых рас, к которым в первую очередь относится нордическая раса», — учил Карла философ Шульце.

С ним перекликался профессор Бергман:

«На развалинах мира водрузит свое победное знамя та раса, которая окажется самой сильной и превратит весь культурный мир в дым и пепел».

И, наконец, фюрер — Адольф Гитлер излагал свое кредо, раскрывая перспективы будущего:

«Право — это сила».

«…Нам нужна Европа и ее колонии. Германия — только начало. Мы никогда не добьемся мирового господства, если в центре нашего развития не будет мощное, твердое как сталь ядро из восьмидесяти или ста миллионов немцев. В это ядро Великой Германии должны войти также Австрия, Чехословакия и часть Польши.

Затем Европа. Это первый этап. За ней последует весь мир».[9]

Это все было понятно, но в программе НСДАП[10] встретились пункты, в которых Карл разобрался только с помощью Гуго фон Эккарта. Разговор у них состоялся после его приезда из-за границы накануне свадьбы.

― Послушайте, Гуго, что написано в программе: «Национал-социалистская партия — рабочая партия. Она стоит на точке признания классовой борьбы между созидающими и паразитами всех рас и религий».

— Что тебе здесь непонятно?

— Мне непонятно, по пути ли мне с социалистами и рабочими, которые признают классовую борьбу с «паразитами всех рас и религий»? Ведь к таковым они, несомненно, отнесут и нас?

— Не ожидал, мой мальчик, что ты так наивен. Может, ты даже не знаешь разницы между кобылой и мерином?

— При чем здесь лошади?

— К слову пришлось. Извини меня за циничную откровенность… В этих словах программы больше демагогии, чем правды. Это наживка для легковерных. Сам фюрер — но это не для огласки — однажды сказал, что «социализм» — это скверное слово. Поэтому не шарахайтесь, барон, от слова «социализм», как испуганная лошадь. Многие принцы, графы и бароны отлично поладили с национал-социализмом. Да и тебе, надеюсь, его идеи придутся по вкусу.

Шли дни. Карл вместе с другими юнцами из «Гитлерюгенд», облаченный в коричневую форму, маршировал и пел, не щадя голоса, так, что звенело в ушах:

Спешите к нам, и вместе сеять будем,

В глазах у нас голодная тоска,

Мы земли новые да новые добудем!

Нравы в «Гитлерюгенд» были как в волчьей стае. Начальниками поощрялся культ кулака и грубой физической силы. Карл, занимавшийся в гимназии боксом, пользовался если не авторитетом, то уважением нахальных юнцов.

«Самоутверждение» его произошло после того, как Карл, бросив вызов, на поединках жестоко избил нескольких юных гитлеровцев, не проявивших к нему должного почтения. Потом было примирение, в честь которого, подражая древним германцам, они пили шнапс из пластмассового черепа, оправленного в серебро. В хмельном задоре, взявшись за руки, ходили мимо еврейских магазинов, скандируя антисемитские лозунги.

Но этот вечер закончился позорно. На Потсдаммерштрассе один из забияк — Руди Шмидт содрал свеженаклеенную коммунистическую листовку.

— Вон еще! — показал на стены домов Карл. Достав ножи, приятели начали соскабливать обращения компартии к германскому народу. Увлекшись, они не заметили, как к ним приблизились несколько крепких парней с кистями и ведерками.

— Смотрите, что гитлеровские сопляки делают! — удивился один.

— Нужно отбить этим коричневым ублюдкам охоту срывать наши плакаты, — сказал рослый парень в рабочей спецовке.

Хуже оскорбить, назвав их, членов «Гитлерюгенд», сопляками и ублюдками, было невозможно.

— Бей красных! — крикнул Руди и, обнажив нож, тут же захлебнулся в клейстере. Высокий парень надел ему на голову свое ведро. Остальные пустили в ход массивные кисти и солдатские ремни с тяжелыми бляхами, против которых были бессильны ножи гитлерюгендцев. Когда подоспели шуцманы, красные исчезли.

Неделю Карл ходил с заплывшим глазом. Другим перепало еще больше. Не сговариваясь, все решили об этой истории умолчать. Уж очень неприглядный вид они имели после потасовки с комсомольцами из «Союза Спартака».

3

Осенью 1932 года, отбыв трудовую повинность, что было на самом деле замаскированное от союзных наблюдений всеобщее военное обучение, Карл фон Риттен был зачислен в военное училище рейхсвера.

Накануне отъезда Карл встретился в варьете «Скала» с Эрвином Штиммерманом. Приятель был в отвратительном настроении. Он болезненно переживал исключение из университета. Его выгнали с третьего курса за участие в студенческом выступлении.

— Ты понимаешь, Карл, — горячился Эрвин, — они убрали нашего декана Дорфмана за то, что тот оказался неполноценным арийцем. Но он великолепно знал японский язык и блестяще преподавал его. Вместо Дорфмана назначили стопроцентного арийца, но тупицу и кретина, который в восточных языках не понимает ни на пфенниг. Максимум на что хватает партайгеноссе Вульфа — это на преподавание основ национал-социализма и насаждение в университете казарменных порядков. На всех, кто подписался под петицией с просьбой вернуть на кафедру Дорфмана, навесили ярлык неблагонадежных и дали коленом под зад.

― Стоило портить свою репутацию из-за какого-то семита? — удивился Карл.

— Я жалею не о репутации, а что не получу диплом. Больше двух лет пропали зря.

— Что же ты думаешь делать дальше? — сочувствовал Карл. Ему было по-настоящему жаль приятеля.

— Видимо, придется забывать японские иероглифы и искать другое занятие.

— Какое именно?

— Попытаюсь поступить в летную школу «Люфтганза». Все же я больше трехсот часов налетал на планерах, даже завоевал рекорд дальности полета по треугольному маршруту. Боюсь только, что моя история повредит и там.

Карл немного подумал:

— Знаешь, Эрвин, Гуго хорошо знаком с Бальдуром фон Ширахом. Попробуем заручиться его поддержкой. У этого бонзы большой вес.

— Буду признателен, — оживился Эрвин. — Авиация — дело, которым я займусь с большой охотой.

Вечер они провели в артистическом кабачке мамаши Хопман. Нигде больше во всем Берлине невозможно было найти таких вкусных свиных ножек с квашеной капустой и жареных поросят. Изысканная простота блюд, великолепное пиво привлекали сюда богему — артистов и литераторов. В числе постоянных посетителей у мамаши Хопман числился маг и предсказатель Эрик Ян Гануссен, к чьим пророчествам прислушивался сам фюрер. Здесь часто можно было встретить чемпиона мира боксера-тяжеловеса Макса Шмеллинга и его белокурую невесту кинозвезду Анну Ондру; здесь любил посидеть со своими приятелями и немецкий ас, обладатель рекорда мира по скорости полета, Эрнст Удет. В послевоенные годы он показал себя лучшим летчиком-каскадером при съемках в Альпах нашумевшего фильма «Белый ад Пиц Палю». Одномоторный биплан Удета пикировал там в глубокие ущелья или чудом приземлялся в разреженном воздухе на большой высоте на глетчеры и крошечные плато. У зрителей фильма от трюков Удета захватывало дыхание.

Вечер удался.

Девушки, приглашенные Эрвином, были премиленькие. Карл никогда не танцевал столько, как в свой последний отпускной вечер. А с эстрады им пела низким, почти мужским голосом Цара Леандр — любимица берлинской публики.

4

На перроне вокзала Карл столкнулся с будущим юнкером Клаусом Шёнк фон Штауффенбергом.

— Граф, — окликнул его фон Риттен, — вы в Дрезден?

— Да, барон, наступает грустное время казарменной жизни. Вы в каком вагоне едете? В пятом? А мы с фон Браухичем в седьмом. Заходите, перекинемся в скат, и дорога покажется короче.

— Благодарю. Непременно зайду попозже. — Карл козырнул и направился в свой вагон.

Мимо пробежал мальчишка-газетчик, крича во весь голос:

— Новый закон третьего рейха о защите животных!

«Интересно», — подумал Карл и купил у него свежий номер «Рейхсгазетцблат».

Как всякий немец, Карл уважал законы и порядок. Поэтому он внимательно изучил содержание газеты, чтобы ненароком их не нарушить.

Параграф первый закона гласил:

«Запрещается нерадивым попечением над животными, или их содержанием, или перевозкой доводить их до такого состояния, которое причинит им страдания и значительный ущерб».

Второй параграф уточнял привилегии, выданные животным и зверью рейха:

«Запрещается без нужды пользоваться животными для выполнения работ, которые животному явно не под силу или причиняют ему значительные страдания или которые они по своему физическому состоянию не смогут выполнять».

И все последующие параграфы нового закона защищали слабых, больных или бездомных животных, а также запрещали натравливать собак с целью дрессировки на кошек, лисиц и других домашних и лесных тварей.

Отныне каждый, кто осмелится грубо и бездушно обращаться с животными, должен быть подвергнут наказанию.

Закон оживленно комментировался в вагоне.

— Ах, как добр наш рейхсканцлер, как он любит животных! — пронзительно верещала карга, сидящая напротив. Она даже закатывала глаза от умиления. Карл повернулся к окну, чтобы не видеть ее физиономию с водянистыми глазами и красным простуженным носом.

Непрерывно шмыгая им, она с аппетитом уплетала ливерную колбасу, намазывая ее на ломтики хлеба. Время от времени карга отрезала маленькие кусочки ливера для двух болонок, которых везла с собой. Собаки, возбужденные необычной обстановкой, суетились, нервничали и путались в ногах пассажиров. Карл ухитрился одной наступить на лапу, чем вызвал глубокое негодование хозяйки. Взгляд, брошенный ею на юнкера, словно окатил его помоями. «Сейчас она заявит в полицию на меня как на нарушителя закона о защите животных, — думал Карл. — Жалею, что рядом нет нашего дога Барри. Ему эти белые крысы были бы на один укус».

Рядом с Карлом сидели два гроссбауэра,[11] возвращавшихся из Берлина. Этих упитанных мужичков, статью своей смахивающих на першеронов,[12] новый закон привел в смятение. Из обрывочных фраз, которыми они обменивались между собой, Карл понял, что им невдомек, можно ли теперь кастрировать хрячков и жеребят, или же это будет нарушением нового закона?

Зато трем подвыпившим эсманам,[13] сидевшим неподалеку от Карла, было все предельно ясно. Фюрер Адольф Гитлер, облагодетельствовавший одним росчерком пера всех животных третьего рейха, не распространил своей «благодати» на его граждан. «Гуманный закон» имел силу только для скота. С противниками «нового порядка» — коммунистами, социалистами, а также неарийцами — можно было обращаться по-прежнему.

Открыв очередную бутылку шнапса, эсманы пустили ее по своему кругу. Охмелевшие верзилы в черной форме вели себя так, словно, кроме них, в вагоне никого не было. Нисколько не стесняясь присутствия женщин, они рассказывали скабрезные истории, пересыпая речь бранными словами, и пускали громкие ветры, оглушительно гогоча над своими непристойностями.

Никто не смел призвать их к порядку. Карга, оказавшаяся старой девой — фрейлейн Бохманн, как она отрекомендовалась соседке, негодовала, краснела до корней волос и шипела как гусыня в адрес резвящихся «бестий». Карл, которого она отругала за отдавленную собачью лапу, тихо злорадствовал: «Ну, если я, по ее мнению, невоспитанный молодой человек, то чего стоят эти черные ангелы преисподней? Послушай-ка, фрейлейн, истинно тевтонские шутки».

Хотя его и коробило их поведение, связываться с пьяными эсэсовцами ради красного носа и мутных глазок фрейлейн Бохманн было верхом неблагоразумия.

Вспомнив о приглашении фон Штауффенберга, Карл на следующей остановке зашел в седьмой вагон. Но партия в скат не состоялась, так как фон Браухич опоздал к отходу поезда. Поболтав об общих знакомых, Карл вернулся на свое место. Кто знает, быть может, сама судьба хранила Карла от более близкого знакомства с графом? Разве мог он подумать, что этот юноша с прекрасными манерами десять лет спустя попытается взорвать Гитлера в его бункере?

В пятом вагоне стало еще более шумно. Эсманы достигли того состояния обалдения, когда невыносимо хотелось служить фатерлянду, и все разговоры велись только вокруг тем служебных, близких и неисчерпаемых. Из их болтовни Карл понял, что все они из охраны какого-то концлагеря.

— Михель, ты щенок против Юргена, — бубнил рыжий эсман с руками, осыпанными веснушками. — Чем ты хвалишься? Подумаешь — он отработал «пинок для закрытых помещений»… Ничего хитрого в нем нет. Любой осел может лягнуть каблуком в низ живота…

— Вот когда ты научишься давать пинок в зад, как Юргенс или Эрих, тогда мы скажем, что ты мастер, — поддержал конопатого второй эсман, протягивая обиженному Михелю только что открытую бутылку. — Увидите, что я скоро научусь бить не хуже ротенфюрера Бутлера.

«Вот тебе и закон о защите кошек и собак, — подумал Карл, наслушавшись болтовни пьяных эсманов, — оказывается, многие в фатерлянде могут позавидовать животным».

Вскоре эсманы, поддерживая друг друга, высадились на какой-то маленькой станции, а Карл еще долго размышлял об услышанном.

«Впрочем, — поставил он точки на i, — враги третьего рейха не заслуживают гуманного обращения. Террор необходим. Одной болтовней не заставишь народ делать то, что требует от нас фюрер».

5

Когда Карл сдал последний экзамен, в Дрезден-Нойштадте появился Гуго фон Эккарт.

— Собирайся, Карл, — сказал он, — я уговорил вашего генерала отпустить тебя на недельку. Все равно до самого производства в офицеры будешь здесь болтаться без дела.

Во время Лейпцигского процесса над «поджигателями рейхстага» Гуго, будучи в числе ближайших помощников Геринга, сделал неплохую карьеру. Он получил чин штурмбанфюрера СС. Кроме того, и на должностной лестнице шагнул вверх на две ступеньки. Теперь Гуго фон Эккарту были вынуждены улыбаться даже те, кто раньше его не хотел замечать.

Карл, обрадованный недельным отпуском, горячо поблагодарил Гуго и за пять минут собрал чемодан.

— Но учти, что мы едем не домой, — сказал Гуго.

— А куда же? — удивился Карл, недоверчиво глядя на родственника. «Уж не разыгрывает ли он меня?»

— Я думаю, Карл, эту неделю употребить с пользой для твоей будущей карьеры. Мы поедем в Магдебург, полетаем на «клемме».[14]

— Хайль, Гуго! — радостно воскликнул Карл.

Гуго поморщился:

— Никогда, не бросайся такими словами… Твоя глупость может дорого стоить. За длинный язык и неумные шутки сейчас запросто «сконцентрироваться».

— А что это такое?

— Угодить в концлагерь.

— Извини, Гуго.

— Хорошо, что мы вдвоем. Будь осторожным в речах даже с самыми близкими приятелями. Знаешь, сколько появилось доносчиков и тайных осведомителей в гестапо? Поэтому научись в первую очередь держать язык за зубами. В наше время можно сделать блестящую карьеру, но еще легче потерять голову. Ни с кем не делись своими сокровенными думами. Даже лучшие друзья могут предать из зависти или мстя за какой-нибудь пустяк…

За эту поездку в автомобиле Карл услышал от Гуго много поучений, как нужно жить. От некоторых советов попахивало цинизмом. Но Карл внимательно слушал его, запоминая слова наставника.

Центр по подготовке летного состава, созданный под вывеской аэроклуба, находился на окраине Магдебурга. С Дрезденского шоссе были хорошо видны бипланы, летающие по кругу.

— Гуго, ты давно летал на самолете?

— Недели две назад. У меня после тридцатого года не было больших перерывов в полетах. Ты помнишь мои частые заграничные командировки?

— Ну конечно.

― Я выезжал в другие страны, где на правах концессий находились наши летно-тренировочные центры. В одном из них мы полтора месяца тренировались вместе с Германом Герингом. Туда мы приезжали инкогнито, под чужими именами. Вместе летали, жили и проводили свободное время, а это, Карл, здорово сближает, гораздо быстрее, чем обычная служба и протокольные банкеты. Мне удалось завоевать расположение «толстого Германа», а благосклонность «наци номер два» стоит дорого, — самодовольно сказал Гуго, даже не заметив, что он произнес слово «наци», которое его раньше шокировало.

«А Гуго честолюбив и не слишком разборчив в средствах для достижения своих целей», — подумал Карл. Впрочем, это открытие его не огорчило. Он и сам чувствовал в себе бездну честолюбия. «Чем выше взлетит Гуго, тем легче мне будет делать карьеру за его широкой спиной».

— Да, Карл, — вспомнил Гуго, — как поживает наш Эрвин Штиммерман?

— Уже летает в школе «Люфтганза».

Гуго положил в рот мятную таблетку:

— Задал ты мне работы с этим студентом. Еле-еле отскоблил с него дерьмо, которое на него навешали в университете.

При въезде в «аэроклуб» предъявили документы охранникам, штатские костюмы которых не могли скрыть военной выправки.

— Хайль Гитлер! — вскинули они руки, увидев у Гуго удостоверение штурмбанфюрера СС. На их наглых физиономиях засветилось почтение.

Фон Эккарт уверенно ориентировался на огороженной территории «аэроклуба». Попетляв по липовым аллеям и между складских помещений, они выехали к стоянке самолетов. Поставив автомобиль в тень, подошли к подрулившему самолету.

— Привет, Тео! — обратился Гуго к летчику, выпрыгнувшему из кабины «бюккера».

— А, Гуго, здравствуй! — откликнулся тот, улыбаясь одной стороной лица. Вторая половина его была неподвижна, словно окаменевшая.

— Не знаешь, где сейчас полковник Удет?

— Зачем он тебе?

— Я договорился, что приеду полетать на его биплане и поучу вот этого фенриха,[15] — Гуго кивнул на Карла, таращившего глаза на легкомоторный «клемм».

― Эрнста вызвали в Берлин. А машина его вон стоит. Он распорядился, чтобы ее подготовили для тебя.

— Будь здоров, Тео, тогда мы пошли.

― Гуго, а что — Удет уже полковник? — удивился Карл.

— Да, Геринг взял его себе в заместители. Такой летчик, как Эрнст, позарез необходим для будущих люфтваффе.

Пока вызывали механика, Карл с интересом присматривался к здешней организации полетов. Она не была похожа на ту, с которой он сталкивался в «Люфтспортфербанд». В квадрате, размеченном флажками неподалеку от стоянки, сидели и стояли около сотни молодых парней. Они терпеливо ожидали своей очереди, чтобы подняться в воздух.

По кругу над аэродромом летало восемь «клеммов» и «бюккеров». Совершив круг, аэропланы подруливали к квадрату, и очередной счастливчик садился в кабину учебной машины. Полет занимал не более четырех-пяти минут, поэтому очередь подвигалась довольно быстро. «Пожалуй, за летный день они смогут каждый выполнить по пять-шесть полетов», — подумал Карл и поинтересовался:

— Гуго, на сколько часов рассчитана летная программа?

— На тридцать. Пять вывозных и двадцать пять часов налета самостоятельных. У нас будет свой самолет. Я тебе за неделю постараюсь дать такой налет, который они получают за два месяца. Выдержишь?

— Приложу все силы и старание.

— Ну, посмотрим. Все будет зависеть от тебя, как будешь усваивать вывозную программу. На планерах у тебя хорошо получалось. Если меня отзовут в Берлин, с тобой займется Тео. Этот обер-лейтенант — отличный летчик-инструктор.

— Почему у него такое странное лицо?

— Ранение. Пуля зацепила лицевой нерв. Мы с ним летали на Западном фронте. Тео привык к своему лицу, мы тоже, да и ты скоро перестанешь замечать этот мелкий дефект.

Пока механик готовил самолет к полетам, Гуго ознакомил Карла с оборудованием кабины учлета. Рассказал о режимах работы двигателя на различных этапах полета.

― Сегодня запуск и пробу мотора делаю я. А ты до завтрашнего дня должен выучить вот эту инструкцию. — Гуго протянул книжицу в темно-синем коленкоровом переплете. У тебя впереди целая ночь, — улыбнулся он.

В общих чертах Карл был знаком с «клеммом». Этот легкий двухместный самолетик мог развивать скорость около двухсот километров в час. По сравнению с планером это была скоростная машина. Даже ее посадочная скорость — 80 километров в час — была больше максимальной скорости планера «Гунн».

— Сумею ли я посадить самолет на такой скорости? — поделился Карл с Гуго своими сомнениями.

Тот рассмеялся:

— Ничего, если умеешь видеть землю, то прекрасно справишься с приземлением. Главное — правильное направление взгляда: тридцать метров вперед и двадцать градусов влево от оси фюзеляжа. Первый ознакомительный полет полностью выполняю я. Ты мягко держишься за органы управления, ощущаешь, как это делается, и не мешаешь мне пилотировать. Присматривайся к району полетов. А я покажу тебе высший пилотаж.

— Отлично! — обрадовался Карл. Его давняя мечта начинала обретать плоть. Родственник был деловым человеком. Оказывается, он не забыл о своем обещании, данном два с половиной года назад. Засучив рукава, Гуго с ходу брал быка за рога.

Из откровенных высказываний фон Эккарта Карлу становилось ясно, что руководство рейха приступило к созданию военно-воздушных сил.

— Германия сейчас остро нуждается в летных кадрах. Те летчики, которых мы смогли сохранить после войны, — это капля в море. Их едва хватает для инструкторской работы. Даже я вынужден обучать молодежь, хотя занимаю высокую должность в рейхсвере. Это мой долг старого члена НСДАП.

Шурин не только учил Карла летному делу, но и просвещал в других вопросах.

Пока заправляли самолет бензином, готовя к следующему вылету, они отходили в сторону и, лежа на траве, дымили сигаретами. Гуго продолжал вводить Карла в курс событий. Для этого ему не нужно было разглашать государственную тайну. Масштабы строительства ВВС приняли такой размах, что вышли за габариты секретности. Скрыть создание люфтваффе от союзных наблюдателей было потруднее, чем ослу спрятать уши.

— Подготовка летчиков ведется с большой интенсивностью. Ты, Карл, этому свидетель здесь, в Магдебурге. А у нас семь таких аэроклубов. Кроме того, подготовкой летчиков занимается школа «Морской орел» в Варнемюнде и школы «Люфтганза».

— Когда Эрвин закончит ее, он будет военным летчиком?

― Не обязательно. После окончания школы ему присвоят звание унтер-офицера резерва. Чтобы стать лейтенантом, Эрвину придется здорово послужить. У тебя с этим делом получается лучше.

― Герр майор, самолет готов к полетам, — докладывал механик.

— Хорошо, — говорил Гуго, поднимаясь, — давай, Карл, жми. Нам нужно быстрее подготовить из тебя пилота. Сейчас складывается такая ситуация, что опаздывать нельзя.

И Карл летал до чугунной тяжести в голове, до комариного звона в ушах. Ради летной карьеры стоило потрудиться.


Глава третья

1

Гуго фон Эккарт оказался прав: не успели к власти прийти национал-социалисты, как Версальский договор окончательно расползся по всем швам.

Карл фон Риттен, ставший к тому времени кандидатом НСДАП, пристально следил по газетам за событиями в рейхе и за рубежом. Редкие встречи с Гуго не проходили бесследно для него. Шурин делал все, чтобы сформировать у юноши национал-социалистское мировоззрение, сделать его таким же фанатичным поклонником идей Гитлера, каким был он сам. И надо сказать, что Гуго делал это не безуспешно. Семена, падавшие в хорошо разрыхленную и удобренную почву, давали ростки. Карл восторженно преклонялся перед политическим гением фюрера, который, умело испольвуя жупел «большевистской опасности», добивался для Германии все новых уступок со стороны государств Антанты.

— Правительствам Англии и США выгодно иметь сильную Германию, — говорил Гуго в один из своих приездов в Дрезден, — как барьер от большевистской онасности. Франции эта идея тоже нравится. Но французы боятся нашего усиления, ибо помнят слова фюрера о том, что «Франция является смертельным врагом немецкого народа». Это из «Майн кампф».

Гуго смахнул невидимую пушинку с мундира и продолжал просвещать шурина:

— В конце концов французы все же преодолели свои колебания и присоединились к мнению англичан и американцев. Большевиков они боятся больше цитат нашего фюрера.

Газеты, которые Карл брал в руки, пестрели откровенными заявлениями западных государственных деятелей, не затрудняющих себя выбором деликатных выражений: «Сильная Германия — это шпага для борьбы с Советской Россией»; «Германия — последний оплот против «красного потока». Ей необходимы танки и самолеты»; «Вакуум силы, образовавшийся в Германии, может быть причиной того, что большевистские орды захлестнут Западную Европу».

Мировой кризис, охвативший буржуазные страны, меньше сказался на Германии, так как, боясь краха и новой революции, ее освободили от выплаты репараций и долгов по займам. Из-за океана потекли щедрым потоком новые долларовые инъекции. Дюпон, Рокфеллер и Форд вложили огромные капиталы в те отрасли хозяйства, без которых невозможно наращивание военного потенциала.

Карл фон Риттен был весьма далек от того, чтобы «держать руку на пульсе экономики рейха». Но и он чувствовал по косвенным приметам, как фатерлянд начал наливаться хищной силой, как у него отрастали зубы, выбитые Версальским договором.

Весной 1933 года работа Женевской конференции по разоружению зашла в тупик из-за острых разногласий ее участников. Однажды, просматривая «Фолькишер Беобахтен», Карл увидел фотографию Муссолини в его рабочем кабинете «Палаццо Венеция». Дуче, выпятив «булыжную» челюсть, подписывал «Пакт четырех», окруженный улыбающимися послами Англии, Франции и Германии.

Здесь же был приведен текст пакта. Третий пункт его гласил:

«Италия, Франция и Великобритания заявляют, что в случае, если конференция по разоружению приведет лишь к частичным результатам, равенство прав, признанное за Германией, должно получить эффективное применение…»

— Хох! — крикнул Карл, прочитав это разрешение на вооружение Германии, слегка укутанное дымовой завесой дипломатических вывертов. — Именно этого не хватало нашему фюреру!

В середине марта 1935 года радио рейха и все газеты оповестили мир о том, что в Германии принят Закон о строительстве вермахта. Отныне вводилась всеобщая воинская повинность и устанавливалась численность сухопутной армии мирного времени в количестве 36 дивизий. Версальское соглашение было окончательно растоптано.

— О! — ликовал подполковник фон Гильза, — с такими силами мы сможем почистить зубы кое-кому из соседей.

В апреле поступил приказ на откомандирование лейтенанта фон Риттена в Магдебургский летно-тренировочный центр: снова сработали скрытые механизмы, на кнопки управления которых нажал Гуго. Имея такое положение и связи, оказать услугу Карлу ему не составляло большого труда.

По приезде в Магдебург было необходимо пройти летно-медицинскую комиссию.

Прошли те времена, когда Блерио летал через Ла-Манш с костылями в кабине, не успев оправиться после аварии. Если в годы мировой войны в авиацию нередко шли люди с покалеченными ногами, не пригодные к службе в пехоте, то теперь к здоровью пилотов предъявлялись повышенные требования. Едва ли один из десяти юношей мог удовлетворить этим требованиям. Уже одно заключение «годен к службе в авиации» возносило счастливчика над его менее удачливыми приятелями, не пропущенными врачами. Но не только здоровье было тому причиной. Немало парней было отбраковано эсэсовскими «эскулапами», которые не изволили даже надеть белые халаты на щегольские мундиры. Эти «медики» производили им одним понятные манипуляции, обследуя на предмет принадлежности к арийской расе кандидатов в летчики. Они тщательно замеряли, сверяясь с таблицами, объем черепа, расстояние между глазными впадинами, форму носа, губ и т. д.

Для некоторых парней эта проверка оказалась непреодолимым барьером на пути к кабине самолета. В авиацию брали только тех арийцев, чистота крови которых не вызывала сомнений. Так в империи создавалась еще одна элита — элита «наци номер два».

Карл радостно вздохнул, когда закончилось врачебное обследование, хотя этой процедуре подвергался не впервые.

Фон Риттена зачислил к себе в летную группу прошлогодний знакомый — обер-лейтенант Тео Рейнгард. Карл с удовольствием вспоминал полеты на «клемме» с этим человеком.

— Ну что, барон, вы не забыли, где на самолете стоит сектор газа? — спросил он, улыбаясь своей односторонней улыбкой.

— Никак нет, герр обер-лейтенант, — ответил Карл, радуясь, что попал в его группу.

— Изучайте моноплан «Ардо-96». Через неделю начнем вывозную программу, — сказал Тео, набивая трубку турецким табаком.

Здесь, в центре, Карл встретил своих знакомых по отряду «Гитлерюгенд» — забияку Руди Шмидта и его дружка Ганса Хенске. Нельзя сказать, что это была встреча старых друзей. Для того чтобы указать кандидатам в летчики их место под солнцем, лейтенант фон Риттен полчаса тренировал их в отдании чести и передвижении по местности на получетвереньках. И только после того как парней прошиб третий пот, соизволил поинтересоваться новостями об общих знакомых. Великое дело — прусская система военного воспитания. Тут сразу становится ясно любому кретину, кто начальник, а кто нет. Прав был Гуго, посоветовав прежде всего получить офицерский чин. Ведь он давал не только высоко обеспеченное содержание, но и власть над подчиненными, всеобщее уважение со стороны цивильных.

Со следующего дня Карл и другие прибывшие для обучения кандидаты в летчики занялись теорией полетов. Моноплан «Ардо» мог развивать скорость около трехсот километров. Но теперь, после полетов на «клемме», Карла это не смущало. Успешно закончив курс «А», он уверовал в свои способности.

Его инструкторы Гуго фон Эккарт и Тео Рейнгард не стали тогда разубеждать его в этом, но Тео посчитал своим долгом предостеречь учлета от зазнайства:

— Вы, фенрих, со временем научитесь летать прилично. Но это произойдет в том случае, если не будете считать, что вам и черт не брат. Нет предела летному мастерству, как нет предела в искусстве музыкантов и художников. Все дается трудом, летной практикой. Но не дай бог явится мысль, что вы все постигли и вам можно делать все. Авиация не терпит зазнаек. Она обязательно выберет момент и подставит ножку. Не успеешь опомниться, как будет полон рот земли. Поэтому относитесь к полетам серьезно, будьте всегда начеку и в готовности выйти из любой передряги, из любого сюрприза, который может преподнести самолет.

Карл крепко запомнил слова этого прекрасного педагога с внешностью двуликого Януса, лучше которого в Германии летал, наверное, только один человек — Эрнст Удет. Карлу, поднимавшемуся в воздух с Гуго и Рейнгардом, бросалась в глаза разница в чистоте выполнения элементов полета. Родственник его, летавший от случая к случаю, «пахал» небесные нивы довольно коряво.

3

Геринг дождался, пока хромавший по ковровой дорожке Геббельс скроется за дверью кабинета фюрера. Рейхсминистру хотелось решить несколько вопросов с Гитлером без каких-либо свидетелей и тем более заинтересованных лиц. Он опасался помех со стороны военного министра Бломберга, фюрера СС Гиммлера и адмирала Редера, командующего флотом рейха. Каждого в отдельности он не боялся, но, объединившись против него, они могли отговорить фюрера от представления больших льгот для военнослужащих ВВС.

— Слушаю вас, Герман, — сказал Гитлер, когда тот почтительно остановился у его стола, держа в руках объемистую папку.

— Мой фюрер, прошу разрешения доложить проект формы для ВВС, знаков различия, штатную структуру и перечень требований, предъявляемых к кадрам люфтваффе.

Геринг разложил на столе альбомы с рисунками белокурых красавцев, облаченных в серо-голубую униформу.

Гитлер медленно листал альбомы, просматривая их через лупу.

Геринг давал пояснения:

— Цвет формы служащих люфтваффе будет отличаться от цвета форм армии и флота, так как это новый вид вооруженных сил, наша главная ударная сила. Покрой формы, фуражки, пилотки, обувь — все идентично общей армейской форме. Даже каски, но только они у личного состава люфтваффе будут синего цвета. Никаких дополнительных расходов на форму одежды не предвидится.

— Это разумно, — одобрил Гитлер.

— Обратите внимание, мой фюрер, на нагрудный знак принадлежности к ВВС. Он будет отличаться от обычного орла, носимого другими родами войск. Авиационный орел «косой», несколько развернут в профиль и держит в когтях не венок со свастикой, а саму свастику. Знак должен носиться на правой стороне груди.

— А это что такое? — Гитлер указал карандашом на крылатую эмблему под левым карманом.

— Это значок летчика. Его будут носить только члены летных экипажей.

— Хорошо, Герман, с формой одежды я согласен.

Теперь Герингу предстояло решить главный вопрос, ради чего он остался после совещания.

Он опустился в просевшее под его массой кресло и развязал тесемки тонкой красной папки.

— Здесь, мой фюрер, проект штатной структуры авиаэскадр и авиагрупп. — Он положил перед Гитлером несколько листков с текстом, напечатанным очень крупным готическим шрифтом, рассчитанным на подслеповатого фюрера.

Гитлер отодвинул листы назад.

— Доложите, Герман, словами основную суть вопроса.

— Эскадра, мой фюрер, должна состоять из трех авиагрупп и соответствовать по численности русской авиабригаде.

— Сколько же в ней будет самолетов?

— В бомбардировочной — сотня, а в истребительной — сто двадцать.

— Дальше! — Гитлер, по-видимому, куда-то торопился. Геринг заметил, что он покосился на каминные часы. Это обрадовало его: «Значит, не станет дотошно копаться во всех мелочах».

— Авиагруппа, — продолжал он, — основная тактическая часть, будет состоять из трех штаффельн (отрядов), которые, в свою очередь, подразделяются на звенья. В звене истребительном — четыре самолета, а в бомбардировочном — три.

— Хорошо, Герман, что там еще?

Геринг, оторвав тяжелый зад, заполнивший все пространство между боковыми ручками кресла, достал из папки еще несколько листов бумаги.

— И, наконец, мой фюрер, «Перечень льгот для летного состава» и «Требования, предъявленные к кадрам люфтваффе».

— Эти документы, Герман, вы могли бы подписать сами. Почему я должен заниматься вопросами, которые входят в сферу служебной деятельности рейхсминистра Геринга?

— Мне не хотелось этого делать, не заручившись вашим согласием. Это уже будет касаться некоторых дополнительных финансовых расходов, связанных со стимулированием летного труда.

— Хорошо, давайте ваши бумаги. — Гитлер начал внимательно читать, изредка делая пометки на полях толстым красным карандашом. Прочитав документ, Гитлер задумался, вперив взгляд в портрет Фридриха Великого, висящий на стене.

Геринг терпеливо ждал, не осмеливаясь прервать затянувшееся молчание. Он знал, что сейчас на него могут посыпаться коварные вопросы. От того, как он сможет на них ответить, будет зависеть судьба документа. Он незаметным движением извлек небольшой лист бумаги со справочными данными.

— Какое жалованье, Герман, вы, будучи начальником Прусской полиции, платите рядовым эсманам?

— Шестьдесят рейхсмарок, мой фюрер. Вдвое больше, чем заплатил Понтий Пилат Иуде за Сына Божьего, — позволил себе пошутить Геринг.

— А сколько марок собираетесь платить рядовому летчику?

— Мой фюрер! Рядовой летчик у нас будет как минимум унтер-офицер.

— Хорошо, так сколько вы собираетесь платить вашему «рядовому унтер-офицеру»?

— Сто марок и семьдесят пять — добавка за работу в воздухе. Точнее — это «плата за страх».

— Вот видите, летчик у вас будет получать почти тройное жалованье эсмана. Все молодые и здоровые парни разбегутся от Генриха Гиммлера и будут обивать пороги люфтваффе, нанимаясь к вам на работу. А кто же будет охранять нас? Мне кажется, Герман, что вы перестарались с льготами для ваших летчиков. Думаю, что вскоре мне придется отбиваться от Гиммлера, Бломберга и Редера, которые, чтобы сохранить свои кадры, тоже потребуют для них добавки к жалованью.

— Мой фюрер, я предвидел этот вопрос. Вот требования, которые будут предъявлены к кандидатам для поступления в люфтваффе. Убедитесь, что нам подойдет далеко не всякий молодой и здоровый немец, который предложит свои услуги.

Гитлер пожевал губами и еще раз заглянул в перечень.

— Не слишком ли жестки требования по здоровью? Где вы возьмете столько идеально здоровых юношей?

— Мой фюрер, мы не имеем права брать в ВВС хлюпиков, которых через два-три года отстранят от полетов по состоянию здоровья. Это будет неоправданный расход драгоценного самолетного ресурса и авиационного бензина. На этом мы сделаем экономию намного большую, чем на льготах для летчиков. — Геринг заглянул в «шпаргалку» и уверенным голосом стал развивать свои мысли: — Чтобы создать для Германии лучший в мире военно-воздушный флот, мне потребуются отборные люди. Они должны быть не только идеально здоровыми, храбрыми и агрессивными, но и до мозга костей пропитаны великими идеями национал-социализма!

Геринг чувствовал, что Гитлер начинает колебаться. «Еще чуть-чуть — и фюрер одобрит мои предложения».

— Эти лучшие, проверенные кадры сделают люфтваффе наиболее эффективным видом вооруженных сил. — Геринг пустил в ход все свое ораторское красноречие: — Я намерен создать ВВС, которые, когда пробьет час, обрушатся на врага подобно карающей деснице возмездия. Противник должен считать себя побежденным еще до того, как он начнет сражаться.

— Хорошо, Герман, — остановил его Гитлер, любящий больше всего слушать свой собственный ораторствующий голос, — вы меня убедили. Но я вам хочу дать несколько советов. Во-первых, установите контакт с Геббельсом. Необходимо будет сообщить в печати о том, что у нас созданы военно-воздушные силы. Настало время заявить об этом во весь голос. Германия уже не та побитая собака, что поджимала хвост при каждом окрике версальских диктаторов. Во-вторых, нужно развернуть широкую пропаганду по популяризации и прославлению службы в люфтваффе. Рекламировать нужно все: униформу, повышенное денежное содержание, интереснейшие полеты на лучшей в мире технике и льготы: увеличенные отпуска, санаторный отдых и так далее. В-третьих, рекомендую для этого шире использовать ваши журналы «Адлер» и «Люфтвельт». Какой у них тираж?

— Сорок тысяч.

— Увеличьте до ста тысяч. Не жалейте средств на рекламу: кино, радио, печать. Но это уже по линии Йозефа. Когда к этому делу приложит руку Геббельс, то к вам придут действительно отборные юноши, цвет германской расы. — Гитлер протянул руку: — Желаю успехов. Не забудьте подготовить на завтра ваше заявление для прессы о создании люфтваффе. Оно должно звучать внушительно.

— Слушаюсь, мой фюрер.

Геринг собрал бумаги и, вскинув руку в нацистском приветствии, вышел из кабинета. Он торжествовал — теперь ему была не страшна коалиция Гиммлера, Бломберга и Редера.

В приемной его ожидал адъютант. Он почтительно освободил шефа от бумаг и двинулся за ним, следуя в двух шагах.

4

«Майбах», сопровождаемый эскортом эсэсовцев, остановился у парадного подъезда здания, где разместилось недавно созданное Министерство авиации. Шофер в форме унтер-офицера люфтваффе предупредительно открыл дверцу пассажирского салона и замер по стойке «смирно». Часовые в темно-синих касках, мокнущие под дождем, отдали честь, отбросив винтовки на вытянутую руку.

Из автомобиля, скрипнувшего рессорами, вышел рейхс-министр Геринг и, тяжело ступая по мокрым мраморным ступеням, поднялся по лестнице. На неподвижном лице его лежала печать глубоких раздумий. Всякий, взглянув на него, мог подумать, что «наци номер два» с головой погружен в заботы о делах рейха. На самом деле Герман-Вильгельм обмозговывал одно пикантное дельце, обещающее в случае удачи подарить ему портфель министра обороны.

На днях к нему заглянул фельдмаршал Бломберг. Министр обороны — старый вдовец — оказался на кукане у развеселой девицы Эрики Грюн. Ошалевший от последней любви фельдмаршал просил совета у него как у министра внутренних дел, можно ли ему, не «поправ родовой чести» и не опорочив своего мундира, жениться на простолюдинке. Впрочем, дело было не в родословной фрейлейн Эрики.

Геринг заранее подготовился к встрече, внимательно изучив досье невесты. Эрика Грюн была зафиксирована в полицейских участках семи немецких городов как девица определенной профессии. Геринг был не падок на женщин и довольно предан своей Эмми, но, глядя на фотографию Эрики, понял пожилого фельдмаршала. Эта жрица любви могла расшевелить и более дряхлого старикашку.

Эрика была настолько недурна, что ее охотно фотографировали дельцы, делавшие гешефты на порнографических открытках. В досье был представлен целый набор их. Герман-Вильгельм выбрал несколько наиболее пристойных, которые рискнула бы опубликовать за мзду какая-нибудь французская бульварная газетка.

«О, я устрою колоссальный скандал! Беднягу Бломберга может хватить удар. Ну да черт с ним — одним ослом в фатерлянде будет меньше».

Когда к нему пожаловал Бломберг, Геринг очень предупредительно встретил министра: усадил в удобное кресло, предложил рюмку «Наполеона», угостил гаваной. Внутренне Геринг радостно потирал руки. «Теперь-то старый козел не усидит в министерском кресле!»

— Полноте, фельдмаршал, — успокаивал он Бломберга, — лично я не вижу ничего предосудительного в вашем браке. Главное в супружестве — это взаимная любовь, а коль вы любите друг друга, то ради этого святого чувства можно извинить невесте ошибки ранней юности. Ведь Эрика так молода и неопытна! Вы, фельдмаршал, до нее знали многих женщин, так разве нельзя фрейлейн Эрике простить какого-то мерзавца-соблазнителя, который вскружил бедной девушке голову и тут же покинул ее? Бедняжка была готова возненавидеть всех мужчин, но встретила вас…

На лице Геринга было написано участие к бедной, слегка оступившейся девушке и пожелание безоблачного счастья на все оставшиеся фельдмаршальские годы. Геринг знал, что врать он умеет неплохо. Но так вдохновенно он врал нечасто. Он мысленно аплодировал себе за великолепное лицедейство. Сам Ганс Альберс[16] мог бы позавидовать его актерскому таланту.

Фельдмаршал довольно улыбался, принимаясь за вторую рюмку коньяка. Изрезанное глубокими морщинами лицо его разрумянилось.

Министр внутренних дел убирал с его пути последние препятствия к браку, развеял горькие сомнения, терзавшие его в бессонные ночи.

— Вы меня извините, фельдмаршал, — лил Геринг бальзам на влюбленное сердце Бломберга, — я думаю, что вас не должен смущать какой-то пустяковый изъян в невесте. Да и можно ли вообще назвать его изъяном? Нужно быть глупцом, настаивая подать вино в закупоренной бутылке, когда оно стоит перед тобой уже разлитое в бокалы.

— Благодарю вас, рейхсминистр. Вы окончательно убедили меня и освободили от груза сомнений. Надеюсь, что наш мужской разговор не выйдет за стены этого кабинета.

— Что вы, фельдмаршал! Нужно ли об этом напоминать? — На лице Геринга появилось выражение оскорбленного достоинства. Фельдмаршалу стало неловко за допущенную бестактность:

— Простите, рейхсминистр, но дело очень щепетильное… Впрочем, хватит об этом. Надеюсь, вы не откажете нам с невестой и посетите нашу свадьбу?

— Конечно, конечно. Почту за честь для себя.

— Сейчас еду к фюреру. Попрошу благословить наш брак.

«Все, конец тебе, старый идиот», — думал Геринг, рассыпаясь в любезностях и провожая фельдмаршала до порога кабинета.

Сегодня Геринг узнал, что Гитлер охотно принял приглашение Бломберга присутствовать на его свадьбе. До завершения операции по ниспровержению военного министра оставалось около двух недель. Сегодня же предстояло заняться другими делами…

Штабные офицеры и писари, попадавшиеся ему навстречу, замирали каменными изваяниями, плотно вжимаясь спинами в облицованные дубом панели. Но рейхсминистр, высоко неся свою голову, казалось, не замечал недвижных людей, затаивших дыхание в почтительном трепете.

В кабинете Геринг с помощью адъютанта снял светлый плащ без знаков различия и генеральскую фуражку, на высокой тулье которой угнездился «косой» люфтваффовский орел. Едва заметным движением руки отпустил адъютанта и остановился перед зеркалом, где проводил ежедневно немало времени, любуясь новыми мундирами или репетируя публичное выступление.

Тщательно пригладил волосы. Лицом своим остался доволен: свежее, без морщин и мешков под глазами. О сорокадвухлетнем возрасте заявляли только залысины, увеличивавшие лоб. Лицо несколько полновато, но полнота не бросается в глаза. Прямой нос, крупный рот, волевой подбородок. Серые глаза отливают сталью… Гордая нордическая голова воина-германца. Недостатки начинались ниже груди. Все ухищрения лучших берлинских портных оказались тщетными. Так и не удалось скрыть оплывшую талию, выпирающий живот и массивный зад, туго обтянутый брюками с генеральскими лампасами. Повернулся к зеркалу в профиль: «М-м-да! — хмыкнул недовольно. — Брюхо висит словно у фрау на седьмом месяце. Вот подлецы, как испортили костюм!» — подумал он нелестно о портных, перекладывая на них вину за недостаток изящности. Геринг привык к своей полноте и не считал ее чрезмерной. Кличку «толстый Герман» воспринимал болезненно.

«Сидячий образ жизни, избыточное питание…» — передразнил Геринг врачей. Много он успеет сделать, если будет бегать пешком, а не ездить на машинах? Рейхсминистр нахмурился и помассировал тугой живот, который с каждым годом становился все объемнее.

А диета? Питаться травкой? Нет, это не по нему. Пусть фюрер ублажает себя вегетарианской кухней. Он, Герман-Вильгельм, — хищник и нуждается в мясных блюдах. Геринг улыбнулся, вспомнив поговорку: «Лучше большое брюхо, чем маленький туберкулез». Взгляд его задержался на фотографии, снятой в Мюнхене, когда он только что познакомился с фюрером.

«Давно ли я был голодный, поджарый и резвый как гепард? — продолжал размышлять Геринг у зеркала. — Сколько километров приходилось мне пробегать из кабака в кабак, доставляя кокаин своим клиентам? Таксист Мильх не был столь покладист, как теперь, когда пребывает в высоких генеральских чинах. Не так уж часто он возил меня с Удетом в загородный ресторанчик, который содержал его бывший механик. В те трудные времена он здорово выручал бесплатными обедами».

Геринг не любил вспоминать о том времени. Более приятны были мысли о событиях конца двадцатых годов:

«Как хорошо обернулась судьба! Кто бы мог подумать, что я, жестоко страдавший от раны, полученной во время шествия к Фельдхернхалле,[17] бежавший от ареста за границу, через четыре года вернусь в Германию на белом коне? Вернусь не как блудный сын из библейской притчи, а как видный функционер партии, как человек, необходимый Гитлеру для связей с рурскими магнатами…»

Геринг отошел от зеркала и взглянул на перспективу берлинских улиц, завуалированную дождем. По ним брели маленькие фигурки людей, прячущихся под зонтиками. Герман-Вильгельм любил в такую погоду сидеть у окна в помещении. Так хорошо думалось под шум дождевых капель, барабанящих в стекло. Ему было наплевать на мокрых пешеходов с посиневшими лицами, которых он заставил покупать вместо сливочного масла крупповские пушки. Германа-Вильгельма занимали мысли, касающиеся только его персоны.

Сейчас его тщеславие во многом было удовлетворено. Он получил столько всяких должностей и чинов, что исполнять их мог, только имея многочисленных помощников.[18] Но должность военного министра еще больше усилила бы концентрацию государственной власти в его руках. И это понимал не только он…

Геринг отошел от окна и сел в кожаное кресло, на спинке которого был шелком вышит прусский орел.

«Ну, а если фюрер не даст мне портфель министра обороны, — продолжал обдумывать Геринг «дело Бломберга», — то отчаиваться не буду. Тогда я люфтваффе превращу в самый мощный, самый современный вид вооруженных сил, не подчиненный сухопутным силам».

На совещании у рейхсканцлера он как-то сказал: «Все, что летает, — все мое». Гитлер не возражал против этого. Тогда он подчинил себе всю зенитную артиллерию, обосновав это тем, что под рукой у него должны быть все средства ПВО, коль на люфтваффе возложена задача по противовоздушной обороне Германии.

Имперский министр авиации придвинул к себе перекидной календарь. На сегодня он собирался встретиться со своими заместителями, чтобы обсудить вопросы формирования авиационных частей и частей зенитной артиллерии.

Геринг нажал кнопку звонка, и тотчас в дверях выросла подтянутая фигура адъютанта.

— Слушаю, экселенц.

— Пригласите, Бернд, ко мне Мильха и Удета.

Заявление о создании люфтваффе, сделанное им, произвело сильное впечатление на правительства европейских стран. Но на самом деле все выглядело не так гладко, как это изложил он: летных кадров не хватало, матчасть, поступающая на вооружение, была далека от требований, предъявляемых к ней, да и численный состав боевых самолетов он завысил чуть ли не в два раза.

Однако сообщение Геринга о том, что в составе люфтваффе в настоящее время имеется тысяча боевых самолетов и двадцать тысяч военнослужащих, было для правительств стран Антанты неприятным известием. Германия вновь приобрела воздушную мощь, с которой было необходимо считаться.

Просмотрев документы, в которых содержались отчеты о темпах выпуска авиапродукции, Геринг почувствовал, что его охватывает тот необъяснимый административный зуд, который обычно предшествовал бешеной вспышке энергии, воспламенявшей и других. Эти вспышки были кратковременны: сутки или двое, во время которых он даже не спал. Затем на смену им приходили длительные периоды лени и апатии, когда рейхсминистр гораздо больше времени проводил на охоте, чем при исполнении своих многочисленных обязанностей. Поэтому многие считали, что с Герингом работать легко. Взорвавшись, как протуберанец, он давал толчок в ту сторону, в которую должна быть направлена их деятельность, и тут же угасал, не вмешиваясь ни во что и не мешая работать подчиненным.

Закончив просмотр документов, Геринг взглянул на часы. До начала совещания оставалось четверть часа. «Нужно подумать, какой мундир мне надеть». Рейхсминистр старался всегда чем-то выделиться из толпы, хотя бы покроем и раскраской мундира, за что и получил кличку «павлин третьего рейха». Кличка была не в бровь, а в глаз, но произнести ее вслух решились бы немногие.


Глава четвертая

1

В число двадцати тысяч военнослужащих люфтваффе, о которых заявил миру Геринг, входил и Карл фон Риттен, ставший лейтенантом ВВС. Окончание им и его сослуживцами программы летной подготовки на самолете «Хейнкель-51» и получение дипломов летчиков-истребителей было решено достойно отметить на Виттенберг-плац.

В большом зале установили столы, сервированные на шестьдесят персон. Шуршали накрахмаленные скатерти, сверкал хрусталь, мягко сияло старое фамильное серебро баронов фон Риттенов, и искрилось вино, разливаемое в бокалы.

В числе почетных гостей были приглашены полковник люфтваффе Эрнст Удет с супругой и летчик-инструктор капитан Тео Рейнгард. Карл с волнением пожал небольшую, но сильную руку Удета. Этот человек был его кумиром. Несколько лет назад, когда Удет еще не был столь знаменит, ему приходилось зарабатывать на жизнь, выписывая в небе рекламу цветными дымами или организовывая выступления перед публикой. На одно такое выступление Карл случайно попал, возвращаясь с купания на Мюггельзее. Сначала Удет выполнил несколько фигур высшего пилотажа на спортивном биплане у самой земли, а затем показал свой коронный номер. Разогнавшись до предельной скорости, он подлетел к трибунам на высоте одного-полутора метров, затем, чуть-чуть набрав высоту, вошел в крутой вираж в ста метрах от публики — там, где на траве лежал носовой платок. Крюком, укрепленным на левой плоскости, он зацепил этот клочок ткани и улетел с ним с ипподрома, вызвав дикий восторг зрителей.

За супружеской четой Удетов ухаживал Гуго фон Эккарт с Евой-Марией. Гуго ценил расположение Удета почти так же высоко, как и благосклонность Германа Геринга. Упорно поговаривали, что полковник, получив назначение на должность директора технического управления Министерства авиации, должен вот-вот стать генералом ВВС.

Карл и молодые летчики окружили вниманием своего бывшего инструктора Тео Рейнгарда.

Рядом с Карлом сидел Эрвин Штиммерман, который приехал из Дессау. Эрвин больше года работал там летчиком-испытателем в фирме Гуго Юнкерса и был в числе тех немногих за столом, кто не носил мундира. Может быть, поэтому остальные летчики, почти не знавшие Эрвина, поглядывали на него снисходительно. Еще бы — ведь на них сверкала только что введенная форма ВВС. Погоны и петлицы, орлы и летные значки — все излучало сияние, отражаясь в бокалах и кубках.

Старый холостяк Тео Рейнгард после нескольких рюмок начал проявлять повышенное внимание к одиноким дамам, сидящим за столом.

Несмотря на разницу в чинах, Удет держался с фронтовым товарищем Тео на дружеской ноге. Полковник уважал и ценил его за храбрость, независимый характер, великолепную технику пилотирования и собачью преданность авиации.

— Вам повезло, парни, — сказал в своем тосте Удет, — что вы учились летать у такого аса, как Тео. Я предлагаю поднять бокалы за здоровье и счастье моего друга — Рейнгарда.

— Хох! — в один голос рявкнули ученики Тео и дружно осушили бокалы.

Их инструктор слегка смутился от похвал Удета, покраснев половиной лица.

Затем, когда гости начали хмелеть, Тео и Карл выпили на брудершафт под аплодисменты присутствующих. Молодые истребители завидовали Карлу. Им было еще далеко до производства в офицеры. Пока они не смели и мечтать о панибратстве со строгим капитаном.

— Карл, кто эта особа, что сидит левее баронессы Магды? — Тео глазами показал на молодящуюся даму, которая после нескольких бокалов рейнвейна и тоста Удета начала поглядывать в его сторону.

— А-а, эта? — ответил с легким пренебрежением Карл. — Это фрау Эльза Отт, полковница в отставке.

— Не говори загадками, — остановил его Тео. — Фрау Эльза, судя по ее улыбкам, охотно примет твои ухаживанья. Она очень одинока, ибо беспутный муж предпочитает ей любую более молодую девку.

— Сколько лет фрау Эльзе? — Тео был заинтригован.

— Старуха. Ей за тридцать.

— О, Карл, ты судишь о дамском возрасте с безжалостностью двадцатилетнего юноши. Поживешь с мое, тогда поймешь, что тридцать пять еще не старость.

— Фи, тридцать пять! Это же почти столько, сколько моей матери.

— Ты что-нибудь слыхал о бальзаковском возрасте? Хотя откуда тебе знать о Бальзаке!

— Действительно, я ничего о нем не знаю.

— Утешься, мой юный друг, — улыбнулся Тео половиной лица, обращенной к Карлу, — зато ты наверняка проштудировал раз пять «Майн кампф». А «библия национал-социализма» сейчас котируется во много раз выше, чем «Человеческая комедия».

Эрвин Штиммерман, слышавший их разговор, удивленно посмотрел на капитана Рейнгарда. В тоне летчика слышалась горечь и легкая издевка.

— Представь меня, пожалуйста, фрау Отт, — сказал Тео, помолчав. — Если даму не оттолкнет моя физиономия, я охотно скрашу ее одиночество.

— С удовольствием, Тео. Не думаю, чтобы следы твоего ранения помешали знакомству. Считаю, что фрау Эльза не будет зря терять времени и с хода наставит рога своему блудному Рихарду. Пригласи ее в мой кабинет.

Карл не ошибся в своем прогнозе. Через полчаса после знакомства Тео и фрау Эльза исчезли — на английский лад, не простившись с хозяевами.

— Послушай, Карл, — окликнул Эрвин приятеля, — давай выпьем с тобой.

Карл поднял тяжелый кубок чеканного серебра, послуживший не одному поколению баронов фон Риттенов:

— За наше летное счастье, Эрвин!

— Спасибо, Карл. Счастливых полетов!

Приятели выпили.

— Ты знаешь, Карл, я не хотел прежде времени тебе говорить… Но, наверное, мы теперь долго не увидимся.

— Почему?

— Мне предложили съездить в длительную заграничную командировку.

— Куда, Эрвин?

— Только по секрету… Японская фирма «Мицубиси» закупила у нас несколько Ю-86 и лицензию на их постройку. Я еду в качестве летчика-испытателя. Еще едут несколько инженеров. Мы должны помочь им наладить производство. Правда, насчет меня вопрос не решен окончательно. Сомневаются, говорят — молод. Но у меня есть козыри — большой налет на Ю-86 и знание языка. А ведь там придется японских летчиков обучать полетам. Видишь, выходит, не зря я протирал брюки в университете!

— Откажись! На кой черт они тебе нужны, эти «желтокожие арийцы»? Переходи в военную авиацию. Сейчас только карьеру делать! Летные кадры нужны позарез.

— Нет, Карл, моя мечта — побывать в Стране восходящего солнца. Почту за счастье съездить туда, пока холост и не обременен семьей.

Последние гости разъехались в первом часу ночи. Над городскими кварталами зависла полная луна. Супругам Удет захотелось пройтись пешком. Гуго пошел провожать их.

А Карл сразу лег спать. Ему и другим выпускникам завтра предстояло убыть на аэродром Темплин, в авиагруипу капитана Келленберга.

2

Карл купил малолитражный автомобиль «опель», благодаря чему мог частенько бывать в Берлине, навещая знакомых и поддерживая тесную дружбу с Гуго. Майор Гуго фон Эккарт теперь служил в штабе 1-го Воздушного флота, сформированного в Берлине. Ему прочили большую карьеру. Дела у Карла тоже шли неплохо. Офицерский чин и командные навыки, приобретенные в пехоте, выделяли его из среды сверстников. Карл знал, что унтер-офицеры Руди Шмидт, Ганс Хенске да и другие молодые летчики почти не уступают ему в технике пилотирования, но то, что ведущим пары сразу сделали его, лейтенанта фон Риттена, никого не удивило.

Осенью авиагруппа Келленберга получила новые, модернизированные истребители-бипланы Хе-51, на которых вместо моторов воздушного охлаждения установили более мощные двенадцатицилиндровые моторы водяного охлаждения. Это событие совпало с началом итало-абиссинской войны.

— Вот куда бы поехать повоевать на новых самолетах, — мечтал Руди Шмидт, — и союзникам помогли бы, и офицерские звания получили.

— Можно подумать, что Бенито Муссолини без тебя не справится с чернокожими! — подзадоривал приятеля Ганс Хенске.

Руди заводился с полуоборота:

— Ты думаешь, что нам не нужен боевой опыт?

— Не стоит отнимать лавры у потомков римлян, — останавливал готовый вспыхнуть спор Карл. — Итальянская нация должна набраться величия без нашей помощи. Помните слова, сказанные дуче? «Чтобы возвеличить нацию, ее нужно послать в бой, хотя бы пинком под зад, что я и делаю».

— По самолетам! — прозвучала команда Келленберга. Он поднял ракетницу и пальнул ввысь зеленую ракету — сигнал начала полетов.

Через полчаса, вернувшись с задания, Карл восторгался новой машиной:

— Великолепный аппарат. Свободно выжимает триста шестьдесят километров. А как на нем легко крутить фигуры!

На фюзеляже самолета был изображен герб фон Риттенов: тевтонский щит, поделенный на два поля, в центре золотой «визант» — монета, которой украшали щиты крестоносцы, побывавшие в Палестине; на верхнем, лазоревом поле — золотая баронская корона, а на нижнем, красном — черная собачья голова с оскаленной пастью и девиз на латыни — «предан как пес».

С легкой руки Келленберга к Карлу приклеилась кличка, имеющая непосредственную связь с изображением на гербе. Однажды Карл опоздал к началу полетов.

— А где фон Риттен? — заметил его отсутствие Келленберг. — Опять этот «гончий пес» охотится в Берлине?

Когда Карлу передали слова командира, он не обиделся, а охотно принял это прозвище.

3

— Ну, Зигфрид, как самочувствие? — улыбался Гуго, похлопывая Карла по спине. Родственники не виделись больше трех месяцев. В марте 1936 года авиагруппу Келленберга перебазировали на западную границу рейха в Висбаден. Вернулась она оттуда только в июне.

— Отлично, — улыбался Карл. — В Рейнской области не удалось посражаться, надеюсь, теперь в Испании повоюем.

— Тихо! — остановил его Гуго, приложив палец к губам. — Ты что? Разве можно об этом вслух?

Оккупация демилитаризованной Рейнской области прошла на удивление мирно, без единого выстрела. «Зря только мы геморрой высиживали в кабинах по готовности», — жаловался Карл.

Вскоре после возвращения авиагруппы Келленберга в Темплин в Испании вспыхнула гражданская война. Мятежный генерал Франко обратился за помощью к дуче и фюреру. Те обещали сделать все возможное. Пока западноевропейские политики болтали о невмешательстве в испанские дела, генерал Шперрле формировал авиацию экспедиционного соединения — легион «Кондор» — для участия в боевых действиях на стороне мятежников.

Несмотря на строжайшую секретность (три немецких летчика, проболтавшихся женам об отправке в Испанию, были расстреляны), кое-какие слухи доходили и до Карла. Он знал, что полсотни транспортников Ю-52 включились в боевую работу, перебрасывая марокканцев из Африки в Испанию. С туземными солдатами не считались. Их загоняли в самолет по сорок человек с оружием. После перелета очумевших от необычного способа перевозки марокканцев сразу же направляли на передовую. Франко со слезами радости благодарил фюрера за помощь. В короткий срок мятежникам перебросили по воздуху подкрепление около двух дивизий. Без немецкой и итальянской помощи республиканцы давно бы вышвырнули Франко из Испании.

— Гуго, ты должен помочь мне попасть туда, — уговаривал Карл родственника. — Я очень хочу отличиться, повоевав с «красными».

— Боюсь, что при всем желании не смогу ничего сделать. Шперрле берет летчиков самых опытных. Предпочитает тех, кто уже понюхал пороху. Туда едем я, Келленберг, Тео Рейнгард. Постараюсь внести тебя в списки кандидатов.

Карл понимал, что он щенок по сравнению с названными пилотами, но ему так хотелось ощутить упоение боем.

— Гуго, дорогой, прошу тебя. Мне хочется быть вместе с вами!

— Карлхен, мы едем не на пикник. Оттуда не все вернутся. Там идет настоящая война. Если мы помогаем Франко, то на помощь республиканцам со всего мира съезжаются «красные». Россия им начала поставлять оружие и добровольцев. Ты понимаешь, какая там заваривается каша?

— Понимаю и очень хочу туда.

— Испания будет большим полигоном, где мы проверим свою технику и умение сражаться с будущими противниками. Шперрле лично отбирает туда каждого летчика. Окончательное слово принадлежит ему. И здесь я ничего не смогу изменить.

Через несколько дней все модернизированные Хе-51 были переданы в легион «Кондор». Летному составу авиагруппы обещали вскоре поставить новейшие «мессершмитты», а пока для тренировки их посадили на потрепанные «Ардо-68».

4

Карл вежливо постучал в дверь кабинета. Он чувствовал, что от волнения у него подрагивают пальцы рук. Сейчас должна была решиться судьба поездка в Испанию.

— Да, войдите, — пригласил властный голос.

Первое, что бросилось Карлу с порога кабинета, — это огромная груда мяса, упакованная в генеральский мундир. Красное квадратное лицо выше лба переходило на конус. Короткая шея сидела на широченных плечах. А то место, где обычно у людей бывает талия, охватывал широченный ремень, застегнутый на первую дырку.

«По сравнению с ним Геринг покажется изящным красавцем», — мелькнула шутливая мысль, несмотря на серьезность момента. Карл видел Шперрле впервые и не знал, что у него столь несимпатичная внешность.

Командир легиона «Кондор» поднял на Карла поросячьи глазки со светлыми ресницами и внимательно осмотрел с головы до ног. На лице генерала Шперрле не было ни интереса, ни желания вести беседу с лейтенантом. Углы его большого рта были дугообразно опущены вниз. Нижняя губа брезгливо топорщилась.

«У самого тупого фельдфебеля из Дрезденской школы на физиономии проглядывает больше интеллекта», — думал Карл, вытянувшись перед этим Гаргантюа. Но внешность бывает обманчива. В этом человеке с обликом и манерами мясника скрывались безжалостный, хитрый ум, недюжинная смелость и блестящие организаторские способности. Гитлер знал, кого послать в помощь Франко.

— Садитесь, лейтенант, — предложил Шперрле, нарушив затянувшуюся паузу.

Карл аккуратно опустился в кресло, стоящее посреди кабинета. Он сидел вполоборота к Шперрле и к приставным столикам, за которыми разместились еще несколько человек офицеров и штатских.

Карл внутренне почувствовал, что на нем сфокусировались взгляды всех присутствующих.

Скользнув глазами по приставным столикам, он увидел генерала Фалькманна — заместителя Шперрле, полковника Лотара фон Рихтгофена — начальника штаба легиона, майора Гуго фон Эккарта, капитана Келленберга и еще каких-то офицеров и штатских, один из которых носил золотой партийный значок.

— Что вы ответите, фон Риттен, если мы вам предложим отправиться сражаться в Испанию против коммунистов?

— Я готов сражаться за Великую Германию везде, куда меня пошлет фюрер, — ответил Карл, вскочив на ноги.

— Отлично! Вы член нашей партии?

За него ответил Гуго фон Эккарт:

— Экселенц, это летчик, о котором я говорил вам. Он кандидат в члены НСДАП. Его рекомендуют Бальдур фон Ширах и я.

— Вот как! Келленберг, где летная книжка лейтенанта?

Тот взял со своего стола одну из книжек и положил перед генералом Шперрле.

— Позвольте, экселенц, мне два слова, — попросил оберштурмфюрер СС, сидящий рядом с Гуго.

— Да, да, оберштурмфюрер, предупредите лейтенанта о секретности нашего разговора.

Пока Шперрле листал летную книжку, Карл выслушал от эсэсовца предупреждение о том, что все здесь происходящее является государственной тайной.

Затем Шперрле задал еще несколько вопросов и отпустил Карла:

— Готовьтесь, лейтенант, к поездке.


Глава пятая

1

Андрей проснулся на рассвете. Взглянул на будильник. По времени можно было еще «придавить» пару часиков, но он решил первый день службы в новой части начать пораньше.

Прихватив полотенце и туалетные принадлежности, он потихоньку, чтобы не беспокоить соседей, вышел на улицу. Гарнизон еще спал, только на углу несколько женщин продавали молоко. Пройдя мимо кирпичных трехэтажных домов начсостава, стоявших в тополиной роще, он спустился с крутого берега к реке.

Над лугом и водой стелились полосы тумана. Андрей зябко передернул плачами. В футболке было прохладно, и сразу расхотелось купаться. Он пробежался по тропинке вдоль берега и нашел удобное место для купания.

Вода в реке еще не успела прогреться с зимы. Для купального сезона было явно рановато. Но Андрей, пересилив себя, нырнул в обжигающе-холодную глубину и несколько минут бурлил воду «кролем».

Домой вернулся бодрый, с хорошим настроением.

Около восьми, как обещал, зашел Вихрев. По дороге в столовую, отвечая на многочисленные вопросы Андрея, вводил его в курс дел и событий.

Андрею бросился в глаза образцовый порядок. На столиках стояли цветы, и обслуживали их аккуратные подавальщицы в одинаковых форменных платьях. В авиашколе, где питалось множество людей из постоянного и переменного состава, такого не было.

Андрей ощущал на себе взгляды летчиков, завтракавших за соседними столиками, и изредка сам посматривал то туда, то сюда в надежде увидеть знакомое лицо.

Внимание Андрея привлекли два командира, сидевшие через три стола от них. У одного на френче поблескивал рубиновой эмалью орден Красной Звезды. Лицо властное, неторопливые движения уверенного в себе человека. Он молча слушал сидящего рядом плотного бритоголового человека с мохнатыми черными бровями.

— Кто там сидит? — Андрей показал глазами на заинтересовавшего его командира.

— Который повыше — командир бригады Николаев, — ответил Вихрев, — а с бритой головой — полковой комиссар Нестеренко. Комбриг летает как бог, но крут и очень привержен дисциплине. Советую, если в чем оплошаете, лучше ему на глаза не попадаться… Комиссар у нас из кавалеристов. Летать научился только на У-2, но зато человек правильный и доступный. К нему люди идут охотно со всеми своими заботами. Он вас обязательно пригласит на беседу.

Андрей не мог скрыть своего удивления: комбриг был молод, лет тридцати с небольшим, да и комиссару еще не было сорока. А Андрею будущее начальство представлялось людьми солидными и почему-то с такими же окладистыми бородами, которые он видел на портретах Гамарника[19] или Отто Юльевича Шмидта.[20]

После завтрака на построении был зачитан приказ о назначении лейтенанта Рогачева командиром звена истребительной авиабригады, и он был представлен личному составу. Так началась его новая служба, мало похожая на ту, лрпвычную, что осталась в Борисоглебской авиашколе.

Андрей не обольщался мыслью о том, что свидетельство об окончании курсов командиров звеньев с «хорами» и «очхорами»[21] по теоретическим дисциплинам, а также записи допусков к тренировочным и инструкторским полетам на И-16 и УТИ-4 сделают его с первых дней полноправным командиром летного подразделения.

Но действительность превзошла его самые худшие опасения. Он никогда не думал, что путь к кабине боевого самолета окажется столь тернистым.

Когда командир эскадрильи наметил Рогачеву программу ввода в строй, он почувствовал себя банкротом, угодившим в долговую яму. Оказалось, что он должен пройти врачебно-летную комиссию, сдать зачеты по всем документам, регламентирующим правила летной работы, изучить район полетов в радиусе двухсот километров от аэродрома базирования — так, чтобы по памяти нарисовать все площадные, линейные ориентиры и населенные пункты, сдать зачет по правилам восстановления потерянной ориентировки в приграничном районе, зачеты по знанию конструкции матчасти самолета, двигателя, вооружения и инструкции по технике пилотирования самолета И-16… И еще многое-многое, вплоть до парашютного прыжка со старого, доброго приятеля У-2.

Сдача всех зачетов и экзаменов ознаменовалась не слишком значительным, но приятным событием. Начальник склада ОВС[22] выдал ему роскошный хромовый реглан, зимний меховой, демисезонный и летний комбинезоны, шлемы, унты, шерстяное белье, фетровые носки, очки «бабочка» и многое другое вплоть до навигационного снаряжения: линеек, ветрочета, планшета… Словом, за один раз он все не мог забрать со склада, и ему пришлось относить свою экипировку в два захода.

А с полетами Андрею повезло больше. Комэск, слетав с ним на УТИ-4 для проверки пилотажа, остался доволен. Когда на земле Андрей подошел к пему, чтобы получить замечания, комэск снял шлем и, приглаживая редкие волосы, сказал:

— Нормально, товарищ Рогачев. Кое-что ты делаешь не так, как я. Но ученого учить — только портить. Летать ты умеешь. Поэтому бери свой аппарат, — он указал на И-16 с хвостовым номером «4». — Сделаешь два полета по кругу, на отработку точности приземления и полет в зону па пилотаж.

К июлю месяцу Андрей Рогачев полностью вошел в строй и начал водить на учебные задания свое звено — тройку новеньких, еще пахнущих заводской краской самолетов И-16, которыми заменили бывшие ранее на вооружении бригады бипланы И-15 бис.

2

У Андрея было прекрасное настроение. Сегодня его радовало все: и вечер, который он провел в обществе Марины, и чувство нежной близости, возникшее между ними.

На завтра намечались полеты в первую смену, поэтому они с Мариной ушли с танцев еще до того, как военный оркестр заиграл «Прощальный вальс».

У дома под ветлами немного посидели на скамейке, наблюдая, как блекнут последние краски заката. Андрею очень не хотелось уходить, но он помнил о том, что завтра в пять утра он обязан быть на аэродроме.

— Мне пора, — сказал он, взглянув на свои призовые часы с наградной надписью.

Марина проводила его до калитки.

— До завтра?

— До завтра, — Андрей привлек ее к себе. В глазах Марины светилось отражение луны.

Андрей возвращался домой по пустынному скверу, насвистывая веселую мелодию. Перед ним на дорожке солнечными зайчиками прыгали блики от электрических фонарей, падающих из густой листвы деревьев, окаймляющих дорожку.

Выйдя на ярко освещенную площадь перед заводским клубом, он услышал последние известия, транслируемые через местный радиоузел:

— …Как передает агентство Рейтер, семнадцатого июля в Испанском Марокко вспыхнул контрреволюционный мятеж дислоцирующихся там частей испанской армии и Иностранного легиона. Во главе заговора, направленного против коалиционного правительства республиканской Испании, встал генерал Санхурхо…

Андрей, занятый мыслями о Марине, чьи поцелуи еще горели на губах, не придал особого значения этому сообщению.

Испанское Марокко было где-то у черта на куличках, еще дальше, чем Абиссиния, в которой совсем недавно закончилась кровопролитная итало-эфиопская война.

Разве мог Андрей предположить, что это, на первый взгляд незначительное, событие может так круто повернуть его судьбу?..

Он даже запел:

Любовь нечаянно нагрянет,

Когда ее совсем не ждешь,

И каждый вечер сразу станет

Так удивительно хорош…

Жизнь была прекрасна. Чудесен был сегодняшний вечер, а завтра его ожидали интересные полеты, а вечером новая встреча с Мариной.

До мятежных ли марокканцев ему или до тех подонков, которые сменили тюремную робу на униформу солдат Иностранного легиона и готовы служить хоть дьяволу — лишь бы платили побольше?

Но через несколько дней, когда радио сообщило, что генерал Санхурхо погиб в авиационной катастрофе, а мятеж, поднятый им, разгорается все больше, Андрей задумался: к чему это может привести и чем кончится? Вместо покойного Санхурхо мятежников возглавил генерал Франсиско Франко, прилетевший в Испанское Марокко с Канарских островов на самолете, который англичане предоставили этому махровому контрреволюционеру.

Франко начал действовать более решительно, с инквизиторской жестокостью расправляться с республиканцами, не заботясь о том, какой резонанс вызовет это в других государствах. Не пощадил он и недавних своих друзей, преданных Республике генералов и офицеров, среди которых были и его родственники.

Он оказался тем человеком, в которого поверили главы фашистских государств и реакционные правительственные круги в Англии, Соединенных Штатах и Франции. Ему отовсюду шла экономическая и военная помощь — из Германии, Италии, Португалии: не только современная боевая техника, но и интервенционные соединения хорошо подготовленных воинских контингентов.

Андрей с болью в сердце следил за героической борьбой республиканцев с фашистами. Прогрессивные люди всего мира начали сбор средств в фонд помощи Республики. С большими трудностями производилась закупка оружия, и тысячи добровольцев-интернационалистов из многих стран поехали в Испанию, чтобы защитить ее от коричневой чумы. Среди них были венгр Матэ Залка и американец Эрнест Хемингуэй, немец Ганс Беймлер и поляк Сверчевский.

В Советский Союз из Испании стали приходить пароходы с детьми, потерявшими родителей.

У Андрея сжималось сердце, когда он смотрел кинохронику о зверствах фашистов в Испании, и все чаще задумывался о своем месте в этой борьбе.

3

Утром противно завыла сирена, установленная на крыше соседнего дома.

«Тревога!» — понял Рогачев и, откинув одеяло, вмиг вскочил с кровати.

В прямоугольнике открытого окна едва серел наступающий рассвет. Андрей быстро обулся, надел комбинезон, опоясался портупеей. «Тревожный» чемодан, заполненный самым необходимым, всегда стоял у порога. Андрей схватил его и побежал к месту сбора.

Через несколько минут переполненный автобус привез летчиков на самолетную стоянку.

Механики и мотористы, прибежавшие сюда из казармы, расположенной близ аэродрома, уже успели расчехлить самолеты и готовили их к вылету.

Командир эскадрильи построил летчиков, прошелся вдоль строя, внимательно осматривая каждого, остановился посередине.

— С рассвета пятого августа «синие», сосредоточив свои войска вдоль государственной границы, перешли в наступление, — заговорил он глухо и серьезно. — Пограничники и передовые части войск «красных» сдерживают натиск «синих». К месту боев подтягиваются бронетанковые и стрелковые соединения «красных». Авиация «синих» действует группами в восемь-двенадцать бомбардировщиков под прикрытием истребителей, нанося бомбовые удары по войскам на поле боя, подходящим резервам, по аэродромам и железнодорожным станциям. — Комэск на минуту оторвался от листа с боевым распоряжением. — Вам ясна боевая обстановка?

— Ясна! — за всех ответил Рогачев.

— Наша бригада, — повысил голос комэск, — с семи ноль-ноль уничтожает авиацию противника в воздухе, действуя из положений «барражирование в воздухе» и «дежурство на земле» в первой готовности.

Спрятав в планшет боевое распоряжение, комэск поспешил на командный пункт.

В первом вылете звено Рогачева перехватило шестерку самолетов СБ с накрашенными поперек фюзеляжей черными полосами.

Бомбардировщики летели вдоль железной дороги, идущей от Новоград-Волынского. Скорость группы была около 400 километров, и, если бы истребители не имели превышения, позволившего на снижении разогнать «ишачков» до скорости 500 километров, они едва бы перехватили группу на заданном рубеже.

Атаку Рогачев произвел сверху сзади одновременно всем звеном. Удерживая ведущий СБ в трубке прицела, он наблюдал, как на сближении происходит рост контуров цели, на которую он наложил нить перекрытия.

Уже можно было различить, что стрелок на СБ начал двигать стволом турельного пулемета, имитируя ведение оборонительного огня.

— Пора! — мысленно сказал себе Рогачев и, нажав на гашетки пулеметов, начал выводить самолет из атаки.

Во втором вылете звено Рогачева было направлено в зону боевых стрельб.

Андрей издали заметил длиннокрылый самолет, сверкавший в лучах солнца, словно начищенный серебряный полтинник. Сзади СБ на длинном тросе тянулась полотняная мишень цилиндрической формы, которую в авиации называли почему-то конусом.

Перестроив ведомых в правый пеленг, Рогачев скрытно сблизился с целью и внезапно атаковал ее снизу. Это обеспечивало звену максимальную безопасность в случае отстрела конуса, но не гарантировало большого количества попаданий в мишень, так как стрельба велась заградительная, с выносом упрежденной точки вперед конуса.

«А теперь бьем поочередно», — решил он, подавая знак ведомым эволюциями самолета. Повторная атака давала свободу маневра при прицеливании. Теперь он стрелял так, как его научил командир отряда в Борисоглебской школе. Этот метод стрельбы назывался чкаловским.

Подойдя к конусу метров на пятьдесят, он уравнял скорость и, довернув на него, сделал крен с обратным скольжением. Когда конус на секунду замер в перекрестии, Андрей всадил в него все заряды, оставшиеся в ленте. Теперь он не сомневался — попаданий хватит с избытком на все звено, для того чтобы получить оценку «отлично».

После августовских учений за звеном Рогачева установилась лестная репутация воздушных снайперов.

Летчики его звена научились стрелять со скольжением. Но Рогачев не раз поучал своих ведомых:

— Прием этот, товарищи, хорош, но в бою опасен. Применять его нужно с умом. Когда мы ловим конус на скольжении, наш самолет тоже замирает в прицеле стрелка бомбардировщика. Палка о двух концах… Но если в прицеле моего самолета окажется фашист, я применю этот прием не задумываясь.

4

Накануне Дня авиации Андрей Рогачев освободился со службы поздно. Когда они с Мариной выбрались в город, то едва успели на последний сеанс кинофильма.

Перед началом показали хронику испанских событий: республиканцы, закопченные пороховым дымом, отбивали атаки фашистов, бросая в них гранаты из-за укрытий, сложенных из мешков с песком.

Когда же в небе Мадрида появились трехмоторные бомбовозы «Юнкерс-52» и «Савойя-Маркетти-79», сеющие смерть на кварталы жилых домов, Андрей совсем забыл о Марине: сейчас он был там, с республиканскими летчиками, которые на «чатос» и «москас» атаковали неповоротливые туши бомбовозов, расстреливая их в упор.

Чадили густые дымы, и машины с косыми крестами на килях рушились вниз под радостные возгласы жителей Мадрида, которые, покинув убежища, с азартом наблюдали за «воздушной корридой».

Марина чувствовала, что Андрей в эти минуты был далеко от нее. Она слышала о добровольцах, и ей вдруг стало страшно: а если и Андрей решится…

Кинофильм кончился, захлопали кресла, а Андрей все еще сидел, погруженный в раздумья. Наконец поднялся, как-то грустно посмотрел на нее и предложил:

— Пойдем поужинаем, я чертовски проголодался.

— Поздно, — возразила Марина.

— Без пяти двенадцать. — На вокзале ресторан работает до трех.

До моста, переброшенного над железнодорожными путями, они шли молча.

— О чем ты задумался? — спросила Марина.

Андрей попытался отшутиться:

— Иду и думаю, пойдешь ли ты за меня замуж. Давно собирался спросить, да духу не хватало.

Он и правда собирался сделать ей предложение, но все ждал ответа на рапорт, который подал месяц назад: он просился в Испанию. Ответа все не было, а предложение сейчас само слетело с уст.

— Что-то раньше я не замечала у тебя робости, — засмеялась Марина.

— Робость не робость, а причина повременить была, — сказал Андрей серьезно, думая, как ей объяснить, чтобы не разглашать тайну. — Решается моя судьба, загремлю я или нет на целый год к белым медведям в Арктику. Если не командируют, поженимся в сентябре, если придется ехать, отложим свадьбу до возвращения.

Марина молча прижалась к его груди. Они стояли на пустынном мосту, пока маневровый паровоз не обдал их паром.

Со смехом они сбежали вниз на привокзальную площадь, стараясь не думать о возможной разлуке.

5

Спустя несколько дней после объяснения Андрея с Мариной ночью к нему постучали.

Андрей встал, включил свет, открыл дверь.

— Можно? — На пороге стоял военный с двумя шпалами в петлицах.

— Заходите, — Андрей пропустил майора в комнату.

— Вы лейтенант Рогачев Андрей Петрович?

— Да, — удивленно ответил Андрей.

— Прошу предъявить документы.

Заметив недоумение на лице Рогачева, нежданный ночной гость успокоил его:

— Мне нужно точно знать, с тем ли человеком я буду говорить.

Андрей предъявил документы. Внимательно изучив их, майор удовлетворенно кивнул.

— Ваша просьба о выезде в качестве добровольца в Испанию удовлетворена. Сейчас за группой летчиков прибудет самолет. Вам нужно немедленно собраться и убыть в Москву.

Андрей ждал этого сообщения, но не думал, что все произойдет столь стремительно.

Вещей много не берите. Всем необходимым вас экипируют в столице, — предупредил майор.

Он терпеливо ждал, пока Андрей собирался.

Затем они спустились и сели в эмку, стоявшую у подъезда.

— На аэродром, — распорядился майор. Они проехали через пустынный, спящий глубоким сном авиагородок, ставший Андрею дорогим, где у него появилось много друзей.

На КП командира бригады собралось четверо летчиков. Среди них был и Иван Вихрев, подчиненный Андрея.

— Привет, командир, — обрадовался летчик, — нашего полку прибыло.

Когда в воздухе послышался гул самолета, заходящего на посадку, на КП приехал комиссар бригады Нестеренко. Вытерев платком вспотевшую бритую голову, он ласково посмотрел иа летчиков.

— Ну что, дорогие мои товарищи, речей длинных говорить некогда. Вы сами добровольно изъявили желание ехать туда, где рука об руку с республиканцами ведут смертный бой с фашистами лучшие сыны нашей Родины. Будьте мужественными, стойкими и не посрамите высокое звание коммуниста-интернационалиста. Счастья вам! Желаю достойно выполнить свой долг и вернуться домой.

— Спасибо, — дружно поблагодарили летчики.

— Может быть, будут какие просьбы?

Секунду помолчав, Андрей решился:

— Нельзя ли отлучиться на несколько минут попрощаться с невестой? Она живет рядом.

— Нет, — твердо ответил за комиссара майор, привезший его. — Ваш отъезд носит секретный характер, и с этого момента никаких встреч.

— Оставьте ее адрес, товарищ Рогачев, я сообщу вашим родителям и невесте, что вы убыли в длительную командировку, — сказал комиссар и потрепал расстроенного Андрея но плечу: — Вы, товарищи, теперь на особом положении. У вас скоро будут другие имена и биографии.

Через полчаса, дозаправившись топливом, самолет взлетел и взял курс на Москву. Рассветало. Внизу уже можно было различить контуры спящего Коростеня. Вот там, в домике под деревьями, спит, ничего не подозревая, Марина. Как она отнесется к его внезапному отъезду? И придется ли им встретиться еще?

Он долго смотрел в иллюминатор, пока город не исчез в предутренней дымке.

Ровно пели моторы, навевая грустные воспоминания. На мягких креслах с откидывающейся спинкой было удобно полулежать, смежив веки. Но сон не шел к Андрею. Он, вспоминая о прошлом, думал о будущем. Что ждет его впереди?

Он и представить не мог, что судьба готовит ему суровые испытания в небе Испании, а затем Халхин-Гола и что вернется он на свой аэродром спустя четыре года, когда Марины в городке уже не будет — она уедет с другим в Мурманск.

Но это будет потом. А сейчас… Сейчас он думал о том, как лучше подготовить себя и своих подчиненных к жарким боям.


Глава шестая

1

Карл фон Риттен рвался в бой, как молодой гончий пес, которого впервые взяли на охоту и который не знал еще силу, повадки и остроту клыков преследуемой жертвы.

Он вылетел в группе майора Рейнгарда на прикрытие бомбардировщиков, целью которых был Мадрид. По рассказам летчиков, уже понюхавших пороху в небе, столицу Испании прикрывают И-15 и И-16. Правда, истребителей не так много, но русские, летающие на них, умеют драться.

«Ничего, посмотрим кто кого», — самоуверенно думал Карл, плотно держась ведущего и любуясь четким строем Ю-52 и Хе-51, висящих над ними. На подходе к линии фронта впереди показалась шестерка «москас», как летчики называли И-16. Карл вместе с другими Хе-51 с упоением помчался им навстречу, ни на миг не сомневаясь в победе. Дюжина Хе-51 против шестерки — двойное превосходство, не считая «юнкерсов»! Разве можно упустить такой шанс?!

И-16 шли на той же высоте, лоб в лоб. Рейнгард качнул крылом: приготовиться к бою. Но на встречных курсах, когда сближение столь стремительно, что прицеливание занимает считанные доли секунды, большого эффекта не получится. Поэтому Рейнгард решил уйти вверх поворотом, на горке, чтобы, пропустив под собой И-16, атаковать их сзади.

Ведомые четко выполнили классическую фигуру пилотажа, но Рейнгард, не терявший из вида И-16, заметил, что шестерка «москас» разделилась на два звена.

Одна тройка, скользнув вниз, атаковала неповоротливых бомбардировщиков Ю-52, а второе звено начало заходить в хвост их группе Хе-51.

Пришлось и Рейнгарду дробить свою группу. Сам Тео бросил свою шестерку вниз на помощь атакованным «юнкерсам», два из которых уже дымили подбитыми моторами, а обер-лейтенанту Добершютцу приказал драться со вторым звеном И-16.

Карл заложил крутой вираж на снижении, от которого темнело в глазах, стараясь удержаться за самолетом Добершютца. Боковым зрением он увидел, что находившаяся внизу группа Рейнгарда завязала бой с И-16, которые подожгли три «юнкерса».

Что произошло дальше, Карл не понял. Сверкнувшие молнии огненных трасс, которые появились откуда-то сзади справа, обрушились с тяжелым грохотом на мотор его Хе-51. Мотор затрясся, заскрежетал и, захлебнувшись, прекратил натужное гудение. Из-под капота повалил дым, горячее масло забрызгало козырек кабины, сделав его непрозрачным.

«Хорошо, что действуют рули», — подумал Карл, проверяя надежность закрытия парашютных лямок.

Пока высота была две тысячи метров, нужно было решать, что делать: прыгать или садиться.

Внизу была неровная всхолмленная местность, на которой кое-где зеленели клочки крестьянских полей.

Прыгать с управляемого самолета не хотелось, и Карл начал подбирать площадку для вынужденной посадки.

Земля набегала быстро. Расчет ему удалось сделать хороший, но площадка оказалась не столь ровной, как смотрелась с воздуха. Перед самым приземлением он увидел, что его машина падает на крупные валуны, сложенные на краю крестьянского поля…

Очнулся Карл в лазарете. Голова так гудела и трещала от боли, что казалось, будто она расколота на мелкие части. Подошедший врач успокоил его: «Вы, лейтенант, родились с серебряной ложкой во рту. Отделались лишь контузией. А могли бы сгореть в машине, если б не подоспели солдаты».

2

И вот он снова в Германии. Контузия постепенно отпускала, сошли синяки ушибов и ссадины, полученные в аварии, и Карл после месячного отдыха приступил к службе. А в октябре из Испании привезли в цинковом гробу то, что осталось от обер-лейтенанта Добершютца, его командира из группы майора Рейнгарда.

Когда летчики в касках шли за гробом, утопающим в цветах, Карл подумал: «А ведь и я мог лежать в этом ящике. Ведь Добершютц был гораздо опытнее меня, и вот что с ним стало…»

Недели через две после похорон Добершютца Карл получил известие о том, что в берлинском военном госпитале Темпельгольф находится на излечении майор Тео Рейнгард, получивший тяжелые ранения и ожоги.

«По-видимому, в Испании дела идут не так гладко, как это показывают в военных хрониках. То, что сбили меня и Добершютца, можно еще понять. Но Тео Рейнгард? Он же ас, один из лучших летчиков люфтваффе!»

Газеты были заполнены сообщениями об испанских событиях. Неизвестные подводные лодки потопили два русских теплохода, на которых везли продовольствие и снаряжение для республиканской Испании.

Западные правительства продолжали проводить политику невмешательства, всячески тормозя поставку оружия республике и чиня препятствия для въезда добровольцев. А находившийся не у дел Уинстон Черчилль сделал такое заявление:

«Когда я читаю, что значительное количество немецких нацистов и итальянских фашистов направились в Испанию для того, чтобы уничтожить огромное количество русских большевиков и французских коммунистов, я сожалею об этом. Но когда я спрашиваю мое сердце, я не могу не чувствовать, что если все эти вооруженные туристы в Испании будут уничтожать друг друга с такой силой, то не останется никого, за исключением представителей прессы, которые нам расскажут об этом, то интересы и безопасность Великобритании будут, в известной степени, обеспечены».

3

Карлу удалось навестить бывшего инструктора накануне нового, 1937 года. То, что лежало в отдельной госпитальной палате, даже отдалённо не напоминало подвижного Тео Рейнгарда. Правая, утолщенная гипсом нога, подвешенная тросами, торчала обрубком, лицо перекрещено бинтами, виден лишь нос. «Не хотел бы я быть на его месте», — подумал Карл, вспомнив слова сестры, предупредившей его, чтобы он не утомлял больного долгим присутствием и не волновал неприятными известиями.

— Ему так нужны слова утешения, — шептала она ему у двери палаты, — жаль, что он отказывается побеседовать с пастором.

А левой ноги у Тео не было совсем. Под одеялом просматривалась лишь культя выше колена. Майор лежал неподвижно, и, если бы не открывшиеся веки единственною глаза, тоскливо выглядывающего из-под бинтов, можно было бы подумать, что он мертв.

— Садись, Карл, — раздался негромкий глуховатый голос. Только голос остался прежним, все остальное было незнакомо, даже руки Тео с синеватыми ногтями, лежавшие сверху одеяла, походили на восковой слепок.

— Здравствуй, Тео, — произнес Карл не своим, севшим от увиденного голосом. Он налил воду из графина в вазу, поставил букет цветов на тумбочку у изголовья и положил красивую коробку шоколада.

— Спасибо. А вот конфеты совсем ни к чему.

— Угостишь медсестру, которая ухаживает за тобой.

— Я бы ее угостил костылем, если бы смог. — Чувствовалось, что каждое слово ему давалось с трудом.

Карл осторожно уселся в кресло, стоящее неподалеку от изголовья. Под сверлящим взглядом Тео он чувствовал себя неловко от того, что ничем не может облегчить страдания командира.

— Ты бы лучше принес мне шнапса, — сказал Тео свистящим полушепотом.

— А разве можно? Доктора специально предупредили о запрете для тебя спиртного.

— Пошли к дьяволу эти доктора. Они умеют только лишать людей последних радостей. Мне теперь все равно ничего не поможет и хуже не навредит… Учти это, если еще придешь ко мне. Но прихвати и воронку. Без нее в меня ничего не вольешь. Я теперь заправляюсь как самолет, — пытался пошутить человек-кокон.

— А чем тебя кормят?

— Бульонами и растертыми кашицами.

В палату заглянула сестра.

— Герр лейтенант, вам остается пять минут до конца визита.

— Не мешайте нам, сестра, — зло прохрипел Тео, сверкнув своим глазом. — Как вы опротивели с вашими заботами! Дайте мне подохнуть спокойно!

Тео закрыл глаз, передернувшись от боли.

— Укол! Укол давай, стерва! И не гони лейтенанта…

Сестра, привыкшая к истерикам тяжелобольных, приготовила шприц с морфием и, приподняв рукав рубашки, сделала обезболивающий укол в восковую руку Тео.

— Герр лейтенант, не задерживайтесь, прошу вас. Видите, как больному плохо.

Тео, услышав ее шепот, разразился проклятиями. Это было ново в его поведении. Рейнгард раньше отличался спокойным и сдержанным характером. Здесь же в бинтах лежал издерганный, измученный болью истеричный человек.

Грубая брань словно сквозняк выдула сестру из палаты.

— Извини, Карл, что я, пригласив тебя в гости, закатываю истерики. Сейчас, после укола, мне станет легче… В Берлине, кроме тебя, у меня никого не осталось. А фрау Отт я не могу пригласить сюда, да и не хочу показываться ей на глаза в таком виде.

— Тео, может быть, что-либо нужно для тебя сделать?

— Единственное, это не жалеть меня. Во всем виноват я сам. Сам вызвался ехать волонтером. А все остальное у меня есть… Много ли нужно калеке? Фатерлянд помнит своих героев… На днях меня посетил сам рейхсминистр авиации. Поздравил с Рыцарским крестом и очередным зваунием. Уход, присмотр за мной великолепные… Но все это ни к чему. Кто я теперь? Калека… Будь у меня «люгер»[23] и сила, чтобы надавить на спусковой крючок…

— Тео, перестань! Все обойдется. Вылечишься. Ну, будешь прихрамывать…

— Не нужно утешений! Я пригласил тебя не за этим. Видишь, что со мной произошло?

Карл промолчал.

— Если не хочешь походить на меня, не торопись в пекло за Пиренеями. Я проклял тот день, когда вызвался туда ехать. Ну, кто он мне, этот недомерок Франко? Отец? Брат? За каким дьяволом мы должны были засыпать бомбами Мадрид, ровнять с землей Гернику? Для чего мы должны были каждый день вести сумасшедшие воздушные бои?

— Нас послал фюрер!

— Фюрер?! — Тео грязно выругался. — Не будь хоть ты идиотом… — Это звучало кощунственно — брань рядом со словом «фюрер». — Когда я закрываю глаза, вижу висящие в воздухе десятки «юнкерсов», «капрони», «савойи». Мы их сопровождали в каждом вылете, и в каждом вылете ввязывались в бой с И-16 и И-15… Как русские дрались! Это был какой-то кошмар, непохожий на рыцарские схватки, которые происходили в шестнадцатом году над Фландрией и Верденом.

Карл был рад, что Тео отвлекся от мысли о своей инвалидности.

Тео чуть помолчал, отдышался и заговорил снова:

— Видел я одного сбитого русского парня. На допросе он молчал. Тогда наши ублюдки изрубили его, как капусту, погрузили в корзину и сбросили с парашютом на аэродром, где базировались русские. Они хотели напугать Иванов, а получилось наоборот. Теперь они дерутся беспощадно, мстят за смерть своих камерадов. Бои идут трудные. Теперь вся надежда на «мессершмитты», — закончил Тео и закрыл глаз.

Карл понял, что утомил майора до предела.

— Извини, Тео, мне пора уходить. Я и так заговорил тебя. Выздоравливай скорее. Мы приедем к тебе с Эрвином Штиммерманом. Он теперь летает в моем звене.

— Спасибо, буду рад. Но не забудь мой совет и просьбу.

«Боже мой, как сломался наш Тео! Это конченый человек… Даже перестал верить фюреру», — подумал фон Риттен, уходя.

Уже на пороге палаты он услышал:

— Прощай, Карл.

Карл оглянулся и увидел, что вся боль и тоска, скопившиеся в истерзанном человеке, выплеснулись из его единственного глаза.

— До свидания, Тео!

Карлу показалось, что он попрощался навсегда.

Встреча с Тео Рейнгардом оставила тяжесть на душе. А через несколько дней ему сообщили: Тео скончался.

Ошеломленный известием, Карл помчался в госпиталь. Но тело Тео уже отправили в морг. Лечащий врач под большим секретом открыл ему, как другу покойного, что майор Рейнгард принял лошадиную дозу снотворного, которое он накопил за все время пребывания в госпитале. Как он ухитрился сделать это без посторонней помощи, для всех оставалось загадкой.

В некрологе, появившемся в журналах «Адлер» и «Дейче Шпортфлигер», сообщалось, что кавалер Рыцарского креста, орденов «Поур ле мерит» и Железных крестов 1-го и 2-го класса Тео Рейнгард скончался в военном госпитале от ран, полученных в авиакатастрофе.


ПОД ЗНАКОМ «КОСОГО ОРЛА»

Конец «Гончих псов»

Глава 1

1

Эрвин Штиммерман был предельно внимателен. Стрелка спидометра его «опель-капитана» колебалась за стокилометровой отметкой. Они мчались по новой автостраде.

Поглядывая по сторонам, Карл невольно вспомнил, как эту автостраду строили узники концлагерей. Истощенные люди в тюремной одежде с брезентовыми лямками через плечо тянули катки по дымящемуся асфальту, подстегиваемые руганью и плетьми надзирателей.

Дорогу назвали «дорогой фюрера».

И у Карла вдруг шевельнулась мысль: а куда эта «дорога фюрера» их приведет? Оправдана ли такая жестокость к немцам, находившимся в «охранном заключении»?

Карл тут же тряхнул головой, стараясь избавиться от опасных мыслей. «Не оставь в своей душе жалости и сострадания», — повторил он где-то слышанную фразу.

Как бы то ни было, а эти полускелеты — коммунисты и социалисты, пасторы и немецкие евреи — дорогу построили отличную. Теперь время езды из Темплина в Берлин можно было значительно сократить.

«Опель-капитан» только недавно прошел обкатку. Эрвин приобрел эту шикарную машину после того, как получил лейтенантское звание. Карл не раз подтрунивал над приятелем:

— Все равно автомобиль не по чину. Нужно было подождать с покупкой до капитанского звания.

— К тому времени я обзаведусь «опель-адмиралом», — отшучивался приятель…

— Как чувствуешь себя, Карл, после Испании? — поинтересовался Эрвин, нарушая долгое молчание.

Карл, сидевший рядом, потрогал голову:

— Нормально. А в первые дни голова трещала, словно с дикого похмелья.

— Тогда есть предложение: поедем ко мне? Мои родители укатили на Балтийское море по туристской путевке. Сегодня квартира в нашем распоряжении. Я давно мечтаю превратить этот островок мещанского благополучия в вертеп разгула. Надеюсь, ты мне поможешь в этом деле?

— Весьма рад оказаться полезным. А крошки будут?

— Что за гуляние без милых созданий? Помнишь тех актрис из «Скалы», с которыми мы кутили у матушки Хопман перед твоим отъездом в Дрезден-Нойштадт?

— Отличные девчонки, но, боюсь, они давно забыли о нашем существовании.

— Но не о моем. Я с Ильзой иногда встречаюсь. Восстановил отношения, прерванные японской командировкой.

— Где ты их разыскал?

— Теперь Ильза и Дорис выступают в кафешантане «Адонис» на Пренцлауэр-аллее.

На улицах уже горели фонари и рекламы, когда приятели припарковали машину неподалеку от «Адониса». Круглый зал, заполненный посетителями, шумел множеством нетрезвых голосов. Под высоким, расписанным амурами потолком клубились облака табачного дыма. Эрвин окликнул знакомого кельнера. Тот усадил их неподалеку от эстрады, на которой появились несколько слегка одетых девушек, намеревавшихся исполнить снова входивший в моду танец «канкан».

Карл в «Адонис» попал впервые. Пока официант сервировал столик, он огляделся по сторонам.

— Типичный кабак, — сказал Эрвин. — Если бы не девчонки, я бы в жизни сюда не пришел.

Действительно, гирлянды выцветших искусственных цветов, гипсовые позолоченные статуэтки, аквариум с золотыми рыбками, фикусы и пальмы в кадках, лампионы[24] с красными и оранжевыми абажурами — все это отдавало махровым мещанством. Да и публика, заполнившая кафешантан, была далеко не та, что посещала «Скалу».

Музыканты джаза заиграли только что родившийся модный шлягер. На эстраду вышла стройная шатенка в узком блестящем платье, ниспадавшем до самого пола. Плечи а спина ее были обнажены. Подойдя к микрофону, она запела низким теплым голосом.

Прошло более двух лет с их встречи, но Карл сразу узнал Ильзу. Когда она кончила петь, в зале зажегся свет. Раскланиваясь аплодирующей публике, Ильза заметила Эрвина и послала ему воздушный поцелуй. Эрвин показал па себя и Карла. Ильза улыбнулась, кивнула — поняла.

— Заявка принята, — сказал Эрвин и взглянул на часы. — Нам еще придется ждать их минут сорок.

Карл ошибся, думая, что так же быстро узнает и Дорис. Девушки, участвующие в ревю, были подобраны по росту и комплекции, все в одинаковых черных париках и густо загримированы под восточных одалисок.[25] Полуобнаженные тела танцовщиц время от времени то погружались в полумрак, то ярко высвечивались разноцветными, бликами прожекторов.

— Что, не узнаешь? — смеялся Эрвин.

— Сориентируй, — сознался Карл, — не могу найти…

— Ищи ее по походке и манере танца. Все признают, что у Дорис великолепная пластика движений. Будь у нее сильный покровитель, она давно танцевала бы на сцене Берлинской оперы.

Бутылка бренди почти опустела, когда к их столу подошла улыбающаяся Ильза. Сзади походкой примы-балерины, почти не касаясь пола, скользила Дорис.

— Привет, Карл, — улыбнулась Ильза, как будто они расстались только вчера.

Дорис, покосившись исподлобья, сказала ему:

— Здравствуй, пропащий! Два чина где-то прятался. Познакомилась с фенрихом, а на второе свидание он явился обер-лейтенантом.

— Ты чем недовольна, крошка? — пошутил Эрвин, — что он редко заходит или что быстро чины получает?

— Тем, что у тебя очень длинный язык.

Все рассмеялись.

— Налейте шампанского, — попросила Дорис.

— Салют за встречу! — воскликнул Карл и бабахнул» пробкой в гипсовых амуров, «порхающих» по потолку зала. Вскоре их оживленная компания мчалась по ярко освещенным улицам в направлении дома, где жил Эрвин Штиммерман.

2

Их разбудила музыка: Эрвин включил «Телефункен»,[26] стоявший в гостиной.

Взглянув на часики, Дорис заторопилась.

— Мне пора. Ну что, Карл, когда снова увидимся? Когда станешь майором?

— Я надеюсь, что это удастся сделать пораньше.

Дорис исчезла, оставив на подушке следы от накрашенных ресниц.

Пока Карл лежал в ванной, Эрвин отвез девушек домой. Карл принял холодный душ и почувствовал себя бодрее. Сел в кресло перед приемником, налил крепкого пива. Международный радиокомментатор говорил об испанских событиях. Карл рассеянно слушал уже ставшие привычными названия: Гвадалахара, Валенсия и Университетский городок, где бои были особенно ожесточенными. Генерал Франко, подойдя к предместьям Мадрида, «забуксовал» у стен испанской столицы.

Вернулся Эрвин, вытирая потное лицо.

— Ну в жарища!

Радиокомментатор небрежным тоном сообщал:

— Двадцатого июня русские летчики Чкалов, Байдуков, Беляков на самолете АНТ-25 завершили беспосадочный перелет из Москвы через Северный полюс в Америку. Экипаж приземлился на американском аэродроме Ванкувер. Полет продолжался шестьдесят три часа. За это время пройдено девять тысяч сто тридцать километров.

Эрвин замер и удивленно посмотрел на Карла — не ослышался ли он? Карл раскрыл большой атлас, на полярной карте Северного полушария прочертил линию маршрута русских. Она протянулась через весь лист от Москвы, зеленеющей окраской лесных массивов, через голубую раскраску морей, через дышащую холодом вершину мира, где девственно белую шапку полярных льдов пересекала лишь паутина меридианов и параллелей, а дальше снова через безлюдные, покрытые льдом острова Канадского архипелага, тундру, озера, Каскадные горы до Ванкувера, расположенного на берегу реки Колумбия.

— Да, это впечатляет сильнее, чем перелет «Духа святого Луи»,[27] — задумчиво произнес Эрвин.

— Ты слышал, что говорил Линдберг в прошлом году? Он утверждал, что настоящая военная авиация сейчас существует лишь в Германии. В Англии и Франции она устарела, в США в зачаточном состоянии, а в отсталой России — только лозунги: «Летать дальше всех, летать выше всех и летать быстрее всех!»

— По крайней мере, два первых лозунга они выполнили. Слетали дальше всех, в Америку, через полюс. А их летчик Коккинаки залез выше всех, на четырнадцать тысяч.

— Этот перелет — красная агитация, чтобы запугать нас своими рекордами, — упрямо твердил Карл.

— Хороша агитация! Попробуй повтори их результат. На чем ты полетишь? На Ю-86 или на «Кондоре»? Упадешь без горючки еще до полюса.

— А «Дорнье Вааль» — летающая лодка До-26, которая ходила по трансатлантическим рейсам?

— У нее дальность полета шесть тысяч километров, а русские пролетели свыше девяти. Разница есть?

— И все же я верю, — Карл повысил голос, — если будет нужно, то немецкие конструкторы создадут такие самолеты, на которых мы улетим дальше всех. Фюрер не допустит, чтобы у коммунистов были самолеты лучше, чем у нас.

Глава вторая

1

В марте 1938 года в Австрии нацисты организовали путч. Главарь австрийских фашистов Зейсс-Инкварт обратился к Гитлеру с просьбой о помощи для пресечения «беспорядков «красных». На рассвете 12 марта дивизии германского вермахта вошли в Австрию, и суверенное европейское государство стало провинцией третьего рейха. Аншлюс Австрии сошел Гитлеру с рук совершенно безнаказанно.

Возвращаясь из театра по Принц Альбертштрассе, Карл обратил внимание на ярко освещенные окна Дома летчиков. Там происходил грандиозный прием по случаю присвоения «властелину воздуха» Герману Герингу звания рейхсмаршала.

Карл не успел лечь спать, когда с приема вернулся Гуго фон Эккарт.

— Вы что так рано? — удивился Карл.

— У Евы что-то голова разболелась, — ответил Гуго. — Но мы продолжим дома. Сегодня мы не имеем права не напиться.

— Пируйте без меня, — попросила Ева-Мария и, потирая виски, ушла в спальню.

— Вот так! — ликовал Гуго фон Эккарт, наполняя бокалы. — Благодаря таланту фюрера мы без крови получили Австрию. Теперь наш рейх стал еще более могущественным. С нами будут считаться все страны!

Карл был не меньше Гуго рад за фатерлянд, но сожалел, что им, как и при оккупации Рейнской области, не пришлось подраться. А у молодых летчиков так чесались кулаки!

— Мы еще покажем, что такое Великая Германия! — восклицал Гуго, охваченный приступом национального патриотизма. — Они еще попляшут под нашу музыку!..

В мае отряд, в котором служил Карл фон Риттен, во главе со штаффелькапитаном[28] Фрицем Шраммом отправили на двухнедельный профилактический отдых в Раушен — балтийский курорт, где люфтваффе имели свою спортивно-лечебную базу.

Транспортный Ю-52 доставил летчиков из Темплина в Гросс-Диршкайм, аэродром близ Кенигсберга. У приземлившегося самолета их встретил худощавый обер-лейтенант в форме люфтваффе, но с темно-синими петлицами, говорившими о его принадлежности к медицинскому персоналу. Это был начальник раушенского профилактория. Он представился капитану Шрамму и пригласил летчиков в автобус.

Солнце пригревало по-летнему. Автобус катил по асфальтовому шоссе, с двух сторон обсаженному старыми липами. Зеленели посевы на полях, огражденных натянутой проволокой. На лужайках возле массивных коровников, на века сложенных из гранитных валунов, пасся племенной скот. В дренажных канавах, прорытых вдоль шоссейных и узкоколейных железных дорог, оживленно квакали лягушки, намолчавшиеся за длинную прибалтийскую зиму. Весна — юность года, и если замкнутый тридцативосьмилетний Фриц Шрамм не остался в стороне от ее колдовских чар, оживился и помолодел, то что говорить о других летчиках отряда, которым едва перевалило за двадцать? Охваченные радостным предчувствием отдыха и веселого безделья, они строили планы, как лучше провести эти две недели у моря.

Обер-лейтенант, начальник профилактория, выслушав их пожелания, поспешил внести ясность:

— Должен огорчить вас: жить придется по строгому распорядку дня. Подъем в семь, физзарядка в семь двадцать и так далее. Отбой в двадцать три часа, — заключил он неприятным, скрипучим голосом.

— Нужен нам ваш распорядок, как зайцу указатель поворота! — возмутился вполголоса Ганс Хенске.

— Так и к девочкам не попадешь, — вздохнул Руди Шмидт.

У обер-лейтенанта оказался хороший слух:

— Распорядок наш утвержден начальником медслужбы люфтваффе. Хочу предупредить, — добавил он, — что спортивные занятия проводить буду лично я. Моя фамилия Рунге. Запомните ее на всякий случай… В прошлом заезде были хитрецы, пытавшиеся уклониться от моих занятий. Они все уехали из Раушена в великолепной спортивной форме, но с взысканиями…

Миновав лесок, звенящий птичьими голосами, автобус въехал на улицы Раушена, небольшого курортного городка, ощетинившегося острокрышими виллами со шпилями, балкончиками и флюгерами.

— Мне здесь нравится, — сказал Карл, — тишина, зелень, великолепный воздух.

Эрвин, всю дорогу листавший японскую книжицу, взглянул в окно и согласно кивнул.

Автобус свернул на перекрестке и остановился у каменного двухэтажного здания, над которым возвышалась высокая надстройка в виде сторожевой башни рыцарского замка.

— Это курортная водолечебница, — пояснил обер-лейтенант. — Нам принадлежит вот эта половина здания, — он показал на пристройку к башне, на фронтоне которой красовался огромный орел со свастикой, исполненный из армированного железобетона.

«Не свалится на голову? — Карл с опаской взглянул на тяжеловесное украшение, нависающее над входом. — И как его туда затащили?»

— Унтер-офицеры будут жить в этом корпусе, — скрипел Рунге, — а офицеры разместятся на дачах.

Карла с Эрвином отвезли на автобусе в особняк, перед входом в который лежала пара жалких сфинксов, похожих на бездомных котят, продрогших под дождем.

Вилла принадлежала обер-егерю Восточной Пруссии. Этот чиновник из ведомства, подчиненного рейхсминистру Герингу, занимал нижний этаж. Второй этаж и мансарду он сдавал курортникам.

Приятели поднялись по винтовой лестнице и разместились в соседних комнатах.

— Недурно, — резюмировал Карл.

— Если бы не дурацкий распорядок, — согласился Эрвин, — здесь было бы замечательно.

— Не думаю, что Рунге будет давить сок из нас. Пусть он отыгрывается на летчиках — унтер-офицерах. Этот вопрос мы сегодня решим с командиром отряда. Уверен, Фриц Шрамм поймет нас. Видел, как он встрепенулся, сбежав от своей фрау Марты за Данцигский коридор?[29]

2

Летчикам разрешалось в личное время ходить в штатском платье, но никто даже не подумал воспользоваться этой привилегией. Не так просто им достались голубовато-серые мундиры. Сняв их, они затерялись бы в толпе штатских. Мундир же летчика в Германии гарантировал всеобщее уважение даже среди мужчин, а что касалось разбитных девиц из ДМБ,[30] фланирующих по улицам Раушена, то в их глазах читались восторженное преклонение перед пилотами рейха и готовность пойти навстречу их пожеланиям.

Карл и Эрвин подолгу бродили по улицам Раушена, знакомясь с городом. Вода в море была еще холодная, но друзья узнали, что на окраине есть озеро, уже прогретое майским солнцем, и стали ходить туда.

Однажды они загорали у чистенького озера, берега которого были укреплены диким камнем, когда от купальни, построенной на бетонных сваях, донеслись исступленные крики. Два голоса, женский и мужской, взывали о помощи.

— Кто-то тонет, — сказал Эрвин. Он был пловец неважный и вопросительно посмотрел на Карла, чемпиона отряда.

— Помогите! — Крик повторился, но теперь молил о помощи лишь мужчина.

Подбежав к купальне, приятели увидели, как из воды на секунду показалась голова в розовой резиновой шапочке и тут же исчезла. Молодой парень в купальных трусах бросился к офицерам, умоляя помочь:

— Спасите! Ее судорогой свело!

— А сам почему не спасаешь? — поинтересовался Карл.

— Я плохо плаваю, а там глубоко.

— Прыгай скорее, — поторопил Эрвин.

Карл нырнул и поплыл к тому месту, где скрылась купальщица. Здесь было не очень глубоко. Дно, выложенное ровной брусчаткой, хорошо просматривалось. Карл искал вокруг взглядом, но тщетно. Запас воздуха в легких кончался, он хотел уже выныривать, когда слева у валуна заметил красно-белое пятно. Еще несколько энергичных взмахов руками, и Карл оказался возле тела девушки в красном купальнике. Сорвав с головы резиновую шапочку, он схватил ее за светлые локоны и потянул наверх.

На берегу их обступили Эрвин и набежавшие неизвестно откуда люди. Девушку положили на дощатый пол.

— Делай искусственное дыхание! — прикрикнул Карл на Эрвина.

— Сначала нужно ее избавить от воды, — возразил приятель и, перегнув тело девушки через колено, надавил на спину. Изо рта и носа утопленницы хлынула вода. — Вот теперь можно. — И Эрвин стал делать искусственное дыхание. Через минуту девушка закашлялась и застонала.

— Будет жить твоя подружка! — хлопнул Эрвин по спине парня, суетившегося рядом. — Только все отойдите в сторону, ей нужен ветерок.

Потом Карл и Эрвин осторожно переложили спасенную на скамейку и укрыли пиджаком парня. Ее сотрясал озноб. Наконец девушка пришла в себя. Карл внимательно посмотрел на нее. Черты мертвенно-бледного лица показались знакомыми. Определенно он где-то видел ее…

— Эрвин, пока я одеваюсь, поищи транспорт. Она слишком слаба, чтобы передвигаться.

— Хорошо. — Эрвин надел фуражку. — Я зайду в пожарное депо. Думаю, брандмейстер не откажет в помощи фрейлейн.

Через несколько минут пожарная машина стояла у купальни.

— Как вы себя чувствуете? Можете подняться?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Держитесь за шею. — Карл взял на руки девушку, дрожащую от холода и нервного потрясения. Ее спутник сел в кабину рядом с шофером, чтобы показывать дорогу.

Поднявшись по улице в гору, машина остановилась у крутых ступеней, ведущих к вилле на вершине холма.

Карл спрыгнул на землю и присвистнул: чтобы подняться к дому, нужно было преодолеть не менее ста ступенек.

— Пусть он и тащит ее, — посоветовал Эрвин, кивнув на юношу.

Теперь, когда парень натянул на себя костюм и водрузил на нос очки, Карл вспомнил, где их видел: год назад на стадионе, во время Олимпийских игр.

Нет, роль спасителя ему нужно доводить до конца.

— Он ее не донесет, — возразил Карл и повернулся к парню. — Сходи-ка побыстрее за врачом — это самое нужное, что ты сможешь сделать.

— Да, да! — растерянно согласился парень и побежал вниз по улице.

— А ты, Эрвин, сходи в ближайший гаштет, принеси «растирание».

Поблагодарив шофера, Карл отпустил машину и снова взял девушку на руки. Ей было плохо, она кашляла и еле держалась за его шею. Карл донес ее до двери виллы в посадил на скамейку.

— Дома никого нет, — сказал он, толкнув закрытую входную дверь.

— Ключ под ковриком, — с трудом произнесла девушка.

Карл открыл дверь, внес девушку в комнату и уложил в постель.

— Где сухая одежда?

— Посмотрите в шифоньере.

Карл снял с плечиков махровый халат и подал ей.

— Снимите мокрое.

— Не могу, — прошептала девушка, лязгая зубами. — Помогите надеть халат сверху купальника.

— Нет, так не пойдет! Вы не согреетесь. Вас нужно как следует растереть шерстяной тканью. — И он начал расстегивать купальник.

— Не смейте меня раздевать! — запротестовала девушка.

— А ну, лежать тихо! — прикрикнул Карл. — Я вас не за тем тащил со дна озера, чтобы вы загнулись от воспаления легких. Никто не съест ваши прелести!

Расстегнув купальник, он стянул мокрую, словно приклеившуюся ткань. Девушка закрыла лицо руками. Бросив мокрый купальник в угол комнаты, Карл надел на нее халат и укрыл до подбородка пуховой периной.

— Как вы чувствуете себя теперь?

— Получше. Но все равно холодно, кружится голова и тошнит.

— У вас есть что-нибудь из крепких напитков?

— Что вы, я ничего такого не пью.

— А сейчас не мешало бы… А кофе сварить можно?

— Когда придет хозяйка.

В коридоре раздался голос Эрвина:

— Карл, ты где?

— Заходи сюда. Что принес? О, коньяк! Отлично. — Карл налил в кофейную чашку. — Выпейте за свое спасение, — сказал, поднося к ее губам.

— Я не могу… Мне противно. — Она отстранила лицо.

— Пейте, непослушная девчонка! Это лекарство, а лекарство редко бывает приятным.

Карл заставил ее сделать несколько глотков. Поперхнувшись, она закашлялась до слез.

— Вы… вы не спаситель, а какой-то грубиян! Почему вы насильно напоили меня? — Через минуту она отдышалась и, вытерев слезы, сообщила: — А ведь мне и правда стало лучше. — На лице ее начал пробиваться румянец.

Карл разлил коньяк в чашки и одну протянул Эрвину:

— За ваше спасение, фрейлейн.

В коридоре раздались торопливые шаги: это парень привел врача.

— Добрый день, доктор! — приветствовал его Карл. — Мы сделали все что могли. Теперь передаем фрейлейн в ваши руки. До свидания. — Летчики поставили на стол пустые чашки.

— Это приключение стоило нам обеда, — недовольно заметил Эрвин.

— Зато какую девушку я встретил снова! Помнишь Олимпиаду?

— А я-то думал, чего это ты так стараешься? Хоть узнал, как ее зовут?

— Не до того было. И это не столь важно. Раушен — не Берлин.

3

На следующий день Карл и Эрвин нанесли визит, чтобы справиться о здоровье спасенной. Но ее дома не оказалось.

Хозяйка виллы фрау Гиллебранд сообщила, что фрейлейн Луиза чувствует себя вполне хорошо, а сейчас ушла в город с господином Гольдбергом.

— Передайте ей наши лучшие пожелания, — сказал Карл, раскланиваясь.

Спустившись по лестнице, они вышли на улицу, заполненную гуляющими курортниками.

— Ты чего расстроился? — спросил Эрвин. — Смотри сколько девушек!

— Ты понимаешь, они меня сегодня не интересуют.

Из углового гаштета, цокая подкованными каблуками, вышли, слегка покачиваясь, четыре верзилы в коричневой форме СА.[31] Судя по голубым верхам кепи, это были невысокие чины, ниже взводного. Штурмовики были настроены игриво. Они бесцеремонно разглядывали встречных женщин, отпуская плоские шутки. Окружив двух девушек, пытались завязать знакомство, и те еле отбились от них, пустились наутек.

— Держи их! — воскликнул один из штурмовиков и затопал сапогами на месте, имитируя погоню.

Гуляющие пугливо поглядывали на развеселую четверку и обходили ее стороной.

— Скоты! — возмутился Эрвин. — Я бы с удовольствием набил им морду.

— Пьяного дурака и сумасшедший обходит. Тебе охота нарваться на скандал? Не связывайся с дерьмом, их ничем не прошибешь.

— Не понимаю, — продолжал возмущаться Эрвин, — почему фюрер ищет опору в этих подонках?

— Они делают самую грязную работу, которую не станем делать ни ты, ни я. Мы же сторонимся ассенизаторов, могильщиков, уборщиков нечистот, а ведь кто-то должен этим Заниматься…

— Да, пожалуй, ты прав. Интеллект им ни к чему.

Приятели прошли по центральной улице и завернули в сквер. Из-за столика летнего ресторана их окликнул капитан Фриц Шрамм, сидевший с незнакомым господином, которого и штатский костюм выдавал как кадрового офицера.

— Знакомьтесь, господа: ротмистр Эбергард фон Кайзер, мой сослуживец по «Прусской королевской авиации», — представил Шрамм своего друга.

Пожали друг другу руки. Фон Кайзер пригласил новых знакомых к себе в гости. Его поместье располагалось между Кенигсбергом и Раушеном.

— Кстати, Эбергард, этот парень, — Шрамм потрепал Карла по спине, — родственник Гуго фон Эккарта.

— Что ты говоришь? Как поживает эта хитрая бестия — Гуго?

— Он сейчас в Мюнхене у генерала Шперрле заворачивает оперативным отделом, — удовлетворил его любопытство Шрамм.

— Я еще тогда предсказывал, что он далеко пойдет, хотя в полетах Гуго не блистал.

— Он брал другим, хитростью и хваткой… Я думаю, Карл, ты не станешь передавать наши слова? — спохватился Шрамм.

— За кого, господа, вы меня принимаете? — обиделся Карл, но слова Фрица Шрамма и фон Кайзера ему были неприятны, хотя он знал, что они говорят правду.

Подняли тост за знакомство, за успехи. Разговор постепенно перешел на женщин. Карл и Эрвин почти не принимали в нем участия. Зато штаффелькапитана и его бывшего сослуживца занесло в область приятных воспоминаний.

— Как тебе, Фриц, нравятся те дамы, что сидят близ оркестра? Предложим перебраться за наш стол?

— Да ну их! Одеты как-то безвкусно…

— Э, камерад, да ты, наверное, стареешь. Капризен стал и привередлив. Раньше, в войну, девки еще не в том щеголяли, но все равно нашей любовью обделены не были. — Эбергард протянул пустой бокал Карлу. — Плесни рейнвейна, поухаживай за отставным истребителем. — Залпом осушив его, он обнял Фрица за плечи: — Да, брат, ничего не поделаешь. Нет уже той любовной ярости, что швыряла нас в атаку на каждую смазливую мордашку. Нет и того упоения любовью. Прошли времена, когда мы восторженно маршировали за дамскими юбками, словно за полковыми штандартами. — У ротмистра из глаз выкатились пьяные слезы. Смахнув их платком, он шумно высморкался.

Карлу показалось, что среди гуляющих он увидел спасенную им фрейлейн. И он сразу заторопился.

— Пойдем, — шепнул Эрвину.

Штаффелькапитан и его приятель не стали их удерживать.

4

С Луизой Карл встретился через два дня. Она шла по набережной, задумчиво поглядывая на неспокойное море.

— Добрый вечер, — сказал ей Карл, — вы меня узнаете?

— Еще бы! Мой спаситель! — улыбнулась она, подавая руку. — Я много думала о вас эти дни.

— Позвольте мне представиться официально. — Карл назвал себя.

— Луиза фон Вальштадт.

— Скажите, а где ваш неразлучный спутник? — спросил Карл.

— Не так уж он неразлучен, если сейчас его нет со мной, — отшутилась Луиза.

Пасмурный вечер сгустил сумерки. На набережной ярко вспыхнули электрические фонари, стилизованные под старинные светильники. Из черного мрака накатывались невидимые волны и, подойдя к освещенному берегу, затормаживали на отмели, опрокидывались и шумя откатывались белой пеной. Сотни чаек дремали у берега, убаюканные покачиванием волн.

Тяжело дышащее Янтарное море швырялось округлой галькой и редкими кусочками окаменевшей смолы, которую по утрам собирали жители и курортники.

— Сколько, по-вашему, сейчас времени? — спросила Луиза, показывая на цветочную клумбу, исполненную в виде солнечных часов.

Свет от трех электрических фонарей, стоящих неподалеку, отбрасывал от штока одновременно три тени: на девять, двенадцать и три ночи.

— Выбирайте сами, какое подойдет вам больше.

— Лучше девять. В час ночи фрау Гиллебранд не пустит меня домой. Хозяйка получила четкие указания от моего родителя. Контроль за моей нравственностью возложен также и на господина Гольдберга. Поэтому мне пора.

Когда они подошли к крутой лестнице, ведущей к ее дому, Карл предложил:

— Не хотите ли подняться наверх тем же способом, каким я доставил вас в прошлый раз?

— Простите, — улыбнулась Луиза, — но я совершенно не помню, как оказалась дома и что со мной происходило до тех пор, пока вы меня не напоили коньяком.

— Могу показать, как это было, — сказал Карл, пытаясь взять ее на руки. Но Луиза ловко уклонилась.

— Не позволяйте вольностей, барон. — Сегодня перед ним была совсем другая девушка, непохожая на то жалкое, беспомощное существо, с которого он снимал мокрый купальник.

Не спеша поднялись на сто шестнадцать ступеней, которые он, задыхаясь, отсчитал в тот раз. Глухо шумели кроны трехсотлетних дубов.

— Вот я и дома. До свидания, барон. Заходите к нам завтра. Фрау Гиллебранд готовит вкусный кофе.

— Почту за честь. А все же, почему не видно рыцаря, чуть не утопившего вас?

Луиза внимательно посмотрела на Карла и покачала головой:

— Вы недобрый человек, хотя и сделали для меня так много. Ну а если вас интересует Герхард, посмотрите вниз.

Карл обернулся и увидел, что на лестнице появилась мужская фигура.

— Скажите, кто он для вас?

— Дальний родственник по матери, друг детства. Возможно, — Луиза на несколько секунд задумалась, — нас помолвят в недалеком будущем.

— По-моему, он не чистый ариец. Неужели вы рискнете выйти за него замуж?

— Чистота крови не имеет большого значения для моего отца. Ему часто приходится иметь дело с дельцами-евреями, и он высокого мнения об их способностях. Для него важнее акции «ФБ — Индустри» или «Сталь — Верке», держателем которых является Гольдберг-старший, чем национальность и вероисповедание будущего зятя. Герхард сейчас учится на экономическом факультете Берлинского университета и одновременно в художественной студии. Он талантливый скульптор и художник. Кстати, новый фонтан в раушёнском сквере — это его прошлогодняя работа.

Шаги Гольдберга раздались рядом. Карл закурил сигарету.

— Куда ты исчезла, Луиза? Я искал тебя весь вечер.

— Гуляла у моря и встретила барона фон Риттена. Познакомьтесь, в прошлый раз вам, вероятно, было не до этого.

— Очень рад, барон. Примите мою сердечную признательность за то, что вы сделали, спасая мою невесту.

«Ишь ты, уже невесту, — подумал Карл, — а она не возражает против этого».

— Не стоит благодарности, господин Гольдберг. Долг любого порядочного человека — оказать помощь ближнему.

«Разве может наци быть порядочным человеком?» — подумал Гольдберг, но вслух произнес другое:

— Прошу извинить нас, барон, но становится прохладно. Фрейлейн Луиза еще не совсем оправилась от того ужасного случая. Ей нужно отдыхать. Прощайте, барон.

— Спокойной ночи, фрейлейн Луиза. — Карл поцеловал ей руку. — Кстати, чтобы у вас не было водобоязни, нужно обязательно завтра поплавать в озере под моей опекой. Я буду там днем до пяти. Честь имею, господин Гольдберг. — Карл приложил руку к козырьку фуражки и, круто развернувшись, зашагал вниз.

5

Солнце палило еще жарче, чем накануне. Озеро было заполнено купающимися. На берегах пестрели зонты и купальники загорающих курортниц. Луиза появилась после обеда в сопровождении Гольдберга. Увидев Карла и Эрвина, приветливо помахала рукой и направилась к ним. Бесцеремонно стала раздеваться, как перед давними знакомыми. На ней был другой, синий купальник, который шел к синим глазам еще больше. Карл сразу же позвал ее в воду. Крепко вцепившись ему в руку, она пошла за ним и лишь после того, как почувствовала, что вода держит ее, поплыла сама.

— Не заплывайте далеко! — крикнул им с берега Гольдберг. Своей суетливой беспомощностью он напоминал курицу-наседку, высидевшую утят.

— Луиза, мне нужно с вами встретиться наедине, — проговорил Карл. — А ваша тень — Гольдберг начинает действовать мне на нервы.

— Не думала, что, они такие слабые у летчиков. А по-моему, сильнее на нервы действуете ему вы… Давайте возвращаться, хотя мне с вами совсем не страшно.

— Вы мне не ответили.

— Это почти невозможно. Герхард не оставляет меня одну.

— Сегодня вечером после десяти я буду на скамейке у вашего дома. Если вы не придете, мне будет грустно. Помните, я приду в любую погоду, даже если с неба будут падать камни.

— Хорошо, — согласилась она, окуная вспыхнувшее лицо в воду…

В десять вечера окно Луизы еще ярко светилось. Карл тихо подкрался и остановился за кустом. Через открытое окно из комнаты довольно отчетливо доносился раздраженный голос Гольдберга:

— Если вы, Луиза, не прекратите знакомство с этим навязчивым офицером, я буду вынужден сообщить родителям, что мы не можем здесь оставаться больше.

— Во-первых, этот «навязчивый» офицер спас мне жизнь, — прозвенел голос Луизы, — а во-вторых, что это за тон? Какое вы, господин Гольдберг, имеете право ограничивать круг моих знакомств?

— Луиза, дорогая, вы же знаете, как ваш отец относится к военным. И я не допущу, чтобы этот обер-лейтенант перешагнул порог вашей гостиной.

— Но мы можем встречаться и в другом месте! И вы, Герхард, прекрасно знаете, что если я захочу это сделать, то меня ничто не удержит. — И совершенно другим, спокойным тоном она заключила: — Уже поздно, мой друг. Не расстраивайте меня и себя на ночь…

Карл дождался, пока темная фигура Гольдберга скрылась внизу, и, неслышно подтянувшись на руках, перевалился через подоконник в комнату.

Луиза стояла перед зеркалом, надевая легкое пальто. Ему показалось, что она не удивилась его появлению.

— Послушайте, флибустьер, — сказала она, когда Карл привлек ее к себе, — разве я дала повод… — Но не уклонилась от поцелуя…

Назавтра Карла ожидал сюрприз. Когда он появился в доме фрау Гиллебранд с букетом роз, хозяйка сообщила, что Луиза уехала.

— Она получила из дома телеграмму. За ней заехал на автомобиле господин Гольдберг, и они укатили в Берлин.

Карл грустно посмотрел на роскошный букет, усмехнулся и протянул его хозяйке:

— Поставьте цветы в воду.

Матушка Гиллебранд поблагодарила, посмотрела на Карла хитрыми глазами:

— Ах, чуть не забыла! Луиза просила передать вам вот этот конверт.

Карл вскрыл его и прочел написанное крупными торопливыми буквами короткое письмо:

«Прости, что уезжаю так неожиданно. Меня вынуждают обстоятельства. Целую, мой дорогой флибустьер». И адрес с телефоном.

Карл откланялся и пустился на поиски Эрвина. Ему сейчас было необходимо мужское участие. Эрвина он нашел в сквере у фонтана с неразлучной японской книжицей в руках.

Приятель внимательно выслушал его.

— Не понимаю, почему ты рычишь на этого парня? Он борется за свое счастье и не собирается уступать невесту.

— Но мы с Луизой любим друг друга!

— Любим, — усмехнулся Эрвин, — разве может быть вечная любовь в нашем бренном мире, где человек сегодня жив, а завтра нет? Просто она ушла с тропы любви, и тебе придется в одиночестве коротать свои ночи… Это говорит тебе мудрый автор «Двадцати тысяч строф»,[32] — и Эрвин потряс книжицей в ярком переплете.

Когда проходили мимо фонтана, Эрвин кивнул на мраморную статую:

— Обрати внимание на ее лицо.

Карл посмотрел внимательно. Мраморная, обнаженная Луиза стояла, преклонив колено, перед источником, держа на голове кувшин с водой, из которого били зеркальные струи. Ему стало тоскливо, будто он потерял ее навсегда.

— Однако я тебе забыл сказать, Эрвин, что этот фонтан дело рук скульптора Герхарда Гольдберга.


Глава третья

1

Карл фон Риттен был мелкой пешкой в большой игре, затеянной Гитлером и его окружением. Разумеется, он ничего не знал о совещании, которое фюрер провел в августе 1939 года с высшими чинами люфтваффе, армии и флота. На это торжественное совещание не был приглашен даже Гуго фон Эккарт, ставший «золотым фазаном» в рейхе. Главный вопрос совещания — роль германских ВВС в предстоящих «молниеносных кампаниях». На совещании были окончательно решены и утверждены принципы использования «незаконнорожденного детища рейхсмаршала Геринга».[33]

«…Те результаты, которых можно добиться, действуя в первые дни войны против неприятельских сухопутных войск, не идут ни в какое сравнение с ущербом, который способна нанести вражеская авиация, если она останется полностью боеспособной».

Эти слова из выступления начальника главного штаба ВВС генерала Ешоннека были положены в основу боевых действий люфтваффе. Главной задачей первых ударов ВВС должен быть разгром авиационной группировки противника и завоевание господства в воздухе.

Мысли Ганса Ешоннека относились к области стратегии — на то он и был генерал. «Мелкая деталь» немецкой военной машины — обер-лейтенант Карл фон Риттен мыслил категориями куда более скромными и выше тактических соображений не возносился. Но задачу, поставленную ему, знал великолепно и был готов ее выполнить. Их авиаотряд должен был нанести внезапный штурмовой удар по польскому аэродрому Тарунь и блокировать его, воспретив взлет истребителей противника.

В начале 1939 года авиагруппа майора Келленберга в третий раз перевооружилась на новую технику. На сей раз им пришлось освоить двухмоторный многоцелевой истребитель «Мессершмитт-110», который несколько уступал в скорости и маневренности Ме-109Е, но имел более мощное вооружение и больший радиус действия.

2

Оперативный аэродром на юге Восточной Пруссии был укутан густым мраком, но чувствовалось, что он не спал в эту ночь, а был занят подготовкой к полетам. Отовсюду слышались приглушенные голоса. Вдоль стоянок медленно переезжали от самолета к самолету спецмашины, подсвечивая дорогу тусклыми огнями подфарников. То в одном, то в другом месте вспыхивали светлячки карманных фонариков.

Люди были взвинчены, насторожены. Не слышалось даже громкой фельдфебельской брани.

Летчики звена обер-лейтенанта фон Риттена заняли места в кабинах истребителей. Стрелки-радисты, сидящие в задних кабинах, задвигали турельными установками, пробуя плавность их хода.

Все было готово к боевому вылету: баки заполнены бензином, патронные и снарядные ленты введены в приемники пулеметов и пушек, на балочных держателях подвешены по две пятидесятикилограммовых фугасных бомбы. Карл, как и в первый раз в Испании, рвался в бой — есть возможность проверить себя после морального потрясения: не угас ли в его крови зов предков — рыцарей-тевтонов, для которых война была обычным делом. И все-таки временами закрадывалась тревожная мысль: «А вдруг получится так же, как в Испании, — меня собьют в первом же вылете? Поляки наверняка будут сражаться отчаянно».

Карл стремился гнать от себя эти назойливые думы, завидовал своему командиру отряда, который имел большой боевой опыт. Фриц Шрамм держался уверенно, словно собирался не в бой, а на свидание.

— Неплохо бы, герр обер-лейтенант, выпить сейчас по чашечке кофе, — прервал мысли Карла воздушный стрелок: тоже, видно, волновался.

— Помолчи! — оборвал его Карл. — Слушай команду на запуск.

К четырем часам утра Геринг получил доклад, что на всех аэродромах Германии, Австрии и Восточной Пруссии силы 1-го и 4-го Воздушных флотов приведены в полную готовность.

Командующий 1-м Воздушным флотом генерал Кессельринг в Берлине и командующий 4-м Воздушным флотом генерал Леер в Вене тоже волновались, как необстрелянные пилоты: во-первых, они не имели боевого опыта массированного использования авиации; во-вторых, они отлично сознавали, что, выполняя приказ Гитлера на воздушную атаку объектов Польши, начинают войну с государством, связанным договорными обязательствами о взаимопомощи с Англией и Францией. Большую войну, полную всяких неожиданностей…

Небо начало светлеть. Утро 1 сентября 1939 года. В 4.45 поступил сигнал: «Полет Остмарк!» — приказ на вылет.

3

Сотни немецких самолетов поднялись в безоблачное небо. Над Европой царил антициклон, обусловивший великолепную летную погоду — «погоду Геринга», как ее назовут льстецы из штаба рейхсмаршала.

Звено фон Риттена шло плотным строем. Оглядываясь, он видел четкие силуэты своих ведомых: шесть вращающихся винтов и три двухкилевых стабилизатора чуть-чуть покачивались в спокойном утреннем воздухе.

Сзади, на удалении двух километров, шли остальные звенья отряда, которые вел капитан Шрамм.

Через восемь минут после взлета самолеты пересекли невидимую линию границы. Здесь, на высоте, уже светило солнце, а внизу оно еще скрывалось за горизонтом. Польша, досыпавшая последние мирные минуты, была подернута предутренней дымкой.

На цель выходили вдоль четкой линии железной дороги Тильзит — Познань. Вот впереди показался крупный город, стоящий на правом берегу Вислы. Восходящее солнце позолотило древние готические соборы святого Яна и святого Якуба. Порозовели и руины разрушенного замка крестоносцев, расположенные между старым и новым городом.

Карл много раз изучал по крупномасштабным аэрофотоснимкам аэродром Тарунь, где размещались летная школа и 4-й авиаполк. Объект удара находился почти в центре аэродрома. Это была стоянка дежурных истребителей ПЛЗ «Волк».[34] Аэродром прикрывался зенитной батареей.

Польские истребители «Волк» значительно уступали Ме-110 и в скорости, и в вооружении. Против двух пушек и шести пулеметов «мессершмитта» «Волк» мог противопоставить только одну пушку и два пулемета. Словом, самим «мессершмиттам» они были не очень страшны. Но за авиаотрядом Шрамма шли для работы по Таруни пикирующие бомбардировщики Ю-87, которые, имея слабое оборонительное вооружение, были почти беззащитны против истребителей.

Если звено фон Риттена не помешает взлететь «Волкам», те смогут дать крепкую взбучку пикировщикам, которые должны уничтожить самолеты на стоянках, склады с горючим и боеприпасами, казармы с личным составом.

На аэродроме Тарунь все было спокойно. По-видимому, никто не ожидал налета.

В первом заходе звено Карла сбросило бомбы на дежурный домик и самолеты, стоящие в готовности к вылету. Во втором истребители обработали эти же цели огнем из пушек и пулеметов, а затем стали в круг над аэродромом.

На земле пылали шесть костров. Горели пять самолетов и дежурный домик.

Ниже прошли «мессершмитты» группы Шрамма и сбросили бомбы на стоянку 4-го авиаполка.

Вдруг рядом с самолетами звена вспухли разрывы зенитных снарядов. Самолет Карла проскочил через облачко взрыва, которое на долю секунды затмило солнце. В кабине запахло сгоревшей взрывчаткой. Зенитки открыли огонь хотя и с опозданием, но довольно метко.

— Эрвин, ты видишь, откуда стреляют эти хлопушки? — спросил он у приятеля.

— Вижу.

— Поработай по ним, а я атакую пару самолетов, запустивших моторы.

— Есть! — Пара Эрвина, круто развернувшись, спикировала в северный угол аэродрома. Сам Карл занялся польскими истребителями, которые готовились к взлету. За их хвостами вздымалась пыль, поднятая вращающимися винтами.

— Атакуй правого, — сказал Карл Гансу Хенске, а сам спикировал на «Волка», стоявшего левее. В этот момент «Волк» стронулся с места и начал разбег, пытаясь взлететь прямо со стоянки. Пушечные очереди настигли его уже на отрыве. «Волк» свалился на правое крыло и взорвался.

— «Сто десятые»! — раздался в эфире голос Фрица Шрамма. — Всем набрать высоту и освободить место для работы пикировщикам!

Замолчавшие на несколько минут зенитки, атакованные Эрвином, снова ожили. Один снаряд попал в Ме-110, летевший впереди Карла. Машина вспыхнула и пошла к земле. Из самолета выпрыгнул только один человек. «Первая потеря», — подумал Карл, но его захватил азарт боя, и страх гибели развеялся, забылся.

— Атакуем зенитки! — подал команду Шрамм, видя, что батарея перенесла огонь на подходившую группу «юнкерсов».

Пикировщики завершили работу, начатую Ме-110. Внизу пылали строения, складские помещения и продукция Польских Летных Заводов — самолеты «Сумы» и «Мевы», «Волки» и «Лоси». Над аэродромом Тарунь поднялись черные клубы дыма. Глядя на огромное пожарище, бушевавшее внизу, трудно было поверить, что там может что-то или кто-то уцелеть.


Глава третья

1

Угловатый трехмоторный Ю-52, с обшивкой из гофрированного дюраля, зарулил на самолетную стоянку, расположенную против здания бывшего штаба Радомской авиашколы. Пилот транспортника прожег свечи и выключил моторы.

— Да, — сказал фон Риттен, глядя на прилетевшую за ними машину, — этот красавчик далек от аэродинамического совершенства. Ему так не хватает вашей прилизанности, лейтенант, — подпустил он шпильку в адрес попутчика.

Лейтенант Закс, рослый, румяный блондин с лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не тяжелая челюсть и тусклые глаза, глядясь в карманное зеркальце с неприличной картинкой на обороте, тщательно причесывал длинные волосы, увлажненные бриолином.

— Пойдем загружаться, герр обер-лейтенант? — спросил он, не отреагировав на шутку: Закс был начисто лишен чувства юмора.

— Мне грузить нечего. — Карл легко подхватил свой саквояж. Закс, перекосившись под тяжестью кофра,[35] направился в сторону Ю-52, в другой руке он нес рюкзак, источавший запахи копченого окорока.

«Интересно, когда Закс успел организовать запас, ведь мы никуда не отлучались с аэродрома?»

Слыша тяжелое дыхание лейтенанта, тащившего не меньше трех пудов, фон Риттен и не подумал помочь сослуживцу. «Пусть мучается, скряга». О жадности Закса ходили анекдоты. Сам Карл смог достать перед отлетом лишь несколько бутылок польской водки.

Экипаж Ю-52, отойдя метров на тридцать от самолета, дымил сигаретами.

— Доброе утро, — поздоровался Карл, — можно садиться?

— Пойдемте, я помогу вам разместить вещи, — сказал бортмеханик и, затоптав сигарету, прошел вперед.

Вскоре в самолет вошли и остальные члены экипажа.

Зачихал синим дымком левый мотор. По вибрации корпуса Карл чувствовал, как они запускаются один за другим. Затем увидел, что земля в иллюминаторе поползла назад. «Юнкере» начал выруливать. Короткий разбег — и полупустой самолет завис в воздухе. После скоростного «мессершмитта» Карлу показалось, что «юнкерс» ползет, словно допотопная карета.

Внизу расстилалась завоеванная Польша. Из-под крыла выползали мелкие лоскутья крестьянских полей, полунищие деревушки, местечки с костелами и синагогами.

Даже с высоты полета бросалась в глаза скудность и неблагоустроенность: грязные дороги, солома на крышах, жалкие земельные наделы. Богатые усадьбы и фольварки попадались не часто. «Варвары, погрязшие в грязи и лени, — думал Карл о поляках, — теперь мы вас приобщим к немецкой культуре и новому порядку. Мы заставим вас трудиться на пользу рейха!»

Постепенно однообразие ландшафта надоело, и Карл, откинувшись на спину, закрыл глаза.

Все у него складывалось лучше, чем он ожидал. Месяц назад, перед атакой Таруни, он и не предполагал, что польская кампания пройдет так быстро и гладко, словно хорошо отрепетированные маневры.

Тогда его мучила неизвестность, страшила предстоящая встреча с реальным, совсем незнакомым противником, не было твердой уверенности в своем оружии и в своем мастерстве. Словом, голова его была забита сомнениями и тревогой. А теперь он вкусил сладость побед: Польша разгромлена, ее больше не существует, и в этом немалая заслуга его, Карла! Правда, зашевелились союзники Польши, но, пока они раскачиваются, Гитлер поскручивает им головы поодиночке. «Германии была нужна как воздух польская проверка, — думал Карл. — Она закалила наше оружие, уверенность в будущем».

С этими мыслями Карл задремал и очнулся после приземления в Темпельгофе.

На аэродром за летчиками прислали черный «мерседес». В его кабине сидел водитель в щеголеватой эсэсовской форме из тонкого офицерского габардина, хотя по чину он был всего лишь ротенфюрером — младшим вождем отделения.

Закс, сев в машину, стал опасаться за судьбу бесценного кофра и рюкзака со свининой. Летчики знали, что их вызвали в Берлин для награждения. «Что я буду делать, если нас сразу повезут на прием к рейхсмаршалу?» — беспокоился Закс. Не оставит же он свой груз в багажнике: чего доброго, пока он вернется, эсманы слопают всю ветчину. А с них взятки гладки.

Неразговорчивый водитель успокоил его: сначала летчиков доставят в гостиницу.

— Я берлинец, — сказал Карл. — Попрошу завезти меня на Виттенберг-плац.

— Хорошо, — недовольно, сквозь зубы процедил водитель: он явно куда-то торопился.

Отель, предназначенный для размещения летчиков, вызванных в Берлин, располагался в парке Тиргартен между Зигес-аллее и Герман Герингштрассе.[36] Даже в этой мелочи чувствовалась продуманная символика.

Отель гудел громкими голосами.

— Фон Риттен! — окликнул Карла знакомый обер-лейтенант со «штукасов», — заходите к нам в четырнадцатый номер.

Летчик был изрядно навеселе.

— Благодарю, Фриц, но я еще не был дома.

— Тогда до завтра. Отъезд из гостиницы в десять часов.

Карл махнул рукой, и неразговорчивый эсэсовец помчал его на Виттенберг-плац.

2

Летчики в тщательно отутюженных костюмах, благоухающие ароматами первоклассных парикмахерских, расселись на кожаных сиденьях «мерседесов», поданных к отелю. Ехать пришлось недолго. Группа автомобилей остановилась на Вильгельмштрассе у огромного плоского здания с массивными квадратными колоннами из серого мрамора. «Имперская канцелярия», — узнал Карл и внутренне сжался. Все считали, что ордена им вручит Геринг, а их привезли в резиденцию самого фюрера.

Летчиков встретил двухметровый верзила — гауптштурмфюрер СС из эскортного батальона «Адольф Гитлер». Проверив по списку прибывших и их документы, он провел летчиков через внутренний двор канцелярии, мощенный серыми плитами.

У подъезда главного входа неподвижно застыли четыре эсэсовца в стальных касках. Обменявшись с ними нацистским приветствием, гауптштурмфюрер ввел летчиков в роскошный вестибюль. Попросил подождать до его возвращения и указал на тяжелые кресла.

Летчики с любопытством озирались по сторонам: дорогая мебель, тяжелые хрустальные люстры, на стенах шедевры живописи. Вокруг царила обстановка благоговейной торжественности. Еще бы — где-то здесь, совсем рядом, находился человек, вернувший Германии былое величие. Какие-то люди с озабоченными лицами появлялись и исчезали, неслышно ступая по красному ковру, закрывавшему весь пол вестибюля. Здесь даже генералы казались ниже ростом и вели себя смирно, словно послушные ученики на уроке строгого преподавателя. Все разговоры произносились как в храме, полушепотом. Эта обстановка навевала ощущение торжественности перед встречей с главой государства.

Гауптштурмфюрер, возникший из дверей, попросил заходить в кабинет по одному, согласно списку. Первым направился туда старший по званию — майор, командир авиагруппы пикировщиков. Карл числился по списку третьим. Через несколько минут он перешагнул порог кабинета и лицом к лицу оказался против моложавого штурмбанфюрера, сидевшего за письменным столом. Рядом с ним стоял унтерштурмфюрер и укладывал в специальный шкаф сданное личное оружие.

— Хайль Гитлер! — стукнул каблуками Карл и выбросил руку в партийном приветствии.

— Хайль! — ответил штурмбанфюрер, слегка оторвав зад от кресла и вытянув руку, лежавшую на столе.

— Обер-лейтенант фон Риттен! — представился Карл, останавливаясь в трех шагах от эсэсовца.

Штурмбанфюрер окинул его пристальным взглядом.

— Документы!

Карл передал офицерское удостоверение и билет члена НСДАП.

Штурмбанфюрер внимательно проверил их, сравнил фотографии с оригиналом и поставил жирную птичку карандашом против фамилии Карла.

— Сдайте оружие!

Карл передал вальтер унтерштурмфюреру.

— Подойдите ко мне поближе.

Он подошел, остановившись в полутора метрах.

— Еще ближе! — рыкнул эсэсовец.

Недоумевающий Карл подошел вплотную. С ловкостью профессионального карманника штурмбанфюрер ощупал всю его одежду и, убедившись в отсутствии оружия, вернул Карлу документы и приказал пригласить следующего.

Фон Риттена покоробило от такого обращения. Его впервые так неучтиво обыскали. Выйдя из кабинета, он все еще чувствовал противное прикосновение шарящих по телу рук. Торжественное настроение, охватившее его при входе в вестибюль рейхсканцелярии, мгновенно рассеялось. Летчики, прошедшие через кабинет штурмбанфюрера, угрюмо молчали, избегая смотреть друг на друга. И только побагровевший майор вполголоса проворчал, обращаясь к Карлу:

— Офицеров рейха обыскивают, как карманников в полицейском участке…

Закончив процедуру проверки летчиков, штурмбанфюрер приказал следовать за ним. Он ввел их в большой кабинет и построил в одну шеренгу. Минуты через две боковая дверь кабинета открылась и из нее вышел Гитлер, сопровождаемый Герингом и Геббельсом.

Все замерли. Почти одновременно из других дверей появился полковник с портфелем и представители прессы, допущенные на церемонию вручения наград.

Награждение началось с правого фланга. Идя вдоль строя, Гитлер останавливался, выслушивал звание и фамилию награжденного, пожимал ему руку и вручал орден, который передавал полковник, извлекая его из большого портфеля. Сказав несколько поздравительных слов ошалевшему от радости пилоту, Гитлер переходил к следующему. Затем к награжденному подходили Геринг и Геббельс.

Наконец и Карл, застывший в неподвижности, увидел прямо перед собой мешковатую фигуру фюрера. Глядя в мутные, серо-голубые глаза Гитлера, Карл назвал себя.

— Поздравляю с высокой наградой. Вы честно заслужили Железный крест в битве с врагами рейха.

Вспышки «блицев» ослепили глаза.

— Благодарю, мой фюрер!

Рукопожатие Гитлера было вялым. «Наверное, фюреру нездоровится», — подумал Карл, глядя на его бледно-серое лицо, и постеснялся пожать покрепче мясистую, влажную ладонь.

Зато «толстый Герман» придавил его руку довольно чувствительно, оставив отпечатки своих перстней. Рейхсмаршал был в белом мундире, на котором висело не меньше дюжины орденов, в необъятных белых бриджах, заправленных в широченные голенища черных лакированных сапог, плотно облегавших толстые икры. В белой форме он казался массивнее, чем обычно. Мощный зад и внушительный живот рейхсмаршала авиации подрагивали в такт тяжелым шагам. От Геринга, казалось, исходило сияние. Сверкало золотом шитье мундира, ордена, драгоценные камни на нерстнях и маршальском жезле.

Геринг сказал Карлу, что хорошо помнит его отца, служившего под началом Геринга-старшего, в бытность того генерал-губернатором немецкой колонии в Восточной Африке. Карлу были приятны лестные слова рейхомаршала, сказанные в адрес покойного родителя и его самого.

Геббельс, стоявший рядом, с интересом прислушивался к разговору Геринга с фон Риттеном. Когда рейхсмаршал отошел к следующему пилоту, Карлом завладел министр пропаганды. Корреспонденты, почтительно стоявшие позади своего шефа, пытались не пропустить ни одного слова, стенографировали запись в блокноты.

Геббельс поинтересовался, на каком самолете летает Карл, сколько сделал вылетов и каких боевых успехов добился.

— Фатерлянд надеется, что фон Риттен-младший будет достойным продолжателем славного рода немецких воинов, — сказал ему малорослый министр и отошел, припадая на одну ногу. Рука у Геббельса была маленькая, цепкая и горячая, словно у старой обезьянки, привезенной отцом из Африки.

«Неужели все то, что рассказывают о его любовных похождениях, правда? — подумал Риттен. — Хотя вполне возможно — актрисы, дикторши, писательницы и поэтессы находятся в руках этого сатира».

Сказав короткую поздравительную речь, Гитлер вместе с Геббельсом покинул кабинет. Геринг задержался на несколько минут.

— Приглашаю всех награжденных через час в Дом летчиков. Там состоится пресс-конференция, показ нового фильма о разгроме Польши и банкет в вашу честь. Возможно, — Геринг улыбнулся, — кое-кто в этом фильме увидит и себя.

Ход пресс-конференции снимался кинооператорами. Карл вначале чувствовал себя стесненно, но затем стройная девушка, лицо которой показалось ему знакомым, увлекла его разговором. Он довольно непринужденно рассказал ей и звукооператорам об ударе по Таруни, о воздушных боях, в которых сбил два истребителя и бомбардировщик, о штурмовых ударах по польским войскам и железнодорожным эшелонам.

— Почему мне знакомо ваше лицо? — спросил Карл у девушки.

Она рассмеялась:

— Попытайтесь вспомнить.

Имя девушки — Лотта — ничего ему не говорило.

После пресс-конференции летчиков пригласили в зрятельный зал. Карл сел рядом с Лоттой. — Мечтаю оказаться вашим соседом и на банкете, — шепнул он ей.

— Я, герр обер-лейтенант, не возражала бы против такого соседства. Но, — Лотта театрально вздохнула, — твердо обещать не могу. Я на работе.

Свет стал плавно меркнуть, и, как только погас совсем, на экране появились титры — «Боевое крещение». Зазвучала торжественная музыка, переходящая в победный марш, перекрываемый мужественным басом диктора, и на экране появились кадры.

Из трюмов пароходов торгового флота, стоящих на рейде Данцига, высаживаются скрывавшиеся там немецкие солдаты и бросаются на штурм фортов Вестерплятте. Их атаку поддерживают гидропланы и орудия учебного линкора «Шлезвиг-Гольштейн»…

Лязгая гусеницами, мчатся танки с черно-белыми крестами на башнях. Они врезаются в эскадроны польской кавалерии, идущие в атаку на бронированные машины с палашами наголо…

Грохочут тяжелые артиллерийские орудия, сметая жидкие укрепления польских частей, перешедших к обороне…

Бредут пленные. Много-много пленных… И главный гвоздь содержания фильма — действия германских ВВС.

Рвутся бомбы на стоянках польских аэродромов. Пылают огнем авиабазы в Кракове, Окенце, Мокотове, Кутно, Гродно, Гдыне…

Улыбающееся лицо Геринга, посетившего фронтовые аэродромы. Рейхсмаршал беседует с летчиками, вернувшимися из боевых вылетов.

И в заключение фильма — массированные удары «хейнкелей», «дорнье», «юнкерсов» по Варшаве. Как карточные домики, рушатся и рассыпаются многоэтажные дома. Польская столица охвачена огнем, дым застлал небо… Могилы прямо на улицах города. А вот и живые люди — жалкие, трясущиеся, еще не пришедшие в себя после перенесенного ужаса массированной бомбежки. Дети, женщины, пожилые мужчины…

Сочный бас диктора с восторгом комментирует результаты опроса жителей:

— …Моральный эффект воздействия массированных авиационных ударов сильнее эффекта артиллерийского обстрела.

Конец фильма летчики встретили дружными аплодисментами.

На банкете Геринг отсутствовал. Его замещал генерал-полковник Удет. С ним летчики чувствовали себя непринужденнее.

После двух тостов к Лотте, сидевшей рядом с Карлом, подошел человек в штатском и что-то шепнул на ухо.

— Извини, Карл, я должна ехать. Провожать не нужно, адрес и телефон мой возьми.

И Карл вспомнил: Мюнхен, 1934 год, танцы перед ратушей в годовщину «пивного путча», белокурую Мари, сидящую с ним в прокуренном зале Хофбройтсхауза…

— Подожди одну минуту…

— Жду, — остановилась Лотта.

— Но ведь тогда тебя звали не Лоттой?

— Вспомнил? Наконец-то! Но то было в Мюнхене. — Она подставила Карлу щеку для поцелуя. — Все, я побежала. Жду завтра у себя в двенадцать. Не потеряй адрес.

Лотта улыбнулась и ушла, навеяв легкую, беспричинную грусть.

После нескольких тостов официальность исчезла, а в соседнем зале заиграл оркестр. Распорядитель объявил о начале танцев.

3

Карла разбудил настойчивый стук в дверь. Он оторвал тяжелую голову от подушки и огляделся. «Где я?» Оказалось, дома, в своей спальне.

Стук в дверь повторился.

«Какого дьявола поднимают так рано?» — подумал он и крикнул:

— Войдите!

Вошел старый Фридрих.

— Господин барон, звонили из штаба ВВС. Сказали, что за вами вышла машина. Вам назначен прием на десять часов.

— Спасибо, Фридрих, сейчас поднимаюсь.

Разогнал сон душем и выпил чашку кофе. Ему не давала покоя мысль: «Зачем вызывают?»

Карла принял Удет.

— Ну как, капитан, жив после вчерашнего банкета?

— Так точно, экселенц! — Карл подумал, что Удет оговорился, назвав его капитаном.

— Вчера вечером рейхсмаршал подписал приказ о присвоении вам очередного чина. Одновременно вы назначаетесь командиром отряда. Рад поздравить вас, фон Риттен. Передайте мой привет майору Келленбергу и скажите, что рейхсмаршал доволен им.

Закончив аудиенцию, Удет пожал ему руку и попросил зайти в соседний кабинет. Там Карл увидел сияющего командира группы пикировщиков, с которым был на приеме у фюрера. Тот сидел в нижней рубашке на диване и дымил сигаретой.

— И вы тоже? Отлично! Поздравляю, — сказал майор,

Портной пришивал к его мундиру петлицы подполковника авиации.

Через четверть часа на мундире Карла тоже были заменены знаки различия. Теперь на оранжевом фоне петлиц засверкали три серебряных птички, а на серебряном поле погона появился второй — «капитанский» позолоченный ромбик.

— Куда прикажете доставить вас, герр капитан? — спросил шофер-солдат, приезжавший за ним.

Карлу было радостно и необычно слышать свое новое звание.

Он взглянул на часы. До двенадцати, назначенных Лоттой, был еще почти целый час. «Поеду раньше», — решил он и, заглянув в записную книжку, назвал адрес.

Автомобиль остановился у солидного дома с кариатидами и палисадником, огороженным гранитным забором с чугунной решеткой. На белой эмалированной табличке чернела готическая надпись названия улицы — «Шарлоттенбургер-шоссе». Карл знал этот дом. До 1937 года он принадлежал миллионеру, владельцу самых крупных универсальных магазинов — Киссендлеру, успевшему в числе самых дальновидных евреев выехать в Америку и перевести капиталы за границу.

«Неплохо устроилась крошка, — думал Карл, поднимаясь по широкой мраморной лестнице, освещенной круглыми матовыми фонарями. — Кто же из бонз предоставил ей апартаменты в этом доме и за какие заслуги?»

У тяжелых дубовых дверей с массивной бронзовой ручкой, выполненной в виде кольца, закрепленного в львиной пасти, он остановился и позвонил.

Ему пришлось несколько раз давить на кнопку звонка, прежде чем за дверью послышалось сердитое собачье рычание. Светлое пятнышко линзы смотрового глазка на мгновение затмилось, и послышался шум отпираемого замка.

— Нельзя, Кинг, на место!

Лотта приоткрыла дверь. Волосы ее были тщательно упрятаны под косынку.

— Ты меня заставил выйти из ванной, — сказала она. — Заходи скорее, а то простудишь!

Она снова юркнула в ванную и вышла оттуда минуты через две совершенно нагая.

Карл обалдело смотрел на нее, не подозревая, что Лотта долгое время работала натурщицей и совершенно не стыдилась своего обнаженного тела, даже наоборот — гордилась им.

Лотта подставила щеку для поцелуя:

— Пройди в гостиную, а я приведу себя в порядок.

Она исчезла, оставив на светлом ковре следы мокрых ног.

Зайдя в гостиную, Карл опустился в кресло, закурил сигарету. Напротив него на ковре лежала огромная овчарка и настороженно следила за каждым движением умными и злыми глазами, похожими на глаза штурмбанфюрера, шарившего по его карманам.

Массивные кресла, диван, столы, картины хороших мастеров в тяжелых позолоченных рамах — все это наводило на некоторые мысли: вряд ли это досталось ей по наследству. Вероятнее всего, реквизировано у бежавшего владельца.

Хозяйка занималась своим туалетом основательно. Чтобы убить время, Карл раскрыл альбом с фотографиями. В сафьяновый переплет была вмонтирована серебряная пластинка с гравированной надписью: «Дорогой подружке Лотте от Евы в день рождения». Карл открыл альбом. С первой страницы на него глянули чуть прищуренные глаза фюрера. Он чему-то улыбался. Рядом с ним стояла молодая, красивая женщина. На плече ее покоилась рука Гитлера…

«Ева?» — удивился Карл, посмотрев еще раз на серебряную пластинку. Перевернул второй лист. Ева и Лотта в купальных костюмах на берегу озера. Обе рослые, стройные, белокурые… И он стал кое о чем догадываться: «Ева Браун, сожительница фюрера, и моя мюнхенская подружка Лотта-Мария… Неплохую карьеру сделали девочки…»

Лотта появилась в длинном, закрытом платье, свежая и благоухающая. Волосы распустила, перехватив на затылке голубой лентой.

— О, Лорелея! — воскликнул Карл, поднимаясь ей навстречу. — Тебе не хватает только золотого гребня.

— Этот трофей ты мне привезешь в следующий раз. Кстати, мой друг, ты делаешь успехи. Вчера я рассталась с обер-лейтенантом, а сегодня встречаюсь с гауптманом. Поздравляю! — Лотта села на подлокотник кресла и, обняв Карла за шею, крепко поцеловала.

Карл попытался обнять ее, но услышал угрожающее рычание. Кинг стоял рядом, готовый по первому сигналу броситься на защиту хозяйки.

Лотта потрепала собаку:

— Иди, малыш, на место!

«Ничего себе малыш, килограммов па пятьдесят», — усмехнулся Карл, залюбовавшись псом. |

Зазвонил телефон, стоявший на столике под великолепой копией с картины Сальватора Роза «Каин и Авель». Лотта с недовольной гримасой подняла трубку.

«По-видимому, — размышлял Карл, глядя на картину, — этот шедевр висел в кабинете Киссендлера и служил ему напоминанием, что в финансовом мире нет места родственным чувствам».

— А я не могу приехать чуть попозже? — донесся до Карла голос Лотты. Ответ, по-видимому, был отрицательный.

— Хорошо! — скучно ответила она и положила трубку. Подойдя к Карлу, присела на подлокотник и взяла сигарету.

— Сейчас за мной высылают машину.

— Где ты служишь, Лотта? — поинтересовался Карл.

Лотта обняла его за плечи.

— Давай сразу договоримся, что ты никогда не будешь интересоваться моими служебными делами.

— Хорошо, — согласился Карл, — только это будет взаимно.

— Согласна. — И она ушла переодеваться.

Вернулась быстро, в ладно сидевшем черном мундире. На правом плече серебрился погон офицера СС.

— Мой гауптштурмфюрер, вот это сюрприз! А я-то думал, что обнимаю цивильную фрейлейн.

— Видишь, капитан, мы в одном чине. Так что, если у тебя появится желание потискать меня, можешь не стесняться. Это не будет нарушением воинской субординации.

Карла покорежил ее тон. Лотта, преобразившись вместе с формой, заговорила языком казармы.

Она уловила перемену в его настроении.

— Я тебе разонравилась?

— Нет.

— Карл, дорогой, видит бог, как мне не хочется уезжать, но шеф срочно требует на службу.

За окном послышался автомобильный сигнал.

— Это за мной. Ты сегодня свободен?

— Абсолютно.

— Тогда я постараюсь освободиться побыстрее. А ты чувствуй себя как дома. К твоим услугам бар, журналы и газеты, Кинг, лежать здесь! — И она вывела пса в прихожую. — Теперь он тебя не выпустит. Считай, что ты у меня под домашним арестом. На дверные и телефонные звонки не отвечай. Ну, чао! Так говорят наши друзья-макаронники.

За окнами раздался продолжительный сигнал.

— Торопят. Ну, пока, мой пленник. С Кингом не шути, он этого не любит.

Захлопнув дверь, Лотта исчезла. Карл снял сапоги и мундир, прилег на диван. Раскрыл свежий номер газеты «Фолькишер Беобахтен». Обычно продукция доктора Геббельса действовала на него как снотворное. Не подвела она и на сей раз.

Проснулся Карл от голода. Воспользовавшись любезным разрешением хозяйки, заглянул в холодильник и бар. Сделал бутерброды из колбасы и сыра, открыл бутылку мюнхенского пива.

Прошло более четырех часов, а Лотта все не появлялась.

«Позвоню-ка я Луизе. Она даже не знает, что я в Берлине». Но Карл тут же отогнал эту мысль: телефон наверняка прослушивается, не зря же Лотта просила не отвечать на звонки.

В квартире было тихо. Чуть слышно тикали часы, да протяжно зевал в прихожей Кинг.

От скуки Карл снова стал листать альбом с фотографиями. В нем промелькнуло немало знакомых лиц: Гейдрих, Бальдур фон Ширах, его дорогой родственничек Гуго и, наконец, сам министр пропаганды доктор Йозеф Геббельс. Автограф: «Дорогой Валькирии от поклонника нордической красоты». Фотограф, возможно даже сам «профессор» Гоффман,[37] попытался максимально облагородить облик Геббельса, но все его потуги оказались тщетными.

«Странно, — размышлял Карл, — что у красивых женщин бывает нездоровая тяга к таким вот уродцам. И что их толкает к ним в объятия: закон контрастов, любопытство или материальные выгоды? Кто же ты есть на самом деле, дорогая Лотта? Почему связана с видными фигурами рейха?…»

Карлу захотелось убежать из этой квартиры подальше, но он был под охраной чистокровной овчарки, прошедшей через гестаповскую выучку.


Глава четвертая

1

Война была какой-то непонятной. Французы, отгородившись от немцев линией Мажино, тешили себя иллюзией безопасности. Немцы за линией Зигфрида вели себя смирно, накапливали силы для будущих кампаний. А чтобы не забыть, что идет война, воюющие нации организовывали поиски патрулей и лениво постреливали друг в друга из пушек и пулеметов. Англичане и французы такую войну окрестила «странной», а немцы назвали зицкригом — «сидячей войной».

Строительство линии Зигфрида было начато в 1938 году. К моменту нападения Германии на Польшу эта линия была скорее «пунктиром» Зигфрида, так как существовала больше на бумаге да в разговорах, подогреваемых пропагандой доктора Геббельса.

Если бы осенью 1939 года французы, имеющие большое численное превосходство, рискнули перейти в наступление, то они легко бы прорвали жиденькие укрепления и смяли группу армий «Д» генерала фон Лееба.

После окончания Польской кампании время было упущено. На линии Зигфрида форсированными темпами работали почти все инженерные части вермахта и огромное количество рабочей силы из «организации Тодта», которые строили огневые точки, доты, противотанковые надолбы от Бельгии до Швейцарии.

На правом фланге линии Зигфрида развернулась группа армий «В» фон Бока, а в центре группа армий «А» генерала Рундштедта, переброшенные из Польши. И чем прочнее становилась немецкая оборона, тем больше мелел поток пропаганды о неприступности линии Зигфрида.

Теперь, когда мощные форты стали реальностью, у департамента доктора Геббельса нашлись дела более существенные: нужно было готовить немецкий народ к перенесению военных трудностей, вырабатывать у них стойкость к невзгодам, потерям и жертвам, а также восхвалять отличившихся на полях сражений.

Поздней осенью, когда низкая облачность, дожди и туманы надолго приземлили авиацию на аэродромах, летчики звена Карла фон Риттена получили отпуск.

Карл взял билет до Берлина. Мысленно он был уже с Луизой. Сложно складывались их отношения, каждая новая встреча отдаляла друг от друга, но он ее любил и скучал по ней безмерно.

«Вот у кого все просто», — позавидовал Карл Руди Шмидту, который договаривался о встрече в Берлине с попутчицей, ехавшей в соседнем купе.

2

Пока старый Фридрих готовил ванну, Карл поспешил к телефону.

— Луиза, я в Берлине. Очень соскучился и хочу тебя видеть.

— Я всегда рада тебе, дорогой, но сегодня это невозможно. Мы с Герхардом едем на «Аиду».

— Неужели ради моего приезда нельзя отказаться от театра?

— Теперь уже ничего не изменишь, приехал Герхард.

— Как надоела мне твоя тень! Когда его призовут на военную службу? Назови ваши места в театре, я приеду, хотя мне меньше всего хочется видеть тебя вместе с Герхардом.

Карл подъехал к концу второго действия. Поблагодарив театрального служителя, который указал ему место, он поднес к глазам бинокль и начал отыскивать Луизу. Почти сразу увидел ее в ложе напротив. Она была в строгом темном платье, без драгоценностей. Взгляд ее бродил по ложам. Вероятно, она тоже искала его. Герхард, сидевший рядом, наоборот, был целиком захвачен происходящим на сцене.

Когда Карл в перерыве зашел к ним, Луиза была одна. Облокотившись о бортик, обтянутый красным бархатом, она смотрела вниз.

— Здравствуй, Лу, — сказал он.

Луиза поднялась с кресла. Глаза ее засветились радостью.

— Здравствуй, Карл. А ты выглядишь великолепно. Я ожидала встретить солдата, измученного войной.

— Еще все впереди, — рассмеялся Карл. — Поэтому, пока не поблек и не полинял, хочу взять тебя в жены.

— Карл, я тебя просила никогда не говорить на эту тему… Если бы это было возможно, я давно бы согласилась.

— Хорошо… — Он поцеловал ее в щеку. — Ты знаешь, как я соскучился по тебе? Мы должны завтра куда-нибудь убежать вдвоем, пока твоя тень, как червь-древоточец, будет вгрызаться в науку.

— Я подумаю и позвоню тебе часиков в десять…

Дверь в ложу открылась.

— Какой сюрприз! — произнес неприятно удивленный Гольдберг.

Карл оглянулся и встретился с недобрым взглядом темных глаз.

Элегантно одетый Герхард словно спрыгнул с сусальной новогодней открытки: такой же красивый, томный, с длинными вьющимися локонами.

Карлу с детства не нравились подобные мальчики, от которых за полкилометра несло воспитанностью и стерильной добропорядочностью. Они не курили в гимназических уборных и не усваивали к концу первого года обучения полного набора бранных слов. По всем дисциплинам, кроме гимнастики, у них имелся высший балл…

«Боже! — подумал Карл, — неужели в тылу еще не перевелись такие красавчики? Что от этого юноши останется, когда он попадет в руки бравого фельдфебеля?»

— Здравствуйте, господин Гольдберг, — произнес он вслух. Получилось гораздо суше, чем этого хотелось.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

— Какими судьбами? — интересовался Гольдберг. — Я думал, что вы на фронте, льете кровь ручьями… вражескую и свою.

— Не только вам одним наслаждаться тыловой жизнью. Иногда и нам отламываются кусочки радости.

— Надолго в Берлин?

— Да нет, на два-три дня, — покривил душой Карл (зачем ему настораживать Гольдберга), — небольшая командировка в столицу.

Раздался звонок, оповещавший о конце антракта. В ложе были свободные места, но Гольдберг и не подумал предложить Карлу остаться с ними.

— Не прощаюсь, — Карл взглянул на Луизу. — Надеюсь, с вами сегодня еще увидимся.

В середине действия Карл заметил, что Гольдберг поднялся и стал настойчиво убеждать Луизу. Та сначала отрицательно качала головой, а потом резко поднялась и направилась к выходу. Гольдберг поспешил за ней.

«Нет, любезный, вы так легко не избавитесь от моего присутствия», — подумал Карл и направился в раздевалку.

— О! — изобразил он удивление, — вы тоже покидаете театр?

— Да, что-то у Луизы разболелась голова.

— Нужно прогуляться по воздуху. Сегодня великолепная погода. Такая бывает раз в двадцать лет.

На улице было тихо, легкий морозец серебрил ветви деревьев, легкие пушинки инея плавали в свете электрических огней. После душного театра дышалось особенно легко.

— Пойдемте пешком, — предложила Луиза.

— С удовольствием, — согласился Карл.

— Но это очень далеко, не меньше трех километров, — возразил жених.

— Кстати, потренируетесь, господин Гольдберг. Когда на вас наденут солдатскую шинель, тогда и тридцать километров будет не расстояние.

— Этому не бывать! — Герхард не на шутку сердился. — Думаю, что не доставлю вам удовольствия стать вашим подчиненным. Я освобожден от воинской службы.

— Простите, если не секрет, за что с вами обошлись так жестоко?

— Врожденный порок сердца.

— Я бы не хотел жить с таким изъяном, — сочувственно вздохнул Карл.

— Мне и моей работе он не слишком большая помеха. Скажите, барон, а какая у вас профессия?

— Летчик-истребитель. Я кадровый военный.

— Можно ли назвать профессией дело, не приносящее пользы человечеству?

Луиза улыбалась, не вмешиваясь в их спор. Ей было понятно, из-за чего он затеян.

— Впервые встречаю человека, мыслящего так странно, — кипятился Карл. — Впрочем, имея ваше здоровье, нельзя и мечтать о воздухе. Вам остается одно утешение — чернить нашу профессию.

— Человечество прекрасно обходилось без вашей профессии, И не появись она тридцать шесть лет назад, мы только бы выиграли от этого. По крайней мере, нам не нужно было бы прятаться по подвалам, задавая всякий раз вопрос: какая тревога — учебная или боевая?

— Слишком узкое и субъективное мышление, герр Гольдберг. Сотни лет мечтали люди о крыльях. Еще древние греки сложили миф о Дедале и Икаре…

Карл, довольный своим красноречием, покосился на Луизу. Она молча шла между ними. Было непонятно, на чьей она стороне.

— Коль зашел разговор о греках… Вы видели картину Питера Брейгеля-старшего «Гибель Икара»? — поинтересовался Герхард.

— Видел, но, помнится, удивился: никакого Икара там нет.

— Есть, но не сам Икар, а лишь одна его нога, торчащая из воды. Причем — обратили внимание? — на переднем плане пахарь, пастух и рыбак. Они трудятся на благо человечества. Плывут корабли, везущие товары в дальние страны… Словом, каждый занят своим делом. А с неба сорвался какой-то Икар и шлепнулся в море. От него на картине остались только всплеск да часть ноги. Никто этого даже не замечает. Человечеству всегда были нужны труженики, а не бездельники-Икары, порхающие в небесах.

«Боже, какие они еще мальчишки!» — думала Луиза, слушая перепалку.

— Мы пришли, — сказала она. — Благодарю вас за чудесную прогулку. Мне было очень интересно послушать ваш философский диспут.

— Прошу извинить, фрейлейн Луиза, если мы наскучили вам своей болтовней. — Карл поцеловал руку Луизы. — Прощайте, господин Гольдберг. У каждого человека своя судьба. Мне ехать на фронт, а вам оставаться в тылу. Но единственное, чему я завидую, — рядом с вами будет находиться фрейлейн Луиза. Свою же профессию я люблю и горжусь, что бы о ней ни думали студенты, освобожденные от военной службы.

— Берегите себя! — с чувством произнес Гольдберг.

— Храните и вы вашу жизнь и талант, — в тон ему ответил Карл. — Не опаздывайте по тревоге спускаться в самые глубокие убежища.

Карл щелкнул каблуками и, еще раз поклонившись Луизе, зашагал на Виттенберг-плац.

«Странный тип этот Гольдберг. Я ему не нравлюсь — это понятно. За таких девушек, как Луиза, нужно держаться обеими руками. Но почему он так озлоблен против военных?»

Впрочем, Карл не долго думал о Гольдберге. Ему гораздо приятней было думать о завтрашнем свидании.

3

Несколько торопливых встреч с Луизой, украденных у Гольдберга, оставили привкус горечи. Она избегала разговоров о замужестве. Все продолжало оставаться столь же неопределенным, как и раньше.

— Пиши до востребования, — попросила она, — я буду ждать твоих писем.

Вернувшись в отряд, Карл почувствовал, что привычная среда очищает его от налета влюбленности, томления и ревности.

От глаз Эрвина не укрылась эта перемена в настроении, Карла.

— Слава богу! Я вижу, казарма избавила тебя от меланхолии.

— Так и должно быть, — засмеялся Карл. — А разве твое германское сердце не заполняет радость, когда ты слышишь звон оружия и чувствуешь запах рокфора, исходящий от солдатских носков?

Однажды Эрвина Штиммермана вызвали в штаб эскадры, не объяснив причину вызова даже Келленбергу.

Но через два дня Эрвин вернулся и как ни в чем не бывало вышел на полеты.

— Куда ездил? — поинтересовался Карл.

— Предложили снова перейти на «юнкерс», только не на «восемьдесят шестой», на котором я летал, а на «восемьдесят восьмой». Этот самолет запустили в большую серию. В нашем флоте перевооружают на них две эскадры и одну формируют заново.

— Что ты им ответил?

— Я сказал, что счастлив летать на истребителях, тем более с таким командиром, как фон Риттен.

— Я у тебя серьезно спрашиваю…

— А я тебе серьезно говорю, что отказался.

— Спасибо, Эрвин. — И Карл крепко обнял приятеля.

— Обер-лейтенант, скажите, а что это за самолет «Юнкерс-88»? — заинтересовался Ганс Хенске, которому после Польской кампании вместе с Руди Шмидтом присвоили лейтенантское звание.

— Пикирующий бомбардировщик, но главное его преимущество — радиооборудование. Оно позволяет бомбить в любую погоду. Ну, зададим теперь мы французам и «томми»![38] — обрадовался Руди Шмидт. — Скорей бы в наступление! Надоело сидеть без дела.

Руди очень жалел, что слишком быстро закончилась Польская кампания и он не успел заслужить Железный крест.

4

4 марта 1940 года Гитлер собрал совещание высших чинов армии, флота и ВВС. Приглашенных доставили в «Вергхоф» — личную резиденцию фюрера, прозванную «логовом дракона». Отсюда, с вершины Баварских Альп, он управлял страной. Здесь «сверхчеловек» в одиночестве мечтал о мировом господстве, сожалея, что жизнь так коротка. Здесь рождались его планы, которые они, приглашенные, были обязаны претворять в действительность.

Огромный лифт бесшумно поднял гостей по шахте, прорубленной в отвесной скале, на высоту более ста метров. Сопровождающий — штандартенфюрер СС пригласил всех в чайный домик «Адлерхорста».[39] Это было массивное, приземистое сооружение из стекла и бетона, окруженное мраморной колоннадой.

Все подходы к «Орлиному гнезду» и к лифту прикрывались пулеметными гнездами, в которых круглосуточно дежурили наряды эсэсовцев.

Когда генералы уселись вокруг большого полированного стола, Геббельс пригласил фюрера. Собравшихся предупредили, что всякие записи и пометки делать запрещено. Слишком важные государственные тайны им придется услышать сегодня.

Открыв совещание, Гитлер предоставил слово рейхсмаршалу Герингу, уполномоченному по четырехлетнему плану.

Пространный доклад был пронизан оптимизмом. Подводя итоги сказанному, Геринг произнес, повернувшись к Гитлеру:

— В результате шестимесячной передышки, полученной после Польской кампании, Германия успешно справилась с задачами, намеченными фюрером в его директиве по четырехлетнему плану. Я счастлив, что немецкая армия, ВВС и флот полностью готовы к войне. К войне готова и германская экономика, которая за четыре года отладила свои производственные мощности для массового выпуска военной продукции. Хайль Гитлер!

Следующим выступал начальник штаба ОКБ (верховного командования вооруженных сил Германии) Кейтель. Этот генерал с подчеркнутой прусской выправкой был самым близким к Гитлеру человеком из всех военных, собравшихся в «Орлином гнезде». Именно ему фюрер доверял свои сокровенные мысли. Кейтель ознакомил собравшихся с планами весенне-летней кампании войны сорокового года.

Вторым (после Польши) этапом блицкрига намечалась операция «Учение Везер» — быстрый захват Дании и Норвегии, чтобы защитить северный фланг от высадки английских войск в Скандинавии и овладеть морскими и авиационными базами для нанесения ударов по английским морским коммуникациям. Оккупация Норвегии и Дании гарантировала сохранение поставок железной руды Швецией, Экономисты подсчитали, что без нее Германия задохнулась бы через год войны.

И третий этап — фландрская операция — захват Бельгии, Голландии и Северной Франции.

Последним на совещании выступил Гитлер:

— Англичанам и французам дорого обойдется их безделье. Приказываю с рассветом 26 марта начать проведение операции «Учение Везер». Объявления войны Дании и Норвегии не делать. — Гитлер взглянул на Риббентропа. — Вручите их правительствам ультиматум о капитуляции не раньше чем за три часа до того, как наши войска начнут вторжение. — Внезапно Гитлер повысил голос, перейдя почти на крик. Ему показалось, что Риббентропу не понравились его указания. — Если наши худосочные дипломаты думают, что можно вести политику так, как честный коммерсант ведет свое дело, уважая традиции и хорошие манеры, — это их дело. Я провожу политику насилия, используя все средства, не заботясь о нравственности и «кодексе чести»… В политике я не признаю никаких законов. Политика — такая игра, в которой допустимы все хитрости и правила.

5

По ряду причин начало операции «Учение Везер» было перенесено на 9 апреля. Накануне из портов вышли главные силы кригсмарине и направились вдоль Скандинавского полуострова в Норвежское море. Линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау» под прикрытием крейсеров и эсминцев были готовы отразить удар англичан, которые могли сорвать высадку морских десантов в порты Норвегии.

На рассвете 9 апреля на аэродромах базирования 5-го Воздушного флота началось необычное оживление. Шестьсот боевых самолетов готовились к нанесению ударов по объектам Дании и Норвегии. На такое же количество военно-транспортных самолетов загружались парашютисты-десантники генерала Штудета.

Чуть свет невыспавшийся германский посол в Осло прибыл в Министерство иностранных дел и потребовал в ультимативной форме немедленной капитуляции страны.

Не прошло и двух часов, как немецкий посол покинул здание Министерства, а в небе Норвегии появились «черные птицы» «коричневого рейха», с которых сначала посыпались бомбы, а затем парашютисты.

Дания капитулировала, не оказав почти никакого сопротивления. В Норвегии боевые действия продолжались до конца мая, затем англичане эвакуировали последние части 120 экспедиционных войск, высаженных на Скандинавский полуостров.

2-й Воздушный флот генерала Шперрле в операции «Учение Везер» не участвовал. Авиагруппа Келленберга, базировавшаяся на юге Германии в Оренбурге, перелетела в Аахен, город у стыка голландской, бельгийской и германской границ. Там Карлу фон Риттену и летчикам из их авиагруппы пришлось почти весь апрель и начало мая просидеть у своих самолетов. Дежурные экипажи часто поднимали на перехват английских самолетов-разведчиков.

Как-то пару фон Риттена — Хенске направили барражировать в зону над Ломмерсдорфом. День был хмурый. Низкая облачность прижимала их к холмистым отрогам Высокого Фенна. Приходилось быть предельно внимательным, чтобы пилотировать на малой высоте. Стоило чуть увеличить высоту полета, и «мессершмитты» начинали цепляться за облака.

— Командир, слева ниже на десяти часах[40] самолет.

Карл присмотрелся и опознал английский войсковой разведчик «лизандер». Этот верткий самолет отлично зарекомендовал себя в колониальных войнах, но для европейского театра военных действий явно устарел. Хотя «лизандер» значительно уступал им по скорости, но был намного маневреннее тяжелого «Мессерпшитта-110», и завалить его было не так просто.

— Зажмем в клещи, — решил Карл, — лишь бы он не ушел в облака.

Пара, разомкнувшись по фронту, пошла на сближение, «Лизандер» летел низко, едва не касаясь земли колесами шасси, закрытыми обтекателями. Уравняв скорость, Карл начал прицеливаться, но в этот момент стрелок противника обнаружил самолет Хенске, зашедший для атаки справа, и открыл по нему огонь. Летчик «лизандера» перевел самолет в набор с левым креном, пытаясь укрыться в облачности. Этим он создал идеальные условия для стрельбы Карлу, который всадил в него длинную очередь из всех стволов. «Лизандер» вздрогнул, словно столкнувшись с препятствием. Возле самой кабины Карла промелькнула отбитая снарядами плоскость.

«Лизандер» описал дугу и взорвался у подножия холма. «Пролети обломок самолета на полметра ниже, — подумал Карл с запозданием, — и к трем английским гробам добавились бы два немецких — мой и стрелка Бейера».

В Аахене Карлу везло. В последующих вылетах они с Эрвином сбили по двухмоторному «блейнхейму», рискнувшим появиться над германской территорией. И только у Руди Шмидта все вылеты заканчивались безрезультатно: то цель уйдет в облака, то ее собьют другие, а однажды, когда английский бомбардировщик «веллингтон» был у него в прицеле, добычу перехватила батарея 88-миллиметровых зениток.

Руди мучительно переживал свои неудачи и даже похудел от зависти к более везучим пилотам.

20 апреля Аахен украсился флагами и портретами фюрера. День рождения «величайшего из немцев» стал официальным праздником Германии.

Вечером летчики из группы Келленберга присутствовали на приеме, устроенном бургомистром города. Их разместили за огромным столом между целенляйтерами, ортсгруппенляйтерами и другими нацистскими бонзами, офицерами аахенского гарнизона и районного гестапо. Келленберга, как почетного гостя, усадили рядом с бургомистром под огромным портретом, с которого улыбался «великий друг детей», положивший руки на плечи юнгфольковцев, замерших от восторга.

Карл в этот вечер лишь делал вид, что пьет, и раньше обычного попросил разрешения отряду удалиться с банкета.

— Не обижайтесь, господин бургомистр, на моих пилотов, — одобрил поведение фон Риттена Келленберг, — Завтра им подниматься в воздух. Они обязаны перед боем хорошо отдохнуть.


В ПОБЕДНОМ УГАРЕ

Конец «Гончих псов»

Глава 1

1

В окрестностях аэродрома отцвели фруктовые сады. Скверы Аахена наполнились ароматом сирени. Летчикам авиагруппы Келленберга неплохо жилось в этом вестфальском городе. Их боевые вылеты на перехват самолетов-разведчиков более походили на азартную охоту за крупным зверем. Но не за горами были грозные события.

Третий этап блицкрига начался на рассвете 10 мая 1940 года.

К началу боевых действий германское командование сосредоточило на фронте от Голландии до Люксембурга 92 дивизии и около 2500 самолетов, обеспечив полуторное превосходство по сухопутным войскам и двойное по авиации. Кроме того, самолеты люфтваффе имели качественное превосходство, не говоря уже о том, что моральный дух пилотов, упоенных победами над слабыми противниками, был очень высок.

Характеризуя это время, английский разведчик Эшер Ли[41] так писал в своей книге «Военно-воздушные силы Германии»:

«…В противоположность своим противникам германская авиация уже имела ценный девятимесячный боевой опыт. Ее летчики прошли длительную и тщательную подготовку, и большинство старых пилотов (ведущих пар и звеньев) неоднократно выходили победителями из боев, что вселило в них чувство уверенности.

Во фландрских боях участвовали все лучшие немецкие летчики. Звезды пикировщиков: Рюдель, Зигель, Еинесерус и Штейн, асы истребителей: Вик, Мельдерс, Галланд, Мальпан, Марсель — никогда не сияли больше в таком созвездии. Одни погибли в Англии, другие «приземлились», получив работу в штабах… Но в мае 1940 года лучшие силы сконцентрировали свои усилия на фронте около 250 миль».

10 мая началось очень похоже на тот день 1 сентября, когда немцы нанесли первый удар по польскому аэродрому. Разница была только в том, что цель была не Тарунь, а голландский аэродром Рурмонд. Карл, приобретя опыт, почти не чувствовал того волнения, которое испытывал в первом боевом вылете. Теперь он не сомневался в том, что они все сделают как нужно.

«Ягуары»[42] фон Риттена взлетели перед восходом солнца и направились вдоль реки Рур на северо-запад. Идя вдоль нее, они выходили прямо на Рурмонд, расположенный у впадения Рура в Маас.

С первыми лучами солнца, выкатившегося из-за горизонта, на стоянки голландских самолетов посыпались фугасные бомбы, сброшенные с пикирующих «мессершмиттов».

Освободившись от бомбовой нагрузки, самолеты ударной группы замкнули круг над аэродромом, блокируя попытку взлета голландских истребителей «фоккер» и «ле фошер». По ожившим зениткам работали пары из звена Эрвина. Истребителям необходимо было продержаться до подхода транспортных Ю-52, с которых выбрасывался парашютный десант для захвата аэродрома и города — важного узла дорог и водных путей.

В воздухе уже показались трехмоторные транспортники, когда самолет Карла задрожал от пулеметной стрельбы. Это его стрелок Бейер открыл оборонительный огонь.

Карл оглянулся и увидел заходящую на него сверху четверку самолетов необычного вида. Двухбалочные истребители, энергично маневрируя, быстро сближались на дистанцию огня. Моторы истребителей противника, расположенные в тандем, вращали сверкающие лопасти винтов спереди и сзади кабины летчика.

«Да ведь это голландские «Фоккеры-23», — догадался Карл, вспомнив красочный журнал с фотографиями самолетов, выставленных в парижском салоне 1938 года. Он энергично потянул ручку управления, пытаясь выйти из-под удара боевым разворотом, но тут же услышал, как, заглушая стрельбу Бейера, по фюзеляжу загрохотали удары крупнокалиберных разрывных пуль.

Рискуя свернуть шею при перегрузке, Карл посмотрел назад. «Фоккеры» выходили из атаки. Их связала боем подоспевшая четверка Эрвина. По тяжести на рулях и необычной инертности машины он понял, что их подбили. С трудом выведя непослушную машину в горизонтальный полет, Карл огляделся. Над аэродромом Рурмонд раскрылось больше сотни парашютных куполов.

— Эрвин, принимай командование, — передал Карл, — выхожу из боя.

На развороте левый мотор резко обрезало. Раздался скрежет, и из выхлопных патрубков показались коптящие языки пламени. «Дело дрянь, — подумал Карл, выключая неисправный мотор, — так мы и через границу не перетянем».

— Командир, дымим сильно, — передал Бейер.

Но Карл и сам видел, что произошло самое неприятное — самолет горел.

— Приготовиться к прыжку! — скомандовал он и сорвал рычаг аварийного сброса фонаря кабины. Тотчас в кабину ворвались шум и завихрения. В нос ударил запах гари.

— Готов к прыжку? — спросил он стрелка, испытывая желание поскорее покинуть самолет, пока тот не превратился в погребальный костер.

— Готов! — еле слышно пропищал в наушниках голос Бейера, заглушенный ревом воздушного потока.

— Отвязывайся! — Карл снял ноги с педалей и, перевернув «мессершмитт» в положение «вверх колесами», вывалился из кабины в густой, почти твердый воздушный поток. Высота позволила сделать затяжку, погасившую поступательную скорость тела, и рывок раскрывшегося купола был не намного сильнее, чем в обычных тренировочных прыжках.

Сев поглубже в подвесной системе, он огляделся. Справа, метрах в пятидесяти и чуть выше, спускался Бейер. Внизу под ними переливалась яркими красками плантация тюльпанов.

— Как ты там? — крикнул он Бейеру.

— Нормально, герр капитан!

— Пистолет цел?

— Так точно!

— Так точно!

— Готовься к бою! — скомандовал Карл, и ему вдруг стало весело. Во-первых, они выбрались благополучно из дерьмовой ситуации, а во-вторых, внизу было безлюдно. В это раннее утро все спали, и они могли найти укрытие, чтобы отсидеться до вечера. А вечером — он даже не сомневался в этом — здесь будут немцы.

Приземлившись, свернули парашюты и спрятали их, завалив мусором в сухой дренажной канаве.

— Пойдем к тем строениям, — сказал Карл и, загнав в ствол вальтера патрон, двинулся вперед. Сзади, держа на изготовку «люгер», шел Бейер.

Они подошли к теплицам, когда подъехал потрепанный красный «ситроен». Из-за руля выскочил толстый мужчина и, крича по-голландски, погрозил им кулаком.

Карл понял, что он ругается за истоптанные тюльпаны.

Увидев направленный на него вальтер, человек прервал поток красноречия. Глаза его удивленно округлились. Он только теперь разглядел перед собой вооруженных людей.

— Тихо! — негромко сказал Карл. — Руки вверх!

Голландец беспрекословно поднял руки. Бейер пощупал его карманы и убедился, что толстяк безоружен.

— Дай ключ от машины, — приказал Карл и слегка ткнул голландца в бок стволом вальтера. — Садись. Покажешь дорогу в Рурмонд.

За руль сел Карл, набросив на плечи пиджак голландца. Сзади с «люгером» на взводе примостился Бейер, готовый в любой момент открыть огонь.

Минут через тридцать «ситроен» остановился перед препятствием. У въезда на аэродром поперек шоссе лежал на боку автобус.

Карл открыл дверцу и вышел из «ситроена».

— Стой! — окликнули его. — Ваши документы!

Сбросив пиджак, Карл направился к автобусу. Сбоку дороги было отрыто и замаскировано пулеметное гнездо. На него уставилось несколько стволов «шмайссеров».

— Немецкий летчик капитан фон Риттен! Меня сбили при атаке аэродрома.

— Подходите ближе!

Здоровенный верзила в пятнистом камуфлированном комбинезоне, из-под распахнутого ворота которого выглядывали белые петлицы полка «Герман Геринг», проверил документы и стал сразу любезен:

— Поезжайте, герр капитан, на аэродром и представьтесь командиру отряда. Он вам подскажет, что делать дальше. Через час-полтора здесь будут наши. Танковая колонна уже подходит к Эхту.

2

Второй и третий день вторжения во Фландрию авиагруппа Келленберга, которая теперь входила в состав истребительной эскадры «Хорст Вессель», отражала налеты английских бомбардировщиков «беттл» и «блейнхейм» на мосты через Альберт-канал и реку Маас. Через них непрерывным потоком катились германские наступающие части. Англичане бросали последние резервы бомбардировщиков, пытаясь прервать этот нескончаемый поток танков, мотопехоты, артиллерии.

При отражении, налета двадцати четырех английских бомбардировщиков на мосты в Масстрихте было сбито десять «блейнхеймов». Наконец-то отличился и Руди Шмидт, сбив в один день два самолета. Но, заработав один Железный крест, ему захотелось получить и второй — первого класса. Воистину — человек ненасытен.

Карл фон Риттен после прыжка со сбитого самолета был направлен вместе со стрелком Бейером на медицинское обследование. Оба были допущены к полетам, но возобновили боевую работу уже после капитуляции Голландии.

Эскадра «Хорст Вессель» несколько раз передавалась из одного Воздушного флота в другой. Она то вливалась в состав 5-го авиакорпуса генерала фон Грейма, то переподчинялась 8-му авиакорпусу генерала фон Рихтгофена.

Перемещаясь вслед за лавиной танков генерала фон Клейста, они редко сидели больше двух дней на одном аэродроме. Непосредственная поддержка наступающих войск, расчистка им дороги требовали максимального приближения базирования авиации к линии боевого соприкосновения.

Двести Ю-87, падая почти отвесно, укладывали бомбы в цель с точностью, превосходящей артиллерийскую стрельбу. Так как в воздухе появились английские истребители «харрикейн», то отряду Карла часто приходилось вылетать на прикрытие пикировщиков. А это была изматывающая работа. Стремясь выполнить все заявки пехотных и танковых командиров, «юнкерсы» делали по 5–7 вылетов на экипаж. У истребителей нагрузка была не меньше. Поэтому, когда наступал вечер, все валились с ног от усталости.

Во время медицинского обследования у Карла было достаточно времени на раздумья. Сумев беспристрастно проанализировать ход воздушного боя над Рурмондом, он нашел причину того, что оказался сбитым. А причин было несколько. Из них главные — недооценка сил противника, излишняя самоуверенность и плохая осмотрительность… Позор! Увидеть атакующие самолеты противника после того, как стрелок открыл оборонительный огонь…

Злость на себя за допущенные ошибки помогла Карлу преодолеть тот психологический барьер, который возникает у летчиков после крупной неудачи.

Обжегшись на блокировке Рурмонда, Карл стал летать более осмотрительно и хитро, а боязливая настороженность, посетившая его после вынужденного прыжка, исчезла после двух-трех удачных вылетов.

Чем ближе они подходили к побережью Ла-Манша, тем чаще приходилось встречаться с английскими «харрикейнами» и «спитфайрами». Эти истребители пилотировали достойные противники. Для немецких летчиков было неприятной неожиданностью то, что «харрикейны» и особенно «спитфайры» могли успешно противостоять немецким истребителям.

21 мая танки Гудериана в районе Абвиля вышли на побережье Ла-Манша, расчленив фронт союзников. Теперь английские экспедиционные войска, находившиеся в Северной Франции и Бельгии, оказались отрезанными от французской армии. Вскоре германские войска заняли Булонь и окружили Кале.

И в тот момент, когда над английскими войсками, окруженными в районе Дюнкерка, нависла угроза полного уничтожения, Гитлер приказал приостановить наступление. Только наиболее близким ему лицам было известно, что полный разгром английских войск не входил в расчеты фюрера. Это могло осложнить предстоящие переговоры с Англией о мире.

Генерал Рундштедт, не знавший всех тонкостей дипломатии Гитлера, на совещании в Шарлевиле нарвался на неприятность.

— Мой фюрер, — сказал он, поднявшись и вставив в глазницу монокль, — разрешите мне ввести в бой второй эшелон — танковые дивизии… Ударом вдоль побережья с севера я отрежу все пути для бегства англичан.

— Пусть убираются! — истерически взвизгнул Гитлер, так что от неожиданности у Рундштедта вывалился монокль. — Теперь наконец мы договоримся с ними. Они будут господствовать на морях. А мне достаточно Европы.

Услышав о морях, адмирал Редер не удержался:

— Мой фюрер, будет естественным отобрать у англичан часть боевых кораблей для усиления мощи наших кригсмарине.[43]

— Не говорите глупостей, — грубо оборвал его Гитлер. — Я не потребую у них ни одного корабля. Если бы я сделал это, то дал бы им повод сражаться до конца. Мои условия мира будут, напротив, исключительно великодушны.

Германские ВВС господствовали в дымном небе Дюнкерка, хотя этот порт прикрывался английскими истребителями, базировавшимися не только на континенте, но и на островах метрополии.

Дюнкерк горел, подожженный бомбардировками и артобстрелом. Пылали нефтехранилища, прикрыв город черной непроницаемой завесой. Выше дыма носились эскадрильи «харрикейнов», делая все возможное для облегчения участи эвакуирующихся войск.

Между Дюнкерком и Дувром море было забито судами. Сотни больших и малых кораблей торопились спасти от плена солдат разгромленных экспедиционных сил, потерявших все свое тяжелое оружие.

«Счастливчики», вырвавшиеся из дюнкеркского ада, потрясенные морально и физически, посылали бессильные проклятия в адрес немцев, своих союзников французов и королевских ВВС, не сумевших прикрыть их с воздуха.

4 июня 1940 года операция «Динамо» по эвакуации англо-французских войск была прекращена. В ходе ее удалось вывезти с континента в Англию около 340 тысяч англичан и французов. Около 30 тысяч французских войск не смогли посадить на корабли, и они капитулировали. Немцам в качестве трофеев досталось 2400 орудий, 700 танков и 130000 автомашин.

Дюнкерк… Позорнейшая страница второй мировой войны. Один из участников боевых действий английский офицер Ричард Сквайре так выразил свое к нему отношение в книге «Дороги войны»:

«Дюнкерк был бегством с поля боя. Дюнкерк был предательством по отношению к нашей союзнице Франции. Дюнкерк был пощечиной для английских солдат, которые хотели сражаться, а не эвакуироваться под огнем вражеских орудий…»

Вскоре после падения Дюнкерка на побережье приехал Гитлер. Ему захотелось своими глазами посмотреть на успехи германских войск. Глянув в бинокль на скалы Дувра, он сказал, обращаясь к сопровождавшим его высшим чинам армии и ВВС:

— Мы должны укрепиться здесь и через Ла-Манш контролировать все действия Англии. Рано или поздно англичане убедятся, что с нами бесполезно воевать, и захотят встретиться, чтобы договориться об условиях мира.

Все время пребывания Гитлера на побережье в воздухе дежурили усиленные наряды истребителей, готовых отразить налет английской авиации. Отряду Карла фон Риттена тоже выпала высокая честь прикрытием с воздуха обеспечивать безопасность пребывания фюрера в Дюнкерке. Он и его летчики до боли в глазах всматривались в воздушное пространство. Но оно было пустынно. А как хотелось дать взбучку каким-нибудь нахалам, зная, что за твоим боем с земли наблюдает сам фюрер. Но, увы, в воздухе носились только самолеты с черными крестами и свастиками. И крестов этих было столько, что хватило бы на приличное кладбище.

Дюнкерк продолжал гореть, причем теперь горели не только город и порт. Горела разлившаяся по воде нефть. Море было объято пламенем чуть не на милю от берега.

Гитлер издали посмотрел на это апокалипсическое зрелище, затем полюбовался на огромные скопления брошенной техники и изрек:

— Разбитой армии всегда полезно дать возможность вернуться на родину, чтобы показать гражданскому населению, как ее разгромили.

5 июня немецкие войска предприняли новое наступление. Легко прорвав линию обороны французов на всех участках фронта, они начали походный марш (иначе трудно назвать это стремительное, почти не встречавшее сопротивления наступление немцев) по территории Франции. 14 июня немецкие войска без боя вошли в Париж.

16 июня на пост премьер-министра Франции был назначен престарелый маршал Петен, который сразу же начал переговоры с немцами о капитуляции.

3

Узнав о новом перебазировании, летчики обрадовались: еще бы, аэродром Эрис-Диньи находился в пригородах Парижа! В отряде Карла фон Риттена не было ни одного пилота, не мечтавшего побывать во французской столице, таившей в себе столько соблазнов.

Авиагруппу на новый аэродром вел майор Фриц Шрамм, заместитель Келленберга. Сам командир вместе со штабными офицерами и техниками улетел на Ю-52 в Эрис-Деньи для обеспечения приема группы.

Погода была малооблачной. Ярко светило солнце. По зелени полей и виноградников медленно скользили темные тени кучевых облаков. С большой высоты земля, проплывающая внизу, казалась нарядной и благополучной. Высота скрадывала от глаз летчиков искореженные гусеницами танков посевы и виноградники, покинутые фермы и опустевшие деревни, кюветы и обочины дорог, заполненные брошенными повозками и автомобилями, вспухшие трупы лошадей и свежие холмики земли над могилами беженцев, расстрелянных пулеметами «мессершмиттов».

Все чаще по маршруту полета попадались шоссейные и железные дороги, все густонаселеннее становилась местность. Заводские и фабричные здания, линии высоковольтных передач, богатые виллы — все говорило о том, что приближается большой город.

Париж… Теперь уже Карл не мечтал свалить на город Эйфелеву башню. Черт с ней, пусть стоит!

Он бы предпочел побродить по его улицам, заполненным легкомысленными француженками, посидеть в ложе «Гранд опера» или в кабачках Монмартра. И, кажется, время осуществления его желаний было не за горами.

— Сомкнитесь плотнее, — проворчал в наушниках голос Фрица Шрамма: ведущий хотел завести авиагруппу на Эрис-Деньи парадным строем.

4

— Мой командир! — Лейтенант Рессон коснулся плеча Поля Фермона, забывшегося тяжелым неспокойным сном под плоскостью «девуатина».

Майор Фермон с трудом открыл глаза. Он чувствовал, что еще не избавился от ощущения тяжелой усталости. Голова была свинцовая, и все мышцы ныли, словно его накануне поколотили палками.

Их истребительный отряд последние дни не выходил из тяжелых воздушных боев и растаял, словно мартовский снег.

— Чем еще хотите обрадовать меня, Рессон? — спросил он, садясь и протирая глаза фуляром.

— Курсель сейчас слушал радио. Немцы вошли в Париж.

Поль удрученно свистнул:

— Проклятье! Значит, мы уже в тылу противника?..

Надо было срочно улетать отсюда, пока немцы не появились на аэродроме.

«Бедная Франция! — думал он, потирая виски. — Что тебя ожидает? Сдать Париж бошам… Позор!.. Какой позор!»

От отряда майора Фермона оставайся лишь номер «1-26» да три летчика на исправных «девуатинах»: сам Фермон, Рессон и сержант Курсель.

— Лейтенант, передайте Курселю, пусть готовится к вылету.

— Простите, куда прикажете проложить маршрут?

Фермон заглянул в полетную карту.

— Теперь, чтобы сбежать от фашистов, нужно лететь в Женеву. Но мы еще не кончили свою войну, поэтому приземлимся с недолетом до Швейцарии, скажем, в Дижоне. Думаю, что там найдутся командиры, которые подскажут, что нам делать дальше. По самолетам!

Дав старшему технику отряда распоряжение на немедленное убытие наземного персонала в Дижон, Фермон сел в кабину.

— Господин майор, — окликнул его старший техник, — что нам делать с двумя неисправными «девуатинами»?

— Уничтожьте их! Подожгите…

Взлетели тройкой и сразу же развернулись на юго-восток, оставляя Париж, занятый противником правее по курсу.

Полю не верилось, что по его родному городу сейчас хозяевами расхаживают пруссаки. Он посмотрел в сторону Парижа, пытаясь разглядеть в сиреневой дымке очертания Эйфелевой башни.

— Мой командир, — окликнул его взволнованный голос Курселя, — посмотрите влево — ниже!

Задумавшийся Фермон очнулся и взглянул в направлении, указанном ведомым.

Ниже шла армада двухмоторных «мессершмиттов». Сомкнувшись в тесный строй, они летели как на параде — тремя компактными группами.

— К бою! — подал команду Поль Фермон.

Сегодня они не станут считать врагов. Боль заполнила сердце летчика. Вот так бесцеремонно, в парадном строю, немцы идут над его Парижем. А они, словно дезертиры, тайком убегают на юг. Но боши прилетят и туда… Остановить их можно только одним способом — уничтожать всех подряд.

Друзья мои, — успел он сказать ведомым, занимая исходное положение для атаки, — мы должны вздуть этих нахалов. На нас смотрит Париж!

Используя преимущество в высоте и внезапность, французы круто спикировали на ведущую группу.

Поль Фермон видел в перекрестье прицела, как стремительно приближался силуэт самолета, камуфлированного светлыми и темно-зелеными полосами и пятнами. На концах его длинных крыльев отчетливопросматривались черно-белые кресты. «Пора!» И он нажал на гашетку. На его глазах «мессершмитт» взорвался, разлетевшись на множество обломков. Он не успел вывести «девуатин» из атаки и проскочил через центр взрыва, каким-то чудом избежав столкновения с разлетевшимися деталями «мессершмитта». Удивившись, что остался цел, он потянул на боевой разворот, ища взглядом своих ведомых.

Фермону в горячке боя некогда было считать победы. Он стрелял, изворачивался, уходя от вражеских трасс, и снова появлялся среди растревоженного роя «мессершмиттов», выбирая цель для своей пушки и пулемета.

Четыре «моссершмитта» рухнули на землю прежде, чем был сбит Курсель, а затем французы остались без снарядов.

Осатаневший от ярости Фермон готов был рубить вражеские самолеты винтом, но он не успел сделать этого. На его «девуатине» скрестились очереди двух «мессершмиттов», у которых передняя часть фюзеляжа была разрисована под оскаленные собачьи пасти. Веса металла, выплеснутого из четырех пушек и двенадцати пулеметов, хватило бы для потопления тральщика или сторожевого корабля. А перед ними был всего лишь дюралевый самолет…

— Да здравствует Франция! — крикнул Рессон, видя вокруг себя только оскаленные собачьи пасти, из которых к нему тянулись пунктиры огненных трасс. Последнее, что он смог услышать, это был грохочущий удар.

За воздушным боем наблюдали многие жители с окраины Парижа.

— Этих французов никто не посмеет упрекнуть в малодушии, — громко сказал высокий мужчина, смотревший в небо. Стоявшие рядом парни сняли береты. — Их подвиг и жизнь, — продолжал высокий мужчина, — отданные Франции, не смогут уже ничего изменить. Но они показали нам, что дух свободной Франции жив!

Воздушный бой, в котором пара фон Риттена срубила «девуатин», расстрелявший Фрица Шрамма, оставил зарубку в его памяти.

— Никогда, пока находишься в воздухе, не забывай, что ты в боевом полете, — поучая Карл своих летчиков. — Будьте предельно внимательны. Смерть всегда ходит рядом.

5

22 июня 1940 года в Компьенском лесу был подписан акт о капитуляции Франции. Гитлер продиктовал ей такие жесткие условия, перед которыми бледнели параграфы Версальского договора. Раздавленная Франция утратила свою политическую самостоятельность и прекратила существование как великая держава.

Даже Париж перестал быть ее столицей. Петен со своим марионеточным правительством перебрался в Виши, захолустный городишко в центральной части Франции. Вся экономика побежденной страны начала работать для нужд рейха.

Сапоги немецких солдат, подкованные железными шипами, победно цокали по тротуарам оккупированных городов Европы.

Перед рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером встала насущная проблема увеличения количества концлагерей, их емкости и пропускной способности. Эсэсовские инженеры ломали головы над чертежами «газенвагенов» и лагерных крематориев. Новые хозяева Европы внедряли «немецкий порядок» железной рукой.

Германия обогащалась за счет грабежа оккупированных стран.

На обеденных столах в немецких семьях появились в изобилии голландские сыры и сардины, бельгийское масло и мясные консервы, французские вина и коньяки. Вскормленные на капусте, свинине и пиве немцы начали менять гастрономические вкусы. Фрау и фрейлейн теперь предпочитали щеголять в парижских туалетах и пользоваться французской косметикой.

День и ночь катились поезда, на которых вывозили в Германию награбленные ценности, товары, продукты…

Теперь почти никто из немцев не сомневался, что германцы стали нацией-победительницей благодаря гению фюрера. А это так приятно — быть победителем, принадлежать к высшей расе, которой призваны служить все другие народы мира. И они исступленно кричали «Хайль Гитлер!». Еще бы, ведь «великий сверхчеловек» обещал им райскую жизнь надолго.

«Мы обеспечили себе победу на тысячу лет!» — заявил он во всеуслышание.

6

Бельгийское селение Брюль де Пеш, где разместилась ставка верховного командования, Гитлеру не понравилось. Он привык к «Адлерхорсту», своему неприступному «Орлиному гнезду» в Берхтесгадене, и только там чувствовал себя в полной безопасности. Кроме того, ему гораздо больше нравились виды Баварских Альп, чем плоские пейзажи Фландрии. Поэтому вскоре фюрер вернулся на старое место.

Запершись в кабинете или прогуливаясь в одиночестве по лужайке перед «Адлерхорстом», он нетерпеливо ждал сообщений о согласии Англии на заключение мира.

Иногда Гитлер испытывал потребность в аудитории. Тогда он вызывал к себе Кейтеля. Как-то он спросил его:

— Послушайте, Вильгельм, почему Англия не хочет заключать с нами мир?

Кейтель, казалось, давно ждал этого вопроса:

— Мой фюрер, я считаю главной причиной боязнь англичан и недоверие к нам, так как…

— Вот-вот, — Гитлер жестом остановил Кейтеля. — Еще Ницше писал об этом. — И он процитировал, демонстрируя свою необычную память: — «Глубокое ледяное недоверие, возбуждаемое немцем, как только он захватит власть, является отражением того неугасимого ужаса, с каким Европа в течение столетий смотрела на неистовства белокурой германской бестии…» Тут я с вами, Вильгельм, согласен, — размышлял Гитлер вслух, — но есть и еще причина. (Даже задав вопрос, фюрер любил слушать только себя.) Англия не готова к миру. Дюнкерк их не образумил по-настоящему. Неужели они тогда не поняли моего жеста, когда я остановил германские танки, лязгающие гусеницами на окраинах Дюнкерка? Ведь это я разрешил им вывезти своих солдат с континента… Нет, я думаю, что Черчилль поймет меня…

Кейтель, не перебивая, слушал Гитлера в почтительной позе. В эту минуту он был похож на вышколенного официанта, получающего заказ у богатого клиента.

Хотя Уинстон Черчилль объявил в палате общин о том, что начинается «битва за Англию», в дипломатических кругах по обе стороны «канала»[44] носились упорные слухи о близости подписания мира между Англией и третьим рейхом. Говорилось о «примиренческой миссии» папы римского, о посредничестве короля Швеции, о швейцарских переговорах австрийского принца Гогенлоэ с послом Англии и о контактах испанского герцога Альба с лондонским министерством иностранных дел.

Услышав такие разговоры, Черчилль заявил во всеуслышание:

— Пора покончить с этой болтовней. Никаких компромиссов. Англия будет продолжать войну. Узнав о заявлении британского премьер-министра, Гитлер надолго задумался, а затем произнес слова, от которых в лакейской душе Кейтеля, по-собачьи преданного фюреру, шевельнулся страх. Впервые оп на какое-то время усомнился в непогрешимости его гениального предвидения. То, что произнес Гитлер, было слишком опасно. Это означало войну на два фронта. А выдержит ли Германия?

— Англичане — реалисты, — говорил Гитлер, обращаясь больше к самому себе, — и поэтому я убежден, что они не будут продолжать войну, у которой нет никаких шансов на успех. Они отталкивают руку, которую я им протягиваю. Почему? Вот гвоздь, который у меня постоянно в мозгу. — Он постучал себя кулаком по лбу и болезненно скривился, словно там действительно сидел гвоздь. — Единственное логическое объяснение состоит в том, что англичанеожидают помощи извне. От американцев? Возможно. Но Америка никогда не будет воевать с Германией. Если они влезут в войну, то только для того, чтобы прибрать имперское наследие англичан и наложить лапу на Канаду. Если исключить Америку, кто останется? Россия… Кажется, я нашел ответ на свои вопросы. Англия сопротивляется в ожидании, что мы будем воевать с русскими. Но я знаю способ развеять эти надежды. Я молниеносно разгромлю русских, и главная опора английского сопротивления будет уничтожена. Они пойдут на заключение мира, когда поймут, что остались в одиночестве и никто больше не в состоянии помочь им.

Неожиданно — даже для Кейтеля — 16 июля Гитлер издал приказ по поводу операции «Морской лев», в котором говорилось:

«Несмотря на отчаянное положение, Англия демонстрирует нежелание внять разуму. Поэтому я принял решение предпринять наземную операцию против Британских островов и, если это будет необходимо, доведу ее до конца».

Гиммлер, узнав о приказе, недоверчиво улыбнулся. Он знал содержание гороскопа, который в начале тридцатых годов Гитлеру вручил прорицатель Эрик Гануссен: «Никогда фюрер не решится на высадку десанта, потому что боится воды». Шарлатан, «переселившийся» в другой мир с помощью гестапо, предсказал, что вода принесет Гитлеру несчастье. Несмотря на свое безбожие, фюрер был суеверен, верил в оккультные науки.

7

В конце июля в авиагруппу Келленберга прибыла инспекция из штаба 3-го Воздушного флота, возглавляемая полковником Гуго фон Эккартом. Проверив укомплектованность авиагруппы личным составом и техникой, уровень подготовки экипажей, их морально-политическое состояние, а также ряд других вопросов, фон Эккарт остался доволен и поставил высокую оценку.

Обрадованный Келленберг устроил обед в казино в честь полковника и сопровождающих его офицеров. Когда отговорили официальные тосты и обед вошел в непринужденное русло, фон Эккарт нагнулся к Келленбергу и вполголоса сказал:

— Ганс, по секрету хочу предупредить тебя, что скоро вам придется расстаться с Эрис-Диньи и подсесть поближе к морю.

— Что-нибудь предстоит?

— Да, на днях возьмемся долбить Англию по-настоящему. В случае благоприятной погоды с десятого августа начинается операция «Адлерангрифф». Ваша эскадра участвует в ней. Завтра получишь об этом документ.

— Обрадовал… Я думал, что хоть до весны передышку сделаем. — И он задумчиво повторил: — «Адлерангрифф»[45] — что-то название уж больно пышное.

Гуго засмеялся:

— Ты что, до сих пор не можешь привыкнуть к вкусам нашего рейхсмаршала? Да, Ганс, маленькая к тебе просьба: отпусти со мной до завтра фон Риттена. Я с ним поговорить даже не успел, а мы родня довольно близкая. Думаю, что через несколько дней нам всем будет не до родственного общения.

— Пожалуйста, не возражаю. — И добавил невесело: — А я только что пригласил фрау Келленберг в гости. Сейчас же дам телеграмму — пусть воздержится с выездом. Спасибо, Гуго, что предупредил.

По дороге в Париж в присутствии подчиненных офицеров Гуго шутил с Карлом, расспрашивая подробности, как его подбили над Рурмондом. Похвалился своим новым орденом — Испанским крестом с мечами, специально учрежденной наградой для добровольцев из легиона «Кондор».

Когда они остались вдвоем, Гуго заговорил серьезно:

— Послушай, Карлхен, командующие Воздушными флотами получили задачу на нанесение воздушных ударов по Англии. Скоро, мой друг, начнется новая кампания, гораздо более серьезная, чем те, в которых мы принимали участие. По агентурным данным, англичане сейчас делают все возможное для усиления своей ПВО.[46]

— Мы ее разнесем в два счета!

— Э, мальчик, не горячись. Келленберг эту новость воспринял с меньшим оптимизмом. А он командир опытный, и пороху понюхал в трех кампаниях. У англичан появилась система радарного оповещения. У них неплохие зенитные пушки, и каждый месяц с конвейеров сходит по триста «спитфайров».

— «Спитфайр» хорошая машина, но наш Ме-109 ей не уступает.

— Но ты-то летаешь на Ме-110, который против «спитфайра» выглядит коровой. Словом, вот что: даю тебе три часа на размышление. В двадцать два часа мне скажешь, согласен ли ты на штабную работу. Я для тебя держу одно местечко.

— Гуго, я летчик…

— Да, летчик, и неплохой. Ты хорошо повоевал, и наград у тебя почти столько же, сколько у меня. С такими заслугами можно идти и в штаб. Учти, мне очень не хочется извещать баронессу Магду о том, что ты не вернулся с задания… Из рейдов на Англию возвратятся не все.

— Спасибо, Гуго. Только не теперь. Это было бы очень похоже на бегство.

— У тебя есть время подумать.

— Нет, Гуго, я не изменю решения. Остаюсь в отряде.

— Смотри не пожалей! Ну, хватит об этом… Сегодня мне хотелось бы провести с тобой приятный вечер. Заглянем в одно место.

Карл плохо ориентировался в Париже, но заметил, что этот ресторан был расположен неподалеку от площади Согласия. На входе висела четкая табличка: «Только для немецких офицеров».

В вестибюле их встретил холеный метрдотель, заговоривший по-немецки:

— Герр оберст, я для вас специально оставил столик, как будто чувствовал, что вы придете. Сегодня у нас сумасшедший вечер! Такого наплыва гостей давно не было.

Видимо, Гуго здесь был частым посетителем. Метр усадил их за столик и, извинившись, исчез, обещав прислать официанта. Гуго водрузил на нос очки и стал внимательно изучать меню. Несмотря на лишний вес, шурин любил хорошо и плотно покушать. Казалось, что отросшее брюшко его не смущает.

— Не привык я тебя видеть в очках, — сказал Каря, чтобы не молчать: он понял — Гуго обидел его отказ.

— Ничего не поделаешь — зрение. Я же не летчик, а штабник.

— Ну зачем ты так, Гуго? Прости, если я тебя обидел. Ты для меня всю жизнь был самым большим авторитетом.

— Тс-с! — приложил Гуго палец к губам. — Идет официант.

Карл почувствовал, что Гуго смягчился. Официант закончил сервировку стола, но Гуго, оглянувшись, вдруг приказал ему:

— Поставьте еще прибор. — Поднявшись, приветливо помахал рукой. — Генрих, иди к нам!

— Гуго? Рад тебя видеть!

К столу подошел господин в мундире чиновника из организации Тодта.[47] Гуго сердечно обнялся с ним. Представил Карла. Оказалось, что этот инженер Генрих Штеккер когда-то учился вместе с Гуго, а затем строил аэродромы.

За соседние столы уселась веселая компания моряков и женщин. Мужчины кое-как изъяснялись по-французски, дамы болтали на ломаном немецком. Это их не смущало. С каждой новой выстреленной вверх пробкой шампанского они понимали друг друга все лучше.

— Откуда здесь моряки? — удивился Гуго. — Можно подумать, что мы не в Париже, а в Гамбурге или Киле.

Штеккер оглянулся и приветливо кивнул одному из моряков.

— Это офицеры-подводники, баловни гросс-адмирала Редера. Теперь они здесь будут частыми гостями. Мы в Бресте делаем эллинги для подводных лодок. Перекрытия невероятной толщины из железобетона. Им любые бомбы будут не опаснее плевков. Кстати, я поздоровался с Гербертом Прином, знаменитым командиром субмарины, потопившей в Скала Флоу линкор «Ройял-Оук».

— А я не узнал его, — сказал Гуго. — На фотографиях он совсем не похож. Познакомь нас с ним, Генрих.

— Охотно.

Вскоре знаменитый Герберт Прин сидел за их столом. Карл внимательно присматривался к самому отчаянному сорвиголове из кригсмарине. Бледное, волевое лицо. Легендарный капитан-лейтенант был застойно-пьян, видимо еще с прошлой недели, но держался молодцом. Ас-подводник, пивший на брудершафт с гросс-адмиралом Редером, вскоре стал на «ты» и с фон Эккартом.

— Мы, Гуго, пришли в Брест дней десять назад. Напостились в море за полтора месяца, а теперь устраняем алкогольную недостаточность. Ну и всякие другие… — Прин засмеялся над собственным остроумием. Он залпом выпил стопку коньяка и закурил сигарету. — Всего этого мы лишены в плавании. Вам, летчикам, в чем-то можно позавидовать. Вы каждый день видите солнце и, выполнив задание, возвращаетесь к людям. А вокруг меня все плавание только экипаж. Понимаете — экипаж? Я не могу позволить себе полтора месяца завязать с ним неслужебный разговор.

— В войну достается всем, — дипломатично заметил Гуго.

— Да! Это так. Посмотри на моих моряков. Им сейчас можно позавидовать. Кутежи, красивые бабы… Но они зря пытаются забыть в их объятиях, что скоро опять в автономное плавание. Да! — Он стукнул по столу ладонью. — О нем сейчас лучше не вспоминать.

«Он совсем пьян», — понял Карл, заглянув в его неподвижные, расширившиеся зрачки.

— Там, под водой, нас постоянно гложут ожидание и подспудный страх. Его мы стараемся спрятать подальше, но… Ты, Гуго, представляешь, как рвутся недалекие «глубинки» и как содрогается прочный корпус?

— Откуда, Герберт? Я хорошо представляю другое: разрывы вражеских бомб и удары пуль по самолету. Это моя третья война, я ведь и в Испании был.

— Испания… Лавры, апельсины, фонданго и коррида. Боже, как бы я хотел умереть в Испании, а не в «мокрой могиле». Там, под голубым небом, и смерть не так страшна. А нам скоро опять лезть в тесную скученность и духоту, где воздух даже в командирской рубке отдает ароматами матросского гальюна. Сырость. С металлических трубопроводов стекают капли конденсата. Кажется, что саму субмарину прошибает холодный пот. Подзаряжаем аккумуляторы только по ночам. Как уйдем в море — прощай солнце почти на два месяца. Все плавание для командира подводной лодки сплошная вахта. Она мотает душу и нервы…

Прин раскурил погасшую сигарету и оглядел всех, пытаясь вспомнить, кто его собутыльники и где он находится. Затем увидел своих моряков, и в его сознании все стало на место.

— Не пойму, почему я разболтался? Вероятно, я изрядно пьян. Не судите нас строго, — кивнул он на «морской» стол, где один из лейтенантов дремал, положив голову в тарелку с остатками ростбифа. Рядом с уснувшим лейтенантом сидела женщина, яркая как северное сияние. Закинув ногу на ногу, она курила, устало щурясь от табачного дыма и глубокого безразличия к своим клиентам.

Прин поднялся и ушел к морякам. Он двигался по ковровой дорожке, словно по зыбкой палубе. Коньяк швырял его из крена в крен не хуже штормовой волны.

— Герр оберст, — окликнула Гуго брюнетка в смело декольтированном платье. — Вы сегодня совсем не хотите уделить нам внимания?

Гуго сделал предостерегающий жест.

— Кто этот симпатичный гауптман? — продолжала брюнетка, не обратив внимания на его сигналы.

— Извини, Николь, у нас сегодня мужскаякомпания. — Гуго постарался побыстрее отвязаться от знакомой. — Ну что, Карл, будем прощаться? У нас завтра трудный день.

— Я еще посижу здесь, — сказал Штеккер, не спускавший глаз со столика, ва который ушла обиженная Николь.

Карл попытался достать бумажник, но Гуго задержал его руку:

— Ты сегодня был моим гостем.


Глава вторая

1

На июльском заседании рейхстага Гитлер заявил:

— Я думаю, что мир с Англией возможен. Тем более его предлагает не побежденный, а победитель, который ничего не требует взамен. Я не вижу никаких оснований продолжать борьбу…

Словно в насмешку над заявлениями рейхсканцлера — «миротворца», рядом с трибуной перед депутатами рейхстага стояли двенадцать генерал-полковников, которым только что вручили фельдмаршальские жезлы. Свежеиспеченные фельдмаршалы были не в парадной форме, как того требовало столь торжественное событие, а в полевой. Из-под стальных касок в зал заседания смотрели жестокие глаза профессиональных вояк, готовых, не задумываясь, вести войска туда, куда прикажет фюрер. Комментируя это событие, английские газеты вспоминали историческую аналогию. Точно так поступил сто тридцать шесть лет назад Наполеон, чьи лавры не давали покоя Гитлеру.

Но не грозный вид новых фельдмаршалов стал причиной отказа Англии идти на компромисс с Германией. Уинстон Черчилль лучше других английских политиков понимал, что Германия является смертельным врагом Англии. Господство Гитлера в Европе означало полное вытеснение Англии с континента, где у нее было немало интересов. Союз с Гитлером был бы гибелен для Англии по многим причинам: подрыв отношений с США и доминионами, ослабление Британской империи и растаскивание ее по частям «странами оси». И все равно рано или поздно на пути к мировому господству Гитлер разделался бы с ней. Кроме того, в Лондоне знали, что фюрер «бредит Россией» и что он скоро двинется на Восток в надежде на молниеносный разгром СССР. И здесь-то фюрер должен был сломать себе шею. О том, что «молниеносной войны» не получится, Уинстон Черчилль хорошо знал не только по истории всех предшествующих походов на Восток, но и по своему горькому опыту вдохновителя интервенции против Советской России.

2

Время Геринга спрессовано до предела. После разгрома Франции «наци номер два» охватила та бешеная вспышка энергии, когда он мог работать круглыми сутками. Правда, сейчас эта энергия изливалась не на решение государственных задач, а на проблемы личного характера. Став владельцем концерна «Герман Геринг Верке», он не мог упустить той исключительно благоприятной для немцев деловой конъюнктуры, которая сложилась после оккупации шести западноевропейских государств. Фортуна изливала золотой поток из рога изобилия. Нужно было только успевать подставлять карманы.

Геринг был в прекрасном настроении после просмотра картин, поступивших в его коллекцию. Этот прохвост и ловчила Алоиз Мидль просто превзошел себя. Семнадцать полотен старых голландских мастеров — более чем королевский подарок. А если командировать Мидля во Францию? Там он найдет и более ценные шедевры. Тогда его картинная галерея в замке «Каринхалле» сможет потягаться с Дрезденской галереей, а частные собрания американских миллионеров покажутся жалкими коллекциями дилетантов.

Насвистывая мелодию любимой песни: «…под бомбой тучи чернее ночи, лечу я в тучах, я черный ловчий…», Геринг вошел в кабинет своей берлинской квартиры. Теперь ему предстояло заняться делами государственными. Фюрер недоволен — люфтваффе еще не имеют директивы для летного состава, отработанной на основе его приказа № 14 от 1 августа 1940 года. Ну что же, он ее напишет сейчас сам, собственноручно, не полагаясь на фюрюнгсштаб.[48]

Скользнув взглядом по портретам Гогенцоллернов, развешанным на стенах кабинета, он поморщился. После шедевров, которыми только что любовался, портреты показались посредственной мазней. Пожалуй, пора их убрать. Они уже сыграли свою роль восемь лет назад, когда ему приходилось потакать вкусам финансовых тузов, субсидировавших нацистскую партию.

Геринг извлек из сейфа папку с документами и сел за письменный стол. Теперь ему нужно отрешиться от всех личных дел и приятных мыслей. Лучше всего ему это удавалось, когда он долго смотрел на огромный двуручный меч, прикованный к стене кабинета. В середине века он был рабочим инструментом кенигсбергских палачей, и не одну голову отделили от тел ударами его широкого лезвия. Глядя на жестокое орудие правосудия, Геринг чувствовал, что и он становится, подобно бывшим его владельцам, жестоким и непреклонным.

Прочитав еще раз приказ № 14, Геринг начал торопливо писать. Иногда, перечитывая написанное, оставался недоволен. Тогда он рвал лист и швырял его в корзину, а затем, чуть подумав, начинал писать снова. Когда стемнело, он не стал включать электрический свет, а приказал зажечь свечи, стоявшие в огромных серебряных канделябрах.

Ему работалось гораздо лучше при их мерцающем свете. Закончив писать, он вызвал адъютанта.

— Перепечатайте и отправьте в фюрюнгсштаб.

Берндт фон Браухич, щелкнув каблуками, сел за пишущую машинку. Из-под клавишей с пулеметным треском посыпались буквы, выстраиваясь в слова и фразы:

«Во взаимодействии с флотом обеспечить блокаду Британских островов. Атаковать порты и суда. Установить превосходство люфтваффе в воздухе в качестве подготовительной фазы вторжения и поставить Англию на колени, держа ее день и ночь под бомбами».

3

Летчиков из авиагруппы Келленберга с директивой Геринга ознакомили на аэродроме Трувиль в Нормандии, куда они перелетели с Эрис-Диньи. К этому времени небо над Ла-Маншем стало ареной ожесточенного воздушного сражения. Гуго был прав, предупреждая Карла о предстоящих испытаниях. Теперь им, сухопутным летчикам, приходилось летать над обширными водными пространствами.

Трувиль от английского побережья отделяло сто пятьдесят километров морской глади, и, когда делали первый полет на штурмовку английского конвоя, они себя в кабинах чувствовали весьма неуютно. Оказалось, что над морем летать было намного труднее, чем над сушей: никаких ориентиров, не за что зацепиться взглядом, чтобы определить высоту полета в штиль, и отсутствие видимости естественного горизонта из-за мглы, сливающей небо с водой. Да и моторы вроде бы работали над морем не как над сушей — с выхлопами и перебоями. Казалось, что вот-вот они обрежут и придется прыгать в воду, где даже при благополучном прыжке тебя не найдет ни одна собака среди бесчисленных волн с пенными гребнями. Оранжевые надувные жилеты, какие надевали летчики, выглядели насмешкой над человеческим бессилием гарантировать надежное спасение экипажей, упавших в море.

Муторно становилось на душе, когда берега Нормандии скрывались из вида! Внизу кипело волнами или стелилось гладью чужое, враждебное море, а вокруг был не менее враждебный воздух, заполненный истребителями «королевской авиации» или трассами с атакованных кораблей.

Редкая штурмовка морских целей обходилась без воздушных боев. Конвои, проходящие по «каналу», почти всегда охранялись истребителями прикрытия. Кипела вода вокруг судов от взрывов бомб и падающих осколков. Время от времени, оставляя дымный след, в морскую бездну валились «харрикейны» и «юнкерсы», «спитфайры» и «мессершмитты». Торпедные катера и морские охотники, задействованные для спасения летчиков, выбросившихся с парашютами, поставляли их на берег не слишком часто. Море неохотно возвращало принесенные жертвы. Случалось, что, отправляясь на поиск своих сбитых летчиков, моряки привозили очумевших от долгого пребывания в воде англичан.

Но постепенно и эти полеты начали входить в привычку. После нескольких успешных боевых вылетов Карл почувствовал, что он преодолел новый психологический барьер и волны внизу стали так же привычны, как и суша. С 5 августа авиагруппа Келленберга начала действовать по объектам, расположенным на территории Англии. Чаще всего это были авиационные заводы или аэродромы базирования истребительной авиации. Теперь летчики летали от рассвета до темноты.

Радиус действия Ме-110 позволял осуществлять прикрытие бомбардировщиков. Поэтому Карлу пришлось несколько раз летать на сопровождение эскадры Хе-111, действующей по аэродрому и порту Саутгемптон. После массированных налетов бомбардировщиков на месте строений оставалось вспаханное поле. О том, сколько погибло людей под бомбами, Карл старался не думать. Но к своим потерям он не мог оставаться равнодушным. За время боев над Ла-Маншем отряд фон Риттена потерял три экипажа. В других отрядах потери были гораздо серьезнее, но боевое настроение летчиков оставалось высоким. Они ожидали, что вот-вот начнется вторжение на острова германской «Великой армады».

4

Наиболее ожесточенные сражения развернулись над Англией 15 августа. В воздух поднялись самолеты всех трех воздушных флотов, базирующихся от Норвегии до полуострова Бретань. Собравшись в огромные стаи, они потянулись к намеченным объектам. Над группами бомбардировщиков, камуфлированных в светло- и темно-зеленые тона, вились рои «мессершмиттов».

Операторы английских радаров еще никогда не наблюдали на своих индикаторах такого количества целей. Тревожные сообщения их поступили на командные пункты истребительной авиации.

С аэродромов, расположенных вблизи побережья, стартовали эскадрильи «спитфайров» и «харрикейнов». Собравшись в компактные группы, они прижимались для маскировки к самой верхней кромке облаков и мчались на восток, стремясь встретить противника до подхода к береговой черте.

В этот день, несмотря на проведение массированных налетов, все командующие воздушными флотами отсутствовали на своих КП. Организацией боевых действий занимались их заместители. Генерал-фельдмаршал Шперрле, прилетев в Кенигсберг, встретился на аэродроме с Кессельрингом и Штумпфом. Все три командующих считали, что время вызова их рейхсмаршалом Герингом в свое прусское имение весьма неудачно. Но они были исполнительными солдатами и позволили себе только слегка поиронизировать над шефом.

— Ну, что нам сегодня покажет хозяин? — спросил у коллег Шперрле. — Опять своих призовых жеребцов?

— У Германа сейчас новое увлечение, — заметил Кессельринг. — Он увлекся коллекционированием шедевров живописи.

Но у хозяина поместья нашлись дела поважнее. Гости отчитались перед Герингом о ходе воздушных операций. После коротких дебатов рейхсмаршал вручил директиву по дальнейшему использованию ВВС.

Теперь главными целями люфтваффе становились военно-воздушные силы Англии и объекты авиационной промышленности. Остальными целями — кораблями, радиолокационными станциями, промышленными объектами — рекомендовали в данный момент пренебречь.

В этой же директиве Геринг, обеспокоенный большими потерями летного состава, приказал впредь в составе каждою экипажа, действующего над Англией, иметь не более одного офицера.

Почти весь август прошел в ожесточенных воздушных сражениях. Силы летного состава истребительной авиация ВВС Англии были на исходе, но в ночь на 25 августа произошел эпизод, изменивший весь ход «битвы за Англию».

Несколько немецких бомбардировщиков, имевших задание уничтожить нефтехранилище, расположенное в устье Темзы, из-за ошибки штурмана положили свои бомбы на жилые кварталы Лондона. Эта несанкционированная бомбардировка столицы вызвала настолько большое возмущение английских граждан, что Черчилль должен был принять решительные меры.

Утром 25 аввуста во все штабы авиагрупп люфтвас прибыла телеграмма разгневанного рейхсмаршала:

«Приказываю немедленно выяснить, какие экипажи прошлой ночью, вопреки приказу, сбросили бомбы на Лондон. Виновные должны понести суровое наказание и подлежат переводу в пехоту.

Геринг».

Но эта телеграмма и репрессии к виновникам разрушения церкви Сент Джайлс и свержения с пьедестала бронзового памятника Мильтону уже ничего не могли изменить.

Вечером 25 августа восемьдесят бомбардировщиков «хемпден» взяли курс на германскую столицу.

Штурманы с сомнением и беспокойством поглядывали на полетные карты. Такое сложное задание они выполняли впервые. Им предстояло пролететь около тысячи километров над неприятельской территорией, сбросить бомбы на заводы «Сименс — Хальске» в Берлине и еще преодолеть тысячу километров при возвращении домой. На скорости двести миль в час это удовольствие растягивалось на целую ночь. Чтобы забраться так далеко в глубь Германии, пришлось заливать баки бензином по горловину. Затяжелевшие машины могли поднять всего лишь около тонны бомб.

Семьдесят тонн металла и взрывчатки, сброшенных на Берлин, были что дробь для носорога, но немцев это ошеломило настолько, что они отказывались верить в реальность происходящего. Ведь недавно Геринг клятвенно заверял немцев, что ни один вражеский самолет не сможет преодолеть противовоздушную оборону Германии. («Если хоть одна вражеская бомба упадет на Германию — я меняю фамилию Геринг на Мейер», — заявил он.)

Зенитные батареи, окружающие Берлин двойным кольцом, вели яростный огонь до рассвета, так и не сбив ни одной английской машины.

Вместе с бомбами на берлинцев сыпались листовки, в которых говорилось: «Война, начатая Гитлером, будет продолжаться и продлится столько, сколько просуществует Гитлер».

В последующие десять дней «хемпдены» совершили еще четыре налета на Берлин. Разрушения и жертвы были невелики, но основная цель — психологический эффект был достигнут.

Немцы в эти дни с нетерпением ждали выступления Гитлера. Многие надеялись, что фюрер объявит о начале вторжения в Британию в качестве возмездия за ночные налеты английской авиации. И наконец фюрер заговорил. Это случилось на многолюдном митинге в берлинском Дворце спорта, где Гитлер открыл кампанию «зимней помощи» армии.

— Мистер Черчилль прибегает к ночным полетам не потому, что от них можно ждать больших результатов, а просто потому, что англичане не могут летать над Германией днем, между тем как немецкие самолеты каждый день летают над Англией.

После длинной паузы выражение лица его резко изменилось. Оно сначала побледнело, а затем от ярости налилось кровью. Голос стал глухим, клокочущим:

— Три месяца я надеялся, что можно положить конец безумию этой войны! Однако мистер Черчилль счел это признаком нашей слабости. Теперь мы будем платить ночью за ночь. И если британская авиация будет сбрасывать тысячу, две тысячи, четыре тысячи килограммов бомб за ночь, мы будем сбрасывать сто пятьдесят, двести тридцать, четыреста тонн бомб… Если англичане усилят налеты на наши города, мы сотрем их города с лица земли!

Присутствующие встретили слова фюрера бешеной овацией.

5

Началась новая фаза воздушной войны. Геринг был вынужден снова погрузиться в свой штабной поезд, прикрываемый двумя железнодорожными зенитными батареями, перемещающимися впереди и сзади состава. Третьего сентября он вызвал к себе на «Азию», как кодированно назывался штабной поезд, Шперрле и Кессельринга.

— Фюрер хочет, чтобы мы атаковали Лондон и превратили его в жаровню с углями!

Массированные бомбардировки Лондона начались во второй половине дня седьмого сентября. С аэродромов 3-го Воздушного флота поднялось 625 бомбардировщиков в сопровождении 650 истребителей и направилось к английской столице. Авиация шла волнами по сотне и больше самолетов в каждой.

Геринг оставил штабной поезд и разместил свой передовой командный пункт на берегу Ла-Манша.

После взлета Келленберг собрал авиагруппу и повел на малой высоте на север вдоль побережья. За портом Гавр они увидели огромную армаду бомбардировщиков. «Хейнкели-111», казалось, заполнили своими тяжелыми тушами все воздушное пространство на много километров.

Карлу фон Риттену, ведущему группы прикрытия, некогда было смотреть на землю. Он пытался найти достаточно большой зазор между «хейнкелями», в который можно было бы безопасно протащить свой отряд.

Если бы он внимательно посмотрел вниз, то смог бы увидеть небольшую группу военных, стоявших неподалеку от личного штандарта рейхсминистра авиации. Да, пожалуй, он смог бы узнать и самого Геринга, который в отличие от других генералов был одет в белую фельдмаршальскую форму.

Геринг, не отрываясь, смотрел в бинокль на пролетающую армаду и в радостном возбуждении повторял:

— Будет жаровня с углями! Будет жаровня!

Несмотря на то что рейхсминистр давненько не садился в самолет и погода была очень теплая, на нем, как и на других летчиках, были летные сапоги с электрическим подогревом, на мягкой войлочной подошве. Этой деталью Геринг хотел еще больше подчеркнуть свою непосредственную причастность к происходящему.

— Гуго, — спросил он у Шперрле, — а это чьи «ягуары» с оскаленной пастью?

Шперрле взглянул в бинокль, а затем на плановую таблицу, лежащую перед ним на раскладном столе:

— Это отряд «Гончих псов» из авиагруппы Келленберга. Ими командует гауптман фон Риттен.

— А-а, я знаю этого парня. Ну что же — пожелаем им удачи.

Медлительные туши двухмоторных «хейнкелей», размалеванные черно-зелеными подтеками камуфляжной краски, повисев над Ла-Маншем, пересекли береговую черту между Брайтоном и Истборном. Шедшие впереди них «Мессершмитты-109» из группы расчистки воздушного пространства связали боем подходящих «харрикейнов», но с севера подходили новые эскадрильи изящных «спитфайров», с зализанными эллипсовидными крыльями.

Карлу стало ясно, что сегодня им придется особенно жарко. Сквозь негустую дымку впереди начали вырисовываться очертания самой крупной цели в мире — девятимиллионного города.[49]

Широкие крылья «хейнкелей», наплывая на город, закрыли от взгляда Карла и Темзу, и мосты через нее. «Спитфайры» зашли в атаку, когда «хейнкели» встали на боевой курс. Развернувшись им навстречу, летчики Ме-110 приняли огонь на себя.

— Выхожу из боя! — передал Ганс Хенске.

— Что там случилось? — поинтересовался Карл.

— Перебили тягу элеронов.

— Держаться можешь?

— Попробую перетянуть через «канал», а там — за борт.

«Мессершмитты-109» давно ушли на базы. Запас топлива, даже при наличии подвесных баков, не позволял им взбираться далеко.

Увидев, что «хейнкели» отбомбились и уже не опасны, «спитфайры» умчались драться с подходящими группами. Англичан сегодня было не больше одного на десять немецких машин.

При развороте на обратный курс «хейнкели» вошли в зону зенитного огня. В небе начал хлестать ливень из осколков зенитных снарядов. Красные вспышки разрывов метались совсем рядом. Плоскости самолета цеплялись за темные дымы сгоревшей взрывчатки. Сегодня просторная кабина Ме-110 казалась Карлу особенно неуютной. За ее тонкими дюралевыми стенками с визгом мчалась стальная рвань зазубренных осколков, каждый из которых мог поставить точку в его биографии.

Карл взглянул туда, где «хейнкели» освободились от бомбовой нагрузки. Часть города, примыкающая к докам Вест-Хама, была охвачена пожаром.

«Хейнкель-111» с бортовым номером «12», который летел ниже, вдруг окутался дымом и пламенем. По-видимому, в него угодил зенитный снаряд. Пролетев несколько секунд по прямой, он повалился вниз.

Пытка — а иначе нельзя было назвать время пребывания над жерлами английских зениток — продолжалась еще минут семь.

Только над Ла-Маншем Карл вздохнул спокойно, поняв, что на этот раз они вырвались.

Летать приходилось ежедневно. И хотя Карлу быстро наскучило быть мишенью для лондонских средств ПВО, его желания не спрашивали. Два-три вылета считалось дневной нормой. Вечером измученные летчики нехотя шли в столовую, без аппетита ужинали и отправлялись спать, моля бога, чтобы завтра он испортил погоду. Все летчики завидовали Гансу Хенске, подвернувшему ногу при парашютном прыжке и попавшему в лазарет. Карл теперь не снимал с шеи отцовский амулет — клык тигра, надеясь, что он сохранит его от снарядов зениток и пуль «спитфайров».

В сентябре по Лондону действовали круглосуточно. Когда наступала темнота, вылетали ночники, отыскивая цели, освещенные заревом пожаров. Летавшие днем завидовали ночникам, которые почти не имели потерь.

Штабы сражающихся сторон для поддержания морального духа не стеснялись в своих сводках завышать потери противника. По признанию английского маршала авиации Таусенда, потери противника они увеличивали на 70 процентов,[50] а немцы — те и вовсе не стеснялись, доведя этот процент до двухсот. Дуэль на цифрах окончательно запутала Геринга. По подсчетам штабников, КАР[51] была давно уничтожена, но кто-то продолжал сбивать самолеты над Англией. Вернувшиеся с бомбежек «хейнкели» привозили многочисленные пулевые пробоины. Вдобавок «окончательно уничтоженные» эскадрильи англичан нанесли несколько бомбовых ударов по высадочным средствам в Булони и Антверпене. Гитлер бушевал от ярости. Он понял, что одним люфтваффе поставить Англию на колени оказалось не под силу.

Семнадцатого сентября Гитлер отложил проведение операции «Морской лев», на неопределенное время. После этого дневные налеты на Англию стали проводиться все реже и реже. А с ноября 1940 года английские города стали «ковентрировать»[52] только бомбардировщики.

В конце года истребительная эскадра «Хорст Вессель», сдав потрепанные «Мессершмитты-110», не оправдавшие возлагавшихся на них больших надежд, убыла в Германию на доукомплектование и перевооружение на модернизированные «Мессершмитты-109».

Уставшие «Гончие псы» во сне и наяву грезили отпуском. Фатерлянд казался им обетованной землей, где они могут отдохнуть от грохота моторов, пушечной стрельбы, а главное — от близкого присутствия «костлявой старухи», унесшей не одного пилота из их авиагруппы.

6

Адъютант, возникший на пороге кабинета Гитлера, вытянулся в нацистском приветствии и доложил:

— Адмирал Канарис!

— Просите, — буркнул Гитлер, отодвигая от себя папку с бумагами. Шеф военной разведки — абвера — был вхож к нему в любое время. Канарис был один из немногих, кого Гитлер не стеснялся. Поэтому он не снял очки, делавшие его невыразительное лицо неприятным.

В кабинете тотчас появился невысокий смуглый брюнет к вьющимися волосами и черными выпуклыми глазами. Неоднократные тщательные проверки родословной Канариса, проводимые но приказу фюрера, неизменно подтверждали, что адмирал — немец с сильной примесью греческой крови, но из-за типично семитской внешности Гитлер не мог претодолеть к нему неприязни, которую тщательно прятал под повышенной приветливостью.

— Ну, что там у вас, Вальтер, нового? Чем порадуете или огорчите меня? — Гитлер, подав руку, указал на кресло.

Канарис, поблагодарив за приглашение, остался стоять. Он расстегнул кожаную папку с золотой монограммой из причудливо переплетенных букв «У» и «К» и извлек из нее три фотографии.

— Порадовать вас пока нечем, мой фюрер, — сказал он, раскладывая только что полученные от агентов фотоснимки новейших русских самолетов. — Вот это — бронированный русский штурмовик Ил-2, — указал он на первый снимок, — а это истребители Як-1 и МиГ-3.

Гитлер, не касаясь фотографий руками, словно это были ядовитые змеи, внимательно рассмотрел их. Остроносые, со стремительными обтекаемыми формами, они сильно отличались от бипланов Р-5, И-153 и моноплана И-16, состоявших на вооружении русских ВВС.

— А где их данные? — спросил Гитлер, завороженно глядя на снимки самолетов, которые в перспективе могли принести много неприятностей для вермахта и люфтваффе.

— Вот на этой таблице. — Канарис выложил из папки лист бумаги, покрытый столбиками цифр.

Изучив таблицу, Гитлер недовольно хмыкнул:

— Данные не завышены?

— Мой фюрер, сведения эти нуждаются в дополнительной проверке.

— Ну что же, Вальтер, проверяйте… А мы постараемся сделать так, чтобы эти самолеты не успели запустить в серию.

Начальник абвера не удивился. Он уже знал о том, что Кейтель, Йодль и Паулюс давно трудятся над разработкой плана «Барбаросса».

Но сделать этого «фюреру немецкого народа» не удалось. События сложились так, что до нападения на СССР фашистской Германии советская авиапромышленность успела выпустить около двух тысяч истребителей Як-1, МиГ-3 и ЛаГГ-3, четыре с половиной сотни бомбардировщиков Пе-2 и двести пятьдесят «летающих танков» Ил-2.

Это была, конечно, только капля в море устаревшей техники, находившейся на вооружении Советских ВВС. Разумеется, нужно было и время для переучивания личного состава на новую технику. Но главное было в том, что заводы приступили к серийному выпуску тех боевых машин, которые со временем скажут вермахту свое веское слово.


Глава третья

1

После отпуска авиагруппа Келленберга убыла в Лейпциг, где получила на заводе новенькие «Мессершмитты-109». Теперь в отряде Карла командирами звеньев стали лейтенанты Ганс Хенске и Руди Шмидт, а Эрвин Штиммерман был назначен его заместителем. Отряд пополнился молодежью, пришедшей взамен пилотов, погибших над Англией.

Ведомым себе Карл выбрал унтер-фельдфебеля Гейнца Бюттнера, нахального и бесстрашного парня, который ухитрился заслужить Железный крест в девятнадцать лет.

Зима прошла в тренировочных полетах по освоению Ме-109е, а весной они отправились в «турне» по Балканским странам. Вслед за Францией наступил черед познакомиться с германским оккупационным режимом Югославии и Греции.

Балканская кампания пошла на пользу боевой сколоченности авиагруппы Келленберга, чуть не на половину разбавленной молодыми летчиками. Слетав на штурмовку беззащитного Белграда и погонявшись за немногочисленными «харрикейнами» над Пелопоннесом и голубыми водами Эгейского моря, они, как молодые волчата, познавшие запах крови, влились в стаю.

В первых числах июня собравшаяся в один кулак истребительная эскадра «Хорст Вессель» была перебазирована на восточные аэродромы «Генерал-губернаторства».[53]

2

Чем ближе подходило время начала осуществления плана «Барбаросса», тем большее беспокойство испытывал Гитлер. Он не сомневался в успехе блицкрига против России, но насколько он был бы увереннее, посылая дивизии на Восток, если бы на островах сидела присмиревшая Англия, связанная по рукам мирным договором с Германией.

Весной он начал новую серию жесточайших бомбежек Британских островов, считая, что подтолкнет ими Англию, как коленом, к столу мирных переговоров. Когда это не принесло результатов, Гитлер решился на последнее средство.

12 мая с аэродрома, расположенного на западе Германии, ночью стартовал «мессершмитт», пилотируемый человеком, не слишком уверенным в своем летном мастерстве. Он прибыл на аэродром в сопровождении командира авиагруппы. У этого человека на комбинезоне не было знаков различия, но, по-видимому, он был большим бонзой, раз командир авиагруппы оказывал ему всяческие знаки уважения. На костлявом лице инкогнито застыла несмываемая печать высокомерия, но глубоко посаженные глаза, почти скрытые густыми черными бровями, были неспокойны. По его поведению можно было догадаться, что он взялся за дело, исход которого оставался не ясен.

Взлетевший самолет быстро растворился в темноте. «Мессершмитт» пилотировал ас первой мировой войны Рудольф Гесс, единственный друг фюрера, которому разрешалось к нему обращаться на «ты».

Глубокой ночью армейский патруль в Шотландии задержал летчика, получившего травму при приземлении с парашютом. Поврежденная нога не позволила ему удалиться далеко от обломков «мессершмитта». После ареста он назвал себя и попросил доставить в Лондон для встречи с кем-либо из членов правительства. Но переговоров на высоком уровне не получилось. После допроса Гесс был препровожден в тюрьму.

Узнав о провале миссии Гесса, фюрер приказал объявить его сумасшедшим и расстрелять лиц, способствующих его «побегу». «Тем хуже для вас, мистер Черчилль. Вы еще раз оттолкнули мою руку. Я этого никогда не прощу Англии! Я достану до вас из Москвы!» — Гитлер в ярости грыз ногти. Даже люди из ближайшего окружения в этот день сторонились его.

3

На совещании в Бергхофе, где Гитлер ознакомил своих фельдмаршалов с планом «Барбаросса», они не удержались от восторженных возгласов, а обезумевший от радости рейхсмаршал Геринг взобрался на стол и учинил каннибальскую пляску. Зрелище было малопривлекательным: тучный человек топал слоновьими ножищами в лакированных сапогах, испуская восторженные вопли. Все давно привыкли к эксцентричным выходкам «наци номер два» и этому не удивлялись.

Поднятием руки Гитлер успокоил расходившиеся страсти и продолжил совещание.

Фюрер говорил, расхаживая по кабинету. Хотя на трибуне лежали какие-то пометки, написанные крупными буквами, он ни разу не взглянул на свои каракули («сверхчеловек» писал детским почерком).

— На первом этапе войны с Россией, — говорил Гитлер ровным голосом, — мы используем всю нашу авиацию. Поэтому приказываю эскадры перебросить на восток согласно планам передислокации. Против Англии мы оставим заслоны из минимального числа истребителей. Посла разгрома русской армии в приграничном сражении мы вернем бомбардировочные эскадры и часть истребителей назад во Францию и Фландрию. На востоке мы оставим только соединения, которые будут непосредственно поддерживать войска. Я имею в виду пикировщиков, военно-транспортную авиацию и некоторое количество истребителей.

— Мой фюрер, — поднялся Геринг, выждав момент, когда Гитлер сделал паузу, — восемьсот самолетов в месяц, которые мы сейчас производим, явно недостаточно для войны с Россией. Нам нужно выпускать тысячу бомбардировщиков и тысячу истребителей в месяц. Тогда мы будем в состоянии господствовать в воздухе и выполнять все заявки наземных командиров.

Гитлер жестом попросил его сесть:

— Боеготовность русских ВВС в настоящее время оценивается нами как весьма ограниченная… Считаю, что русские попытаются преодолеть свою слабость, но темпы нарастания мощи будут «азиатскими» из-за их организационного несовершенства. До конца сорок первого года мы обойдемся без развертывания авиационной промышленности. А в случае необходимости я прикажу демобилизовать из сухопутных сил полмиллиона человек и переброшу их на авиационные заводы.

Геринг беззвучно захлопал в ладоши, выражая радостное согласие со словами фюрера. Но Удет, на ком лежала ответственность за обеспечение ВВС самолетами, сжал губы и еще больше замкнулся. Он представлял, во что обойдется это решение Германии, если вместо блицкрига начнется большая война с Россией. После этого Гитлер ознакомил присутствующих с директивой по боевому использованию авиации. Нового в ней было мало. Рекомендовалось придерживаться тех методов, которые оправдали себя в «молниеносных войнах» на западе:

— 1-й Воздушный флот должен действовать с группой армий «Центр» на направлении Восточная Пруссия — Ленинград;

— 2-й флот — на направлении Польша — Москва;

— 4-й флот — из Румынии на Крым, Днепр и Дон;

— 5-й флот с баз Норвегии и Финляндии должен оказывать помощь войскам, наступающим на Мурманск, и уничтожать морские конвои.

Закончив совещание, Гитлер взглянул на часы. Секундная стрелка мчалась по циферблату, с каждым скачком приближая «день J» — начало вторжения в Россию.

На миг Гитлеру сделалось страшно от своего решения. Он вытер холодный пот с побледневшего лица и тут же взял себя в руки. Ведь генеральный штаб скрупулезно подсчитал все. Россия не сможет выдержать ударов его танковых дивизий, которые войдут в ее тело, как входит нож в сливочное масло. «Россия — это колосс на глиняных ногах», — внушал он себе, пытаясь обрести былую уверенность.

Кивком Гитлер отпустил собравшихся. Ему захотелось побродить по лужайке в одиночестве.

4

Аэродромный узел Демблин был забит «мессершмиттами» и «юнкерсами», но с запада подходили все новые группы «хейнкелей» и пикировщиков Ю-87.

— Герр оберст, — позвонил Келленберг командиру эскадры «Хорст Вессель», — нужно что-то предпринимать. На аэродроме стало тесно, как в гробу. Нас так загородили «штуками»,[54] что по тревоге я не смогу вырулить для взлета.

Начальство быстро отреагировало на жалобу Келленберга и выставило его авиагруппу из Демблина на полевой аэродром, расположенный рядом с советской границей. Там жили в палатках и штабных автобусах без всяких удобств и развлечений.

Руди Шмидт уговорил Ганса Хенске прогуляться на хутор, расположенный неподалеку, «для организации женского вопроса». Вернулись они разочарованными. Оказывается, всех поляков отселили от границы, и на хуторе они нашли только дряхлого деда, не понимающего ни слова понемецки.

Километрах в семи от аэродрома протекал Буг, за которым в бинокль можно было различить форты русской крепости Брест-Литовск.[55] Укрепления, сложенные из красного кирпича, чем-то напоминали Карлу кенигсбергские форты «Принц Альберт» и «Принцесса Луиза».

На советской территории было спокойно: не заметно, чтобы к границе подтягивались войска. Зато на немецкой стороне все леса и населенные пункты забили пехота, танки, артиллерия.

Как-то Келленберг посадил летчиков в автобусы. Съездили на Буг, где искупались вблизи пограничного поста. Полдня загорали и плавали, чувствуя на себе настороженные взгляды советских солдат в зеленых фуражках.

Противоположный берег был пуст, если не считать пограничных патрулей, изредка проходящих вдоль берега. Служебной собаке, которую вел на поводке солдат, не понравилось оживление на другом берегу, и она пыталась залаять на них, но пограничник поспешил ее успокоить. Перед отъездом на аэродром глушили рыбу толовыми шашками и гранатами. Эрвин заметил:

— Карл, а ведь такие забавы на пограничной реке похожи на провокацию.

— Возможно. Но я сам слышал, как унтерштурмфюрер СС приказал начальнику пограничного поста выдать нам гранаты.

— Будет дипломатическая нота.

— Едва ли. Русские, по всему видно, не хотят усложнять взаимоотношения с нами.

— Все равно скоро что-то произойдет… Видишь, сколько войск нагнали? Как в прошлом мае на голландской границе.

Однажды в полдень, расстелив самолетный чехол, они загорали за хвостами «мессершмиттов». Фон Риттен, пригревшись, начал дремать.

— Карл, посмотри вверх, — окликнул его Эрвин.

Он открыл глаза и взглянул туда, откуда слышалось приглушенное расстоянием гудение нескольких авиационных моторов. На большой высоте виднелся белый силуэтик «Хейнкеля-111», разматывавшего за собой серебряную нить инверсионного следа. Рядом с ним висели три едва заметных глазу советских истребителя, обозначавших себя такими же четкими, но более тонкими следами. Это разведчик возвращался из полета в Россию, эскортируемый истребителями И-16. Вежливо проводив «гостя» до границы, советские летчики резко развернулись, чтобы не нарушить чужое воздушное пространство.

— Залети сюда Иван, мы бы его мигом ссадили, — по слышался голос Руди Шмидта, — а они по нашим не стреляют.

— У нас с ними договор о дружбе на десять лет, — ответил ему Хенске.

— А зачем нас сюда стянули со всей Европы, ты думаешь — на отдых? — возразил Руди. — Мой нос чует, что запахло жареным. Вот где орденов нахватаем!

— Смотри не нахватай полон рот земли, — посоветовал ему приятель. После того как Ганса подбили над Лондоном, он не слишком рвался в драку. По дороге через Ла-Манш он набрался столько острых ощущений, что ему должно хватить их на несколько лет.

Карл и Эрвин молча слушали летчиков. Было тревожно. Если в битве за Англию они потеряли столько пилотов, то что ждет их здесь, в этой огромной и непонятной России? Такое же внутреннее напряжение, как перед прыжком на лыжах с высокого трамплина, чувствовали и другие летчики отряда. Они присмирели. Не было слышно смеха, и даже Руди вместо разговора о бабах толковал с Гансом о политике.

— Русские — это тупые варвары. Они нищие, хотя и живут на богатых землях. Они еще более грязные, чем поляки, и моются только по праздникам.

— Ерунду городишь. Я видел русских в Аусбурге, когда они покупали у нас «мессершмитты». Русские вполне приличные люди и хорошо одеты.

— Это они оделись у нас. А дома они ходят в холстинных рубахах и вместо обуви носят плетенные из коры корзинки. А тех, что приезжают к нам, за месяц до командировки начинают отмывать с мылом.

Молодые летчики, слушавшие этот разговор, засмеялись:

— Как же вы, лейтенант, там будете ходить к грязнулям?

После 20 июня напряженность усилилась еще больше. Люди ощущали неизбежность приближения грозных событий. Казалось, что они попали в штилевую зону, которая узкой полосой перемещается передгрозовым фронтом… Еще минута, полторы — и в неподвижных ветвях и листьях засвистит шквал, ломая сучья, а затем сверкнет молния и тяжелый гром обрушится на землю.

Во второй половине дня 21 июня зачитали обращение Гитлера к солдатам Восточного фронта. Когда стало ясно, что войны с Россией не избежать, люди примирились со своей судьбой. Они сделались спокойнее, как будто вместе с неизвестностью все самое страшное осталось позади, и начали исполнять свои обязанности более уверенно и четко.

Фон Риттен обошел все экипажи своего отряда, поговорил с механиками. Большинство из них считало, что война — это дело фюрера и высшего командования, а их дело — усердно выполнять свой долг. Если кого и мучали сомнения, то их прятали далеко от посторонних глаз.

5

Восточный фронт протянулся на тысячи километров через всю Европу от Ледовитого океана до Черного моря. На Кольском полуострове был полярный день, в Ленинграде — белые ночи, а на самом юге — чернильная темнота, хоть глаз выколи. Несмотря на это, командование определило одно и то же время для удара по русским аэродромам для всех Воздушных флотов.

Карлу не удалось поспать в эту ночь, и в кабину «мессершмитта» он забрался злой и раздраженный. Взлетать предстояло в темноте. На первый вылет задействовали летчиков-ночников, которых в отряде оказалось четыре человека. Команду на вылет дали, когда на востоке поблекли первые звезды. Мертвящую тишину нарушили первые вспышки запускаемых «Даймлер-Бенцев».

Взлет у Карла получился на редкость неудачный, ибо на полном газу из выхлопных патрубков выбилось такое слепящее пламя, что он, потеряв взлетные огни, уклонился и оторвался на ощупь. С трудом собрав свою шайку, бестолково метавшуюся над аэродромом, он повел ее в точку встречи с «Юнкерсами-88», которых они должны были опекать в этом вылете.

Бомбардировщики шли без бортовых огней, совсем неразличимые на фоне земли, утонувшей в рассветной мгле. Карл догадался снизиться ниже высоты их полета. Теперь черные силуэты рельефно вырисовывались на красном фоне зари. Жутью веяло от этих мрачных призраков, начиненных смертью. Граница осталась позади. Карл определил это по тускло сверкнувшей воде Буга. «А ведь сегодня воскресенье», — почему-то подумал он, когда бомбардировщики стали вытягиваться в колонну для сброса бомб по узкой цели. Внизу показался аэродром, на котором стояли серебристые СБ, выровненные по линейке. Это было удивительно. Война в Европе шла второй год, а здесь не было ни укрытий, ни зенитных батарей.

Штурманы-бомбардиры довольно ухмылялись. Лучшие цели им и не снились. И небо было как тетрадь прилежного ученика — без единой кляксы от зенитного разрыва. «Юнкерсы» делали последний заход на цель, когда в воздухе появилось пять тупоносых бипланов, с характерным изгибом верхнего крыла. Это были советские истребители И-153 «Чайка». Они с ходу ринулись на ближайншх «юнкерсов», расстреливая их реактивными снарядами.

Пока четверка «мессершмиттов» сближалась с ними, два «юнкерса» грохнулись на землю, а третий, дымя левым мотором, развернулся в сторону границы. Атакованный Карлом биплан заложил такой энергичный вираж, что буквально через несколько секунд сел бы им с Гансом на хвост, если бы они не ушли вверх, используя преимущество «мессершмиттов» в скорости.

Поспешно освободившись от остатка бомб, «юнкерсы» направились домой. Вслед за ними потянулись и «мессершмитты» прикрытия.


Глава четвертая

1

Капитан Андрей Рогачев стоял у своего самолета. Слегка ссутулясь, он положил тяжелые локти на консоль крыла и смотрел на закат, но мысли его были далеки от красоты великолепного зрелища, сотворенного природой. Их эскадрилье нынче пришлось подняться до рассвета, и потому этот июньский день, насыщенный многими делами и событиями, показался ему бесконечно длинным. Сегодня солнце ужасно долго карабкалось в зенит, словно пьяный пономарь на колокольню, а затем столь же долго сползало к горизонту. И теперь, когда его оранжевый диск, перемещаясь едва заметно для глаза по кронам деревьев, исчез за лесом, заря не спешила терять яркие краски, которые расстелила по закатному небу.

Даже в одиннадцатом часу вечера было еще настолько светло, что без труда можно было разглядеть стоящие вдоль опушки леса короткие, бочкообразные фюзеляжи «ястребков» И-16, накрытых ветвями для маскировки от наблюдения с воздуха.

Сегодня эскадрилья капитана Рогачева перелетела на передовой аэродром подскока, расположенный близ самой границы. Аэродром, а точнее, взлетная площадка располагалась на лесной поляне, с которой срочно убрали две скирды свежескошенного сена.

Их рассредоточили с забитого самолетами основного аэродрома базирования, когда над ними несколько раз пролетели нарушившие границу немецкие самолеты-разведчики. И Рогачев понимал, что эти меры предосторожности очень правильные, хотя лагерная жизнь в лесу не сулила больших радостей.

Днем ему пришлось много нервничать, да и сейчас вечер не принес душевного успокоения. Проводная связь со штабом полка за день рвалась трижды. Причину нарушения связи установить было не сложно — умышленный обрыв. Второй раз злоумышленники вырезали из телефонного кабеля метров сто — пришлось наращивать. При проверке неисправности линии связи в третий раз произошло ЧП. Телефонисты попали в засаду. Один боец был убит, а второй тяжело ранен. Связь восстановили, но диверсантам удалось скрыться в соседнем лесу. Теперь от этих бандитов можно было ожидать любой пакости.

Рогачев доложил в штаб о диверсии. Обещал прилететь на связном У-2 начальник особого отдела, но, по-видимому, ему помешали дела более серьезные.

— Инженер! — окликнул Рогачев высокого худощавого мужчину, который, собрав около себя техников звеньев, давал им указания на завтрашний день.

— Слушаю, товарищ командир, — произнес инженер густым басом.

— Убавь громкость, — попросил его Рогачев, морщась.

Он устал, и голова побаливала. Тот улыбнулся, но, видя, что капитан нахмурился, сразу стал серьезен.

— Вот что, товарищ Сергеев, дайте команду, чтобы все три «пускача»[56] стояли у самолетов моего звена и чтобы их «хоботы» были сцеплены с храповыми муфтами винтов, а шоферы безотлучно находились в кабинах. Пусть спят на сиденьях — они у них пружинные.

— Есть! — ответил инженер вполголоса. — Я тоже приказал всему техническому составу спать на чехлах у своих машин, благо сена сколько хочешь.

— Правильно, — одобрил Рогачев, — мы и летчиков там же уложим на отдых.

К полуночи на самолетной стоянке установилась тишина. Из лесной чащи слышались лишь голос кукушки да редкие трели какого-то позднего соловья.

Рогачев вместе с политруком Козыревым проверил выставленные на ночь посты, а затем они разошлись по своим самолетам, где техники им приготовили из сена роскошные ложа, благоухающие увядшим разнотравьем.

Под крылом соседнего самолета спал, легонько посапывая, его брат Алешка. Высокое начальство пошло навстречу пожеланиям братьев служить в одной части, и после окончания авиашколы сержант Рогачев был направлен в полк, где командиром эскадрильи был его старший брат Андрей.

— Смотри, не избалуй парня! — предупредил командир полка комэска Рогачева.

— Товарищ майор, — заверил тот, — обещаю сделать из брата порядочного пилота.

— Давай, давай, — улыбнулся командир полка, — только никакого панибратства.

Андрей взял брата к себе ведомым, чтобы постоянно держать под контролем. Спрашивал он с него строже, чем с других. На людях братья держались официально, соблюдая субординацию. О доме, о своем личном им приходилось говорить очень редко, ибо редко приходилось бывать с глазу на глаз.

Из писем самого младшего брата — Сергея они знали, что и третий Рогачев уже учится в аэроклубе, спит и видит себя летчиком-истребителем.

А что здесь удивительного? Разве только его братья — все знакомые мальчишки заразились авиацией, когда, приехав в отпуск после спецкомандировки за Пиренеи, он рассказывал им о службе в авиации, о полетах. А разве могли кого оставить равнодушным темно-синяя форма или новенький орден Красного Знамени?

Несмотря на усталость, Андрею удалось, уснуть не сразу. Чувство тревоги, не оставлявшее его весь день, сейчас, ночью, даже обострилось. Оно угнетало неотвязно, словно ноющая зубная боль. Оснований для тревоги было сколько угодно, даже если отбросить присутствие в соседнем лесу диверсионной группы.

Фашистская Германия, которая всегда была злейшим врагом Советского Союза, затаилась совсем близко, за нешироким Бугом. И хоть с немцами был заключен пакт о ненападении — как можно верить Гитлеру, который нагнал своих войск к нашим границам? ТАСС успокоил, разъяснил, что войска выведены с Балкан на отдых… А за каким дьяволом они чуть ли не каждый день вторгаются в наше воздушное пространство? Совсем обнаглели из-за безнаказанности. Андрей вспомнил, как перехваченный им пилот «юнкерса» скалил в улыбке зубы и разводил руками — мол, что поделаешь, ошибся, уклонился от курса, а у самого фотолюки открыты — фотографирует. Наверняка среди этих улыбчивых есть и его знакомые по Испании… Так иной раз хотелось надавить на гашетку, но удерживал строжайший приказ — не поддаваться на провокации.

…А технику свою фашисты здорово обновили. «Юнкерс-88» — это не трехмоторные тихоходы Ю-52, которые бомбили жилые кварталы Мадрида. И «мессершмитты» свои они модернизировали. Теперь на И-16 за ними не угонишься, да и наши скорострельные пулеметы ШКАС калибра 7,62 мм стали слабоваты против их авиапушек и самолетной брони… А ведь из всей эскадрильи только один И-16 с пушечным вооружением — его самолет, а у остальных летчиков — пулеметы…

А тут еще эта проклятая диверсия на телефонной линии.

Но усталость взяла свое, и в первом часу Рогачев-старший забылся в чутком сне.

2

Перед рассветом выпала роса, но те, кто спал под самолетным чехлом или зарылся в сено, ее не заметили.

Сладок сон на заре, самый крепкий и освежающий. Комарье, что бесчинствовало всю ночь, угомонилось, стихло его противное гудение.

Когда звезды померкли и на востоке посветлело, в воздухе опять возник гул, но он не походил на комариный. Он шел с запада и был низкий, надрывный.

Часовой, ходивший с винтовкой вдоль стоянки, прислушался. Он понял, что это гудят самолеты, много самолетов, и что гудят они не по-нашему.

— Товарищ капитан, проснитесь! — подергал он Рогачева за сапог.

— Что такое? — пробормотал тот, садясь и потирая лицо руками, но, услышав шум чужих моторов, вскочил на ноги.

Гул накатывался из-за Буга. Рогачев понял, что подходит большая группа немецких самолетов.

— Подъем! — крикнул он во всю силу, срывая голос. — По самолетам! Запуск и взлет!

Через несколько секунд Андрей уже сидел в кабине своего «ястребка» и с помощью механика готовился к взлету.

Стартер, смонтированный на полуторке ГАЗ-АА, раскрутил винт самолета. Андрей включил зажигание, и мотор заработал, набирая обороты. «Пускач» быстро отъехал к следующему самолету.

В этот момент почти одновременно из кустарника взлетели, шипя, три желтые ракеты. Высветив небо, они оставили дымные следы, которые скрестились над стоянкой самолетов эскадрильи.

Фашистская агентура обозначила цель для бомбового удара. Вслед за желтыми полетели белые — осветительные.

Часовой, разбудивший Рогачева, в это время подходил к бензозаправщикам, стоявшим под деревьями.

Услышав близкий хлопок выстрела и шипение желтой ракеты, уходящей ввысь, он вскинул винтовку. При неверном свете ракет он разглядел фигуру человека, притаившегося за кустом.

Тщательно прицелившись, часовой спустил курок. Возможно, что этот убитый диверсант стал первым в грозном счете уничтоженных врагов в войне, которую скоро назовут Великой Отечественной.

Рогачев взлетел под свист сбрасываемых бомб. Когда они начали рваться на стоянке и взлетной полосе, в воздухе было уже три И-16. Остальным летчикам и техникам оставалось только укрыться в свежеотрытых щелях.

О том, что взлетел еще кто-то, Андрей не мог знать. Радио у него на самолете не было, а на фоне густой мглы, затянувшей землю, он не мог обнаружить своих ведомых. Поэтому он действовал в одиночку, рассчитывая только на себя. Все внимание Рогачева было приковано к девятке «Хейнкелей-111», которая, разворачиваясь, строила маневр для повторного удара по их аэродрому.

Зеленый И-16 совершенно терялся на фоне темневшего внизу леса, окутанного предрассветной мглой, поэтому Андрею удалось незамеченным почти вплотную подойти к массивной туше «хейнкеля» и дать длинную очередь по его моторам и кабине летчика. Зачадив словно заводская труба, «хейнкель» повалился вниз. Но Андрей не успел почувствовать радость победы, ибо тотчас он был обнаружен вражескими стрелками. Его И-16 оказался в сплетении доброго десятка пулеметных трасс, хлеставших из строя бомбардировщиков. Огненные жгуты, тянувшиеся к машине Рогачева, обволокли, спеленали ее.

Пытаясь, уйти скольжением из-под кинжального огня стрелков, Андрей дал ногу до отказа, но, услышав тяжелые удары пуль, барабанивших по мотору и фюзеляжу самолета, понял, что дела его плохи. Машина сразу стала неуправляемой. По-видимому, были перебиты тяги рулей высоты и поворота.

Убрав газ поврежденного, тяжело вибрирующего мотора, он, вспомнив инструкцию, перекрыл пожарный кран и выключил зажигание.

Высота падала. Хотя Андрей открыл привязные ремни, его к сиденью прочно подсосала перегрузка. Держась за борта кабины, он с трудом поднялся на ноги. Затем ему удалось поставить колено на борт кабины, и, оттолкнувшись что было силы, летчик ринулся в плотный поток набегавшего воздуха.

3

Когда из леса на опушку, где догорали остовы уничтоженных бомбежкой самолетов, вышел прихрамывая, с исцарапанным лицом капитан Рогачев, на него посмотрели как на восставшего из мертвых.

Он сбросил с плеча перетянутый стропами ком парашютного купола и, недоуменно оглянувшись, спросил:

— Вы что так на меня уставились? Доложите, что здесь произошло?

— Товарищ командир, мы смотрели, как падала ваша «десятка»…

— Я прыгнул на малой высоте, и вы не видели мой парашют за деревьями… Ладно, — круто изменил тему разговора, — Анциферов, доложите все по порядку.

Командир звена Анциферов, не успевший запустить мотор до бомбежки, вынужден был переждать удар «хейнкелей» в щели. Из нее он вышел уже «безлошадным» — его истребитель был уничтожен прямым попаданием немецкой фугаски.

— Взлет произвели три экипажа, — рассказал он, — кроме вас успели взлететь политрук Козырев и сержант Рогачев. Затем немцам удалось положить одну серию бомб вдоль стоянки. На земле уничтожено три самолета и два повреждено. Четыре самолета исправны. Сгорел один бензозаправщик.

— Где сейчас взлетевшие летчики?

— О политруке сведений пока не имеем, а сержант Рогачев… — Голос Анциферова дрогнул, и, замолчав, он снял пилотку с головы.

— Как это случилось? — глухо спросил Андрей, преодолев спазму, перехватившую горло.

Ему рассказали, что Рогачев-младший атаковал «хейнкеля» над самым аэродромом. Два эрэса, выпущенные по фашистскому самолету, прошли мимо и взорвались, не причинив ему вреда.

Тогда он выполнил три атаки, поливая бомбардировщик пулеметным огнем.

Но бронированный самолет продолжал лететь, как заколдованный. Когда у Андрея закончились патроны, он врезался своим самолетом в хвостовое оперение «хейнкеля». По-видимому, он хотел обрубить фашисту рули винтом, но не успел уравнять скорости. «Ястребок» Алексея снес «хейнкелю» не только стабилизатор, но и киль с рулем поворота.

— Где сейчас Алеша? — спросил Рогачев, говоря о брате, словно о живом.

Анциферов указал ему на кузов бортовой машины.

— Побился сильно, не узнать… — тихо сказал он.

Встав на заднее колесо ЗИСа, Андрей заглянул в кувов. Там лежало что-то бесформенное, прикрытое окровавленной простыней. Он приподнял край и увидел знакомый Алешкин сапог со слегка сбитым задником. Рука Андрея дрогнула.

— Дайте мне папиросу, — спрыгнув с машины, попросил Рогачев.

Пока курил — собирался с мыслями. Эскадрилья, потрепанная и понесшая урон, еще существовала. И нужно было ею командовать.

— Что будем делать с убитыми немцами? — спросил инженер. — Мы к ним не прикасались. Могут приехать свыше расследовать эту провокацию.

— Провокацию? — переспросил Рогачев. — Вы послуйте что творится там, — он кивнул в сторону границы, откуда доносились глухие раскаты взрывов и орудийной стрельбы. Это не провокация, — убежденно сказал он, — это война! Готовьте оставшиеся самолеты к боевому вылету.

4

Алексея Рогачева хоронили, как обычно хоронят летчиков, в закрытом гробу. Домовину сколотили из досок, которые разыскали в хозяйстве лесника. На полевом аэродроме не оказалось ни красок, ни материала для обивки гроба, но зато все остальное постарались выдержать в традиционных рамках погребального ритуала.

Был наряжен взвод для отдания прощального салюта…

Была и непродолжительная гражданская панихида: прощальные короткие речи сказали старший лейтенант Анциферов, на которого Рогачев временно возложил обязанности политрука эскадрильи, и он сам.

Глухим, дрожащим от боли голосом Андрей произнес традиционное: «Спи спокойно, Алеша».

Некрашеный гроб опустили в могилу, приспособив вместо веревок парашютные стропы.

Трижды громыхнул салют.

Андрей первый бросил в могилу горсть земли, а затем, ссутулившись, побрел к лесу. Ему захотелось хоть немного побыть одному.


Глава пятая

1

Первые дни германская авиация действовала только по аэродромам и уничтожала советские самолеты в воздушных боях, завоевывая господство в воздухе. Наземные войска в ее поддержке не нуждались. Танки и пехота успешно продвигались вперед, пока не встретились с основными силами русских, подтянутыми из глубины страны.

Германские сухопутные силы, как и ВВС, применяли испытанные приемы. Танковые клинья пробивали бреши в советской обороне, куда устремлялась мотопехота. Избегая окружения, русские отходили на новые рубежи.

На третий день войны аэродром базирования «Гончих псов» остался в глубоком тылу, но у Буга круглые сутки, не умолкая, громыхала артиллерия и слышалась ружейно-пулеметная стрельба. Это сражалась окруженная германскими войсками крепость Брест, отклонившая предложение о капитуляции. Ее засыпали градом бомб и артиллерийских снарядов, но советские бойцы продолжали обороняться. Эта война не по правилам была совсем не похожа на ту, что они вели на Западе, и отдавала азиатским фанатизмом. С азиатскими, по мнению немцев, приемами борьбы советских летчиков-истребителей они познакомились в первый же день войны.

Во втором вылете отряд Карла встретился с группой И-16. Воздушный бой распался сразу на несколько очагов. В одном из них Руди Шмидт со своим ведомым фельдфебелем Фрелихом «зажали» отколовшийся от группы И-16. Советский истребитель, по-видимому, расстрелял весь боекомплект и только имитировал атаки, не открывая огня. На вираже ему удалось зайти в хвост Руди Шмидту и рубануть винтом по стабилизатору его «мессершмитта». Руди едва успел выброситься из штопорящего самолета. Фрелих добил поврежденный при таране И-16, а когда из него выпрыгнул летчик и раскрыл парашют, то расстрелял его из пулеметов.

Авиагруппа Келленберга недолго сидела за Бугом. Вскоре они перелетели на полевой аэродром между Кобрином и Березой Картусской.

Когда, перебазируясь на восток, пролетали Брест, Карл посмотрел вниз. Над фортами стелилась красная кирпичная пыль и вздымались разрывы тяжелых снарядов. Казалось, что под этими руинами должно было давно погибнуть все живое. Но непонятные русские, истекая кровью, дрались зло и упорно, приковывая к себе крупные немецкие силы. Удивительно, на что они рассчитывали? Фронт откатывался все дальше в глубь России.

Глядя на проплывающие внизу заболоченные леса, на затерявшиеся среди топей избы деревень, Карл думал: «Где же эти сказочно богатые белорусские земли? Впрочем, — сообразил он, — это тоже богатство». Лес, лен, торф, скот, корма — миллионы рейхсмарок находились под самолетом, и все это теперь принадлежало рейху.

За неделю войны боевой счет Карла фон Риттена увеличился на четыре сбитых самолета. К польским, французским и английским самолетам добавились русские: тихоходный четырехмоторный гигант ТБ-3, юркий биплан У-2 и два истребителя И-16, а бумажник заполнился хрустящими премиальными рейхсмарками.

После того как было завоевано господство в воздухе, а наземные войска стали встречать все более организованное сопротивление советских войск, перешли на поддержку с воздуха наступающей пехоты. Они вместе со «штуками» Ю-87 штурмовали окопы и артиллерийские позиции или охотились вдоль дорог за автомобилями и поездами. «Гончие псы» как бешеные носились над самой землей, не щадя никакие цели. Под огонь их пулеметов попадали даже подводы и велосипедисты.

В первых числах июля авиагруппа базировалась уже под Минском. В свободное от полетов время Карл разрешал своим летчикам бывать в городе. Оккупированная столица Белоруссии была довольно сильно разрушена. Местами еще продолжали дымиться пожары. Воздух был пропитан запахом гари. На улицах города в основном попадались германские военнослужащие. Местные жители или попрятались, или разбежались.

«Мы говорим «русские варвары», — думал Карл, глядя на руины, — но в Минске следы варварства остались от немецких рук. Это мы сожгли и разрушили лучшие здания в городе». А сколько уже он видел таких городов в Европе? Варшава и Роттердам, Дюнкерк и Лондон, Саутгемптон и Белград. Теперь к ним добавились Минск и другие советские города. Впрочем, чужие руины волновали мало. «Тысячелетний рейх» и должен был возникнуть на обломках. Это было запрограммировано заранее.

Однажды побывав в Минске, Карл больше туда не стремился. Зато Руди Шмидт со своим ведомым фельдфебелем Фрелихом рвались в город чуть не каждый день. После того как Фрелих отомстил летчику, таранившему самолет Руди, они стали неразлучны. Прыщеватый юнец во всем подражал своему другу и командиру. Руди Шмидт в его глазах был олицетворением германского воина. Еще бы — два Железных креста на его груди говорили сами за себя. Фрелих тоже открыл боевой счет и был страшно горд вступить в стаю «Гончих псов».

В воскресенье для поездки в Минск Келленберг выделил автобус. Руди Шмидт и Фрелих по дороге несколько раз приложились к фляге с коньяком, обшитой сероголубым сукном. Приехав в город, они сразу же откололись от остальных летчиков и направились бродить по переулкам. Попытки завязать знакомства с женщинами оказались безрезультатными.

— Куда они все попрятались? — негодовал Руди. — Вот уже десять дней мы в России, а я не знаю, что такое русская девка.

— Смотри, вон фрау, — указал Фрелих.

Летчики прибавили шаг. Но, когда догнали, увидели, что это пожилая женщина с седой головой.

— Практической ценности не представляет, — констатировал Руди, разочарованно оглядываясь по сторонам.

Фляга была пуста, когда, наконец, они увидели девушку с ведром. Пугливо озираясь, она шла к водоразборной колонке.

— О! — сказал Руди и, подмигнув Фрелиху, бросил: — За мной!

— Айн момент, фрейлейн, — остановил он ее, оценивая взглядом. — Не желает ли русская барышня осчастливить немецких летчиков?

— Я не понимаю по-немецки, — ответила девушка, стараясь отойти от назойливых кавалеров.

— Ну-ка, пошли с нами, — Фрелих сжал ее руку выше локтя.

— Пустите меня! — крикнула девушка, пытаясь вырваться из цепких рук.

— У, дрянь! — выругался Руди, хватаясь за кобуру пистолета.

Под угрозой оружия летчики затащили рыдавшую девушку в развалины. Они не видели, как наблюдавший издали за этой сценой парень ловко перемахнул через забор и, перебежав через улицу, скрылся за углом соседнего дома.

Первым на улице появился Руди Шмидт. Он присел на скамью и, выкурив сигарету, окликнул ведомого:

— Фрелих! Ты что там, провалился?

Тишина в развалинах насторожила Руди. Загнав в ствол вальтера патрон, он прошел через обгоревший коридор и заглянул в комнату, где оставил своего напарника с русской. Фрелих лежал на диване с продавленными пружинами. У дивана на полу расплылось большое пятно крови. Здесь же валялся обрезок водопроводной трубы с налипшими на ней светлыми волосами. Сокрушительный удар по голове, проломивший череп, явно был нанесен мужской рукой. Расстегнутая кобура пистолета Фрелиха была пуста. Руди стало страшно. В любой момент здесь могли пристрелить и его. Он выскочил из руин и кинулся в ближайшую комендатуру.

Эта небоевая потеря увеличила до шести счет летчиков, погибших в авиагруппе Келленберга за две недели Восточной кампании. По официальным, явно заниженным данным, которые объявил по радио военный обозреватель генерал Дитерихс, потери люфтваффе за это время составили восемьсот семь самолетов, т. е. больше месячного выпуска продукции германской авиапромышленности.

А блицкриг только начался. «Чем стремительнее наступление, тем меньше жертв», — говорил король-солдат Фриц, названный Великим. Но они и при стремительном наступлении ухитрялись нести чувствительные потери.

Вскоре за ужином Келленберг рассказал летчикам о том, что по радио выступил Сталин и призвал население к партизанской войне.

— Попрошу, господа, усилить охрану личного состава и самолетов. Мы стали слишком беспечны и неосторожны. Даже случай с беднягой Фрелихом нас ничему не научил.

В справедливости слов Келленберга Карл убедился на другой же день. Он проснулся в половине пятого. Вылет был в шесть утра, но за стеной школьного класса, где отдыхали летчики, было тихо. «Почему нас никто не разбудил?» Карл вышел в коридор. На табурете спал дневальный. Голова его свесилась на грудь, по лицу ползали мухи. Керосиновая лампа, стоящая на тумбочке, сильно коптила. Карл подошел к нему. Дневальный даже не пошевелился. Тихо взяв с его колен заряженный автомат, фон Риттен выпустил в потолок длинную очередь.

Солдат от неожиданности свалился с табурета. Из классов в коридор повыскакивали раздетые летчики с пистолетами в руках.

— Подойдите сюда! — хмуро пригласил фон Риттен.

Когда все подошли, он взорвался:

— Если бы я был русским, то передушил бы вас всех, как душит кур хорек, забравшийся в курятник! Чей это солдат?

— Мой оружейник, — нехотя признался Хенске. — Во время несения службы по охране летного состава он спит так крепко, что не слышит, как у него на губах размножаются мухи.

Кто-то из летчиков, стоящих сзади, фыркнул.

— Господа, это не смешно! На первый раз за сон на дежурстве объявляю десять суток строгого ареста. Прошу предупредить ваших подчиненных, что впредь за подобные преступления буду отдавать под суд. Мне стыдно за ваших солдат, лейтенант Хенске!

Все стояли молча, потупясь в землю.

— Одевайтесь. Через десять минут отъезжаем на аэродром, — сказал Карл остывая: нервы нужно было поберечь для боевого задания.


Глава шестая

1

Шел второй месяц войны. Темпы наступления немецкой армии оказались значительно ниже тех, которые рассчитал штаб оперативного руководства ОКБ (верховного командования вермахта). Если части 4-й полевой армии, прикрываемые эскадрой «Хорст Вессель», за первые семнадцать дней войны прошли от Бреста до Орши 350 километров, то в последующие семнадцать дней они смогли продвинуться только от Орши до Смоленска, что было чуть больше 100 километров.

Во время Смоленского сражения Карл фон Риттен впервые встретился в воздухе с новыми советскими истребителями Як-1, которые не уступали «мессершмиттам» ни в скорости, ни в маневренности. Встреча эта была скоротечна. Не добившись успеха после первой атаки, Карл со своим ведомым нырнул в облака…

Там же, под Смоленском, советские войска впервые применили новое страшное оружие — реактивные минометы, которые кто-то окрестил «катюшами», вероятно в честь песни — мелодия ее была популярна по обе стороны фронта. Губные немецкие гармошки наигрывали ее не реже, чем русские трехрядки и баяны.

Теперь отряду «Гончих псов» чаще всего приходилось летать на прикрытие пикировщиков Ю-87, наносивших удар по переднему краю советской обороны. Иногда они заходили и в русский тыл — попугать женщин, рывших окопы. Тогда вместе с бомбами на них сыпались и листовки.

Однажды по ошибке листовки забросили к ним. Карл взял одну, отпечатанную на газетной бумаге, разыскал переводчика и попросил перевести текст.

«Русский мужик, бери дубину,

Гони еврея в Палестину».

«Эй, гражданочки, не ройте ямочки,

Через ваши ямочки пройдут наши таночки».

Карл разорвал листовку и швырнул обрывки в кусты. По-видимому, эти «стихи» сочинял какой-то выживший из ума белогвардеец-графоман, которого пригрели в министерстве Йозефа Геббельса.

Вскоре воздушные бои прекратились. За два последних дня они не встретили в воздухе ни одного советского истребителя. Вероятно, они были переброшены с их участка фронта для отражения массированных налетов бомбардировщиков на Москву, начавшихся в ночь на 22 июля.

Несмотря на это, командование, напуганное потерей «штук» от советских истребителей, продолжало посылать их на задание только под прикрытием «мессершмиттов».

Над аэродромом повис августовский зной.

— Сейчас бы лежать где-нибудь на берегу реки, — скавал Эрвин, выбрасывая огрызок яблока, — а не лезть в кабину, раскалившуюся как сковородка, на которой в аду жарят грешников.

Карлу тоже не хотелось выходить на солнцепек из-под крон яблонь, увешанных зрелыми плодами. Но он не показывал этого:

— Ничего не сделаешь, мой друг, на то мы и солдаты, — и, крикнув летчикам: «По самолетам!», первым вскочил на горячую плоскость «мессершмитта». Запуская мотор, оглянулся на ведомого и изумился: «Неужели Бюттнер решился на такое кощунство?» Ему показалось, что ведомый залез в кабину в одних трусах. Проверить это Карл не мог из-за дефицита времени. Подумал: «Прилетим, и если это так — задам взбучку».

Вырулив на взлетную, Карл подождал, пока подрулят остальные самолеты группы. «Мессершмитты» медленно ползли по скошенной траве, словно гигантские кузнечики или саранча.

— Взлет!

Звенья стартовали в ясное небо и, построившись в двухъярусный строй «небесная постель», направились к аэродрому «юнкерсов».

Заметив подошедших истребителей сопровождения, пикировщики начали взлетать тройками. Собрались в журавлиный клин и потянулись к линии фронта. Подойдя поближе к ведущему группы, Карл покачал крыльями. Пилот, приоткрыв форточку, приветливо помахал рукой. Вот уже который раз они встречаются так в воздухе, а на земле еще не виделись ни разу. Пожалуй, с этих парней, что летают на «штуках», уже давно причиталась за прикрытие хорошая выпивка.

Вот и линия фронта, обозначенная грязно-желтыми облачками взрывов, стелющихся над изрытой окопами землей. «Сейчас будут заходить на цель», — подумал Карл, но «юнкерсы» прошли дальше. Минут через десять ведущий Ю-87, словно коршун, распушив перья щитков-закрылков и тормозных решеток, опрокинулся в отвесное пике. Массивные обтекатели неубирающихся шасси придавали самолету вид птицы, державшей в каждой лапе по огромному яйцу. Снайпер-пикировщик положил бомбы точно в железнодорожный мост. Остальные сбросили по запасной цели — на женщин в пестрых платьях, которые рыли окопы.

Если в первый год войны немецкие летчики проявляли некоторую сдержанность в отношении мирного населения, то после налетов на Роттердам и Англию они начали бомбить все подряд: и города с кафедральными соборами, и толпы беженцев, заполняющих прифронтовые дороги. В России же они зверствовали без ограничений. Сам фюрер наставлял их на это: «Гигантское пространство должно быть как можно скорее замирено. Лучше всего это можно сделать путем расстрела каждого, кто бросит хотя бы косой взгляд на немца».

Карл успел выпрыгнуть из кабины, когда его ведомый прожигал свечи перед выключением двигателя.

— Кругом, марш! — отправил он механика, спешившего к самолету с командирским комбинезоном в руках.

Появление фон Риттена у самолета было неприятным сюрпризом для Бюттнера. Пригнувшись в кабине, он делая вид, что устанавливает барометрическое давление на шкале высотомера.

— Не стесняйтесь, фельдфебель, можно выходить. Полет закончен, — пригласил его Карл.

Сконфуженный Бюттнер открыл фонарь. Действительно, на летчике не было ничего, кроме трусов и парашюта. На шее его и груди остались потеки пота.

— Вы где находитесь, фельдфебель, в плавательном бассейне или на аэродроме? — вежливо поинтересовался Карл. — Что-то не вижу, где ваше личное оружие?

Бюттнер молчал, нагнув голову.

— Где знаки различия и документы, удостоверяющие вашу принадлежность к германским ВВС?

Краска с лица Бюттпера перебросилась на уши.

— Что бы вы делали, если бы вас посадили после задания на другой аэродром? Над «Гончими псами» потешались бы все люфтваффе. Позор!

Карл оглянулся. Из-за всех самолетов на них смотрели улыбающиеся летчики и механики. Вид Бюттнера был настолько живописен, что о предмете командирского разговора не нужно было ломать голову.

«Пожалуй, достаточный урок зазнавшемуся юнцу», — подумал Карл и сказал:

— Хотел арестовать вас суток на двое, но ограничусь внушением. Можете идти одеваться. Второй вылет буду делать с Хенске. А вы, фельдфебель, посидите на земле и почитайте те параграфы устава, где говорится о правилах ношения формы.

Бюттнер лихо повернулся кругом, так что парашютный ранец, отделившись, хлестнул его по ягодицам, и зашагал строевым шагом.

Глядя на насмешливые рожи авиационных специалистов, Бюттнер злился на себя за нерасторопность. Подрули он чуточку раньше — и фон Риттен не застал бы его без штанов.

2

Август шел к концу. В заброшенных садах с деревьев падали зрелые фрукты. Жара пошла на убыль. Стали прохладнее ночи. А они все ходили каждый день по нескольку раз на сопровождение пикировщиков. «Штуки» так примелькались летчикам, что стоило только ночью сомкнуть веки, и они были тут как тут: нахохлившиеся, растопырившие для погашения скорости на пикировании всю механизацию крыльев.

Вот и сегодня Карл вел два звена на прикрытие пикировщиков. Сзади выше, как всегда, шла четверка Эрвина Штиммермана. Когда он висит там, Карл спокоен. Едва ли кто прорвется в заднюю полусферу к ним незамеченным.

При подходе к линии фронта «юнкерсы» перестроились в правый пеленг и, поочередно переворачиваясь через левое крыло, начали круто пикировать на небольшую высоту, освобождаясь от бомбовой нагрузки. Зигзаги русских окопов закрыло дымом и пылью от разрывов. Бомбили «штуки» не спеша, тщательно прицеливаясь, как на учебном полигоне. Им никто не мешал. В небе было пустынно, словно на казарменном плацу после отбоя: ни советских истребителей, ни зенитных разрывов, ни густых пулеметных трасс из счетверенных «максимов». Только кое-где кудрявилась барашками мелкая кучевка, которую синоптики называют «облаками хорошей погоды».

«Не хотел бы я сейчас оказаться в тех окопах», — думал Карл, описывая мелкий вираж выше «юнкерсов» и глядя на их работу по высотке, о которую третий день разбивались все атаки дивизии СС «Викинг».

Не успели «штуки» отойти от цели, как на поле боя появились немецкие танки. Сухопутные командиры выполняли установку, которую они считали залогом успеха пехоты: «Танки вперед, артиллерию назад, авиацию наверх!» К удивлению Карла, высота, на которой, казалось, не осталось живой души, встретила огнем наступающих «викингов». Несколько танков уже горело, а остальные, ведя огонь с ходу и коротких остановок, стремились ворваться на советские позиции.

Перестроившись в клин, «штуки» потянулись на запад. Скоростенка у этих «птичек» с неубирающимися шасси была маловата для истребителей прикрытия. Теперь заботой Карла, как ведущего группы «мессершмиттов», стало стремление удержаться в задней полусфере сопровождаемых пикировщиков. Чтобы не проскочить вперед тихоходных «юнкерсов», пришлось убрать газ и лететь по зигзагу.

Отходя от цели, Карл посчитал «штуки» и своих. Все были на месте.

«Сегодня пикировщики могли бы сходить и без нас», — подумал Карл, но тут же услышал голос Руди Шмидта:

— Нас атакуют!

Карл оглянулся. «Мессершмитт» из звена Эрвина валился вниз, чадя сероватым дымом. Выше его белел парашютный купол, а километрах в двух от него уходил на восток крутым пикированием зеленый биплан И-15.

Первой мыслью было развернуться и догнать нахала, но он не имел права сделать этого. Истребители не должны были оставлять без прикрытия пикировщиков в прифронтовой полосе. Появись здесь «миги» или «яки» — и от «юнкерсов» полетят только клочья.

— Усилить осмотрительность! — передал Карл и поинтересовался: — Кто прыгнул?

— Опять «триста сорок восьмой», — ехидно ответил Руди Шмидт, не любивший своего ведомого, назначенного вместо Фрелиха.

К вечеру сбитого летчика привезли на аэродром.

Лейтенанту Адольфу Гауффу в боевых вылетах постоянно не везло. Этот флегматичный увалень, поклонник темного пива «Дунклес» и других более крепких напитков, мало подходил для ремесла летчика-истребителя. На фоне пилотов авиагруппы он выглядел неотесанным лесорубом, попавшим в компанию кинозвезд.

Карл фон Риттен все чаще подумывал о том, не пора ли сплавить Гауффа в военно-транспортную авиацию. Он однажды пытался поговорить на эту тему с лейтенантом, но этот флегматик, к его удивлению, встал на дыбы:

— Герр гауптман, на Ю-52 сяду только в качестве пассажира. Я назначен служить в авиагруппу истребителей и буду в ней служить до конца.

— Но ведь вас убьют в следующем вылете. Нельзя летать на воздушный бой с такими длинными, коровьими рефлексами! — вспылил фон Риттен.

— Мои рефлексы здесь ни при чем, — обиделся Гауфф. — Просто я спокоен, в то время как другие начинают дергаться, увидев разрывы русских зениток.

— Вот поэтому вас и сбили, что вы летаете по прямой, когда необходимо делать противозенитный маневр.

Карл тогда уловил, что от лейтенанта шел густой запах спиртного. По-видимому, Гауфф облегчал душевные переживания, связанные с летным невезением, крепкой дозой шнапса.

— И потом, я бы вам рекомендовал пореже прикладываться к бутылке. Пьющий летчик — это верный кандидат в покойники. Себя нужно держать постоянно в форме.

Узнав, что Гауфф живой и невредимый вернулся в авиагруппу, Карл направился к Келленбергу.

— Командир, — обратился он к нему, — уберите от меня жирного кретина Гауффа. Из-за него мы теряем третью машину. Он еле помещается в кабине из-за своего жира, не в состоянии вертеть головой и осматриваться, как это положено истребителю. Докатился до такого позора… Ведь его сегодня сбил какой-то сумасшедший русский, рискнувший ввязаться в бой против нас на И-15.

— Послушайте, Карл, — сказал ему по-приятельски Келленберг, — оставьте Гауффа в покое, у него есть «лохматая лапа» в министерстве авиации. Я еще раньше пытался сплавить его куда-нибудь, но не вышло. Понятно?

— Удивляюсь, — продолжал ворчать Карл, — как он с таким весом приземлился на парашюте, не переломав ноги? Притом Гауфф слишком охоч до выпивки. Шнапс и пиво он почитает больше фюрера.

— Не утрируйте, Карл. Кстати, вы можете поздравить Гауффа. Пришла телеграмма из штаба флота, что ему присвоено звание обер-лейтенанта.

— Черт возьми! — выругался Карл, — Позвольте мне быть свободным?

Выйдя из штаба, Карл зло сплюнул: за что этому дерьму дали очередное звание? Лично он не ходатайствовал об этом.

На следующий день полеты истребителей не планировались. Приказано было сделать профилактический осмотр самолетам, а летчикам дать отдых.

По случаю присвоения нового звания Адольф Гауфф организовал пирушку. Карл отказался пойти, сославшись на нездоровье.

Виновник торжества обалдел раньше гостей.

Если в обыденной жизни толстяк Гауфф служил мишенью для острот своих коллег, то на этой вечеринке он превратился в форменного козла отпущения. Ядовитые шпильки сыпались весь вечер в адрес новоиспеченного обер-лейтенанта. Другой на его месте взбесился бы, но осовевший Гауфф на шутки не реагировал, усердно подливая шнапс в бокалы остряков.

Эрвин Штиммерман, обняв виновника торжества за то место, где у нормальных людей бывает талия, поднял бокал:

— Прозит, Адольф, за твою звезду и вторую птичку в петлицу!

— Зиг хайль!

— Зиг!

Гауфф опрокинул рюмку со шнапсом себе на колени.

— Налейте ему еще! Сегодня стоит за него выпить. Попробуй вылезти с таким весом из кабины «мессершмитта» в воздухе. А его оттуда как ветром выдуло!

— Гауфф, расскажи, как ты выбрасывался?

— Хватит об этом, поговорим лучше об Анни Хензель и ее телефонистках…

— Считаю, что при прыжке надо отдать ручку ногой, — бубнил Ганс Хенске, — тогда отрицательная перегрузка вышвыривает тебя из кабины, как щенка.

Карл фон Риттен, тихо открыв дверь, зашел в прокуренную комнату. Он услышал Эрвина, болтавшего с приятелем о таких вещах, о которых лучше было помалкивать:

— Я своими глазами видел в Берлине у одной гестаповской сучки абажур из человеческой кожи. Какой-то узник концлагеря поплатился жизнью за то, что у него была необычайно красивая татуировка.

— Нет, Эрвин, тот лагерный «номер» пошел на абажур не из-за наколки, — сказал трезвым голосом Адольф Гауфф, — а за то, что он был врагом рейха.

— Перестань трепаться. Ты не на нацистском митинге. Цивилизованный каннибал — это гораздо более мерзкое существо, чем то дитя природы, что варит суп из миссионеров, не сняв с них заношенных носков.

Карл понял, что затеянный Эрвином разговор заходит слишком далеко.

— Обер-лейтенант Штиммерман и вы, господа офицеры. Прошу закончить ужин. Всем немедленно на отдых. Обстановка изменилась. На завтра намечаются вылеты.

— Болван, — сказал зло Карл Эрвину, когда они остались наедине. — Тебя однажды повесят за твой длинный язык, чтобы не болтал лишнего. Я сегодня случайно узнал, что Адольф Гауфф — человек Гейдриха. Это подсадная утка из имперской службы безопасности. Будь предельно осторожен с ним, и никому ни слова об этом…

Первый сентябрьский вылет мог быть последним для Карла фон Риттена. Они вылетели на свободную охоту в паре с Бюттнером.

— Над линией фронта в квадрате 45–62 звено русских истребителей. Высота две тысячи пятьсот, — передал по радио офицер наведения.

— Пойдем, пощекочем нервы, — сказал Карл ведомому.

Зайдя со стороны солнца, они свалились на тройку И-16. После неожиданной атаки фон Риттена правый ведомый задымил и начал разворачиваться на свою территорию. Но Бюттнер длинной очередью поджег его. И тут же сам попал под огонь пары И-16, которых они не заметили. Отсекая Бюттнера от советских истребителей, Карл пошел в лобовую атаку. Бочкообразный силуэт фюзеляжа И-16 трепетал синеватым пламенем пулеметных очередей. Снаряды Карла прошли мимо цели. На выводе из атаки он отвернул вправо, но советский самолет продолжал доворачивать в ту же сторону, не желая выпускать его живым. Удар стремительно несущихся друг на друга самолетов был ошеломляюще силен, хотя они соприкоснулись только крыльями. Карл на несколько секунд лишился сознания, а когда оно начало возвращаться, почувствовал, что падает. Вероятно, при ударе его самолет развалился, и его выбросило из кабины.

Мысли и рефлексы были заторможены, первый сигнал сознания, дошедший откуда-то издалека, утверждал, что он находится в свободном падении и летит со свистом, разрезая воздух невесомым телом. Второй сигнал, поданный инстинктом самосохранения, приказал ему найти и выдернуть вытяжное кольцо парашюта. Все осознавалось тягуче-медленно. Мысли ползли словно мухи, попавшие на липкую бумагу. Чувство страха еще не появилось. Вероятно, оно еще не дошло до нервных клеток, заторможенных чудовищной перегрузкой, разрушившей его машину.

И только после того, как его встряхнул динамический удар раскрывшегося парашютного купола, Карл полностью пришел в себя и увидел, что метрах в трехстах от него на парашюте барахтался второй человек. Это был советский летчик, который тщетно тянул за парашютные стропы, пытаясь скольжением уйти на свою территорию. Но было ясно, что он приземлится на немецкой стороне.

Из-за скольжения русский летчик потерял высоту гораздо раньше, чем Карл, и приземлился первым. Не успел он освободиться от накрывшего купола, как на него навалилось несколько солдат в серо-зеленых мундирах.

Карла на аэродром доставил вездеход, любезно предоставленный командиром мотопехотного полка, в чье расположение он опустился.

Посмотрев в зеркало, Карл ужаснулся: белки его глаз налились кровью. Видимо, в момент столкновения произошло кровоизлияние. Переодевшись и приведя себя в порядок, он явился к командиру авиагруппы, чтобы доложить о случившемся.

Келленберг в кабинете был не один. Там находились офицер разведки и переводчик, а за отдельным столом, на котором лежала расстеленная карта района полетов, сидел советский летчик в разорванной на плече коверкотовой гимнастерке. Карл сразу понял, кто это. На голубых петлицах краснело по три квадратика. «Старший лейтенант, — подумал Карл, но, увидев на рукаве гимнастерки нашитую красную звездочку, поправился, — политрук». Белки глаз летчика, как и у Карла, были кровавого цвета. «Значит, мы с ним испытали и пережили одно и то же». И Карл почувствовал невольную симпатию к этому мужественному парню, который защищал свое небо, не щадя жизни.

Политрук был молод, голубоглаз, светлые волосы подстрижены под бокс. Правой рукой он придерживал левую, вывихнутую при пленении. «А он похож на арийца больше, чем допрашивающие его», — подумал фон Риттен.

Келленберг пригласил Карла сесть. Переводчик продолжал допрос, прерванный его появлением.

— Господин подполковник требует показать на карте место базирования вашего полка и других авиационных частей, которые вы знаете.

— На этот вопрос я отвечать не буду, — твердо сказал политрук.

— Кто командует вашим полком, сколько в нем самолетов и сколько летчиков? — поинтересовался Келленберг, приглаживая волосы, заметно поредевшие на темени.

— Повторяю, что отвечать на вопросы, связанные с разглашением военной тайны, не буду.

— Хорошо, — повысил голос командир авиагруппы, — переведите ему, что с ним будут беседовать в другом месте и не столь любезно… Можете забирать его, — сказал Келленберг, обращаясь к офицеру разведки. — Да, спросите пленного, не хочет ли он посмотреть на летчика, с самолетом которого столкнулся?

— А что мне на него смотреть? Фашист он и есть фашист…

Политрук повернулся и, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли, тяжело зашагал, припадая на поврежденную при прыжке ногу.

«Так вот они какие — русские», — подумал Карл, глядя в спину уходящему пленнику. Его оскорбило равнодушие русского летчика и слова, которые перевел переводчик.

— Что с ним сделают, командир? — спросил он у Келленберга, курившего сигарету торопливыми затяжками.

— Допросят как следует, с пристрастием, а потом расстреляют. Есть приказ фюрера о немедленном расстреле всех взятых в плен советских политработников.

Карлу в первую минуту стало жаль русского. Но затем он сказал себе: «Не оставь в своем сердце сострадания. Такие будут сражаться до конца. Если их оставлятьв живых, то мы никогда не выиграем войны».


Глава седьмая

1

В конце сентября капитан Рогачев, старший группы из шести летчиков — все, что осталось от их авиаполка, — прибыл со своим «войском» на аэродром Бровары. Отсюда их должны были направить на переформирование куда-то на восток.

В худом капитане с резкими складками у губ и морщинами, прорезавшимися на лбу, трудно было узнать прежнего жизнерадостного комэска, каким Андрей был всего три месяца назад.

Слишком трудными оказались испытания первых месяцев войны: кровопролитные бои в условиях полного господства немцев в воздухе, гибель боевых друзей и брата Алешки, потеря почти всего самолетного парка части, горечь и позор отступления.

И внешне «шикарный» капитан Рогачев полинял, поскитавшись «безлошадником» по прифронтовым дорогам. А топать пришлось немало — от самой границы до Киева.

Обычное армейское «хаки», в которое переоделись летчики, выгорело, хромовые давно не чищенные сапоги истоптались и побелели носами после маршей по жнивью и некошеной пшенице. Из прошлого великолепия Андрей сохранил лишь темно-синюю пилотку с голубыми кантами и красной звездочкой.

И вот они уже за Днепром, в Броварах. Хотелось верить, что отсюда начнется новый этап жизни, скрашенный надеждой на получение боевой техники, ибо только в боевом строю пилотов они обретут свое настоящее место, обретут уверенность в своих силах, уверенность в своей причастности к священному делу разгрома фашизма.

Аэродром Бровары вид имел заброшенный. Пустое летное поле было во многих местах покрыто шрамами засыпанных воронок. У разрушенного ангара остались неубранными остовы нескольких сгоревших самолетов — следы первого налета фашистов на Киев. Только у Требуховского сада стояли несколько замаскированных У-2, да еще один пассажирский самолет ПС-84 загружался неподалеку от здания авиакомендатуры. С крытого грузовика бойцы в форме НКВД перетаскивали ящики, подавая их в открытый грузовой люк двухмоторного самолета. Часовые, охранявшие погрузку, не подпустили летчиков близко к самолету. «Наверное, вывозят банковские ценности», — подумал Рогачев.

В авиационной комендатуре им встретились еще трое — такие же бедолаги, убывающие на переформирование. Но они были полны оптимизма, ибо получили уже командировочные предписания для следования в Саратовскую область, где находился запасной авиационный полк.

Вскоре летчики рогачевской группы стали обладателями таких же предписаний, продовольственных и других аттестатов и даже выданных путевых денег.

Теперь им нужно было дождаться попутного авиатранспорта. Комендант аэропорта обещал устроить их на самолет ТБ-3, на которых подвозили с Урала боеприпасы.

Четыре экипажа ТБ-3 пришли поздней ночью. Моросил дождь. Небо было затянуто густыми тучами. По понятиям истребителей, погода была совсем не летной, и они не надеялись, что кто-то прилетит сегодня. Но оказалось, что на этих четырехмоторных тихоходах работали опытные летчики высшего класса. Вынырнув из сырой, клубящейся мглы, они «притерли» своих великанов на скудно освещенный аэродром ограниченных размеров и отправились вздремнуть, пока шли разгрузочно-погрузочные работы. Им нужно было затемно, до рассвета, уйти с этого аэродрома, на который немцы наведывались ежедневно.

В темном, неуютном, как пещера, фюзеляже ТБ-3, наполовину забитого ящиками и мешками, нашлось место для «безлошадных сирот». Посадили их туда после продолжительной ругани коменданта с командиром корабля и борт-техником.

— Сядь на мое место, — на верхних нотах убеждал пилот коменданта, — попробуй взлететь ночью с перегрузкой. А у тебя вон еще и плошки на взлетной полосе погасли…

Дело уладилось миром, когда из самолета вынули три ящика и перегрузили в соседнюю машину.

После взлета ТБ-3 развернулся «блинчиком» под облаками над Дарницей и взял курс на восток, в густую, как деготь, темноту. Позади, за Днепром, еще долго просматривались облака, подсвеченные вспышками ракет и бликами пожаров.

Сначала за целлулоидным окошком, у которого устроился Андрей, была непроглядная мгла, а за Пирятином облачность стало рвать, и в окошко проглянула полная луна.

Мерный рокот моторов убаюкивал. На скорости сто пятьдесят километров им предстояло «топать» до Саратова много-много часов. Устроились кто как может — кто положил голову на плечо товарища, кто использовал вместо подушки мешок с грузом, — летчики погрузились в сон.

Еще бы чуть-чуть, и этот сон для пассажиров ТБ-3 превратился в вечный. Случайная встреча с ночным истребителем едва не окончилась их гибелью. Причем события развивались так стремительно, что задремавшие пилоты не успели испугаться.

Откуда-то снизу, обнаружив силуэт ТБ-3 на фоне освещенного луной неба, их атаковал «Мессершмитт-110». По нему стрелки открыли жиденький оборонительный огонь из старых дегтяревских пулеметов, принятых на вооружение еще до первой пятилетки. Экипаж «мессершмитта» игнорировал этот огонь, поглощенный процессом занятия исходного положения для атаки.

Боясь проскочить тихоходную цель, он убрал газ и, выпустив шасси и закрылки, пытался уравнять скорость. Но избыток ее стремительно нес «мессершмитт» на воздушный корабль. Стремясь избежать таранного удара, немецкий летчик дал полуприцельную очередь. Огненные трассы пронеслись в метре от иллюминатора, где сидел Андрей, и погасли во мгле пухлой тучки, куда спешил залететь ТБ-3, пока немец строил маневр для повторной атаки.

«Крадемся ночью над своей землей как воры, — думал Андрей огорченно, — а фашисты блаженствуют. Ишь куда занесло их на охоту! Почему так получилось?» — мучили Рогачева всю дорогу вопросы, на которые он не находил ответа.

2

В первые дни пребывания в ЗАП[57] летчикам группы Рогачева казалось, что они угодили в организацию, напоминавшую сумасшедший дом. Сюда собралось столько «безлошадников», выпускников летных школ и летчиков, излечившихся после ранений, что командование ЗАПа не знало, что с ними делать.

Неразберихи добавляли десятки перелетающих групп.

Рогачевым и его группой пока никто не хотел заниматься. У начальства была масса проблем. Нужно было ремонтировать жилье, заготавливать на зиму продукты и топливо, расширять лётную столовую, в которой питались в три очереди. Но и эти важные дела были делами второстепенными. В первую очередь нужно было выколачивать для ЗАПа и формирующихся на его базе полков технику с Саратовского завода, который теперь вместо комбайнов выпускал самолеты; нужно было доставать горючее, преодолевая могучие усилия фронтов, требующих этого горючего немедленно. А фронтов было множество: Карельский и Северный, Ленинградский и Волховский, Северо-Западный и Калининский, Западный и Юго-Западный, Южный и Крымский, и, наконец, были Закавказский и Дальневосточный фронты, где не гремела артиллерийская канонада, но за линией госграницы были сконцентрированы дивизии турецкой и Квантунской армий, готовых выступить против СССР по первой команде.

Первое, что научились рогачевцы, — это ждать. Ждать молча, стиснув зубы, когда подойдет их очередь садиться за столы учебных классов. Ждать в длинных очередях, когда подойдет твое время посетить столовую или помыться в бане, мерзнуть в нарядах и в холодных неуютных казармах.

Но постепенно командованию ЗАПа удалось преодолеть организационные трудности. К зиме организационная неразбериха в ЗАПе начала сменяться атмосферой деловых буден.

В декабре Андрей со своими летчиками уже приступил к изучению фронтового истребителя «Яковлев-1», чаще именуемого просто «яком».

Истребитель с первого взгляда внушал уважение. Остроносый, стремительный, он сильно отличался от И-16, на котором Рогачев пролетал пять лет, познав и радость побед, и горечь поражений.

Любовь же к «яку» он ощутил с первого полета. Это была по-настоящему грозная машина, рокочущая могучим мотором М-105.

Як-1 отличался прекрасными пилотажными и тактико-техническими данными, легко крутил виражи и вертикальные фигуры, был вооружен пушкой, стреляющей через втулку редуктора винта, и двумя синхронными[58] «шкасами». Но главное — на нем стояло радио, чего не было на первых советских истребителях.

А насколько Як-1 был проще «ишачка» на взлете и посадке! Разбегался быстро, устойчиво и не боялся перетягивания ручки на посадке.

А чего стоила пневматическая система уборки шасси и управления закрылками! Теперь летчику не нужно было у самой земли «крутить патефон» — вращать на сорок три оборота ручную лебедку. Только перевел кран управления вверх — и слышишь стук убравшихся шасси.

Да разве с ходу можно было рассказать о всех достоинствах «яка»? Машина таила в себе еще много прекрасных, неведомых для Андрея качеств, но, чтобы познать их так, как музыкант знает свой инструмент, нужно было на нем по-настоящему поработать: полетать по кругу и в зону, пострелять по мишеням, покрутить фигуры высшего пилотажа.

И этим освоением истребителя Рогачев и его товарищи занимались всю зиму, используя редкие дни без низкой облачности и снегопадов.

Приходя с аэродрома в общежитие, летчики набрасывались на свежие газеты, внимательно слушали сводки Совинформбюро. Немецко-фашистские войска, получив ошеломляющий удар под Москвой, постепенно приходили в себя, закрепляясь на рубежах, где им удалось сдержать наступление советских войск. На фронтах наступило временное затишье. Чувствовалось, что обе противоборствующие стороны копят силы для новых сражений.

В марте месяце, когда была закончена программа переучивания, Рогачеву предложили должность штурмана истребительного полка.

Рогачев с радостью согласился.

Вскоре полк, командиром которого был назначен майор Лобанов, получил двадцать новеньких истребителей. Андрей Рогачев с радостным волнением забрался в кабину своего Як-1, остро благоухающего сложной смесью запахов эмалита, бензина, искусственной кожи и спирто-глицериновой смеси.

В последних числах марта, когда на взлетной полосе появились проталины, полк перелетел в Подмосковье, войдя в резерв Главного Командования.


Глава восьмая

1

В ноябре 1941 года даже самым тупоголовым наци стало понятно, что блицкриг не получился, хотя в Москве было объявлено осадное положение и кое-где немецкие танки уже подходили к пригородам советской столицы.

Сопротивление Красной Армии возрастало с каждым днем. На защиту Москвы перебрасывались войска с других фронтов и подтягивались свежие силы из глубокого тыла. А когда началась осенняя распутица, выдохшийся вермахт вовсе забуксовал на месте. Обещанного отдыха в благодатных теплых краях после завершения Восточной кампании не получилось. Над германской армией нависла угроза зимовки в суровой России. Еще не было морозов, а солдаты отчаянно мерзли в своем летнем обмундировании.

Дожди и туманы надежно приковали немецкую авиацию к полевым аэродромам. Раскисший грунт не позволял работать даже в те редкие дни, когда из-за туч проглядывало солнце.

Попытка вырулить со стоянки на взлетную полосу окончилась для Карла фон Риттена крупным конфузом. Едва стронувшись с места, его «мессершмитт» увяз по ступицу колес в грязи. Плавное увеличение газа до средних оборотов не смогло стронуть увязшую машину. Когда же он, разозлившись, довел обороты до полных, «мессершмитт» клюнул на нос и задел за землю винтом. Карл выключил мотор, спрыгнул с плоскости в грязь и, посмотрев на винт, которому он «загнул рога», выругался и побрел в штаб напрямик, не разбирая луж.

На полпути ему встретился посыльный-писарь.

— Герр гауптман, — вытянулся он, — вас приглашает к себе подполковник Келленберг.

«Уже кто-то доложил о поломке», — подумал Карл.

Но подполковник Келленберг встретил его приветливо:

— Садитесь, Карл. У меня есть для вас приятная новость.

— Слушаю, мой командир.

— Кто, кроме вас, из отряда еще не был в отпуске? — Обер-лейтенант Штиммерман и лейтенанты Шмидт и Хенске.

— По долгосрочному прогнозу хорошей погоды скоро не ожидается. Недавно звонил командир эскадры. Он разрешил отпуска летчикам, которые еще их не использовали. Поэтому оставьте за себя обер-лейтенанта Закса, берите не побывавших на отдыхе летчиков и можете уезжать домой.

— Слушаюсь, герр подполковник! Благодарю вас — это действительно приятная новость.

— Поклонитесь от меня Германии, — сказал Келленберг, пожимая ему руку.

«А он, пожалуй, сейчас завидует нам», — подумал Карл, отдавая честь и поворачиваясь кругом.

Известие об отпуске летчики встретили по-разному: Эрвин Штиммерман обрадовался, Ганс Хенске возликовал, а Руди Шмидт, как всегда, остался недоволен.

— Дождались отпуска, — ворчал он, — в такую погоду ни одна порядочная шлюха на панели не покажется.

В Вязьме летчики удобно разместились в купированном офицерском вагоне. Лязгнули буфера, и поезд помчал их мимо разрушенных станций, мимо горелых остовов вагонов и паровозов, сброшенных с железнодорожных насыпей, мимо военных кладбищ и просто березовых крестов с надетыми на них касками.

Перед Минском поезд уткнулся в пробку из железнодорожных составов. Уже больше десяти часов движение было прервано, так как неизвестные лица взорвали мост через Свислочь. Толстый кондуктор в серой железнодорожной форме и с нелепым парабеллумом на обширном животе был напуган. Ему в России было не слаще, чем солдатам.

Через несколько часов движение восстановили, и за окнами вагона опять замелькали выжженные села Белоруссии и угрюмые, словно вымершие, местечки и города Варшавского «Генерал-губернаторства».

Но летчики почти не смотрели в окна. Их мало волновали бедствия, которые они принесли завоеванным народам.

За картами и выпивкой время летело незаметно. На вторые сутки летчики добрались до Берлина. Здесь, на Ангальтском вокзале, Карл и Эрвин распрощались с Хенске и Шмидтом. Их никто не встретил. Пришлось добираться домой на метро. Добыть такси в Берлине стало проблемой. Из-за недостатка бензина на многих грузовиках были установлены газогенераторные установки, которые с непривычки смотрелись довольно странно.

2

Дом фон Риттенов на Виттенберг-плац имел нежилой вид. Баронесса Магда фон Риттен последние полгода провела за пределами Берлина. Напуганная воздушными тревогами, она предпочитала пережить смутное время в деревне, вдали от воя сирен. Для этого пригодилось их родовое поместье, в которое перед войной они заезжали довольно редко.

Ева-Мария, как знал Карл из писем матери, уехала во Францию к Гуго. Она по совету мужа поступила служить во вспомогательный женский корпус и теперь находилась при штабе флюгерфюрера Франции, оставив сына на воспитание баронессе Магде.

За домом присматривал шестидесятилетний дворецкий Фридрих, освобожденный под чистую от военной службы. В этом не слишком трудном деле ему помогала племянница — кокетливая горничная Грета. Карл в первый же вечер приезда пытался пригласить ее в свою спальню, но чертов Фридрих, сообразив что к чему, все испортил, сердито отчитав подчиненную ему горничную. Очевидно, их родство состояло в несколько иных связях, чем было представлено Карлу.

Первая ночь под родительской крышей прошла спокойно, без тревожного воя сирен и гула английских моторов. Проснувшись, Карл не стал одеваться, а, набросив халат, бродил по дому, наслаждаясь бездельем. Пытался дозвониться до Луизы, но ее семья не торопилась возвратиться из мирной Швейцарии, куда они уехали год назад.

На кухне разрумянившаяся у плиты Грета в пестром переднике готовила завтрак под надзором бдительного дворецкого Фридриха.

Тот сидел за кухонным столом, водрузив на нос очкп, п что-то писал, щелкая костяшками счетов. — Доброе утро, — кивнул им Карл, — я бы не отказался от завтрака.

— Сейчас все будет готово, господин барон, — сверкнула в улыбке ровными зубками Грета.

В ее глазах и улыбке читалась радость по случаю приезда молодого хозяина. Видно, ей изрядно надоел побитый молью и мрачный как филин дворецкий, докучавший последними крохами своей любви и непомерной ревностью.

Отоспавшись и отдохнув от дороги и русских впечатлений, Карл заскучал. Ему надоели подозрительные взгляды почтенного дворецкого и пылкость препустой девчонки — горничной. Он обрадовался, услышав в телефонной трубке голос матери.

— Я едва до тебя дозвонилась, — жаловалась баронесса Магда, — постоянно занята линия.

— Вы не думаете приехать в Берлин?

— Нет, Карл, приезжай лучше ты ко мне. Все равно у тебя знакомых в Берлине никого не осталось.

— Я приеду сегодня же, если смогу добыть бензин.

Фридрих, обрадованный предстоящим отъездом молодого хозяина, быстро организовал ему две канистры горючего. И когда он пришел доложить, что «опель» заправлен, Карл кончал укладывать дорожный чемоданчик. Мысли его уже были там, в старинном поместье, основанном семь веков назад далеким предком Ульрихом фон Риттеном.

Карл давненько не сидел за рулем и вел автомобиль с удовольствием. Великолепная автострада, от которых он отвык в России, позволила держать приличную скорость. Стрелка указателя плясала возле цифры «100».

По сторонам автострады мелькали городки с черепичными крышами, над которыми возвышались башенки и шпили. На смену хорошо ухоженным лесам из-за пригорков выбегали фольварки, окруженные фруктовыми садами. Во всем чувствовался порядок и достаток. Хотя многие из хозяев сейчас мерзли в заснеженных окопах Восточного фронта, на усадьбах шла работа. Это трудились «унтерменши» — славянские рабы, привезенные из Белоруссии и Украины. Хмурые, насыщенные влагой тучи тяжело ползли по низкому небу. Ветер гнал рябь по поверхности водоемов и тоскливо гудел в проводах придорожных столбов.

От Потсдама до Магдебурга он промчался за полтора часа и свернул с автострады на шоссе, идущее в сторону Ошерслебена.

Карл проезжал через чистенькие, похожие друг на друга городишки, которых не коснулось дыхание войны. Глаза его, уставшие на Востоке от зрелищ разрушенных городов и испепеленных деревень, с удовольствием замечали и цветущую герань на подоконниках домов, и прилично одетых прохожих, и дымящие трубы действующих заводов и фабрик. Но когда Карл присмотрелся внимательнее, понял, что от войны не спрячешься и в глубоком тылу. О ней напоминали вышагивающие на костылях инвалиды в военной форме, множество одиноких женщин и часто встречающиеся указатели с крупной надписью «Бомбоубежище».

К Вернигероде подъезжал под вечер. Моросил дождь. Небо, не очистившееся от туч, продолжало оставаться таким же хмурым и тяжеловесным, как замок, возвышающийся над городом. Это было пристанище духа Черного Монаха и другой нечисти, о которых ходили старинные легенды, привлекавшие сюда туристов со всей Германии.

«Вот в такую погоду легко поверить бредням здешних бюргеров», — думал Карл, въезжая на вернигеродскую рыночную площадь, знаменитую тем, что на ней в средневековье кончили жизнь в диких воплях и богохульстве тридцать две колдуньи, заподозренные в общении с дьяволом.

За городом начались горы, поросшие вековыми платанами и елями. По ущельям мчались наполненные дождевой водой бурные потоки, в которые превратились звонкие ручейки, текущие здесь в другое время года. И хотя за сеткой дождя была скрыта гора Брокен, воспетая в сожженных книгах Генриха Гейне, — это был уже Гарц, единственный и неповторимый. Свернув на мощенную булыжником дорогу, Карл въехал в широкое ущелье. Здесь перед ним проступили контуры рыцарского замка, возвышавшегося на гребне невысокой горы. Здесь жили его предки. В этом замке родился он и его сестра Ева-Мария.

Проезжая по мосту, переброшенному через полузасыпанный ров, Карл трижды нажал клаксон, предупреждая о своем приезде. Звуковые сигналы, отразившись многократным эхом, пошли гулять по ущелью. Давно уже здесь не трубили охотничьи роги соседей-рыцарей, приехавших порезвиться на знаменитой соколиной охоте в поместье фон Риттенов.

— Карл, мальчик мой, ты стал настоящим мужчиной, — сказала баронесса Магда, обнимая сына. — Пойдем скорее в дом. Я жду тебя с обеда.

На щеке Карл почувствовал влагу, но не понял, что это было: дождевые капли или слезы радости.

Баронесса усадила сына в кресло у камина, а сама села напротив.

— А где мой племянник? — поинтересовался Карл.

— Он уже спит, — ответила мать и нажала кнопку звонка: — Гелен, приготовьте ужин господину барону, — отдала распоряжение своей камеристке. — Ну, рассказывай, мой мальчик. Мне интересно все, что связано с твоей жизнью…

Баронесса жила на втором этаже бывшего дома пастора, уступив первый этаж прислуге и работникам фермы. Там же была и детская комната фон Эккарта-младшего.

Холодный и мрачный замок был предоставлен летучим мышам. На чердаке замка поселилась семейка сычей, которые глухо ухали по ночам, нагоняя тоску на жителей усадьбы.

— Завтра же полезу на чердак и перестреляю их, — сказал Карл, наслушавшись звуков ночных птиц. — Стонут, как перед покойником. Как вы, мутти, терпите это соседство?

— Предпочитаю слушать крики сычей и филинов, но не сигналы воздушной тревоги. Здесь, в поместье, спокойно, а к сычам я привыкла. Они никому не сделали худого.


Глава девятая

1

Оказывается, не простое дело — отыскивать свою часть во время всеобщего драпа на запад. Экс-отпускники Карл фон Риттен и Эрвин Штиммерман, подобно слепым щенятам, долго тыкались носами в комендатуры и штабы летных частей, пока не отыскали свою эскадру в Могилеве.

На Восточном фронте творилось нечто непонятное и до сих пор невиданное. Казалось, что весь немецкий порядок, который столетиями культивировали и которым гордились их предки, разлетелся вдребезги под мощными ударами наступающих русских армий. И то, что радио и газеты преподносили германскому народу как «эластичную оборону», «выпрямление линии фронта» и «козни русского генерала Мороза», оказалось отступлением, а то и просто беспорядочным бегством. Разгромленные под Москвой армии группы «Центр» продолжали откатываться на запад, теряя личный состав, огромное количество военной техники и снаряжения.

Их авиагруппа также не избежала тяжелых потерь. Теперь они базировались южнее Могилева, на триста километров западнее того аэродрома, откуда уезжали в отпуск.

Голенастый «физлер-шторх»,[59] поставленный на лыжи, доставил их на полевой аэродром, укатанный неподалеку от опушки леса, подступавшего к окраинам старинного городка с труднопроизносимым названием — Пропойск.[60]

Летчик «физлер-шторха» не рискнул лететь напрямик, через огромный лесной массив, опасаясь, что их тихоходную машину могут подстрелить партизаны, кишевшие в белорусских лесах. Поэтому сделали большой крюк. Сначала шли вдоль охранявшейся железной дороги на Жлобин, а затем полетели над безлесной местностью, где немцы чувствовали себя намного увереннее.

На стоянке авиагруппы летчики увидели всего шесть расчехленных «мессершмиттов», покрытых толстым слоем инея. Это было все, что осталось от самолетного парка авиагруппы.

Ог такого зрелища стало тоскливо. Разговор с подполковником Келленбергом, которому они доложили о своем прибытии, поверг их в еще большее уныние.

Теперь командир авиагруппы командовал лишь неполным отрядом. Причем машины, которые чудом удалось угнать из-под самого носа русских, нечем было обслуживать. Средства запуска, подогрева, топливозаправщики и другие спецмашины с большей частью наземного персонала авиагруппы были захвачены кавалеристами корпуса генерала Доватора, совершавшего рейд по немецким тылам. Советские казаки пленили и обер-лейтенанта Закса, который не успел добежать до самолета с тяжелым чемоданом награбленных ценностей. Судьба обер-лейтенанта не вызывала сомнений ни у кого — русские наверняка его расстреляли за мародерство. Впрочем, ни у Карла, ни у Эрвина гибель «фронтового товарища» не вызвала сожаления. По сути, это был настоящий уголовник в летной форме.

Карла и Эрвина разместили в чистенькой горнице бревенчатого домика. Фельдфебель, исполнявший обязанности квартирмейстера, выселил хозяйку с двумя детьми в прихожую комнатушку и кухоньку.

Мальчишки исподлобья поглядывали на незваных гостей. Они еще до войны знали значение слова «фашист» и не ждали от своих постояльцев ничего хорошего.

Ночью летчики проснулись от взрывов и близкой стрельбы. Сквозь щели ставней в горницу пробивались тревожные отблески пожара. Карл и Эрвин быстро оделись и, изготовив пистолеты, вышли из дома. Горело в стороне аэродрома. Всполохи пламени освещали окрестность и подсвечивали низкие облака, быстро гонимые ветром. Оттуда же слышалась заливистая трескотня «шмайссеров» и солидная скороговорка пулеметов «шпандау».

Эрвин поежился от пронизывающего ветра и рассудительно сказал:

— Нам лучше вернуться в квартиру. Что мы сделаем своими «пугачами», если нарвемся на партизан?

Не раздеваясь, и не зажигая лампы, они просидели до рассвета, держа пистолеты наготове. Им казалось, что вот-вот в дверь постучат и по-русски скажут: «А ну, выходи на улицу!»

Утром узнали о результатах партизанского налета. Часовые были бесшумно сняты. Все шесть «мессершмиттов», взорванные толовыми шашками, превратились в кучи горелого, оплывшего металла, вмерзшего в лед из талого снега. Стрельба, поднятая караулом, велась впустую. Партизаны к этому времени исчезли, оставив еле заметные следы по твердому насту, ведущие в сторону леса.

Вскоре авиагруппа подполковника Келленберга, полностью лишившаяся самолетов, была направлена в тыл на переформирование. От некогда грозной истребительной части остался лишь номер да десятка полтора летчиков.

Ю-52, подняв снежную метель, взлетел с плохо расчищенного аэродрома и взял курс на юго-запад. Внизу остался утонувший в снегах белорусский городок Пропойск с полуголодными жителями, а под крылом проплывали мрачные лесные массивы. Оттуда на них глядели недобрые глаза партизан, сожалеющих, что «нечем чесануть по этому трехмоторному уроду».

2

Радость по поводу того, что авиагруппа будет формироваться в Вене, быстро сменилась разочарованием. Мечты о том, как они будут резвиться в красавице Вене с ее обворожительными жительницами, рассеялись при встрече с действительностью.

Покутить пришлось лишь в новогоднюю ночь, да и то не в венских ресторанах, а в офицерском казино заводского аэродрома. Довольны были лишь Келленберг да еще два-три офицера, к которым приехали вызванные из Германии жены.

В Вене они вновь встретились с железной дисциплиной и милым сердцу немецким порядком: пунктуальностью, четкостью и деловитостью. Через три дня после прилета Келленберга его авиагруппа была укомплектована людьми до штатного состава, а на стоянке заводского аэродрома их ожидало тридцать шесть «Мессершмиттов-109», уже облетанных заводскими летчиками. Самолеты были камуфлированы в непривычный желто-бурый цвет. За каждым самолетом был закреплен механик, назначенный в авиагруппу.

— Зачем их так разрисовали? — удивился Руди Шмидт, мысленно выбирая себе машину.

— По ошибке, — серьезно ответил Эрвин. — Нужно было покрасить всего один экземпляр для тебя, ведь ты давно собирался в Африку помогать Муссолини. Но в заявке что-то напутали, и покрасили всю партию в южный вариант камуфляжа.

Вопрос с укомплектованием авиагруппы самолетами был решен быстро и хорошо. Но подготовка прибывшего в авиагруппу летного состава вызывала тревогу.

Конечно, Келленберг не думал, что ему пришлют в группу два десятка асов, но то, что ему подбросили из учебного центра восемнадцатилетних юнцов, не нюхавших пороху, вывело его из равновесия. Он даже съездил в штаб 4-го Воздушного флота, чтобы оттуда по телеграфу пожаловаться фельдмаршалу Мильху.

Мильх его успокоил, обещав, что после формирования их направят не в Россию, а на другой театр военныл действий.

Руди Шмидт, заглянув в летные характеристики новых подчиненных, начал сквернословить на весь штаб, не стесняясь присутствия старших.

— Я могу терпеть эрзац-табак, эрзац-кофе, эрзац-шлюху, если таковые бывают, но эрзац-пилот — это вещь слишком непристойная! Они у нас побьются сами в первом же бою без воздействия противника. По сравнению с ними даже Адольф Гауфф показался бы орлом… Вот смотрите. — Он положил перед Карлом летную книжку молодого пилота. — По курсу «А» у него налет вместо тридцати часов на «клемме» всего десять. Вместо остальных ему засчитали налет на планере.

— Верно! — Карл был неприятно удивлен.

— За курс «Б» вместо шестидесяти часов — налетал сорок на «Ардо-96». — Руди полистал летную книжку и отчеркнул ногтем итог за раздел. — При специализации летал на биплане Хе-51 и только десять часов на старом «мессершмитте» с маломощным «Даймлер-Бенцем». На боевом самолете имеет налет двадцать часов в учебном центре. Удивляюсь, как можно за это время выучить его пилотажу, групповой слетанности и воздушным боям?

— Не забывай, Руди, сейчас война. Надо же потери восполнять…

— Да, но и с большим налетом я целый год тренировался в авиагруппе, прежде чем меня бросили в бой. А что мы будем с ними делать в России?

— Успокойся, Руди, командир сказал сегодня, что нашу авиагруппу на восток не пошлют.

— А куда же? — сразу сменил тон обер-лейтенант.

— По всем признакам, на Средиземноморский театр. Там они у тебя и слетаются. Действительно, в России с такими «орлами» воевать скучновато.

Тренировали молодежь каждый день, отрабатывая групповую слетанность. Перелет в новый район боевых действий был назначен после рождества.

В день перебазирования погода выдалась как по заказу. По маршруту Вена — Триест было малооблачно. Перелетали в составе отрядов. Каждый отряд лидировал бомбардировщик Ю-88. Наземный персонал и техническое имущество везли военнотранспортные самолеты.

Первым взлетел отряд, где за ведущего группы шел подполковник Келленберг. Отряд фон Риттена стартовал вторым. Взлетев, Карл пристроился к Ю-88 и, убрав газ, стал поджидать остальных летчиков группы. Бомбардировщик летел вдоль железной дороги из Вены на Грац.

Через четверть часа самолеты группы были в сборе. Справа и прямо по курсу быстро вырастали громады Альпийских гор, поросших лесом.

Наличие лидера, ведущего их по маршруту, как поводырь водит слепых, не охладило желания Карла следить за ориентировкой. Он знал, что в Африке над пустыней им как никогда пригодятся навыки в аэронавигации, а их нужно постоянно поддерживать.

В этот день им удалось долететь до Ливорно — итальянской авиабазы на Лигурийском море. Шли напрямик через Венецианский залив, и молодые летчики получили небольшую практику полетов над морем.

На следующий день они вылетели на Неаполь. Маршрут шел вдоль побережья. Примерно на середине маршрута под ними проплыл «вечный город» — Рим. Карлу приходилось бывать в нем в далеком детстве, но он сразу же узнал с воздуха огромную чашу Колизея и Замок святого Ангела, возвышающийся над мостом через Тибр мавзолей императора Адриана. Особенно хорошо просматривался ансамбль собора святого Петра. Странное чувство возникло у Карла. Его потянуло туда, вниз, захотелось пройти по улицам, где новое соседствовало с древним.

«Если останусь жив, — загадал он, — обязательно снова побываю в Риме, чего бы это мне ни стоило».

Горючего оставалось совсем немного, когда впереди показался Везувий. Вулкан разочаровал Карла: он оказался довольно низкорослой горушкой. Любая вершина в Альпах чуть не в два-три раза превосходила его по высоте.

На аэродроме в Неаполе быстренько заправились и снова, не теряя времени, заняли места в кабинах.

В Катанию — авиабазу, расположенную на востоке Сицилии, — шли вдоль носка «Итальянского сапога». Незаметно перенеслись через Мессинский пролив и оказались над иссушенным солнцем гористым островом.

Когда произвел посадку отряд фон Риттена, погода начала портиться. Небо затянуло плотной облачностью.

Метеорологи вручили Келленбергу штормовое предупреждение. Приближался фронт окклюзии — усиление ветра до 18 метров в секунду, осадки с ухудшением видимости до одного километра. По всем правилам, нужно было возвращать третью группу или сажать на запасной аэродром. Но они уже подходили к Мессине, и бензина оставалось только до Катании.

— Дайте возможность первыми произвести посадку молодым летчикам, — передал по радио Келленберг.

Группа, ведомая лидером, вышла на аэродром и произвела роспуск, когда пошел дождь. Три молодых пилота сели до того, как дождь превратился в ливень, Остальные не попали на полосу, уходили на второй круг. В этот день авиагруппа потеряла первый самолет: молодой летчик не смог зайти на посадку, и после третьей попытки на самолете остановился двигатель из-за полной выработки бензина. Холмистая местность не позволила сесть на фюзеляж, и летчик махнул за борт с парашютом.

Испортившаяся погода «зажала» отряд в Катании надолго. Почти трое суток летчики авиагруппы слушали, как обложной дождь монотонно барабанил в окна гостиницы.

— Нет бы ей испортиться чуть пораньше, — негодовал Руди Шмидт. — Сидели бы в Неаполе. Девочки там — как картинки. А что здесь? Дыра, захолустье, полудикари. Приударь за какой красоткой — или из-за угла пристрелят, или нож в спину. Бандиты! Ничуть не лучше русских партизан.

— Ну, Руди, ты, как всегда, преувеличиваешь, — прервал его жалобы Ганс Хенске. — Мы здесь, как союзники дуче, находимся под его защитой и защитой короля Виктора-Эммануила. Ты — дорогой гость итальянского народа. Иди, гуляй. Девочки мокнут на тротуарах. Они отвертели шеи, выглядывая, не идет ли Руди Шмидт.

— Давно знаю, что ты трепло. Не напоминай об этом лишний раз, — обозлился Руди.

— Командир, а чего нас несет в эту Африку, что мы там забыли? — спросил Бюттнер.

— Это большая политика, а мы солдаты. Наше дело — бить англичан. А где их бить, нам прикажут.

— Прости, Карл, но это ответ для ординарного кретина. А мне бы тоже хотелось разобраться в этом вопросе поглубже, — сказал Эрвин, который был с утра не в духе. — Насколько я знаю, фюрер заявлял, что немцы ведут войну севернее Альп, а итальянцы южнее. Так почему мы оказались здесь, вопреки заверениям фюрера?

— Видишь ли, Эрвин, я кое-что слышал об этом от Гуго фон Эккарта. Действительно, фюрер не собирался вмешиваться в итальянские дела. Дуче очень болезненно переживает все, что касается нашей политики на Средиземном море. Он давно сделал на него заявку, объявив своим морем. Но фашизм не создал из итальянских солдат воинов, способных на подвиг. Англичане чувствительно начистили нюх их престарелому маршалу Грациани. Он потерял почти всю Ливию и сто тридцать тысяч войск, сдавшихся в плен. Пришлось» фюреру послать ему в помощь экспедиционный корпус Роммеля «Африка». Сначала дела у Роммеля шли хорошо, но потом и ему пришлось отступить, оставив отвоеванную у англичан территорию. Сейчас генерал Роммель перешел к обороне и накапливает силы, чтобы ворваться в Египет и захватить Суэц. Вот и мы будем прикрывать его от ударов англичан, которые здесь изрядно докучают. Теперь тебе понятно?

— Теперь понятно. Но радостнее от этого не стало. Представляю, какое будет снабжение на этом захолустном театре военных действий, какие условия для боевой работы и отдыха, если и в Сицилии нас лишают всего… — Эрвин не мог успокоиться: Келленберг сделал утром ему замечание за попытку организовать выпивку и реквизировал оцпетенную бутыль с вином.

— Зато здесь спокойнее, чем в России. Хоть партизан не будет, — утешил Хенске.

К середине третьего дня облачность стало растаскивать. В голубые окна проглянуло не по-зимнему теплое солнце. Циклон сместился на северо-восток, захватив Балканы, Турцию и Черное море.

Теперь отряду предстояло пройти самый трудный участок маршрута — перелететь из Сицилии в Африку на ливийский аэродром Уилус. Сложность выполнения задания была не только в предельной дальности полета, но и в том, что на пути находился «непотопляемый авианосец» англичан — остров Мальта. Английские истребители из Ла-Валетты могли испортить обедню: если с ними придется ввязаться в воздушный бой, то бензина не хватит долететь до побережья. А вода в Средиземном море хотя и теплее, чем в берлинском озере Хавель в июне месяце, но искупаться в ней никому не хотелось.

Фельдмаршал Кессельринг, утверждая заявку на перелет, обещал помочь: в период перелета авиагруппы через море он решил выделить авиагруппу Ю-88 для нанесения удара по Мальте. Тогда «харрикейнам» будет не до них.

В Уилус прилетело 34 Ме-109. Шедший замыкающим группы ведомый летчик Тобиаса Зингера пропал без вести. Трагедия произошла за считанные секунды.

— Вот он только что шел сзади правее, глянул на него — на месте. Посмотрел на остаток топлива, на время полета, прикинул на карте расстояние. Снова посмотрел на ведомого — нет. Запросил по радио — молчание, — оправдывался Зингер.

— Мы еще воевать не начали, а уже нет двух самолетов, — пробурчал Келленберг, внимательно вглядываясь в лица молодых летчиков. Они были угрюмы. Каждый мог оказаться в положении пропавшего унтер-офицера. Их тревожила неизвестность причины гибели молодого пилота. В чем дело? Отказ матчасти, вражеский истребитель или еще что-либо другое? После того как в германской авиа-промышленности стали работать иностранные рабочие, число загадочных аварий резко увеличилось.

«Естественный отбор, — успокоил себя Келленберг. — Спишется за счет боевых потерь». Командир авиагруппы, тянувший третью войну, видел столько смертей, что мысли о ней, если только они не касались лично его, оставляли Келленберга равнодушным.


Глава десятая

1

Подполковник Келленберг подъехал к месту размещения летного состава, но вместо палаток увидел только вбитые колья. Келленберга передернуло:

— Фельдфебель! Каким дьяволом вы здесь занимались? Почему палатки не установлены? Я должен буду наказать вас за плохое исполнение обязанностей начальника передовой команды.

— Виноват, герр подполковник! Но мы прибыли всего за два часа до вашего прилета.

— Тогда почему палатки не стоят на месте?

— Солдат укачало в воздухе. Они еще не пришли в себя.

— Что? Укачало немецких солдат? Ну-ка, постройте мне их. Я им пропишу лекарство от воздушной болезни.

— Становись! — рявкнул фельдфебель. — Смирно! Господин подполковник, по вашему…

— Отставить доклад! — Подполковник прошел вдоль строя, глядя на бледные лица безусых юнцов 1924 года рождения. «Не тот солдат пошел», — подумал огорченно, вспоминая бравых кадровиков, с которыми начинал войну. — Солдаты! Фюрер направил нас сюда, в эту богом забытую землю, для того чтобы помочь нашим союзникам-итальянцам разгромить англичан и, захватив Суэцкий канал, закупорить Средиземное море как пробкой. Мы сюда приехали на войну, а не на воскресную прогулку. Вам придется пройти через все: через трудности, через кровь и смерть. Если вы расслюнявились от простого полета над пустыней во время болтанки, то это говорит, что вы еще не стали настоящими воинами-германцами. А вы должны стать ими, ибо принадлежите к избранной расе.

Келленберг несколько секунд постоял молча, покачиваясь на носках и держа руки за спиной.

— А сейчас приказываю — наплевать на всякие эмоции и недомогания. Приступить к работе. Разойдись! — Келленберг взглянул на часы: — Фельдфебель! Через час доложите об окончании работ.

Итак, для летчиков авиагруппы началась палаточная жизнь, которую нельзя было назвать приятной. Днем брезент палаток нагревался от солнца так, что в них нечем было дышать. Утром палатки бывали мокрыми от выпавшей росы. Постельное белье, одеяла, обмундирование — все становилось влажным. Одеваясь по утрам, они лязгали зубами от холода.

Несколько дней после прилета летчики устраивались, обживались, изучали район предстоящих действий.

21 января 1942 года экспедиционный корпус Роммеля неожиданно для противника перешел в наступление. Авиагруппа Келленберга получила задачу поддерживать наступление сухопутных войск штурмовыми действиями.

Выжженная солнцем плоская желто-бурая пустыня, казалось, не имела конца и края. Здесь, словно на море кораблям, была везде дорога для танков и вездеходов. И полная свобода аэродромного маневра для авиации. Ровных площадок, пригодных для взлета и посадки самолетов, было кругом сколько угодно. Но зато замаскироваться, спрятаться на голой, как темя католического монаха, местности было почти невозможно.

Сначала летчики летали на штурмовку англичан в районе рубежа Эль, Агейла, Марада, а затем район боевых действий переместился в пески Киренаики.

2

Под крыльями «мессершмиттов», летящих на малой высоте, проносилась земля, напоминающая расцветкой шкуру дохлого верблюда. Изредка мелькал оазис, обрамленный стройными стволами пальм, или затерявшийся в пустыне мавзолей мусульманского святого — светлый куб без окон, с полукруглой, сферической крышей.

Впереди показалась пыль от отступающей колонны англичан. Они двигались в направлении Завиет-Мсус.

— Внимание! — передал фон Риттен, дублируя команду мелким покачиванием с крыла на крыло.

Летчики отряда видят цель. Воздушное прикрытие отсутствует. Это им на руку. Молодежь еще не втянулась в боевую работу.

Перед целью Карл сделал горку, и отряд на пологом пикировании начал поливать огнем из пушек и пулеметов колонну грузовиков и бронетранспортеров.

Во втором заходе заметили группу самолетов, подходивших с востока. Карл присмотрелся и узнал знакомые силуэты «харрикейнов».

— Приготовиться к бою с истребителями! Руди, прикрой сверху! Ганс, прикрой сзади!

Энергично маневрирующая восьмерка «харрикейнов» проскочила на встречном курсе. Крутым боевым разворотом Карл вышел в заднюю полусферу замыкающей четверки. Через минуту после начала воздушный бой развалился на несколько очагов. С одним звеном сражалась четверка Карла, со второй четверкой «харрикейнов» дрался Ганс Хенске, а на звено Руди Шмидта навалилась шестерка англичан, подошедших на большой высоте.

Дрались на равных. На стороне немцев было преимущество «мессершмиттов» перед «харрикейнами» в скорости, маневренности и вооружении. На стороне англичан было некоторое численное преимущество, а главное — их боевой опыт. Чувствовалось, что противник был опытный, и будь у них не «харрикейны», а «спитфайры», то на песчаных дюнах осталась бы догорать половина отряда «мессершмиттов». А так — разошлись вничью. Счет боя 2:2. «Харрикейнов» сбили Карл и Ганс Хенске, по одному ведомому потеряли Ганс и Руди.

3

Не встречая организованного сопротивления англичан, войска Роммеля продвигались со средней скоростью сорок километров в сутки.

«Мессершмитты» из авиагруппы Келленберга рыскали над пустыней, вынюхивая и атакуя любые подвернувшиеся цели, будь то колонна автомашин, бронетранспортер или отдельный мотоцикл. Больше всего целей встречалось на единственном шоссе, идущем вдоль берега Средиземного моря.

Однажды в авиагруппу прилетела пара «мессершмиттов» с красными коками[61] и лопастями винтов. Это была раскраска соседей. Из самолетов вышли фельдмаршал Кессельринг и его фаворит майор Марсель — ас, отличившийся в небе Бельгии, Франции и Англии.

Командующий частями 2-го Воздушного флота решил побеседовать с летным составом. Кессельринг был еще не старым мужчиной, с худощавым лицом, на котором сияла улыбка американского киногероя.

— Ну как воюете? — поинтересовался он.

— Воюем, — скромно ответил за всех Келленберг.

— Пока противник не проявляет большой активности, продолжайте штурмовые действия и свободную охоту. А прикрытие наземных войск будут осуществлять авиагруппы Марселя и Тоггенбурга. Справитесь без них? — спросил он у Марселя.

— Постараемся, — немногословно ответил майор.

В заключение беседы Кессельринг сказал, что будет лично участвовать в боевых вылетах вместе с летчиками авиагруппы Марселя.

— Чего ему не хватает? — удивлялся Руди Шмидт. — Нужно ли — в чине фельдмаршала — самому лезть в драку? Сидел бы себе в Сицилии в штабе воздушного флота…

— Здесь он себя считает в безопасности, — высказал предположение Ганс Хенске. — Зениток почти нет, «харрикейн» слабее «мессера». Да и щитом у него будет не молодой разиня, что болтается у тебя за хвостом, а сам Марсель. У него уже под сотню воздушных побед. Единственный немец — летчик, награжденный золотой итальянской медалью «За храбрость». С таким прикрытием летать можно.

— По-моему, Марсель не слишком рад, что ему выпала честь летать с фельдмаршалом, — сказал Эрвин. — Случись что с Кессельрингом, так шкуру с него сдерут на барабан.

— Зато какая карьера ждет этого Марселя, — мечтательно произнес Руди. — Я бы не отказался очутиться на его месте.

— А ты попросись, — сказал Карл, — если я не подхожу для тебя в ведущие…

Через два дня Кессельринга подбили в воздушном бою, но он благополучно сел на вынужденную посадку. А через неделю ему пришлось выброситься с парашютом из горящего «мессершмитта».

Но неудачи не охладили пыл фельдмаршала, и он снова лез в драку. Руди так комментировал эти события:

— Хороший истребитель, как боксер, бывает максимум до тридцати пяти. А потом нужно искать технику поспокойнее. Против этой истины не попрешь. Фельдмаршал староват для воздушного боя. Даже Марсель не смог прикрыть его.

Однажды, возвращаясь со штурмовки, Карл услышал голос Эрвина:

— Командир, посмотри влево! Видишь, как «макаронликов» му тузят.

Карл пошарил взглядом и увидел настоящую «собачью свалку». Группу «фиатов», устаревших итальянских бипланов с неубирающимися шасси, долбила восьмерка «харрикейнов». Два «фиата» чадили на земле, а семь, оставшиеся в воздухе, крутились почти на месте — как собаки, кусающие свой хвост, — пытаясь уйти из-под трасс «кольт-браунингов».[62]

— Атакуем! — передал Карл.

— Горючки в обрез, — пробурчал Эрвин. — Не дотянем до аэродрома из-за этих итальяшек.

— Одна атака с ходу, — успокоил его Карл, доворачивая группу на цель.

Набрав высоту, «мессершмитты» свалились на увлеченных боем «харрикейнов». С первой атаки они сбили троих. «Харрикейны», бросив итальянцев, вступили в бой с «мессершмиттами». «Фиаты», как испуганные воробьи, кинулись наутек.

За выручку, союзников в бою Кессельринг объявил благодарность отряду фон Риттена.

После похвалы фельдмаршала Кессельринга кличка «гончие псы» прилипла ко всей авиагруппе Келленберга. Келленберг ничего не имел против и приказал нарисовать оскаленные пасти на всех самолетах авиагруппы. Это стало их эмблемой.

В конце января «гончие псы» познакомились с песчаной бурей самум, пронесшейся над аэродромом. Солнце исчезло за тучами песка и пыли. Песок сек лицо, скрипел на зубах. От него плохо спасали летные очки. Кабины и фюзеляжи самолетов забило песком и пылью. Ветер рвал самолеты, туго привязанные к штопорам, ввернутым в землю.

Старожилы говорили, что зимний самум — это не то… Полный эффект от него бывает при пятидесятиградусной жаре, когда песок раскален и пересохшие губы трескаются до крови, а черепа чуть не раскалываются от головной боли.

Вслед за пронесшейся бурей наползли черные тучи, набухшие водой, и низвергли на землю целые водопады. Летчики впервые наблюдали подобное.

— Чтобы дышать в таком дожде, нужно иметь жабры, — пошутил Эрвин, не утративший чувство юмора.

Тропический ливень за два часа вылил весь годовой лимит влаги, отпущенный здешней нещедрой природой. По сухим руслам рек помчались селевые потоки. Взлетно-посадочная полоса и стоянки самолетов превратились в вязкие топи.

Наступление приостановилось.

— Все, мальчики, — сказал Келленберг, — отдохнем немного. Теперь за неделю аэродром не просохнет.

Но он ошибся. Он еще плохо знал африканское солнце. Через двое суток загромыхала артиллерия. Войска тронулись вперед. Механики, выбиваясь из сил, приводили самолеты в порядок, готовя их к завтрашним вылетам.

30 января пал порт Бенгази. Почти вся Южно-Африканская бригада, защищавшая его, капитулировала. Развернувшись на восток, немецкие дивизии устремились к Тобруку. Но увы! Взять его не хватило ни сил, ни горючего. Наступила длительная передышка.

Роммель улетел в Германию, чтобы решить ряд интересующих его вопросов лично с Гитлером и Йодлем.

Активность авиации воюющих сторон стала невысокой.

Однажды, войдя в столовую, Карл услышал голос Келленберга:

— Барон, садитесь ко мне.

— Благодарю вас.

— Благодарить будешь позже, — перешел на «ты» командир авиагруппы. — Думаю, — продолжал он, разрезая консервированную сосиску, — дать твоим летчикам три дня отдыха. Можешь после завтрака брать штабной автобус и съездить в Бенгази.

«Гончим псам» эта новость пришлась по душе, да и сам Карл, одичавший в песках Триполитании и Киренаики, был не против скрасить жизнь каким-либо развлечением.

Автобус долго трясся по проселочным дорогам и старым караванным тропам. Пока добрались до Бенгази — изрядно наглотались пыли.

— Ну и дороги, — отплевывался Эрвин, — тут ничего не изменилось за тысячу лет со времен святого шейха Бен Гази.

— Зато экзотика, — утешал его Карл, сморкаясь грязью в батистовый платок.

Южная часть Бенгази, так называемый Новый город, до войны была застроена домами европейской архитектуры. Теперь же большинство зданий было разрушено, а улицы забиты трофейными английскими танками, транспортерами и остовами сгоревших автомобилей.

— Неплохо поработали наши «штуки», — восхищался Руди Шмидт, щелкая затвором «лейки».

— Узнай, где комендатура, — приказал шоферу фон Риттен.

Остановились на пустынной площади, окруженной разрушенными и сгоревшими домами. Летчики вышли из автобуса размять ноги.

Город казался вымершим, словно жители навсегда покинули его.

— Поехали дальше, — распорядился Карл, Выбравшись из руин, автобус выехал к морскому порту. Акватория его была пуста и безжизненна. Неподалеку от пирса из воды торчали мачты и трубы двух затонувших пароходов.

Здесь их остановил моторизованный патруль полевой жандармерии. Проверив документы, указали дорогу к комендатуре.

Управление военного коменданта и казармы немецких частей находились в уцелевшей части Нового города, примыкавшей к старому Бенгази. Кварталы, заселенные арабами, почти не пострадали от бомбардировок. Казалось, летчики жалели бомбы, избегая швырять их на убогие глинобитные сооружения.

Комендант разместил пилотов в офицерской гостинице. Помывшись и приведя себя в порядок, они направились знакомиться с городом.

Интересного в Бенгази было немного. Узкие, пыльные улицы, высокие глухие заборы, женщины, закутанные в белые одежды, тщательно прячущие лица от посторонних взглядов. Руди пытался заговорить с ними, но те безмолвно исчезали в ближайших двориках.

Забрели на шумный базар, но купцы, яростно зазывавшие покупателей, отказывались продавать товары за оккупационные марки.

Под высоким скалистым мысом нашли песчаный пляж с несколькими пальмами, почти не дававшими тени. Арабы с удивлением смотрели, как немцы весело плескались в прибрежных волнах. Хотя вода в море была совсем теплая, а воздух прогрелся градусов до тридцати, купальный сезон в Бенгази еще не начался.

Волнами к берегу прибило раздувшийся труп в мундире английского солдата. На войне это дело обычное, но купаться больше никто не захотел.

Эрвин предложил осмотреть старинную мечеть Джамиль аль Кебир. Большинство летчиков согласилось, но Руди Шмидт со своими ведомыми предпочли поискать какую-нибудь турецкую кофейню.

Перед закатом солнца, возвращаясь в гостиницу, летчики услышали чьи-то пронзительные крики и крепкую ругань по-немецки. Это солдаты военного патруля выталкивали прикладами постоянных клиентов из ночного клуба «Али-Баба». Оказывается, Руди Шмидт, проявив солдатскую находчивость, позаботился превратить самый фешенебельный вертеп Бенгази в заведение для немецких летчиков.

— Заткнись, — прервал Руди причитания владельца «Али-Баба», выразительно похлопав по кобуре вальтера, — не обеднеешь от того, что твои красотки сегодня переспят с германцами… Хайль Гитлер! — завопил он, увидя своих. — Заходите, камерады!

Удобно подоткнув под бока расшитые шелком атласные подушки, летчики улеглись на коврах, потягивая табачный дым из булькающих кальянов, поданных черными слугами.

Хозяин «Али-Баба» — не то перс, не то турок, одетый в черный фрак и красную феску, — после вооруженного вторжения немцев в его заведение утратил важность и солидность. Сейчас он по-настоящему понял, что с завоевателями шутки плохи, и из шкуры лез, стараясь угодить немецким офицерам. Правда, сначала он пытался заявить, что у него в заведении нет напитков, запрещенных Кораном.

Но Руди это заявление не смутило:

— Если нет в твоем борделе, сгоняй к соседу. Марш! — рявкнул он на перса-турка, чей огромный нос в красных прожилках, отливавший сизыми оттенками, красноречиво уличал хозяина во лжи.

Хозяин исчез с резвостью арабского скакуна, а вскоре на расстеленных скатертях появились закуска, фрукты, охлажденный шербет и сосуды с дьявольским зельем, отвергнутым Магометом.

Под звуки флейт, каких-то незнакомых смычковых инструментов и дробь барабанов из-за ковра, висящего на стене, выскользнула танцовщица.

Сильно насурмленные брови и ресницы не могли скрыть ее юного возраста. Гибкая в талии фигура зрелой женщины странно совмещалась с юным лицом падшего ангелочка. Грудь ее была закована в позолоченные металлические чаши, скрепленные цепочкой, но шальвары из прозрачного газа почти не скрывали таинства прекрасного женского тела.

В каждом изгибе ее рук, каждом трепете мышц живота, сокращавшихся в такт заунывной арабской музыке, было столько волнующей чувственности, что ее, казалось, хватило бы на взвод белокурых «валькирий» из батальона связи, ромогавших пилотам скрашивать тяготы походной жизни.

Танцовщиц было несколько, но Карл любовался только той, с лицом падшего ангела. Впрочем, ее танцами пленился не он один. Карл уловил волчий блеск в глазах всех своих «псов». Даже обычно сдержанный Эрвин сегодня сидел как на иголках.

— Сколько стоит эта девчонка? — спросил Карл у хозяина, указав глазами на танцовщицу.

— О-о! — протянул турок, блаженно прищурив выпуклые глаза. — Синьора Лолла — это очень дорогой персик, сладкий и благоуханный. — Он причмокнул губами. — Синьора Лолла берет только английскими фунтами.

— Что?! — зарычал Руди, слышавший их разговор. Он схватил хозяина за борт фрака и так встряхнул, что у того свалилась феска, обнажив плешивую голову. — Ты, сын собаки, кажется, объелся ишачьих мозгов? — спросил Руди свистящим шепотом. — Скажешь спасибо, если мы заплатим тебе хотя бы оккупационными марками. Хочешь, я завтра «случайно» уроню фугаску на твой вертеп? А?

— Извините, эффенди, — низко кланялся хозяин, пряча за полузакрытыми веками глаз жгучую ненависть к проклятым гяурам, хозяйничавшим в его заведении. «Придется смирить гордыню, — внушал он себе, поднимая с пола феску, — пока не получил пулю, как ходжа Адиб, которого вчера застрелил пьяный фельдфебель».

— Подойди сюда! — позвал Карл танцовщицу, когда музыка смолкла.

Звякнув позолоченной цепочкой, тяжело дышащая Лолла опустилась на ковер рядом с фон Риттеном. — Ты будешь пить вино, дитя мое? — спросил он ее по-французски.

— Наливайте, гауптман, — сказала синьора Лолла на верхнесаксонском диалекте, — с завтрашнего дня я уже не танцую в этом шантане.

Карл удивленно свистнул. Экзотическая гурия, выкраденная из бедуинских шатров, внезапно превратилась в соотечественницу из ведомства адмирала Канариса.

Новоявленная Мата Хари, выдув три рюмки коньяка, ушла переодеваться.

Карл был разочарован.

— Надо же, как не повезло: ухитриться отыскать в мусульманском притоне баядерку с клеймом «Made in Germany»!

5

Почта из-за моря ходила не регулярно. В этот раз Карл получил десятка полтора писем и кипу газет. В последнем номере «Фолькишер-Беобахтен» он увидел портрет Эрнста Удета и набранную жирным шрифтом заметку, обведенную траурной каемкой.

«Генерал-полковник люфтваффе Эрнст Удет погиб во время испытательного полета».

Не стало его давнишнего кумира, которому Карл пытался подражать во всем. Оказывается, смерть не щадила даже таких гроссмейстеров летного дела.

Через несколько дней на стоянку самолетов зарулил Ю-52. В числе его пассажиров прилетел полковник фон Эккарт. Он казался бледным и утомленным, сильно проигрывая рядом с Карлом, лицо которого продубилось под африканским солнцем и ветром. Гуго был у них совсем мало — только то время, которое потребовалось на дозаправку самолета топливом, но он успел под большим секретом рассказать Карлу о причинах гибели Удета.

— Я ездил хоронить Эрнста, — говорил Гуго, дымя сигаретой, — ведь мы были старыми приятелями. Никто не видел его тела, кроме гробовщика. Хоронили, как обычно хоронят летчиков — в закрытом гробу. Позже узнал истинную причину смерти Удета. Оказалось, Эрнст застрелился. Его, как человека ответственного за снабжение люфтваффе авиатехникой, сделали козлом отпущения за все наши грехи и неудачи. И больше всего на него наклепал Мильх. А ты знаешь, что он, как первый заместитель Геринга, был вхож к фюреру.

— А куда же смотрел рейхсмаршал? Почему он не защитил его?

— Герман сначала пытался примирить их, но безрезультатно… А потом, Удет своей смертью обелил и его в глазах фюрера. Говорят, на письменном схоле Эрнста нашли письмо Мильха, в котором он писал: «Официальное смещение Удета с его поста было бы козырем в руках вражеской пропаганды, а следовательно, недопустимо. По ряду военно-политических причин Вы стали неприемлемы для люфтваффе и рейха. Поэтому мы взываем к Вашей чести».

— Боже! Какая подлость… Кому же теперь можно верить?

— Поглядел бы, Карл, какие были на похоронах скорбные лица у Германа и особенно у Мильха. Как же — старые фронтовые друзья… И речи… О мертвых не говорят дурно. Ладно, хватит! Молчи об услышанном, если тебе дорога твоя шкура.

Гуго улетел в Сицилию, а Карл еще долго пребывал в скверном расположении духа. С кумиров, которым он слепо поклонялся, начала сползать позолота.

«Как же так, — размышлял Карл, — всесильный «наци номер два» ради своего престижа не захотел уберечь от гибели фронтового друга? Неужели в погоне за вершинами карьеры нужно начисто утратить человеческую порядочность и уподобиться крысам в стеклянной банке, пожирающим друг друга?..» Вероятно, слухи о том, что Герман Геринг сказочно разбогател за счет побед германского оружия, не были вымыслом, порочащим «великого человека».

А ради чего он, Карл фон Риттен, рискует своей шкурой в каждом вылете? Ради «Великой Германии» — сказочного рая для немцев с порядками прусской казармы?

Честно говоря, в эту сказку он не очень верил, но, пока вермахт владел стратегической инициативой и их дела шли хорошо, такие раздумья, которыми Карл не стал бы делиться ни с Гуго, ни с Эрвином, к нему приходили не часто.

Наступил март. Солнце стало поджаривать по-летнему. Загоревшие летчики целые дни валялись под зонтиками на берегу залива. Если бы не редкие визиты английских самолетов-разведчиков, можно было подумать, что война закончилась.

— Хорошо, если бы командование совсем забыло о нас, — мечтательно произнес Эрвин. — Пусть воюют другие. А я бы до конца войны грел пузо на солнышке вот здесь.

Но солнечные ванны и водные процедуры скоро прекратились. Начальство, оказывается, помнило о них.

Уже темнело, когда Эрвин Штиммерман приехал с аэродрома. У входа в столовую он встретил расстроенного Хенске, от которого несло шнапсом.

— Что с тобой, Ганс? — удивился Эрвин.

— Нам приказано готовиться к перебазированию в Европу.

— Хорошо бы теперь попасть во Францию, — мечтательно произнес Эрвин.

— А на Восточный фронт не желаете, герр обер-лейтенант?

— Мы солдаты, — вздохнул Эрвин, — к нашим желаниям прислушиваются не больше, чем к жалобам лошадей, когда грузят поклажу на телегу.

И вот опять раскаленные самолеты стартовали в знойный воздух пустыни. Всего лишь конец апреля, но жара достигла более сорока градусов в тени, а на солнце чуть не шестидесяти. По выжженной дотла пустыне столбами бродили пыльные вихри. В кабине металлические предметы обжигали руки. Без перчаток не удержать ручку управления. Комбинезон мокрый насквозь. Глаза под очками заливал пот. Прохладней стало, лишь когда забрались на четыре километра.

В голубой дымке навсегда скрылся плоский африканский берег. Исчез континент, о котором в детстве грезил Карл фон Риттен-младший в кабинете отца, увешанном ритуальными масками и оружием чернокожих. Ему так и не пришлось побывать в саванне и экваториальных лесах, где когда-то охотился барон фон Риттен-старший.

Авиагруппа подполковника Келленберга с многими промежуточными посадками пересекла Средиземное море, Грецию, Болгарию, Румынию, Транснистрию (оккупированную Румынией советскую территорию) и второго мая приземлилась на полевом аэродроме Джанкой в северном Крыму, неподалеку от перешейка. Теперь их авиагруппа вошла в состав 4-го Воздушного флота, которым командовал генерал фон Рихтгофен.


Глава одиннадцатая

1

Летний зной иссушил траву и землю. После запуска моторов винты гнали удушливые клубы пыли. Разворачиваясь перед выруливанием со стоянки самолетов, Карл обдал пылью часовых, томившихся на жаре в раскаленных стальных шлемах. Спасаясь от пыльного облака, они спрятались за стенки пулеметного гнезда, выложенного из мешков с песком. По движению их губ Карл понял, что ему шлют проклятья. Но солдат можно было понять. К мокрым от пота лицам пыль прилипала особенно охотно и сходила грязными потеками.

Из-за свежего восточного ветра старт выложили так, что взлетать пришлось на Азовское море. Разгулявшаяся волна замутила воду у глинистых берегов, придав ей кофейную окраску. Но и вдали от берегов море было белесого цвета, совсем не похожего на ультрамарин средиземноморской воды. «Вода в Азовском море бывает голубой лишь на полетных картах», — подумал Карл, взглянув на планшет. Собравшись в группу, пересекли Перекопский перешеек и оказались над голубой черноморской водой. По сравнению с ней вода в Азовском море казалась болотной.

Тяжело загруженные Ю-88 приползли через Каркинитский залив со стороны Скадовска. «Мессершмитты» пристроились сзади и сверху.

После непродолжительного полета внизу обозначилась линия фронта, где дивизии Манштейна топтались с октября 1941 года. Два штурма «Черноморского Вердена», предпринятые в октябре и декабре, захлебнулись в собственной крови. Не помогли и жесткие репрессии, которые фюрер применил к командованию.[63] Русские матросы и солдаты стояли насмерть. Теперь немецкие войска готовились перейти в третий штурм, к которому шла подготовка больше пяти месяцев. Подбрасывали подкрепления, подвозили тяжелые осадные орудия.

На отражение их налета русские подняли всю истребительную авиацию, базирующуюся на аэродроме мыса Херсонес. В воздухе над Северной бухтой и подступами к ней стало тесно. С несколькими десятками «юнкерсов» и «мессершмиттов» смешались советские «яки», И-16, «Гуты», как немецкие летчики окрестили скоростные МиГ-3. Бой не получился, во всяком случае, он прошел не по немецкому сценарию.

Из этой кошмарной драки, о которой не хотелось вспоминать, вернулись не все «псы», а прикрываемые «юнкерсы» понесли значительные потери.

Карл приземлился на аэродром не на самолете, а на летающем решете, в которое превратился его «мессершмитт», подвергнувшийся нескольким атакам советских истребителей. Механик, осматривая самолет, удрученно качал головой. Ему предстояла большая работа.

На аэродром приехал взбешенный Келленберг, которому командир эскадры только что сделал взбучку за плохое прикрытие «юнкерсов». Он скрылся на КП, громко хлопнув дверью.

«За время нашего отсутствия советские летчики научились воевать», — огорченно констатировал Карл, вытирая лицо влажным подшлемником.

— А здесь, командир, пожарче, чем в Африке, — заметил Эрвин, расстегивая прилипший к спине комбинезон. — Я уже отвык от таких передряг.

— Во всяком случае, начало многообещающее. — Карл жадно затянулся сигаретой. — Заметил, что в воздухе стало больше «яков» и летать они стремятся парами, а не тройками, как летали раньше?

— Да и виражить стали меньше, — добавил Эрвин, — я заметил, что русские стали охотно идти на вертикаль.

Прибежал посыльный.

— Господин капитан, подполковник Келленберг приглашает личный состав на КП для разбора боевого вылета.

— Пошли, — вздохнул Карл и выбил щелчком сигарету из мундштука. — Сейчас он нам припомнит не только сегодняшние, но и все прошлые грехи.

2

Летом 1942 года развернулись ожесточенные бои на юге России. Немецкие войска перешли в наступление под Харьковом и в Крыму. В воздухе инициативу продолжала удерживать немецкая авиация. В Крыму, несмотря на численное превосходство немцев, советская авиация вела активную боевую деятельность, пытаясь сделать все возможное, чтобы, облегчить положение осажденных защитников Севастополя.

Последние дня советские летчики не давали покоя «Гончим псам» и на земле. Узнав о месте их базирования, на аэродром сделали ночной налет дальние бомбардировщики ДБ-Зф. Вслед за ними визит нанесли Пе-2, а затем частыми гостями стали штурмовики «илы». Эти самолеты, закованные в броню, утюжили пушечно-пулеметным огнем стоянки самолетов и землянки. Они выпускали реактивные снаряды, вселяя ужас в солдат, забившихся в щели. По ночам пилили нервы легкие ночные бомбардировщики У-2, которые висели над ними от вечерней до утренней зари, швыряя бомбы даже на папиросную вспышку. Как их только не обзывали: и «хромыми воронами», и «летающими тракторами», и «дежурными унтер-офицерами», но легче от этого не становилось.

В Крыму Карлу отчаянно не везло. Доселе благосклонная фортуна начала казать свой затылок. Его отряд за неделю потерял четыре самолета и три летчика, сбив всего лишь два советских самолета. И это в то время, когда рядом с ними дралась знаменитая истребительная эскадра люфтваффе «Мельдерс».

Сердитый, невыспавшийся Карл еще переживал нагоняй Келленберга. Он нехотя шел в штаб получать задание на летный день. Ему сегодня меньше всего хотелось встречаться с командиром авиагруппы. Тот ходил хмурый и злой, как цепной пес. За потерю шести «юнкерсов» из группы, ходившей на Севастополь, ему задержали представление на полковника. Основным виновником он считал фон Риттена, не, сумевшего отразить удар истребителей противника.

У штаба Карлу встретился Эрвин Штиммерман, только что вернувшийся из Аскания-Нова, где начальство вручило ему Железный крест 1-й степени. Он был в приподнятом настроении.

— Поздравляю, — сказал Карл, увидев на груди приятеля новую награду.

— Спасибо. А ты что такой пришибленный? Это не на тебя свалилась балка в блиндаже во время ночной бомбежки?

— Нет. На меня свалилось кое-что похуже — немилость начальства.

— Тогда понятно…

Третий штурм Севастополя начался второго июня. Ценой значительных потерь и больших усилий немецкой авиации совместно с артиллерией удалось подавить единственный аэродром в осажденном городе, расположенный на мысе Херсонес. К концу июня защитники Севастополя остались без авиационного прикрытия.

В разгар штурма советской морской базы авиагруппу Келленберга неожиданно перебросили на Украину, где шли ожесточенные бои под Харьковом.

3

Карл фон Риттен проснулся за две минуты до назначенного срока, как будто внутри его сработал какой-то таинственный будильник. С недавних пор он начал замечать, что у него появилось обостренное чувство времени, которое не оставляло его даже во сне.

Усилием воли он стряхнул навалившиеся на него лень и расслабленность. Усевшись на пледе, разостланном в тени самолетной плоскости, осмотрелся по сторонам. По пшеничному полю, неподалеку от самолетной стоянки, бродил Руди Шмидт. Его сапоги ломали стебли, втаптывали в землю колосья с неналившимся зерном. Руди время от времени нагибался и финским ножом срезал василек. Полюбовавшись ярко-синими лепестками, присоединял цветок к букету.

Пшеница была густая и на удивление чистая, почти без сорных трав. Немалых усилий, видимо, стоило взрастить такую ниву в военную пору, когда мужчин из деревень подчистую вымела мобилизация. Чтобы собрать букет васильков, летчик вытоптал почти полгектара посева.

«Разве мог Руди позволить такое в фатерлянде? — думал Карл, наблюдая за подчиненным. — Нет, Руди Шмидт приучен к порядку и дисциплине с детства». Карл невольно вспомнил балтийский курорт Раушен. Возвращаясь подгулявшей компанией из гаштета, проходили мимо городского сквера. Эльза, подружка Руди, споткнулась и свалилась за низенький символический заборчик. Руди поспешил к ней на помощь в обход, через калитку, ибо, как дисциплинированный немец, знал — ходить принято по асфальту, а не по газонам. В России же Руди Шмидт спокойно топтал пшеницу…

Набрав букет, он вернулся к лесопосадке, где у выкошенного участка поля стояли «мессершмитты», накрытые маскировочными сетями. Аккуратно расстелив носовой платок, летчик присел в тень крыла истребителя. Достал из планшета фотографию молодой, улыбающейся женщины с тонкими бровками и прислонил ее к щитку шасси. Священнодействуя, вложил букетик в стреляную гильзу от авиапушки «эрликон» и поставил перед фотографией.

«Не ожидал подобных сантиментов от этой бестии», — пожал плечами Карл фон Риттен. Сегодняшний Руди отнюдь не походил на вчерашнего, который при возвращении с неудачной охоты расстрелял боекомплект по толпе беженцев.

А Руди Шмидт, поглядывая на портрет невесты, выводил вечным пером готические завитушки: «Дорогая и нежно любимая Гретхен! Поздравляю тебя с днем рождения. Жаль, что я не увижу огоньков девятнадцати свечей над праздничным тортом. Мечтаю о скорой встрече, любимая. Наши дела великолепны. Фюрер скоро приведет нас к окончательной победе. Я рад, что вырвался из африканского пекла. Да и работа здесь посерьезнее… В ней преуспеваю. Меня представили к Германскому кресту.

Вчера отправил посылку. Надеюсь, кружева и чернобурки порадуют тебя».

Выбрав самый красивый василек из букета, Руди вложил его в письмо и преобразился: не мечтательность — холод в глазах, в углах рта прорезались жесткие морщинки. Поднялся из-под крыла, издав «тевтонский рык»:

— Гросс! Сколько можно валяться, дьявол неумытый? Ко мне!

Механик, спавший под соседним крылом, ошалело вскочил, стукнулся головой об обшивку.

— Бегом на полевую почту, отправь письмо, — приказал Руди и посмотрел на часы. — До вылета двадцать семь минут. Через двенадцать минут быть у самолета.

— Слушаюсь! — рявкнул механик, приняв стойку «смирно».

Пока Руди прятал в планшет фотографию, Гросс, тяжело топая подкованными сапогами, умчался в конец лесопосадки.

Из соседней рощи, где укрылась батарея 88-миллиметровых зенитных пушек, донеслись трели. Для голосистых курских соловьев июньская ночь была коротка. Соловью откликнулась кукушка. «Сколько мне лет осталось жить?» — загадал Карл фон Риттен. Взглянул на Руди Шмидта — он тоже шевелил губами: «Один, два, три…» Сорок раз прокуковала щедрая русская птица. «Красиво врешь, — улыбнувшись, покачал головой фон Риттен. — Кто же на войне так долго живет? Тут протянуть бы любую половину…»

Прибежал запыхавшийся Гросс, доложил:

— Герр лейтенант, письмо отправлено.

Фон Риттен взглянул на хронометр, мысленно похвалил обер-ефрейтора за точность, но ничего не сказал — так и положено солдату фюрера. Пора было готовиться к вылету. Встал с самолетного чехла и направился к бачку с водой.

Механик опередил его, протянул мыло и чистое полотенце. Стянув комбинезон по пояс, фон Риттен обнажил тренированное, покрытое африканским загаром тело. «Ну и крепок же наш штаффелькапитан», — оценил механик, поливая из кружки на спину и плечи, бугрившиеся мышцами. С шеи фон Риттена свисал на золотой цепочке амулет — клык тигра, убитого Карлом фон Риттеном-старшим в джунглях Бирмы. Штаффелькапитан верил: амулет — память об отце — приносит удачу, и никогда не расставался с ним.

Освежившись, фон Риттен застегнул молнии комбинезона и натянул на шелковый подшлемник, задубевший от пота, коричневый шлемофон. Распорядился:

— По самолетам! — Сказал вполголоса, но его команда, подхваченная другими голосами, покатилась эхом вдоль стоянки. Будто порыв ветра выдул Руди Шмидта из-под самолета. Пнув ногой эрликоновскую гильзу с букетом васильков, он вскочил в кабину и, сжавшись как боевая пружина, изготовился к старту в чужое небо, полное неожиданностей и смертельно опасных сюрпризов.

«Браво, Руди! — подумал фон Риттен. — Что ни говори, а лейтенант Шмидт — великолепный вояка, настоящий «гончий пес».

…Было лето 1942 года — кульминация побед германского оружия. Фон Риттен, как и многие его коллеги, считал, что теперь до самых предгорий Кавказа у русских нет реальной силы, способной сдержать натиск их бронированных группировок. «Сегодня для нас поют русские соловьи, — торжествовал фон Риттен, — а завтра услышим, как кричат индийские павлины». Летчики из авиагруппы «Гончие псы» уже видели, как на горизонте серебром отливал широкий Дон. Карл фон Риттен ликовал: сбывалось то, о чем мечтал с детства. У него есть слава, почет, ордена… Но еще не окончились боевые действия. Их ждали новые подвиги, окончательная победа и заслуженные награды: земельные наделы, поместья, толпы восточных рабов. «Посмотрим, что скажет Луиза, когда мы закончим войну», — думал он о несговорчивой девушке.

Над лесопосадкой вспыхнули две зеленые ракеты.

— Запуск! — передал по радио фон Риттен и нажал на кнопку стартера. Вскоре, надменно-уверенный в превосходстве над любым противником, он вел группу истребителей на восток. В стае с «гончими псами» он чувствовал себя хозяином чужого неба.

Чадили подожженные танки и автомобили, жарко полыхала на корню созревшая пшеница. Пятна гари, как проказа, расползались по золоту неубранных полей. Горячая придорожная пыль, поднятая войсковыми колоннами, возносилась вверх на сотни метров, перемешиваясь с дымной горечью сгоревшего металла и некошеных хлебов. Чтобы определить в дымно-пыльной мгле, свои это войска или противник, нужно было снижаться почти до бреющего полета. Своих Карл фон Риттен определял по тупоносым грузовикам «бюссинг», по камуфляжу на танках Т-III и Т-IV, по мчавшимся впереди колонн разъездам мотоциклистов.

Если же в движущейся колонне почти не было танков, а автомобильный поток состоял из ЗИСов и «фордов» — это были русские. Кроме того, по обочинам дорог, вдоль всего потока советских войск, тянулись подводы с беженцами, ехали трактора с прицепным инвентарем и гнали колхозный скот.

Отступающие массы войск, техники, беженцев, огромные отары и стада скапливались на донских переправах. И тогда прилетали «юнкерсы», чтобы мешать кровь с землей.

Первый довольно ощутимый удар по наступавшим германским частям нанесли войска Брянского фронта. Они остановили немецкое наступление, прочно закрепившись на восточном берегу реки Воронеж.

Под Воронежем Карл впервые увидел с воздуха своими глазами залп советских «катюш». С опушки леса вырвалось многочисленные языки пламени и стремительно унеслись к немецким позициям. Место, по которому пришелся удар гвардейских минометов, заволокло огнем и дымом. Когда дым рассеялся, там оказалось несколько гектаров выжженной земли и остовы сгоревшей военной техники.

Над предполагаемыми позициями дивизиона «катюш» закружились самолеты-корректировщики «Хеншель-126» и «Фокке-Вульф-189», но все их старания оказались тщегны: русские успели сменить огневую позицию и надежно замаскироваться от воздушного наблюдения.

Захватив западную часть города Воронеж, немецкие дивизии развернулись к югу, наступая вдоль правого берега Дона на Богучар и Кантемировку. Юго-восточнее этих пунктов уже начиналась Сталинградская область.

С момента прибытия авиагруппы Келленберга под Харьков в ней постоянно отирался невзрачный человечек с лисьей мордочкой, имевший привычку совать ее во все дырки и щели. Этот тип был из министерства пропаганды, и доктор Геббельс наделил его довольно высокими полномочиями. Шустрый коротышка, обвешанный фотоаппаратами, с карманами, набитыми блокнотами, успевал повсюду: и на предполетный инструктаж, и на разбор боевых вылетов. Карл боялся, чтобы он ненароком не влез к нему со своим фотоаппаратом в нишу шасси на взлете или не попал кому-нибудь под винт. Летчики сначала пыжились перед его объективом, а затем привыкли и перестали обращать внимание. Во время боев на подступах к Сталинграду он исчез, а затем в иллюстрированных журналах «Адлер» и «Люфтвельт» замелькали улыбающиеся лица пилотов из авиагруппы «Гончие псы» на фоне оскаленных собачьих морд, нарисованных на капотах моторов. Главным героем, разумеется, был Карл фон Риттен — «бесстрашный штаффелькапитан «Гончих псов». Вот они с Эрвином моются из ведра у колодца, и им подает расшитые рушники Эльза, официантка из офицерского казино, выряженная в украинский костюм; вот они под плоскостью едят мед в сотах, доставая его ножами из солдатского котелка; вот Карл сидит в кабине истребителя с сигарой в зубах, а вот он вернулся из боя в насквозь промокшем комбинезоне.

— Ай да Суслик! — восхитился Руди Шмидт, увидав свой портрет в «Адлере». — Хорошо сделал нам рекламу!

Коротышка, которого пилоты прозвали Сусликом, успел побывать и в группе «юнкерсов». На снимке в том же журнале — веселые, жизнерадостные ребята, вернувшиеся со штурмовки. Они рады благополучному возвращению с донской переправы, где воздух был черным от дыма разрывов русских зенитных автоматов. Эти парни не видели трупы убитых. Они были интеллигентными убийцами, которые не пачкали руки в крови жертв, а расстреливали их на расстоянии. На войне их работа мало отличалась от полигонной работы в мирное время: обнаружил цель, наложил на нее перекрестие прицела и надавил на гашетку, а там выводи из пикирования и растворяйся в голубом небе. Никаких лишних эмоций, никаких угрызений совести. Главное — это не напороться на зенитный снаряд и избежать встречи с русскими истребителями. Каждый их вылет был насыщен спортивным азартом и приближал к желаемым наградам, а незначительный риск лишь пьянил как шампанское.

Чем дальше немецкие войска передвигались на юго-восток, тем реже встречались в воздухе советские самолеты. После Россоши бомбардировщики перестали нуждаться в истребительном прикрытии. Донские переправы охранялись только зенитчиками. Немецким летчикам на среднем течении Дона была предоставлена полная свобода действий. «Гончие псы» теперь вылетали только на свободную охоту. Они усердно рыскали над задонскими селами и станицами, выискивая ползающих над самой землей связных У-2 или транспортных «Дугласов» и ТБ-3.

Однажды Карл фон Риттен чуть-чуть не погиб, атакуя тихоходный «рус фанер». Уйдя из-под атаки крутым разворотом под него, У-2 метнулся к высокой колокольне красной кирпичной церкви, стоявшей среди села.

И началась игра в кошки-мышки. Используя великолепную горизонтальную маневренность, русский биплан встал в вираж вокруг колокольни, прикрываясь от «эрликонов» ее кирпичными стенами. Пытаясь достать его, Карл и ведомый Бюттнер взмывали вверх и, пикируя, стреляли по У-2, как по наземной цели. Но советский летчик всякий раз ухитрялся прикрываться прочной кирпичной стеной.

Пять или шесть атак не принесли результата. Разозлившийся Карл перестарался, увлекшись прицеливанием: выхватил «мессершмитт» из пикирования буквально в нескольких сантиметрах от позолоченного креста, венчавшего колокольню.

Выругавшись в сердцах, он спросил у Бюттнера:

— Какой у тебя остаток бензина?

— Пойдемте домой. Мы его еще встретим где-нибудь вдали от кирхи.

В Россоши в авиагруппу залетел командующий 4-м Воздушным флотом генерал фон Рихтгофен. Прямо на аэродроме он вручил ордена награжденным летчикам.

Карл получил «Золотой немецкий крест» и нарукавную нашивку «Африка». Кроме того, ветеранам авиагруппы вручили медаль «За зимнюю кампанию 1941/42 г. на Восточном фронте», которую немецкие солдаты непочтительно окрестили «вшивым орденом» или «мороженым мясом».

— Помните, барон, как мы из-за молодости но хотели брать вас в легион «Кондор»? — Фон Рихтгофен рассмеялся и потрепал Карла по плечу.

Карл был польщен. Да и Келленберг после слов командующего, кажется, перестал злиться на него за плохое прикрытие «юнкерсов», сбитых над Севастополем.


Глава двенадцатая

1

К Сталинграду рвалось 30 дивизий, поддержанных 4-м Воздушным флотом.

Не встречая организованного сопротивления, немецкие армии входили в придонские степи, как острый заступ в рыхлую землю. Средний темп их движения составлял более тридцати километров в сутки.

Не сомневаясь в быстром падении города, оперативное командование вермахта рокировало 4-ю танковую армию генерала Гота с Сталинградского на Кавказское направление. Теперь на Сталинград наступала одна 6-я полевая армия. Ее командующий генерал-полковник Паулюс был настолько уверен в своих силах, что без колебаний согласился сократить состав 6-й армии с двадцати до четырнадцати дивизий за счет выведения шести дивизий в резерв.

Информация абвера о том, что на направлении наступления 6-й армии создан Сталинградский фронт, включивший в свой состав пять общевойсковых и одну воздушную армии, также не обеспокоила его. Паулюс знал, что реальную силу у русских представляют только две армии — 62-я и 63-я, выдвинутые из резерва, а 28-я, 38-я и 57-я армии, выведенные из боев, вместо полнокровных полков и дивизий имеют лишь части, сохранившие свои номера и знамена. Состав некоторых дивизий не превышал 300 активных штыков. 64-я армия в Сталинград еще не прибыла из-под Тулы.

В немецких же дивизиях 6-й армии, развернутых по штатам военного времени, числилось от 15 до 17 тысяч человек.

По тщательно выверенным оперативным данным, 6-я полевая армия превосходила силы русских под Сталинградом: по людям — в 1,5 раза, по танкам и артиллерии — в 1,3 раза. В воздухе же безраздельно господствовал 4-й Воздушный флот, троекратно превосходивший русскую авиацию по численности и имевший более современные самолеты.

Генерал-полковник Фридрих Паулюс, один из создателей плана «Барбаросса», был генштабистом до мозга костей. Поклонник прусской военной школы, он невысоко оценивал противостоящих ему советских полководцев, дорогой ценой постигавших давно известные ему интегралы военных премудростей.

Позже прусской спеси поубавится. Он увидит появление русских военных талантов, почувствует рост военного мастерства во всех звеньях Красной Армии. Но это прозрение придет позже. Сначала будет «русский Верден» — Сталинград, окружение, катастрофа, плен…

В июле 1942 года Паулюс верил словам фюрера, что с 6-й армией можно штурмовать само небо, ему же предстояло форсировать лишь обмелевший Дон.

Первые столкновения наступающих немецких частей с советскими передовыми отрядами, выдвинутыми в предполье оборонительных рубежей, произошли 17 июля. Эта дата была началом величайшего сражения, которое знала история человечества.

2

Следуя за наступающими войсками, авиагруппа Келленберга перелетела на аэродром Миллерово, забитый до отказа самолетами разных типов.

Фон Риттену эта скученность не понравилась:

— Кажется, наше командование, упоенное победами, вовсе перестало считаться с авиацией русских, — раздраженно сказал он Эрвину.

— Мой командир, — ответил тот не без ехидства, — ты что, не веришь доктору Геббельсу? Рейхсминистр на днях третий раз похоронил ВВС Красной Армии. Собирай чемоданы, скоро поедем домой. Нам тут больше нечего делать. Берлин ждет победителей…

— Шутник, — прервал его красноречие Карл, — чтобы меньше трепался — завтра полетишь на задание вместо меня в первом вылете, а я посплю подольше.

Из Миллерово «Гончие псы» несколько раз слетали на прикрытие пикировщиков, помогавших взламывать советскую оборону на реке Чир. Расстояние до линии фронта было большим, и «мессершмитты» с задания возвращались с малым остатком топлива.

Когда же русских потеснили к Дону, звено Руди Шмидта село на вынужденную без горючего, не дотянув до аэродрома километров двадцать.

Злой Келленберг, обругав «собачьими свиньями» штабников из эскадры «Хорст Вессель», позвонил ее командиру.

— Экселенц, — заявил он генералу, — я не могу больше работать с Миллерово. Мыслимое ли дело — сопровождать «юнкерсы» за двести километров! Сейчас звено обер-лейтенанта Шмидта село в поле с сухими баками.

— Послушайте, Ганс, — из телефонной трубки повеяло холодом, — уж не вообразили ли вы, что эскадрой командуют круглые идиоты? Я не хуже вас знаю оптимальное удаление базирования истребителей. Я бы давно пересадил ваших «псов» в Тацинскую или Морозовскую, но раззявы из авиагруппы Кернера проворонили пару русских снайперов-пикировщиков, а эти дьяволы разбомбили армейский склад с запасами бензина. Не видели, как там полыхает третьи сутки?

— Прошу извинения, экселенц, — пытался закончить разговор Келленберг.

Но генерал вдруг сменил гнев на милость:

— Ладно, Ганс, дайте своим летчикам пару дней отдыха, пока мы подвезем горючее на передовые аэродромы.

Но отдыха и в этот раз не получилось. Через час всю эскадру привели в готовность. Летчики, чертыхаясь, потели в накаленных солнцем кабинах.

С постов наблюдения и командных пунктов авиазенитных батарей, расположенных в прифронтовой зоне, сообщили, что большая группа советских бомбардировщиков Пе-2 углубилась на территорию, занятую германскими войсками, и продолжает следовать с западным курсом. Вероятным объектом их бомбового удара мог быть аэродром Миллерово.

Первые группы истребителей, поднятых на перехват, растворились в безоблачном небе.

Карл фон Риттен, сидя в кабине, внимательно прослушивал эфир. Судя по интенсивному радиообмену, атакующие «мессершмитты» напоролись на плотный оборонительный огонь русских пикировщиков. Два истребителя было потеряно, а строй «петляковых» нарушить не удалось.

Авиаотряд Карла подняли с опозданием. Виной этому была непривычно большая скорость советских бомбардировщиков, превышающая скорость «Юнкерсов-88». С «петляковыми» отряд встретился в наборе высоты. Три пятерки двухмоторных самолетов, с двойным вертикальным оперением, были окружены роем «мессершмиттов». Отражая вх атаки, «петляковы» подходили к аэродрому, плотно уставленному самолетами. Это было похоже на начало войны с русскими, только в данном случае они поменялись ролями.

Отряд Карла находился на целую тысячу метров ниже противника и ничем не мог помешать бомбометанию. Единственное, что оставалось его истребителям, это поскорее убраться с боевого курса «петляковых», чтобы не угодить под сброшенные бомбы. Карл сделал это без лишнего промедления.

Пе-2 вывалили бомбы с одного захода и сразу же развернулись на обратный курс. По такой цели, как аэродром Миллерово, было трудно промахнуться. Сброшенные бомбы рвались среди тесно сдвинутых самолетов. Не менее двух десятков машин охватило пламя.

«Не хотел бы я там сейчас оказаться», — подумал Карл, но и в воздухе сейчас было не намного лучше. Избавившись от бомб, облегченные «петляковы» добавили скорости. Догнать их было не просто даже «мессершмиттам». Область возможных атак оттянулась в заднюю полусферу строя бомбардировщиков, прикрытую огнем тридцати обычных и крупнокалиберных пулеметов.

За все время войны Карлу еще не приходилось встречаться с такой трудной и опасной целью. Лишь только атакующие «псы» сблизились на дальность действенного огня, как в лоб им ударили снопы красных светящихся трасс. Ганс Хенске выругался в эфир и, задымив, провалился под строй.

— В чем дело, Ганс? — поинтересовался Карл.

— Разбили маслорадиатор, — ответил тот, — иду на вынужденную.

Во второй атаке был сбит ведомый Штиммермана, а на самолете Эрвина прострелили фонарь и соты водорадиатора. Его «мессершмитт» окутался паром, словно железнодорожный локомотив. Отвалив из строя, Эрвин направился на аэродром.

— Сзади их не достанешь, — передал Карл, — выходите вперед с набором высоты.

Третью атаку по «петляковым» выполнили сбоку—спереди на пересекающихся курсах. Эта атака оказалась самой результативной. Два русских бомбардировщика, охваченных пламенем, выпали из строя. Ярко вспыхнул парашютный купол, раскрывшийся слишком близко к горящему самолету, и обреченный человек камнем умчался вниз. Другие летчики, сделав затяжку, раскрыли парашюты у земли.

Новая группа «мессершмиттов», подошедшая к месту воздушного боя, атаковала «петляковых» сзади. По-видимому, Пе-2, за свой рейд отразившие несколько десятков атак истребителей, оказались без боеприпасов. И тут осмелевшие «мессершмитты» начали терзать их по-настоящему.

В плотном строю беззащитных «петляковых» появились бреши. Весь строй съежился, убавившись почти наполовину. На земле, словно вехи, обозначившие маршрут движения группы, зачадили дымы догорающих обломков.

Неожиданно по команде ведущего строй советских бомбардировщиков развалился способом «взрыв бомбы»: одни самолеты резко отвалили влево и вправо, другие ушли в зенит или к земле.

Звено Карла устремилось за ближайшим «петляковым», который стремительно взмыл вверх. Карл уже собрался атаковать его в наборе, но летчик, сделав переворот на горке, выпустил тормозные щитки и перешел в отвесное пике. Разогнавшись на пикировании, Карл и его ведомые проскочили вперед «петлякова» и вышли из снижения боевым разворотом, на какое-то время потеряв из поля зрения русский самолет, пилотируемый сумасшедшим летчиком, производившим эволюции, невероятные для бомбардировщика.

Когда Карл вновь обнаружил «петлякова», тот был уже далеко. Убрав тормозные щитки, он мчался на восток на скорости не меньше шестисот километров. Заметив впереди по курсу группу советских истребителей, Карл вывел своих «псов» из боя.

После посадки летчики отряда узнали результат налета «петляковых»: 27 «юнкерсов», «хейнкелей» и «фокке-вульфов» превратились в кучи горелого металла, двадцать три пустых гроба привезли на аэродром, чтобы похоронить павших «за фюрера и великий рейх». И это не считая «мессершмиттов», сбитых в воздушном бою.

— Презрение к противнику хорошо в определенных дозах, — говорил Карл на разборе боевого вылета. — Пример этому — сегодняшний налет русских.

— Никогда не ожидал таких выкрутасов от бомбардировщика, — удивлялся Руди Шмидт, от которого «петляков» ушел из-под носа полубочкой. — Наш «юнкере» на таких фигурах развалился бы.

Тогда они еще не знали, что «Петляков-2» в первоначальном варианте строился как тяжелый истребитель и был рассчитан на десятикратную перегрузку.

3

Сражение в большой излучине Дона достигло наивысшего накала. Никогда Дикое поле, за всю историю свою, богатую кровопролитиями, не помнило ничего подобного. Земля тряслась как в лихорадке от тяжелых взрывов и лязга сотен танковых гусениц. С белесого, вылинявшего неба, измазанного черными дымами, струился густой азиатский жар. По буграм и балкам расползлись палы, порожденные разрывами снарядов и залпами русских «катюш». Горело все: сухие бурьяны, нескошенные хлеба и низкорослый кустарник с застрявшими в нем шарами прошлогоднего перекати-поля. В некоторых местах гудящие языки пламени заставляли поворачивать вспять танковые батальоны, идущие в атаку.

Воздушный флот Рихтгофена работал с напряжением. Из каждых четырех самолетов, поднявшихся в сталинградское небо, три были немецкие. Без господства в воздухе люфтваффе наступление наземных войск могло захлебнуться. Русские дрались насмерть, выполняя приказ Сталина: «Ни шагу назад». Чтобы захватить какую-либо безымянную высотку, нужно было убить всех обороняющихся. Раненые продолжали сражаться. Выбить оружие из их рук могла только смерть.

— Дави их всех! — наставлял Келленберг. — Русских должен охватывать панический ужас при виде черных крестов и песьих пастей, нарисованных на наших «мессершмиттах». Один звук «Даймлер-Венцев» должен парализовать их способность к сопротивлению. А для этого нужно всех подряд убивать, убивать! Патроны и снаряды домой привозить запрещаю. Между Доном и Волгой достаточно любых целей для ваших «эрликонов».

И «Гончие псы» старались. Три-четыре боевых вылета стало их ежедневной нормой.

Немногочисленная советская истребительная авиация использовалась в основном для сопровождения штурмовиков прикрытия переправ через Дон. Поэтому, если вылеты обходились без встреч с воздушным противником, «Гончие псы» безнаказанно свирепствовали над оборонительными рубежами русских и в их ближайших тылах. Над железнодорожными перегонами и заводскими поселками они летать не любили. Здесь можно было напороться на огонь зенитных пушек бронепоездов и батарей ПВО Сталинграда.

Для броска за Дон командование 6-й полевой армии начало сосредоточивать части 14-го танкового корпуса в районе хуторов Липологовский, Венцы, Осиповка.

Танковый корпус — не иголка, а донская степь — не стог, в котором она могла бы потеряться. Не помогли ни балки, поросшие кустарником, ни закапывание танков в землю, ни маскировочные сетки. Советская разведка быстро определила место сосредоточения ударной группировки, готовящейся к форсированию Дона. Переброшенные под Сталинград штурмовые авиадивизии, вооруженные самолетами Ил-2, начали наносить удары по скоплению танков и мотопехоты.

В последних числах июля для истребительной эскадры «Хорст Вессель» настало сумасшедшее время. Теперь для прикрытия района сосредоточения войск «мессершмиттам» приходилось висеть в воздухе с рассвета до заката, отражать налеты «илов» и Пе-2, вступать в бой с прикрывающими их «яками» и «лагами». Смерть резвилась в воздухе и на земле… Человеческая жизнь здесь не стоила и пфеннига.

На пути атакующих штурмовиков Ил-2 над Липологовским вставала сплошная завеса из пламени рвущихся снарядов и густо разлетающихся осколков. Огонь по ним вели из всех видов оружия. Требовалась нечеловеческая сила воли, чтобы не сойти с пылающего боевого курса, нашпигованного тысячами пуль и рваных кусков стали. Не всем штурмовикам удавалось прорваться сквозь стальную пургу, но те, кто сумел избежать гибели, сбрасывали на танки бомбы, хлестали ракетными залпами и пулеметно-пушечными очередями по автомобилям и солдатам, забившимся в укрытия.

Чтобы помешать атакам штурмовиков и пикировщиков Пе-2, за зенитной завесой их ждали «мессершмитты».

На проклятый богом участок степи, как осенние листья, падали самолеты. Порою и смерть не могла примирить поверженных на землю врагов. Кое-где рухнувшие с неба тяжелые иловские плоскости с красными звездами продолжали давить подмятые обломки фюзеляжей со свастиками на хвостовых оперениях.

Для уменьшения пассивного времени полета[64] авиагруппу Келленберга перебазировали на аэродром Евлампиевский, расположенный вблизи сосредоточения 14-го танкового корпуса.

Новое место понравилось летчикам. Полевой аэродром находился в неширокой долине, зажатой между меловыми кручами и прозрачной речушкой Голубая. Речка струилась среди высоких верб и густого кустарника, подступавшего к самой воде. Неподалеку от аэродрома находился хутор Евлампиевский, строения которого едва проглядывались из-за деревьев. Окрестности аэродрома казались оазисом среди выжженной солнцем степи. Яркая зелень садов смотрелась особенно контрастно на фоне бурой земли, вытоптанной отарами скота, угнанного на восток.

Квартирьер — лейтенант из аэродромного отдела эскадры — предложил фон Риттену разместить летчиков в хуторе. Карл поехал с ним посмотреть жилье.

Хутор, оставленный жителями, казался мертвым. Видимо, пропагандистские листовки с обращением атамана Краснова, обещавшего райскую жизнь при «новом порядке», не достигли цели. Хуторские казаки поспешно отошли с Красной Армией, угнав скот и сельскохозяйственные машины. С северного конца хутора послышались автоматные очереди.

— Что это, — насторожился Карл, — не партизаны?

— Нет, — засмеялся лейтенант, — это солдаты из аэродромной охраны охотятся за гусями, курами.

Автомобиль остановился у квадратного дома, крытого черепицей.

— Вот ваша вилла, герр гауптман, — сказал лейтенант, открывая дверцу автомобиля. — Наши саперы проверили ее. — Он указал на табличку с надписью «Мин нет».

Карл поднялся на крыльцо. Входная дверь была сорвана с петель. Он прошел через сени и оказался в кухне, добрую половину которой занимала печь. Обоняние Карла ощутило запах заброшенного жилья.

— Сюда, герр гауптман. — Лейтенант предупредительно открыл дверь в помещение, служившее хозяину дома спальней.

Карл подергал за спинку скрипучей деревянной кровати, на которой, судя по ее почтенному возрасту, родилось и ушло из жизни не одно казацкое поколение,

— Клопов нет? — строго спросил он квартирьера.

— Сейчас прикажу сделать дезинфекцию, — щелкнул каблуками лейтенант.

Карл оглядел помещение. Взгляд его скользил по керосиновой лампе, подвешенной к потолку, по разбитому окну, через которое с занавоженного база налетели полчища лютых августовских мух, по потускневшей позолоте образов, висящих в углу спальни. С аскетического лика, изображенного на старинной иконе, на Карла строго и осуждающе глядели глаза византийского святого, а поднятая рука, казалось, не благословляла, а указывала ему на дверь.

Карлу не захотелось жить в этом неуютном доме, наполненном злыми мухами и иконами незнакомых святых.

— Приготовьте для нас палатки в роще у аэродрома, — распорядился он и, пнув ногой пустое ведро, стоящее у входа, вышел из куреня.

4

Восьмого августа 14-й танковый корпус начал выдвигаться к Дону, имея задачу с ходу форсировать водную преграду. К этому времени во всей эскадре «Хорст Вессель» осталось меньше половины летного состава и полтора десятка исправных «мессершмиттов».

От постоянного нервного напряжения Карл фон Риттен потерял аппетит и стал плохо спать. Сны его постоянно сопровождались кошмарными видениями, от которых он просыпался в холодном поту. Накопившаяся усталость не оставляла и после ночи. Характер его стал портиться. Появилась желчность и раздражительность. Иногда он мог вспыхнуть из-за пустяка.

После двух неудачных боев, проведенных с новыми русскими истребителями Ла-5, Карл начал терять уверенность в себе.

— Послушай, Эрвин, — признался он однажды вечером, укладываясь на походную кровать, — черт знает что со мной творится. Думал, не доживу сегодня до вечера. В каждом полете ощущал, что рядом на сиденье пристроилась «безносая». Она только и ждала, чтобы я допустил какую-нибудь ошибку. Временами было просто жутко…

— Неприятное соседство, — посочувствовал Эрвин, — чего хуже, когда рядом пристроится «костлявая». Но это у тебя от переутомления… Да и всем нам пора отдохнуть.

Казалось бы, пустяковый разговор, но как много значит, когда рядом есть человек, на чье плечо можно опереться в минуту душевной слабости.

Вскоре измученным «псам» разрешили отдохнуть. Их подменили летчики свежей авиагруппы из группы армий «Центр».

— Чую носом, — оживленно комментировал это событие Руди Шмидт, — скоро поедем в фатерлянд на укомплектование.

— Неплохо бы и во Францию, — поддержал разговор Ганс Хенске, вспомнив свою крошку Николь, с которой познакомился в госпитале после неудачного прыжка с парашютом.

Карл и Эрвин, взяв полотенца, направились загорать на речку Голубую. Они выбрали укромное место за кустами у омута и разделись донага. Пригревшись, незаметно задремали.

Карл проснулся от громких возгласов купающихся солдат. Чувствовалось, что они успели приложиться к флягам со шнапсом.

Один из солдат, сидевший на берегу, взял губную гармонику и запиликал модный мотив «Лили Марлен». Второй подсел рядом и, обхватив колени руками, стал вполголоса напевать:

Под фонарем в маленьком домике

Сижу я вечером и ищу вошь,

Которая меня мучила весь день

И ничего не сказала о блицкриге…

— Заткнись, — остановил певца кто-то из приятелей, — если кто из «наци» услышит новую «Лили Марлен», то тебя сразу направят на передовую. А там — расстрел гарантирован.

— Понял, барон, как заговорили солдаты люфтваффе? — спросил Эрвин, переворачиваясь на спину.

— Скоты, — пробурчал Карл, — лень подниматься, а то сейчас бы отправил всех под арест.

— За что? — удивился Эрвин. — Тогда и меня пора сажать за решетку. Я тоже разочарован блицкригом, который тянется второй год. Я считал, что после Крыма, Харькова, Воронежа и Северного Кавказа русские окажутся в нокауте и выбросят на ринг белое полотенце. Но этого не случилось. У русских хватило силы и воли выйти из нокдауна. Время работает не на нас. Чувствуешь, что русские опомнились от ошеломления? Мы третью неделю топчемся у Дона, теряя технику и людей.

— Не сегодня завтра танки фон Виттергейма форсируют Дон — произнес Карл, прислушиваясь к нарастающему гулу самолетных моторов.

— Похоже, русские, — сказал Эрвин, вскакивая на ноги.

Пятерка полуторапланов, в которых летчики опознали устаревшие истребители И-153, на бреющем полете вынырнула из-за деревьев. Сделав небольшую горку, они выпустии реактивные снаряды по стоянке самолетов прилетевшей авиагруппы. «Мессершмитты», для которых не успели вырыть капониры, стояли вне укрытий. Удар ракет пришелся по ним. Стоянки затянуло дымом. Пока И-153 набирали высоту для повторного захода, опомнившиеся зенитки открыли шквальный огонь. Крайний левый ведомый И-153, напоровшись на снаряд, рухнул в кусты неподалеку от того места, где загорали Карл и Эрвин. Обстреляв самолеты из пулеметов, «Чайки» скрылись за меловыми кручами, подступавшими к аэродрому. Вслед за ними помчались взлетевшие «мессершмитты».

— Пойдем посмотрим на Ивана, — предложил Эрвин.

Приятели надели сапоги, чтобы не исколоть ноги, и направились к месту катастрофы.

У обломков И-153 уже толпились солдаты.

— Еле успел отскочить, — рассказывал один, показывая на край своего полотенца, выглядывающий из-под фюзеляжа упавшего самолета.

Несколько солдат извлекли из разбитой кабины тело русского пилота и бросили на траву. Карл и Эрвин подошли к нему. Мальчишеское окровавленное лицо не было обезображено гримасой предсмертного ужаса. Мгновенная смерть застала его в разгар борьбы, и он, вероятно, даже не успел почувствовать боли.

Пилот был одет в выгоревшее почти добела хлопчатобумажное обмундирование и кирзовые сапоги с широкими голенищами. Судя по двум красным треугольникам на голубых петлицах, он был сержантом.

Подошедший фельдфебель извлек из нагрудных карманов погибшего документы: красноармейскую книжку, комсомольский билет, в котором лежала фотография большеглазой девушки с косами, несколько писем и потертую на сгибах вырезку из армейской газеты с портретом улыбающегося сержанта, сфотографированного на фоне винта и капота самолета И-153.

В карманах брюк оказался смятый носовой платок и старенький бумажник с единственной красной купюрой достоинством в тридцать рублей.

— Не велико наследство, — разочарованно изрек фельдфебель, закончив обыск мертвого пилота. — За эти деньги не купишь и кувшина молока. Заройте его, — приказал он солдатам.

— Пойдем отсюда, — предложил Эрвин, — мне стало жаль беднягу. Ничего-то он в жизни, наверное, не успел повидать хорошего. Сколько ему лет: девятнадцать или меньше?

— Нашел кого жалеть, — фыркнул Карл. — Посмотри-ка на его работу. — Он указал рукой в сторону стоянки самолетов, где пожарные машины поливали из брандспойтов дымящиеся остовы сгоревших самолетов.

Они вернулись к месту, где лежала их одежда. Карл задумчиво царапал прутиком землю.

— Ты знаешь, Эрвин, не могу понять, что заставило русских забраться сюда на своих тихоходных «кофемолках»? Ведь днем это равносильно самоубийству. Их уже, наверное, съели взлетевшие «мессершмитты». Ради чего они прилетали почти на верную смерть? Ради денег, славы, чинов?..

— Нет, — ответил Эрвин, — только не деньги привели их на наш аэродром. Ты видел тощий кошелек этого парня и его нищенский наряд? Русские не балуют своих пилотов ни отпусками, ни шоколадом. Однако они дерутся как одержимые. Думаю, что их сюда привела в первую очередь любовь к своему фатерлянду. Ты не заметил, что это благородное чувство присуще русским в гораздо большей степени, чем чистокровным арийцам? Не знаю, стали бы мы с тобой так воевать, если бы нам платили жалкие пфенниги или отменили вознаграждение за каждый сбитый самолет противника?

6

Надеждам «гончих псов» на скорое убытие для переформирования не было суждено осуществиться. Здесь, под Сталинградом, они были гораздо нужнее, чем в тылу. Вопрос о доукомплектовании эскадры «Хорст Вессель» на этот раз был решен не совсем обычным способом — без вывода эскадры в тыл.

Летчики из берлинской ПВО перегнали им 60 «Мессерпшиттов-109», носивших кличку «Густав».

Как только самолеты зарулили на стоянки, прилетели транспортные Ю-52. С них выгрузились полсотни горластых эрзац-пилотов. Это было пополнение, присланное из рейха.

Юнцы были воспитаны в воинственных традициях «Гитлерюгенда», но нахальства и петушиного задора у них было гораздо больше, чем летного опыта. Выяснилось, что, прежде чем лететь в бой с пополнением, нужно было с ним основательно поработать.

Пока оставшиеся в строю «старики» из эскадры «Хорст Вессель» натаскивали молодежь в районе аэродрома, асам из берлинской ПВО любезно разрешили сделать по нескольку боевых вылетов. Даже в условиях господства немецкой авиации безжалостное сталинградское небо мстило за малейшую оплошность.

В результате стажировки на Восточном фронте берлинская ПВО недосчиталась десятка защитников неба столицы рейха, «сложивших крылья» в междуречье Дона и Волги.

— Лучше сделать десять вылетов в небе фатерлянда, чем один над Сталинградом, — откровенно признался фон Риттену летчик — кавалер Рыцарского креста, сбивший над Германией два десятка «стирлингов» и «ланкастеров».


Глава десятая

1

Неожиданное упорство советских войск под Сталинградом, сорвавшее все сроки наступления 6-й армии Паулюса, потребовало внесения корректив в планы верховного командования вермахта. Чтобы ускорить падение города, с юга была возвращена 4-я танковая армия, нацеленная на Кавказ. Генерал Гот наступал теперь вдоль железной дороги Тихорецк — Сталинград. Начиная от Котельниково, главная ударная сила Гота — 48-й танковый корпус стал систематически подвергаться атакам штурмовиков Ил-2. Для его воздушного прикрытия авиагруппу Келленберга срочно перебазировали на аэродром Аксай, только что занятый румынскими войсками.

Там Келленберга уже ожидал «физлер-шторх», присланный командиром 48-го танкового корпуса. Командиру авиагруппы приказали руководить истребительным прикрытием с КП танкистов.

Оставив за себя Карла фон Риттена, Келленберг забрался в просторную кабину связного самолета. Почти без всякого разбега «физлер-шторх» взмыл в небо и, прижимаясь к складкам рельефа, потарахтел на северо-восток.

Еще не успели» заправить «мессершмитты», а от Келленберга была получена радиограмма, требующая немедленного вылета всей авиагруппы. «Русские штурмовики безнаказанно бомбят танки, наступающие на Абганерово. Нужно проучить нахалов», — передал он.

Карл впервые вел в бой всю авиагруппу. Он был горд оказанным доверием и горел желанием выполнить боевую задачу как можно лучше.

Двадцать пять Ме-109 летели тремя группами. Ударную вел Эрвин Штиммерман. Карл, возглавляя общее руководство, следовал в группе прикрытия. Выше обеих групп сверкало в солнечных лучах звено прикрытия верхней полусферы. Это был классический строй «небесная постель»,[65] оправдавший себя во многих схватках.

Выйдя на тонкую нить железнодорожной колеи, протянувшейся по серо-бурой степи, «небесная постель» взяла курс на Абганерово. Вскоре земля внизу зарябила от маленьких прямоугольничков, волочащих за собой пыльные шлейфы. Это подходили к Абганерово танки Гота. Присмотревшись, можно было заметить, что шлейфы пыли тянулись не от всех машин. Кое-где танки замерли неподвижно, а над некоторыми поднимались вверх дымки. У передних танков плясали вспышки разрывов и вздымались темные смерчи, затягивая окрестность пыльной мглой.

— Внимание! — прозвучал в наушниках шлемофона знакомый голос Келленберга. — К переднему краю подходит группа штурмовиков противника, прикрытых истребителями. Атакуйте их!

— Есть! — ответил Карл, заметив эскадрилью «ильюшиных», сопровождаемую десяткой Як-1. — Эрвин, атакуй «черную смерть»,[66] а я займусь истребителями.

«Илы», игнорируя присутствие мощной группы «мессершмиттов», начали строить маневр для атаки танков. Три пары «яков» остались со штурмовиками, а четверка ушла вверх, потерявшись в лучах солнца.

— Ну, этих нам всего на один зуб — решил Карл, оглядывая переднюю полусферу. — Нет ли еще русских истребителей?

Пару «яков», почти отвесно свалившихся со стороны солнца, они обнаружили, когда Лео Фишер, правый ведомый из четверки фон Риттена, повалился вниз, охваченный пламенем. Красноносые «яки» вышли из атаки вверх крутыми боевыми разворотами. Фюзеляж ведущего был испещрен множеством красных звездочек.

Карл, потянув за ними, заметил, что к месту боя подходит вторая пара истребителей Як-1.

— Руди, видишь русских слева?

— Вижу!

— Работай!

Карл отвлек свое внимание на несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы пара «звездного дьявола», срубившая Лео Фишера, исчезла из вида.

В небе возникла свалка, усугубленная группой пикировщиков Ю-87, подошедшей для уничтожения советской артиллерии.

Через минуту Карл снова обнаружил многозвездный «як». Он выходил из атаки по ведущему Ю-87. Освободившись от бомб, атакованный «юнкерс» пошел на вынужденную посадку в расположении русских. Руди не удалось связать боем всех истребителей противника. Пара «яков» прорвалась к «юнкерсам» и начала поливать их огнем. Поспешно сбросив бомбы, «штуки» развернулись на запад. Летчик многозвездного «яка», увидев, что пара Эрвина атакует звено Ил-2, выходящих из боя, энергичным переворотом зашел в хвост его новому ведомому Максу Бауэру. Атакуя штурмовика, закованного в броню, тот все внимание уделил прицеливанию. Трассы Бауэра начали выбивать щепки из фюзеляжа «ила», но тут короткая очередь многозвездного «яка» раздробила сдвижную часть фонаря кабины Ме-109.

Карл, пытаясь помешать атаке этого русского истребителя, успел всадить очередь лишь в самолет его напарника.

Русский «дьявол» был вездесущ и, казалось, заговорен от пуль и снарядов. То, что он творил в воздухе, было какой-то цирковой акробатикой под голубым куполом небосвода. Если бы не приметный красный кок винта и множество звезд на фюзеляже, можно было подумать, что таких «яков» здесь несколько.

Преследуя русского аса, Карл увидел, что, зайдя в атаку на самолет напарника Хенске, многозвездный не стал стрелять. Видимо, патронные ящики его были пусты.

— Ганс! — крикнул Карл. — «Красноносый» без снарядов, давай-ка возьмем его живьем. Это, видно, не простая птичка.

— Есть! — откликнулся тот, резко убирая газ.

Як-1, проскочив вперед, оказался зажатым между самолетами Хенске и его напарника. Через минуту к ним подоспел Руди Шмидт со своим ведомым. Теперь они плотно сблокировали Як-1 с двадцатью звездами, нарисованными за кабиной. И тот мог лететь только туда, куда ему указывали «мессершмитты». Словно пастухи, они гнали его, подстегивая бичами пулеметных трасс.

— Заводим на посадку! — передал Ганс. Это были его последние слова. Як-1 резким маневром ринулся на самолет Хенске. Столкнувшиеся машины повалились вниз. Из обломков двух разрушившихся самолетов вывалился только один парашютист. По квадратной форме купола русского парашюта можно было понять, что это опускается уцелевший счастливчик, сбивший в одном бою четыре самолета.

«Бедный Ганс! — подумал Карл. — Что я напишу сегодня твоей матери?»

Он пытался спикировать на купол и погасить его очередью, но около парашютиста, замкнув круг, стала четверка «яков». Казалось, каждый русский летчик готов был загородить парашютиста своим самолетом…

После пятнадцати минут воздушного боя горючего оставалось в обрез, и Карл подал сигнал на выход из боя и сбор авиагруппы.

На разборе воздушного боя, который Келленберг наблюдал в деталях, досталось всем. Правда, соблюдая субординацию, командиров отрядов он облаял отдельно от остальных летчиков.

— Цель, господа, вами не достигнута! Танки понесли потери от штурмовиков, а счет — при таком численном превосходстве наших истребителей! — оказался 8:5 в пользу русских. Причем четыре самолета люфтваффе сбил один русский ас.

Келленберг замолчал на несколько секунд и сказал уже другим тоном:

— Если бы кто из вас сумел сделать подобное, я бы сразу бросил все дела и сел писать представление на Рыцарский крест.

Немного времени спустя «гончие псы» узнали имя летчика, летавшего на многозвездном «яке». Русская листочка призывала всех защитников Сталинграда сражаться с противником так, как сражается Герой Советского Союза старший лейтенант Михаил Баранов.

2

В конце июля 1942 года пламя Сталинградской битвы запылало в полную силу. Обе противоборствующие стороны вводили в сражение все новые и новые резервы.

Понимая всю сложность и опасность обстановки, сложившейся на Сталинградском направлении, советское Верховное Командование направляло сюда все, что можно было взять из резерва или с других фронтов, где сохранялось оперативное затишье. Господство немецко-фашистской авиации снижало стойкость наземных войск в обороне, затрудняло маневр, а также подвоз к линии фронта подкреплений, боевой техники, боеприпасов.

Тактика врага была проста и шаблонна. На направлении, где планировался прорыв советской обороны, по узкому участку фронта в течение нескольких часов наносили массированный удар десятки германских пикировщиков, которые буквально перепахивали землю, подавляя все живое. А затем сюда нацеливали удар немецкие танки и мотопехота.

Этот шаблон — массированное применение авиации и танков на направлении главного удара — долго оправдывал себя, до самого Сталинграда, ибо советское командование пока не могло противопоставить ни мощных истребительных заслонов в воздухе, ни крепких танковых кулаков на земле. Наскоро сформированные советские 1-я и 4-я танковые армии, не успев укомплектоваться до штата, были введены в бой против немецких танков и мотопехоты, прорвавшихся к Дону.

В августе с Калининского фронта и из состава ПВО Москвы под Сталинград было переброшено немало авиачастей, в том числе авиаполк майора Лобанова.

Четыре месяца, которые Андрей Рогачев и его летчики, базируясь в Подмосковье, прикрывали столицу от налетов вражеской авиации, сыграли большую роль в отработке боевой сколочонности звеньев и эскадрилий. Условия, когда противник не проявлял большой активности, создавали идеальные возможности для учебы и «натаскивания» необстрелянной молодежи.

На боевом счету полка Лобанова к августу сорок второго уже числилось семь уничтоженных бомбардировщиков «Хейнкель-111» и «Юнкерс-88». Ничто не укрепляет так моральный дух, как победная схватка с врагом. Тут уже не теоретически, а на собственном опыте летчики ощутили огневую мощь бортового оружия своего истребителя Як-1, проверили в деле свою смелость и боевое мастерство. Победив в бою сильного и опытного врага, поднаторевшего в воздушном разбое над странами Европы, летчики обрели твердую уверенность в том, что они могут и должны бить фашистских асов смертным боем.

Улетая под Сталинград, летчики знали, что там им будет очень трудно: воздушный флот Рихтгофена подавлял своим численным превосходством. Но теперь, освоив новый истребитель Як-1, они верили в свои силы, и боевой дух их был высок.

3

Андрею Рогачеву не приходилось раньше бывать в Сталинграде, но ему сразу понравился этот город, увиденный с высоты птичьего полета.

Сталинград привольно раскинул вдоль могучей Волги корпуса заводов и массивы жилых домов, обрамленных зеленью скверов.

Яркое солнце и небесная синь отражались в широком разливе великой русской реки, по которой лебедями плыли белые пароходы и деловито сновали темные, как жуки, буксиры. У причалов стояли под разгрузкой баржи с арбузами, а на светлых песчаных пляжах, словно война их не касалась, темнели смуглые тела купающихся.

Фронт был уже недалеко, за Доном, в какой-то сотне километров, но Сталинград, которого еще не коснулось знойное дыхание боев, был спокоен и деловит. Дымили многочисленные трубы заводов. Город ковал фронту оружие: танки, каски, бронекорпуса для штурмовиков Ил-2, артиллерийские системы и другую военную продукцию, более сотни наименований.

Авиаполк приземлился на аэродроме Гумрак, и на следующий день, едва успев ознакомиться с районом полетов, летчики приступили к боевой работе, специализируясь на сопровождении штурмовых и бомбардировочных групп, наносивших удары по танкам и мехвойскам противника, вышедшим к Дону севернее города Калач.

4

Срочно

Передано по ВЧ

Разведуправление ВВС КА 14.15 12 августа 1942 г. 8 ВА т. Хрюкину

На Сталинградском направлении ожидается ввод в бой противником двух, не отмеченных ранее штурмовых бомбардировочных авиаэскадр:

― 2-я эскадра «Иммельман» переброшена из Северной Африки;

― 77-я эскадра «Битва за Англию» выведена из состава 3-го Воздушного флота (Франция).

На их вооружении состоят бомбардировщики Ю-87.

Отличительные признаки:

— самолеты 2-й эскадры имеют «африканский вариант» камуфляжа: светло-желтый фон с зелеными пятнами. На капотах моторов бело-розовое изображение головы ядовитой змеи. Изгибы змеиного тела проходят по всей длине фюзеляжа до хвостового оперения;

— самолеты 77-й эскадры имеют обычную темно-зеленую окраску (низ серо-голубой). Капоты моторов и рули поворота — желтого цвета.

В случае появления указанных эскадр на вашем направлении прошу срочно доложить.

Нач. управления Петров.

Шифртелеграмма

Срочно

Начальнику разведуправления ВВС КА 16.08.1942 г. 12.20

В результате опроса сбитых пленных летчиков установлено: что на аэродромный узел Обливская прибыли бомбардировщики Ю-87 II и III авиагрупп 2-й штурмовой эскадры «Иммельман».

Командиром III авиагруппы является любимец Геринга майор Ганс Ульрих Рюдель, награжденный Рыцарским крестом с дубовыми листьями.

Его самолет имеет обычную окраску темнозеленого цвета. Кок винта — голубой. Под левой плоскостью в контейнере расположена 37-мм пушка. Надпись на фюзеляже — «Т7-АД».

На одном из сбитых самолетов Ю-87 обнаружен отличительный знак — щит с округлым основанием, разделенный зубцами на два поля. На нижнем, желтом поле щита — изображение гнома, скользящего с горы в домашней туфле.

По документам, найденным у убитого немецкого летчика, установлено, что он служил в штабе 77-й авиаэскадры «Битва за Англию».

Кроме вышеуказанных штурмовых авиаэскадр под Сталинградом отмечено появление 1-й бомбардировочной эскадры «Гинденбург», имеющей на вооружении самолеты Ю-88. Отличительный знак эскадры — черная сова на фоне желтого круга луны.

Нач. штаба 8 ВА Селезнев.

23 августа солнце жарило с самого утра, обещая воскресный день обратить в гнетущее пекло. Третий месяц на город не падало ни капли дождя. Иссохшая от зноя земля растрескалась, трава высохла, и с деревьев раньше времени начали опадать сухие, скрученные листья.

Впрочем, коренных сталинградцев это не удивляло. Они привыкли к сорока градусам жары летом и к сорока градусам мороза зимой. Континентальная Азия была совсем недалеко. За Волгой начинались сухие степи Казахстана, а чуть дальше на юго-восток — пески Кызыл-Кума.

От жары спасала Волга. С утра yарод устремился на пляжи Красной Слободы, Бакалды и Турбазы.

Словом, все шло своим чередом, и удивляло только одно — полное отсутствие в небе германской авиации.

— Что-то затевают фашисты, — сказал своим летчикам Рогачев, поглядев в пустынное безоблачное небо.

— Видно, вчера шнапса перебрали, — пошутил кто-то из пилотов, — а сегодня отмокают.

Если бы не отголоски артиллерийской стрельбы, доносившиеся со стороны плацдарма, захваченного немцами у Песковатки, можно было подумать, что у войны от натуги лопнула «становая жила» и она затихла при последнем издыхании, жалкая и присмиревшая.

Но это только казалось. На самом деле германский 14-й танковый корпус, переправившийся на плацдарм, готовился к броску на северную окраину Сталинграда, а на аэродромах базирования немецкой авиации шла усиленная подготовка к нанесению жестокого, террористического удара по непокоренному городу.

Вступили в силу, обретая плоть, страшные слова приказа, изложенные в директиве ОКБ № 41 от 5.04.1942 г., помеченной грифом «Совершенно секретно! Только для командования»:[67]

«…В любом случае необходимо попытаться достигнуть Сталинграда или по крайней мере подвергнуть его воздействию тяжелого оружия с тем, чтобы он потерял свое значение как центр военной промышленности и узел коммуникаций».

К обеду бой загрохотал на подступах к Гумраку, и по команде с КП 8-й воздушной армии полк майора Лобанова был срочно перебазирован за Волгу на аэродром, расположенный близ колхоза «Борьба с засухой».

После приземления Рогачев услышал команду по рации:

— Рули вправо. Видишь, там тебе флажком машут?

— Вижу, — ответил Андрей, не обратив внимания на «тыканье» руководителя. Он успел привыкнуть к той фронтовой непосредственности, с которой даже незнакомые летуны обращались друг к другу.

Опаленные огнем жарких схваток, продутые свинцовыми ветрами, пилоты, постоянно рисковавшие жизнью, мало уделяли внимания тонкостям этикета.

На «вы» обращались, как правило, к командирам полков и эскадрилий, потому как все остальные командиры в полку, должностями пониже, были такими же мальчишками-сверстниками, с которыми хлебали из одного котелка, спали на одной охапке сена.

Подруливая к указанному месту, выделенному для стоянки самолетов полка, Андрей обратил внимание на два десятка машин необычного вида. Присмотревшись внимательно к незнакомому самолету, он угадал в нем «заморского гостя» — американский истребитель П-40 «киттихаук». Размерами он был покрупнее нашего Як-1, но масляный и два водяных радиатора, установленные в общем туннеле под двигателем, придавали ему сбоку вид головастика. Как-то не верилось, что этот тупоносый, как бульдог, «американец» сможет развить приличную скорость.

Андрею да и другим летчикам было любопытно взглянуть на иностранную технику, которая отличалась от нашей не только компановкой и размещением агрегатов, но и материалом изготовления: наши самолеты имели планеры из дельта-древесины, «киттихаук» же имел конструкцию цельнометаллическую.

Но сходить на соседнюю стоянку самолетов на этот раз не удалось. Нужно было срочно готовиться к боевому вылету. Андрей едва успел утолить жажду несколькими ломтями сахаристого арбуза (бахча начиналась сразу же за хвостами самолетов), как их посадили в первую готовность.

А после четырех часов пополудни начался сущий ад, который никогда никому из летчиков даже не снился.

«Юнкерсы», «хейнкели» и «мессершмитты» висели на всех высотах от восьми до полутора тысяч метров. Целей было столько, что рябило в глазах, и эта рябь многократно усиливалась от дымов зенитных разрывов, затмивших небо, и от полос копоти и чада, оставленных сбитыми самолетами.

Рогачев своей шестеркой истребителей с ходу атаковал ближнюю группу Ю-87, которая в правом пеленге заходила на сброс бомб по тракторному заводу.

Уменьшив скорость, чтобы не проскочить «лаптей»,[68] Андрей выбрал себе цель. Это был «юнкерс» ведущего группы, на капоте которого белыми буквами было написано: «Дон Педро».

По обязательному правилу перед атакой оглянулся назад, чтобы убедиться, нет ли позади группы «мессершмиттов». Из-за этого упустил момент: «Дон Педро», перевернувшись через крыло, понесся вниз в отвесном пикировании.

Не теряя времени, Андрей прицелился по второму «юнкерсу» и дал очередь из всех огневых точек. Неуправляемый «юнкерс» вошел в перевернутый штопор, замелькав черными крестами на желтых законцовках плоскостей.

Разогнав группу «юнкерсов» и сбив три машины, Рогачев устремился к большой группе «хейнкелей», чьи темные туши повисли над корпусами заводских цехов.

Что могла сделать шестерка «яков», если вслед за этой группой из двадцати четырех «хейнкелей» подходила армада «юнкерсов», состоящая из полсотни самолетов?

В воздух были подняты все исправные истребители 8-й воздушной армии, но они затерялись среди сотен камуфлированных чудовищ, сеявших смерть на головы сталинградцев.

Жаркое пламя и черный дым поднялись над жилыми кварталами города и его промышленными предприятиями.

5

Целью бомбового удара девятки Пе-2 было скопление танков и мотопехоты противника на левом берегу Дона. Восьмерке Як-1 капитана Рогачева надлежало прикрывать бомбардировщиков.

Над Волгой группы встретились и взяли курс к цели.

У линии фронта по самолетам ударили «эрликоны», заплевавшие все небо дымками разрывов, а затем с правого берега Дона открыли огонь зенитные установки. Стальные брызги осколков барабанили по плоскостям и фюзеляжам, но «петляковы» продолжали лететь, выходя на боевой курс. И здесь зенитный огонь начал стихать. Рогачев догадался — подходят истребители противника. Не прошло и минуты, как он увидел впереди не менее двух десятков «мессершмиттов», несущихся наперерез из-за Дона.

Бомбардировщики не свернули с боевого курса, шли как на параде.

Откуда-то сверху на первую группу «мессеров» упала четверка «яков». Рогачев со своими ведомыми атаковал на встречных курсах вторую, более многочисленную группу.

Скрестились хлестнувшие друг в друга трассы. Один «мессершмитт» взмыл ввысь и, полыхнув пламенем, развалился на части.

Рогачев, отвернув в сторону, потянул на «косую петлю». Мимо на огромной скорости промчалась пятерка Ме-109, капоты которых были расписаны собачьими мордами. Довернув машину на обратный курс, Рогачев увидел, что группа «мессеров», атакованная ими, снова шла в лобовую, а вторая группа из восьми Ме-109 атаковала «петляковых».

Но и в этот критический момент бомбардировщики не свернули с боевого курса, сбрасывали бомбы точно по целям. Стрелки вели густой огонь по фашистским истребителям.

Уйдя переворотом из-под атаки пятерки Ме-109, «яки» группы Рогачева открыли огонь по двум «Густавам», преследующим бомбардировщиков, и тут же и сами были атакованы. Один «як» задымил, и летчик выбросился с парашютом.

Увидев подходившую к плацдарму группу штурмовиков Ил-2, прикрытую ЛаГГ-3, «мессера» оставили в покое пикировщиков и устремились к новой цели.

Советских летчиков, намолчавшихся за годы полетов на нерадиофицированных Р-5, «Чайках» и И-16, словно прорвало. В наушниках Андрея звучал то один, то другой голос. Вот и теперь чей-то нахальный, с хрипотцой тенорок просил:

— Коля, делай дурачка! Крути слабее, вроде «худого»[69] не видишь…

— Не могу слабее, он мне сейчас на хвост сядет, — жаловался второй голос.

— Держи фасон, Коля! Еще чуть, и я его сделаю…

На «живца» ловят, подумал Рогачев, где они себе такого глупого фашиста отыскали? Значит, тут у фрицев не все «Удеты» и «Зеленые сердца»…[70]

— Ну, дал Сенька! — звучит восторженная похвала Коли. — С «худого» только брызги полетели!

— Как учили! — с ложной скромностью отвечает нахальный тенорок, но в голосе его торжество: еще бы — свалили «сто девятого».

Этот диалог заглушают тревожные голоса других летчиков:

— Вася, слева выше восемь «мессеров»!..

— Вижу, Миша! Смотри, у тебя сзади еще пара!

А дальше — неразборчивое. По-видимому, потяжелевшие от перегрузок ларингофоны, оттягивая резинки, отходят от шей дерущихся летчиков и перестают воспроизводить звуковые колебания голосовых связок.

Временами связь восстанавливалась, и тогда в эфире громыхали ядерные, бронебойно-зажигательные словечки. Даже привычный к ним Рогачев ворчал:

— Пороть бы за такое…

Но он знает, что сквернослова ремнем не напугаешь, ведь он сейчас в кабине один на один с самой смертью. И, кроме того, Андрей понимает, что иногда в бою только крепким словом и можно снять нагрузку с предельно натянутых нервов: там идет не бокс — драка не на жизнь, а на смерть. Русские же драться молча не умеют…

Прислушиваясь к радиообмену, Рогачев понял, что истребители, поднятые из соседних полков, связаны боем с истребительным заслоном, который фашисты выслали в район цели за несколько минут до подхода своих бомбардировщиков.

Он внимательно осмотрелся и впереди, выше тяжелой дымной тучи, стоявшей над городом, увидел десятка два энергично маневрирующих самолетов, вспышки трасс и несколько парашютных куполов, зависших между небом и землей.

Рогачеву ни в коем случае не следовало сейчас связываться с «мессерами». У его группы другое задание — отражение удара бомбардировщиков противника. И хотя велико желание помочь своим ребятам, но это было бы на руку фашистам. Ввяжись он в драку, и «хейнкели» отбомбятся без помех.

Сейчас, когда фронт огненным валом подкатился под самые стены города, не приходится рассчитывать на заблаговременное оповещение о подходе бомбардировщиков противника. Посты воздушного наблюдения и радиолокационные установки «Пигматит», действовавшие в системе ПВО города, передислоцированы за Волгу и предупреждают о налете на тыловые объекты фронта.

Теперь основным способом обнаружения противника стал 242 амостоятельный поиск. (Вон как вертят шеями его ведомые!)

Иногда им помогали подсказками по радио авиационные представители, выделяемые в войска. Но их было мало. Тактика радионаведения только зарождалась.

Рогачев увидел «юнкерсы» вскоре после того, как «яки» пересекли линию фронта. Бомбардировщики шли на высоте шести тысяч. Их массивные туши казались черными на фоне высокослоистой облачности. Над девятками бомбардировщиков, построенных в «колонну отрядов», словно комарье, вились «мессершмитты». «Юнкерсов» — около трех десятков, «мессершмиттов» — около двух», — прикинул Андрей…

Казалось, что подходившая армада сомнет и раздавит «як» в одно мгновение.

— Мама, что сейчас будет! — попытался пошутить кто-то из ведомых летчиков, но Рогачев резко оборвал его и запросил у КП подкрепление.

Впрочем, «подкрепление» — это слово мало подходило к той ситуации, в которой они находились: восемь против пяти десятков фашистов. Даже если бы комдив поднял сейчас в воздух всю свою дивизию, у него не нашлось бы и половины истребителей, необходимых для решительного противоборства этой воздушной группировке противника.

— Атакуем сверху! — передал Рогачев и отвернул в сторону, чтобы набрать высоту. У него уже созрел план атаки — нанести соколиный удар из зенита.

Набрав превышение в тысячу метров над боевым порядком «юнкерсов», Рогачев по старой привычке покачал крыльями и передал по радио: «Атака!»

Им повезло. Два фактора сослужили службу: неожиданность атаки со стороны солнца и некоторое преимущество в скорости «яка» перед Ме-109 на большой высоте.

Круто пикируя на скорости почти шестьсот километров, восьмерка Андрея Рогачева промчалась перед самым носом у ошалевших от такой наглости немецких асов и стремительно атаковала хвост колонны «юнкерсов». Огонь открыли с большой дистанции, что снижало вероятность поражения, но иначе было нельзя — секунды промедления могли стоить кому-то жизни: «мессершмитты» тоже ловили момент, чтобы зайти советским истребителям в хвост и открыть огонь.

Пришедшие в себя асы на разрисованных песьими мордами самолетах носились тут и там, то уходя от атак, то атакуя сами.

Андрей едва успевал ловить в прицел «оскаленные пасти». Дав залповую очередь, он резко уходил от столкновения. В том, что он попадал, сомнения не было. Строчки трасс обрывались в фюзеляжах или в двигателе, но окончательный результат атаки он видеть не мог, — времени не хватало оглянуться на ведомых, посмотреть, все ли на своих местах.

Наконец он дотянулся и до флагмана бомбардировщиков. Как ему хотелось ссадить этого обер-бандита, который вел группу! Но увы!.. Последнее нажатие на гашетки окончилось одиночным выстрелом. Боекомплект закончился, и, наверное, не только у него.

— Выходим из боя! — передал он и оглянулся.

Из семи ведомых он насчитал только шесть. «Кого же сбили?» — подумал он и перевел взгляд на «мессеры». Они продолжали коптить на форсажах сзади, на удалении не меньше километра.

«Уйдем!» — Андрей еще раз с удовлетворением (скольких фашисты недосчитаются самолетов) и с огорчением (кончились снаряды) посмотрел на поредевший, разметанный строй «юнкерсов».

«Славно поработали ребята! — мысленно поблагодарил он подчиненных. — Теперь дело за зенитной артиллерией…»

Едва он подумал об этом, как зенитчики открыли огонь.

— Подтянись поближе! Сомкнись! — передал Андрей и, чтобы оторваться от «худых», нырнул в черное облако дыма, которое западный ветер растянул от Мамаева кургана за реку Ахтубу.


Глава одиннадцатая

1

В сентябре Карл фон Риттен почти каждый день с напарником наведывался на заволжские аэродромы, подкарауливая возвращающиеся с задания самолеты. Он научился сбивать их на посадке, когда беспомощный, ощетинившийся выпущенными шасси и щитками самолет подходил к земле на предельно малой скорости.

Внезапное пике со стороны солнца или из-за кучевого облака, короткая очередь из всех огневых точек — и стремительный уход на свою территорию. Оглядываясь, Карл видел дымный столб на границе аэродрома. Если же его пару обнаруживали русские истребители, он уходил, не принимая боя. Внезапность была его оружием и его щитом, помогавшим уцелеть в дикой вакханалии смерти, царившей вокруг него. И хотя «завтра» его не было гарантировано, так же как и у каждого из двух миллионов человек, сражавшихся под Сталинградом, Карла все сильнее беспокоили перспективы будущего.

Германское наступление выдохлось, когда некоторым дивизиям удалось прорваться к Волге, а другим осталось до нее пройти считанные метры. В центре Сталинграда позиции русских, закрепившихся на берегу, простреливались из всех видов легкого оружия.

На участок прибрежной земли густо сыпались снаряды и мины, падали бомбы и вонзались трассы пулеметных очередей, а советские солдаты продолжали сражаться за каждую руину разбитого дома, за каждую воронку в вывернутой наизнанку земле.

По ночам из-за Волги прибывали маршевые роты для пополнения поредевших рядов защитников города. За две сентябрьских ночи, подсвеченных взрывами и пламенем пожаров, русским удалось под жестоким огнем перебросить на буксирах и бронекатерах целую гвардейскую дивизию на правый берег Волги. Высадившиеся в Сталинграде войска с ходу вступали в бой, потеснив немецкие части в районе вокзала.

А за Волгой строились грунтовые аэродромы. Карл насчитал их более сорока. Что будет, когда на них сядут свежие авиационные полки, переброшенные под Сталинград? Уже и теперь, в сентябре, господство люфтваффе в воздухе становилось все более призрачным. О том, что ждет немцев в городе, который они разрушили, как Карфаген, думать не хотелось. Слишком мерзко становилось от перспектив, возникающих в мыслях Карла.

Совсем немного времени отделяло его от тех дней, когда казалось, что вот-вот блистательная победа завершит кампанию войны в России. Но за это время жизнь преподнесла ему несколько серьезных уроков, заставив другими глазами посмотреть на будущее.

Умолкли в июле русские соловьи, а об индийских павлинах теперь, в сентябре, он уже не думал. Все меньше верилось даже в то, что сможет выбраться живым из гигантской мясорубки, грохотавшей у берегов Волги.

2

Возвратившись из очередного полета, Карл увидел разрывы бомб на стоянке самолетов соседнего отряда. Он взглянул вверх. На большой высоте, окруженное дымками зенитных разрывов, плыло звено «петляковых».

Горючее у пары фон Риттена было на исходе, да они бы и не смогли забраться на высоту русских без кислородных масок, которые давно перестали брать в полет как ненужные атрибуты, загромождающие тесные кабины. Все бои немецкие истребители вели ниже трех тысяч метров. Выше — избегали, ибо там «мессершмитты» уступали «якам» в маневренности.

После приземления увидели результаты визита «петляковых». Полностью сгорело два «мессершмитта», пять машин требовали ремонта. Были и жертвы среди личного состава — погиб летчик и три авиаспециалиста.

Похороны Келленберг организовал в конце летного дня. В могилы вместе с гробами опустили опечатанные бутылки из-под шампанского с краткими сведениями о покойниках. Их не хотели пускать по волнам времени безымянными в надежде, что после победы останки павших перенесут в фатерлянд.

Прогремел салют, и живые разошлись на отдых, чтобы набраться сил перед завтрашней дракой. Каждый в душе надеялся, что всевышний сбережет его от участи камерадов, зарытых в иссушенную, потрескавшуюся сталинградскую землю.

— Ты что такой задумчивый? — спросил Карл у Эрвина, молча шагавшего рядом. — Устал?

Тот отрицательно покачал головой.

— Ты знал лейтенанта графа Генриха фон Эйнзиделя? — спросил Эрвин.

— Ну как же, этот мальчик из эскадры «Удет» строил из себя великого аса… Говорят, что ему фюрер презентовал какой-то особый «мессершмитт».

— По-моему, он больше гордился тем, что является правнуком Бисмарка.

— Что ты его вспомнил? Он погиб в начале сентября. Об этом писали в «Фолыкишер-Беобахтен».

— На, почитай, что потомок «железного канцлера» пишет из русского плена.

Эрвин достал из кармана сложенную вчетверо советскую листовку, напечатанную синей краской.

Карл внимательно прочитал ее, посмотрел на фотографии, изображающие графа Эйнзиделя на прогулке с другими летчиками и в столовой во время его непринужденной беседы с комендантом лагеря.

— Оказывается, это брехня, что русские расстреливают всех пленных немцев. Что ты думаешь об этом, Карл?

Фн Риттен чиркнул зажигалкой, поднес пламя к уголку листовки и молча смотрел, как бумага обугливается.

— Ладно, Эрвин, — ушел он от прямого ответа, переводя все в шутку, — не забывай солдатской памятки, где в первом параграфе говорится: «Утром, днем или ночью всегда думай о фюрере, пусть другие мысли не тревожат тебя, знай: он думает и делает за тебя. Ты должен только действовать».

Эрвин пожал плечами, закурил и шел до самой столовой молча.

3

20 сентября Карл вернулся на аэродром и, как обычно, открутив на бреющем полете восходящую бочку, оповестил об очередной воздушной победе.

Заруливая, увидел у своего капонира почти всех летчиков отряда.

«Что случилось?» — встревоженно подумал он. Быстро выпрыгнув из кабины, приготовился услышать неприятность, но по заговорщическому лицу Эрвина и улыбкам пилотов понял, что здесь что-то другое. Стоявшие стенкой летчики раздвинулись, и Карл увидел поставленную вертикально бензиновую бочку, накрытую чистой салфеткой, на которой стояли букет астр и две поблескивающие фольгой бутылки французского шампанского.

— Боже мой! — догадался Карл и, пожимая руки поздравлявших, сказал: — Совершенно забыл, что мне сегодня исполнилось двадцать шесть.

— Келленберг освободил наш отряд от полетов, — передал ему Эрвин приятное известие.

— Подать сюда бокалы! — распорядился Карл.

Бокалов на аэродроме не оказалось. Шампанское разлили в алюминиевые солдатские кружки.

Шипучий напиток воскресил в памяти прекрасные, победные дни лета сорокового. От веселой болтовни летчиков отвлек появившийся автомобиль командира авиагруппы.

— Внимание! — предупредил Карл и, увидев, что из машины вышел генерал Рихтгофен, сопровождаемый Келлонбергом, рявкнул: — Смирно!

— Постройте отряд, — приказал Келленберг Эрвину Штпммерману, — а вы, фон Риттен, подойдите сюда.

— Я специально залетел на ваш аэродром, — сказал Рихтгофен, принимая от своего адъютанта орденскую коробку. — За боевые заслуги перед рейхом и немецким народом фюрер наградил гауптмана барона фон Риттена Рыцарским крестом. Мне особенно приятно вручить награду в день его рождения.

Рихтгофен завязал на шее Карла черно-бело-красную ленту, на которой висел крест размером покрупнее Железного.

— Желаю, фон Риттен, украсить его золотыми дубовыми листьями. — пожелал генерал-полковник, пожимая его руку.

Этот великолепно начатый день Карл и Эрвин закончили в офицерском казино, оборудованном в бывшей хуторской школе.

А назавтра снова началась адская работа в дымном, густо насыщенном смертью небе Сталинграда.

Через неделю «мессершмитт» Карла напоролся на веер разлетающихся осколков зенитного снаряда. Раненный в ногу и плечо, истекая кровью, он сообразил, что единственный шанс на спасение его ждет на ближайшем аэродроме. Только там ему могли оказать медицинскую помощь. Выброситься же с парашютом означало изойти кровью, пока его подберут санитары. Кое-как, на последних обрывках сознания, он приземлил свой продырявленный «мессершмитт». Уже на пробеге его захлестнула серая пелена безразличия и унесла в непонятный, зыбкий, без конца и края темный омут.

Очнулся Карл в госпитале, после того как его «дозаправили» двумя литрами чужой крови. Здесь, в тихой палате, он осознал, как издерган и устал от пережитого. Оказалось, что от войны в больших дозах могло затошнить любого нибелунга.

Первое письмо, которое он отправил из госпиталя, начиналось словами «милая Луиза». Ответ он ждал с таким нетерпением, как будто в нем заключалось решение его судьбы. И когда наконец он дождался его, то обрадовался больше, чем новости, которую сообщил навестивший его Келленберг. Карлу присвоили звание майора.

Раны его оказались не опасными для жизни, но большая потеря крови и нервное истощение требовали длительного лечения. Карл с грустью признался сам себе, что доволен случившимся и не слишком торопится покидать госпитальные стены. Здесь он имел главное, что начал ценить, — покой и безопасность. Когда здоровье Карла улучшилось, его отправили в госпиталь, находящийся в Крыму.

4

После завтрака Карл направился к морю. Он второй день обходился без костылей, которые ему заменила трость с резиновым наконечником. Русский осколок, продырявившяй мягкую ткань ноги, к счастью, не задел костей и сухожилий. Рана почти затянулась, но наступать на ногу было неприятно, хотя врачи и рекомендовали расхаживать ее. Два других осколка, извлеченных хирургом из плеча, были чуть крупнее заячьей дроби и причинили Карлу лишь обильное кровоизлияние. Раны от них зажили быстро и почти не беспокоили. Гораздо хуже было общее самочувствие. Слабость и головокружение еще частенько напоминали о себе, укладывая в надоевшую постель.

Сегодня Карл чувствовал себя лучше, чем накануне. Возможно, этим он был обязан долгожданному письму Луизы, которое он получил вчера вечером.

Осторожно спустившись по аллее, обсаженной кипарисами он вышел к морю. Татарин-садовник, поливавший клумбу с разноцветными астрами, поставил лейку на землю и, приложив правую руку к груди, поклонился Карлу:

— Салам алейкум, эффенди майор!

— Доброе утро, — ответил Карл, удивившись: «Откуда он узнал мое новое звание, ведь я в пижаме?»

В Крыму стояли последние дни бархатного сезона, со всеми его атрибутами: теплое море, ласковое солнце, утратившее летнюю свирепость, густая синь безоблачного неба, пронизанного серебристыми нитями летящей паутины.

На пляже он выбрал шезлонг, стоящий подальше от шумной компании выздоравливающих офицеров, игравших в скат. С каким удовольствием Карл поплавал бы в море, не будь на нем доброго десятка метров бинта. Он снял пижаму и подставил солнцу бледное тело, с которого успел сойти африканский загар. Затем раскрыл иллюстрированный журнал, прихваченный в палате. С обложки улыбались егеря — «эдельвейсы», водрузившие знамя рейха на заснеженную вершину Эльбруса. На последующих страницах — тоже улыбки: улыбались пехотинцы в стальных касках с автоматами в загорелых руках; рукава солдатских рубах закатаны до локтя, воротники расстегнуты, сзади дымятся подбитые русские танки; улыбались бородатые парни с борта вернувшейся из похода субмарины; улыбался юный пилот, сидящий в кабине «юнкерса», улыбались призывно и загадочно красавицы медсестры, склонившиеся над восторженно-улыбчивыми ранеными героями.

Калейдоскоп улыбок, сладкая патока со всех страниц, А радоваться особенно было нечему. Наступление групп армий «Б» и «А» захлебнулось. Они прочно увязли под Сталинградом и в предгорьях Кавказа.

Бросив журнал на снятую пижаму, Карл закрыл глаза. Спокойное море едва слышно плескалось у берега, не заглушая шуршания крыльев чаек, пролетающих над ним. Временами их крылья, закрыв на мгновение солнце, отбрасывали тень на его лицо. И он ощущал ее даже с закрытыми глазами.

Близость прекрасного, вечного моря постепенно развеяла все тревоги. Его охватило чувство покоя и нервной расслабленности. Незаметно Карл уснул. Ему снилась Луиза, Раушен и те мирные дни, когда он еще не успел стать убийцей.

Проснувшись, несколько мгновений не мог сообразить, где он находится. И только открыв глаза, вернулся в мир действительности. По-видимому, его разбудил громкий разговор двух летчиков из соседней палаты:

— …Ну, еще месяц-два, и война закончится, — говорил рыжий обер-лейтенант своему соседу с перевязанной рукой. — Ты представляешь, если бы здесь, в Крыму, иметь усадьбу гектар на двести?..

«Шустрые парни, — подумал Карл, — пока война закончится, многим из нас поместья будут не нужны».

5

В начале ноября майор Карл фон Риттен выписался из госпиталя и, получив отпуск для поправки здоровья, уехал в Берлин.

Глядя в окно вагона, Карл пытался мечтать о прекрасном месяце отпуска, который он проведет с Луизой, но временами, помимо его желания, мысли возвращались к разговору с обгоревшим летчиком, положенным на его освободившуюся койку. Раненого привезли из-под Сталинграда.

— Как там? — спросил Карл, когда зашел попрощаться с соседями по палате.

— Плохо. Так плохо нам еще не было никогда.

Дрянные прогнозы, о которых Карл думал еще до своего ранения, начали сбываться.


КРАХ «БРИЛЛИАНТОВОЙ ПСАРНИ»

Конец «Гончих псов»

Глава 1

1

Берлин осенью 1942 года мало походил на тот город, который Карл знал раньше. Война наложила на него свою печать, сделав мрачным, настороженным, затаившимся в сырой тьме и опасливо прислушивающимся к вою сирен. Налеты англичан и русских еще не успели нанести ему большого ущерба, но частые тревоги, объявляемые при появлении стратегических бомбардировщиков над Германией, держали население столицы в постоянном нервном напряжении.

Дом фон Риттенов оставался полупустым. Баронесса Магда безвыездно жила в родовом поместье.

— Господин барон, как вы похудели! — ужаснулась горничная Грета, открывшая Карлу дверь.

— Ничего, за отпуск поправлюсь, — обнадежил ее Карл, потрепав по крепким ягодицам, туго обтянутым юбкой.

На телефонный звонок ответила сама Луиза:

— Карл, дорогой, я очень рада тебя видеть.

Договорились встретиться через час.

Луиза тоже слегка похудела, отчего глаза ее сделались больше.

— Я уж думал, что ты останешься в Швейцарии навсегда.

— Отец попытался это сделать, но нам не удалось сменить подданство. А как не хотелось уезжать из мира в войну. Насколько приятнее слушать звон коровьих колокольчиков на альпийских лугах, чем рев вражеских самолетов.

— Поужинаем в «Катакомбе», — предложил Карл, — там подают по-довоенному.

Луиза не возражала. Она была грустна и соглашалась на все предложения без энтузиазма и радости.

— Что с тобой? — спросил Карл, но она ответила вопросом на вопрос:

— Ты знаешь, что Герхард находится в охранном заключении?[71]

— За что он угодил туда?

— Ему сначала инкриминировали уклонение от военной службы, а затем обвинили в расовой неполноценности. Отец Герхарда успел выехать в Швейцарию. Теперь он пытается сделать все возможное для его освобождения. — Луиза вздохнула: — До меня дошли слухи, что Герхард находится в Зонненбурге. Ты не мог бы узнать о его судьбе через своих знакомых? Нужно уточнить, где он.

Карл задумался:

— Сомневаюсь, что Гольдбергу можно чем-то помочь. И потом, если делать это открыто, можно испортить свою репутацию. Но для тебя я попытаюсь.

— Спасибо. — Луиза поцеловала его в щеку. — Мне очень жаль Герхарда, он был талантливым человеком. Мои родители любили его.

— А ты?

— Я? У нас с ним были совсем другие отношения, чем с тобой. Я к нему относилась скорее как к брату.

Вечером Карл позвонил Лотте. Она была дома.

— Здравствуй, Карл, я хочу тебя видеть. Приезжай завтра в парк Люстгартен. Спросишь меня в администрации выставки «Советский рай».

Карл читал об открытии этой антисоветской выставки в «Фолькишер-Беобахтен» еще на фронте. Павильоны ее сооружали солдаты СС. Они же и доставляли экспонаты.

По дороге в Люстгартен Карл услышал новость. Англо-американцы высадили десант в Северной Африке, «Туго теперь придется Роммелю», — подумал Карл и забыл об этом. Африка была далеко, и это событие не встревожило летчика. У него были свои заботы и неприятное поручение, в котором он не мог отказать Луизе.

— О, да ты стал кавалером Рыцарского креста, — заметила Лотта орден, висящий на шее Карла. — Конечно, разве теперь какая немка устоит перед таким героем? Наверное, поэтому ты такой бледный?

— Не угадала, Лотта, я в отпуске после ранения.

— Господи, как мне тебя, бедненького, жалко! Ну, а русские варвары ничего не отстрелили?

Карла коробил ее гестаповский цинизм, но он не забывал о цели своего посещения:

— Лотта, я много слышал о вашей выставке и хотел бы посмотреть ее, — пытался он сменить тему разговора.

— Для тебя я готова быть личным гидом.

Экспонаты были подобраны так, чтобы убедить посетителей выставки в дикости и варварстве народов, населяющих Россию, в их нищете и низком культурном уровне. На выставке были представлены образцы трофейного оружия и «макет советского города Минска» — кресты на могилах, вырытых прямо на улицах, избы, крытые соломой, помои и мусор, выбрасываемый на тротуары. Из сельскохозяйственных орудий были представлены серпы и деревянные сохи. Громадные фотографии русских солдат с топорами в руках…

По замыслу доктора Геббельса, посмотревший выставку должен был убедиться, что немецкий солдат в оккупированной России выполняет гуманную миссию, предотвращая угрозу нашествия с Востока диких завоевателей.

Лотта шла рядом, давая пояснения по экспонатам. Карл ее почти не слушал.

— Ну, а что ты мне привез в подарок из России? — Она с интересом посмотрела на него.

— Это сюрприз, — сказал Карл, соображая, что он ей презентует.

— Ты знаешь, что я через три дня именинница?

— Конечно знаю, — соврал Карл. «С чего же с ней начать разговор?»

— У меня соберутся приятели. Некоторые будут с женами. Ты должен быть обязательно.

— Непременно. Да, чуть не забыл, Лотта, у тебя есть кто-нибудь из знакомых парней в Зонненбурге?

— А зачем тебе? — насторожилась Лотта.

— Туда замели одного знакомого студента. Хотелось бы знать, насколько это серьезно.

— Наша контора таких справок не дает, — улыбнулась Лотта, прижимаясь к нему. — Ну да ладно, у меня будет в гостях помощник коменданта Зонненбурга. Я вас познакомлю, а твое дело его расколоть.

— Спасибо, девочка! — Карл привлек ее к себе.

— До послезавтра, — сказала Лотта, — не размажь мне губы.

Из Люстгартена Карл уехал в ресторан «Адлон», где у него была назначена встреча с Фрицем Ешоннеком, обещавшим ему содействие в переводе в Берлинскую ПВО.

В штабе ВВС, куда Карла пригласили вскоре после приезда в Берлин, ему вручили предписание после отпуска убыть в авиагруппу, базирующуюся под Богучаром. Он туда был назначен с повышением, на должность заместителя командира авиагруппы. Карлу очень не хотелось расставаться с «псами» из группы Келленберга, но еще больше не хотелось возвращаться в Россию.

2

На звонок Карла дверь открыла Лотта.

— Поздравляю именинницу, желаю ей оставаться вечно юной и такой же прекрасной. — Карл извлек из футляра изумрудный кулон и надел на шею Лотты. — Он прекрасно подходит к цвету твоих зеленых глаз.

— О, Карлхен, дорогой, большое спасибо! — Лотта, чмокнув его в щеку, метнулась к зеркалу, у которого стоял детина в эсэсовской форме, приводя в порядок прическу.

— Мартин, — попросила Лотта, — уступи мне место, ты и так красив. Иди познакомься с моим приятелем Карлом фон Риттеном.

Карл снял шинель и подошел к вешалке, около которой стоял столик, заваленный черными лакированными портупеями и блестящими кобурами парабеллумов.

— Добрый вечер, — сказал верзила. — Гауптштурмфюрер Мартин Диппель, помощник коменданта Зонненбурга.

Карл назвал себя. «Однако она выполняет обещанное», — подумал он. Зверь прибежал к ловцу. Карл внимательно посмотрел на Диппеля. На его мундире поблескивал Железный крест. «А он побывал на фронте». Знак за ранение и значок участника рукопашного боя окончательно рассеивали сомнения на этот счет. — Рад познакомиться с фронтовиком. Где воевал?

— Закончил под Ельней. Какой-то снайпер Иван подпортил мне шкуру.

Карл предложил болгарскую сигарету.

— Спасибо, — сказал Диппель, понюхав табак. — Лотта просила представить тебя гостям. Ей самой нужно встретить шефа.

По дороге в гостиную Диппель поинтересовался:

— Ты тот самый фон Риттен, о котором департамент доктора Геббельса сочиняет саги, словно о новом Зигфриде?

Ошарашенный бесцеремонностью нового знакомого, Карл пожал плечами.

Диппель не унимался:

— Ты что, в самом деле такой герой, как о тебе пишут, или они прибрехали лишку?

Карл решил быть откровенным:

— По-моему, не обошлось без преувеличений.

Эсэсовец захохотал и потрепал Карла по спине:

— А ты, парень, мне нравишься. Пойдем познакомимся с нашими.

«Черт меня дернул приехать сюда», — думал Карл, слушая топорный юмор новоявленных нибелунгов. Он себя чувствовал не в своей тарелке среди надменно-воинственных лиц, отлично сшитых мундиров с одиночными погонами и «разящими молниями» в петлицах. В глазах их дам читался насмешливый вопрос и сочувствие: «Очередной поклонник Лотты? Бедняга! Она потеряла им счет».

Хозяйка сидела во главе стола со своим шефом — штандартенфюрером СС Фогелейном и его белокурой спутницей.

— Невеста Фогелейна — Гретль, сестра Евы Браун, — шепнул Мартин Диппель Карлу. — Далеко пойдет наш шеф. Хотел бы я иметь такого зятька…

Гости, собравшиеся на именины, не церемонились. Девушки в накрахмаленных передниках и наколках, приглашенные для обслуживания гостей, еле успевали выставлять на стол бутылки с напитками.

Фогелейн, сославшись на дела, уехал с невестой раньше всех. После их отъезда веселье приобрело еще более непринужденный характер. Заглушая пьяный гомон, оберштурмфюрер пытался запеть скабрезную солдатскую песню:

— Аннемари, и ты не находишь себе мужа!

На певца цыкнули старшие, и он замолчал.

— Рановато, Пауль! — крикнул ему через стол Мартин, сидевший рядом с Карлом.

В гостиной устроили танцы. Дам на всех желающих не хватало. Несколько человек остались за столом, продолжая наливаться шнапсом. Мартин начал тискать хорошеньких официанток.

Исполняя долг вежливости, Карл станцевал с Лоттой блюз, а затем вернулся к Диппелю. Мартин весь вечер лил шнапс в себя, как в бочку, оставаясь трезвым, и только бледнел лицом. К полуночи, когда начали разъезжаться изрядно охмелевшие гости, Диппель только достиг той черты, за которой человеческий организм перестает оказывать сопротивление алкоголю. Румянец полностью сошел с его лица, зрачки расширились.

— Пойдем на балкон, подышим.

«С чего же начать разговор о Гольдберге?» — думал Карл.

Приподняв тяжелое кресло с уснувшим на нем эсэсовцем, Мартин поставил его в сторону, освободив подход к балконной двери.

— Ну и здоров же ты, Мартин, как бык, — польстил ему Карл, — и чего тебя занесло в СС? Из тебя бы получился великолепный пилот. Ты здоров, храбр, агрессивен. А это именно те качества, без которых нет летчика-истребителя.

— Что верно, то верно. Из-за того, что люблю драться, я и поступил в СС. Тебе не приходилось бывать раньше на танцах в Вицлебене?

— Нет, я живу далековато — на Виттенберг-плац.

— В Вицлебене и Шарлоттенбурге я был королем танцзалов. Их владельцы платили нам дань, иначе я со своими дружками мог там все разнести и сорвать танцульки. — Диппель поежился: — Пойдем в помещение, а то еще простудимся.

Выпили по бокалу рейнского, и Мартин продолжал рассказ:

— А потом я со своей шайкой начал помогать штурмовикам разгонять собрания коммунистов, социалистов и «рейхсбаннеров».[72] Я был тогда парень беспартийный и дрался с коммунистами не за идеи, а за марки. Однажды в потасовке я подколол ножом одного «рейхсбаннера». Дело запахло тюремной парашей, но меня выручила парни из «щугцштаффельн».[73]

— Оказывается, ты старый борец!

Дяппель заглотал наживку.

— Ну, а ты думал! Я вовремя понял, что черная форма мне больше к лицу, чем коричневая. В «ночь длинных ножей»[74] я потрудился на славу. О, то была веселенькая ночка! Я как вспомню, так еще и сейчас мороз дерет по коже… Мы примчались в отель «Гансеэльбауэр» перед рассветом. Оказалось, что Рем и его парни, вместо того чтобы «точить свои длинные ножи»,[75] дрыхли мертвецким сном. Пустых бутылок в каждом номере было много…

Мартин замолчал. Левое веко его задергалось от нервного тика, но, видимо, гестаповцу хотелось выговориться, чтобы избавиться от тяготивших его воспоминаний.

— Первым, кого пристрелил майор Бух, был фюрер силезских штурмовиков Гейнес… Потом прикончили еще нескольких, а остальные позволили надеть на себя наручники.

— А почему СС почти перестали носить черную форму? — спросил Карл, пытаясь увести разговор в сторону от опасной темы.

— Не перебивай, — недовольно поморщился Диппель, — это в Европе можно было воевать в парадных мундирах и белых перчатках. В России нам пришлось переодеться в хаки и маскхалаты. — Диппель, отхлебнув из бокала, снова вернулся к своей теме: — Но самая крупная дичь досталась не мне и не красавчику Ягвицу, а Вальтеру Буху. Это он лично прикончил Рема в тюрьме Штадельхейм.

Мартин привлек к себе Карла и прошептал ему на ухо:

— Сам фюрер наблюдал за его работой. Вальтер ее выполнил отлично. С тех пор он верховный судья партии. — Мартин бухнул кулачищем по столу, несколько фужеров, подпрыгнув, опрокинулись набок. — Фюрер доверяет ему больше, чем нашему Гиммлеру. — Невменяемый Диппель выбалтывал вещи, которых Карл не имел права знать. Прикинувшись вдребезги пьяным, он уронил голову на руки.

Диппель потряс его за плечо:

— Карл, Карл, ты меня слышишь?

Карл что-то промычал, открывая глаза.

— Хочешь, дам таблетку, которая мозги прочищает? Диппель бросил себе а рот несколько драже в запил вином. Карл последовал его примеру и с удивлением почувствовал, что начинает избавляться от пьяной одури.

— Слушай, Мартин, о чем мы с тобой говорили? Всю память отбнло. Да, так почему ты не захотел идти в летчики?

Диппель пытливо посмотрел на Карла: помнит ли фон Риттен, что он ему наболтал пять минут назад? Но тот продолжал бубнить свое:

— Нет, Мартин, ты болван, что не пошел в авиацию. В СС ты не заслужишь и четверти тех наград, которые тебе отломились бы в люфтваффе.

— А я, парень, плевать хотел на твои награды и славу! Для меня лучшая награда в том, что мне доверено защищать единство и расовую чистоту германского народа от происков всемирного еврейства. СС — это правая рука фюрера, беспощадно карающая врагов рейха.

— А я бы не смог служить в охране, — сказал Карл, отдышавшись. — Что за удовольствие быть тюремным сторожем? Любоваться небритыми физиономиями уголовных подонков и нюхать вонь, которая идет от них. Уверен, что вы их в баню каждый день не водите, зато на работе они потеют ежедневно.

— Карлхен, ты погано знаешь предмет, о котором ведешь речь. В моем лагере почти нет уголовников, а те единицы, что остались, работают помощниками у лагерной администрации. В блоках нашего Зонненбурга тысячи идейных врагов рейха. Благодаря лагерному режиму их с каждым месяцем становится все меньше. На освобождающиеся места приходят люди, не имеющие права находиться среди немецкого народа: нытики, которым не нравится новый порядок, бывшие социалисты, евреи.

В гостиной танцевальная музыка сменилась военными маршами. Затем кто-то поставил «Песню о Хорсте Весселе». Несколько пьяных голосов начали подтягивать, не считаясь с тем, что наступила глубокая ночь, а окна квартиры открыты настежь, чтобы проветрить прокуренное помещение.

— Все равно, Мартин, скучно в твоем лагере. У нас веселее: полеты, воздушные бои. Каждая воздушная драка щекочет нервы. К тому же люфтваффе дышат чистым воздухом, на аэродроме и в полете…

— Ишь ты, чистоплюй какой. Жри! — Диппель подвинул бокал к Карлу.

С Мартина окончательно сполз весь налет цивилизации. Сейчас рядом с Карлом сидел пьяный, грубый тюремщик, хвастающийся особым положением:

— Мы — опора третьего рейха. Мы внушаем ужас врагам фюрера. Каждый «лагерный номер» знает, что его судьба заключена в обойме моего «люгера». Власть моя над ними неограниченна. Мы забираем у врагов фюрера все: свободу, имущество, детей, а то и саму жизнь.

— А зачем вам дети?

— Мы их перевоспитываем в специальных детдомах, а затем в «Гитлерюгенде». Из детей социалистов могут получаться неплохие «наци».

Диппель выдавил последние капли из бутылки в свой бокал:

— Ты щенок, майор, по сравнению со мной, несмотря на все твои ордена и награды. Да ты не обижайся, — сказал он, увидев нахмуренное лицо Карла.

«И чего ради я терплю общество этого скота?» — думал он, глядя на красные пятна румянца, вернувшиеся на лицо Диппеля.

— Твоя власть, Карл, распространяется только на подчиненных, вдобавок она ограничена Уставом. Я же обладаю над «номерами» властью неограниченной. Поэтому я позволяю иногда пошутить себе и своим парням. Мы рисуем краской приговоренному к смерти генеральские лампасы и дня три-четыре оказываем ему соответствующие почести. Ему козыряют даже офицеры. Видишь, я имею право производить в «генералы» и затем переселить в другой мир «его превосходительство».

Карлу была противна хвастливая болтовня пьяного Диппеля. Выжидая удобного момента для выполнения поручения Луизы, он невольно заглядывал за приоткрытый занавес, куда допускались только лица, принадлежавшие к «черной элите». Это было достаточно страшно.

— Мы устраиваем петушиные бои между заключенными. Знаешь, что это такое? — продолжал Диппель.

— Понятия не имею.

— Как-нибудь я тебе покажу их. Потом устраиваем концерты и пляски под аккомпанемент плетей. Тоже забавно! А несколько дней назад я одного еврея-скульптора заставил слепить из человеческих экскрементов богиню Венеру. Такую же безрукую, как на картинке в учебнике истории. И ты думаешь что? Слепил, гад! Правда, я ему разрешил в раствор глины добавить, а то плохо держалось на каркасе. Хочешь, я тебе ее подарю? Она там и стоит, возле нужника. А воняет от нее! — И Диппель закашлялся от смеха: вино попало не в то горло.

— Спасибо, Мартин. Я не собираю такие произведения искусства. Слушай, а ты не помнишь фамилии этого скульптора?

— Этого еврея? Гольдберг, вот почему он с «золотом» и возится.[76]

— Его зовут не Герхард?

— Да, действительно, его звали Герхардом, пока он не стал номером 803658. Видишь, какая у меня память?

«Бедный Герхард, и это выпало на твою долю?!» — Карлу вспомнились его красивые руки с сильными кистями и тонкое, одухотворенное лицо.

— Я был знаком с ним раньше, но не знал, что он еврей.

— Наполовину.

— Какую же опасность для рейха может представлять этот Гольдберг? У него больное сердце. Поэтому его и не призвали на военную службу.

— Симуляция. Подкуп врачей. Кстати, они тоже сидят в моем лагере. Причин для охранного заключения номера 803658 вполне достаточно: уклонение от службы в вермахте, антивоенная болтовня, отрицательно влияющая на окружающих, и еврейское происхождение. А последним все сказано. — Диппель процитировал: — «Евреи, существа другой расы, это зло в обличье человека, бесконечно могущественное, бесконечно изворотливое и бесконечно вредное».

— Хочешь, я подарю тебе идею, бесплатно, в честь нашей дружбы?

— Я не верю в дружбу, — отрезал Диппель.

— Ну, тогда в виде аванса. Кто его знает, а вдруг и я угожу к тебе за проволоку? Обещай, что не будешь заставлять меня делать из дерьма человечков.

Диппель буквально заржал.

— Хорошо, ты у меня будешь лепить лошадок. — Он вытер проступившие слезы. — Ну ладно, Карлхен, выкладывай свою идею.

— Этого скульптора-еврея ты мог бы использовать как трамплин для своей карьеры.

— Каким образом? — услышав слово «карьера», Диппель, казалось, совершенно протрезвел.

— Я бы на твоем месте этого скульптора Гольдберга…

— Нет никакого Гольдберга, — зло перебил Диппель, — есть номер 803658.

— В твоем лагере найдется какой-нибудь другой материал, кроме дерьма? Например, гранит или мрамор?

— А зачем?

— Я бы заставил этого «номера» делать бюсты фюрера, Гиммлера и других твоих начальников. Представляешь, как им будет приятно получить такой подарок в день рождения от Мартина Диппеля! «Почему он еще не штурмбанфюрер?» — подумает каждый из них.

— А ты знаешь, Карлхен, у тебя не глупая голова.

— Да я бы на твоем месте заказал ему и свой бюст. Из мрамора. В античном стиле. В тоге, как древний римлянин. Мощный торс, нордическое лицо. От тебя когда-нибудь и праха не останется, а бюст Диппеля будет стоять в музее героев третьего рейха. Да мало ли что можно сделать руками этого заключенного? А ты, Мартин, дубина, ничего лучшего не придумал, как заставить его возиться в дерьме.

Диппель задумался, тупо уставившись в одну точку.

— У тебя, наверное, не один такой? Дай им в руки резцы, молотки. Пусть высекают бюсты, делают ангелов на надгробия. Это же такой ходовой товар в наше время. Золотая жила!

Диппель огреб Карла в охапку.

— Дай я тебя обниму, приятель. Твоя идея мне нравится. Действительно, таких мастеров я найду…

3

19 ноября началось наступление советских войск под Сталинградом. Когда у Карла закончился отпуск, он поблагодарил небо за то, что ему не нужно было возвращаться в Питомник, где сидела авиагруппа Келленберга, окруженная плотным кольцом русских войск.

— Береги себя, если это возможно, — попросила Луиза, прощаясь с ним.

Он рассказал ей далеко не все, что услышал о Гольдберге от Диппеля.


Глава вторая

1

Карл фон Риттен сидел в пустом зале офицерской столовой и пил обжигающе-горячий кофе. Делая маленькие глотки, он с тревогой прислушивался к отдаленному артиллерийскому гулу. Карл хорошо знал, что это такое, ибо всего двадцать минут назад был над полем боя. Он своими глазами видел русские танки, форсировавшие Дон по непрочному льду и взломавшие оборону 8-й итальянской армии.

«Русские танки на правобережье Дона». Карл представил, как мчатся, вздымая снежную пыль, тридцатьчетверки, выбеленные для маскировки раствором мела. От этой картины стало зябко: аэродром-то был всего в двадцати километрах от Дона.

Позвонил телефон. Официантка Грета взяла трубку.

— Господин майор, просят вас.

Звонил командир авиагруппы полковник Вихман.

— Барон, после взлета посмотрите, где сейчас русские. От этих союзничков-итальяшек ни черта толком не могу добиться. «О Неаполь, о Сицилия!» — передразнил он кого-то. — Возможно, придется скоро перебазироваться на запад. Слышите, как гудит?

В столовую вошел высокий, чуть сутулящийся летчик. Сняв теплую куртку, он направился к столу Карла, потирая озябшие руки. Это был его ведомый обер-лейтенант Гейнц Трагмюллер.

— Позвольте, герр майор, сесть к вам?

— Что за церемонии, Гейнц, садитесь.

— Откуда взялся такой собачий холод? Зима только начинается, а на термометре минус тридцать два. Представляю, как мерзнут в окопах итальянцы.

— Боюсь, что на переднем крае им сегодня жарко. Грета! — позвал Карл официантку. — Быстренько сделайте кофе обер-лейтенанту. Нам через четверть часа вылетать.

— Не торопитесь, господин майор, машины еще не готовы.

— Почему?

— Из-за дьявольской стужи не запускается бензозаправщик. Приказал заливать бензин вручную.

Грета поставила кофе перед обер-лейтенантом. Тот ловко обнял ее пышный торс и попросил:

— Погрей меня, крошка, перед вылетом, и фатерлянд не забудет твоих добрых дел.

Грета кокетливо улыбнулась и неторопливо освободилась от объятий.

— Какие у вас холодные руки, герр обер-лейтенант.

— Зато в груди бьется жаркое солдатское сердце.

Карла покоробила бесцеремонность подчиненного, позволяющего в его присутствии грубый флирт с потаскушкой. Но он сдержался и не стал делать замечаний Трагмюллеру, решив не осложнять взаимоотношений с ведомым перед боевым вылетом.

Скоро месяц как Карл служил в авиагруппе Вихмана, но еще не стал здесь своим человеком. Начальствующий состав авиагруппы, особенно командиры отрядов, встретил его настороженно. Своим новым назначением он кое-кому перешел дорогу. Кто-то пустил слух, что фон Риттен — фаворит рейхсмаршала и его протеже. После этого его стали опасаться все, даже командир авиагруппы, грубиян Вихман. Со дня на день ожидая обещанного перевода в ПВО, Карл считал себя в авиагруппе человеком временным и не спешил обзаводиться друзьями. Его не волновало, что о нем думают штаффелькапитаны. Служебный авторитет Карла был достаточно высок, а Рыцарский крест и другие боевые награды говорили о том, что, несмотря на молодость, он успел понюхать пороху и не околачивался в глубоких тылах.

Допив кофе, фон Риттен закурил сигарету. Над крышей столовой раздались приглушенные выхлопы авиационных моторов, работающих на малом газу. Это планировали на посадку «мессершмитты», вернувшиеся с задания.

— Поторопитесь, Гейнц, а я пойду пошевелю механиков. Эти болваны сорок минут возятся с заправкой. Так может не хватить светлого времени на второй вылет.

Надев меховую куртку и шлемофон, Карл направился к выходу, бесшумно ступая по ковровой дорожке новенькими унтами с хромовым верхом и электрическим подогревом. Сильно пнув ногой набухшую дверь, он открыл ее и скрылся в клубах морозного пара, ворвавшегося с улицы. Грета зябко передернула полными плечами, просматривающимися сквозь прозрачную кофточку. Одета она была явно не по сезону и не по русскому климату.

— Бог мой! Что будет дальше? Я боюсь, что скоро превращусь в сосульку.

Грета взяла с плиты кофейник и подошла к Трагмюллеру:

— Пожалуйста, герр обер-лейтенант, выпейте еще чашечку. — Наливая кофе в чашку из саксонского фарфора, она словно случайно прикоснулась тугой грудью к его плечу.

Но летчик взглянул на нее отсутствующим взглядом и, рассеянно поблагодарив, поднялся из-за стола. Если бы кто знал, как ему сегодня не хотелось лететь? Впервые он не рвался в воздух. «В чем дело? — думал он, не узнавая себя. — Гейнц Трагмюллер, признанный храбрец и мастер воздушного боя, сегодня насилует себя перед вылетом?»

— Грета, — признался он женщине, — я бы предпочел посидеть с тобой, а не лететь туда, куда поведет меня фон Риттен.

Трагмюллер нехотя надел куртку и направился вслед за ведущим.

Навстречу шла группа летчиков, только что вернувшихся с задания. Эти счастливчики на сегодня отлетались. Теперь они могут не спеша пить кофе и щупать Грету, известную среди летного состава эскадры под кличкой Спарка.[77]

Взвинченные нервным возбуждением, еще не остывшие от проведенного боя, летчики оживленно обсуждали детали схватки с русскими «яками».

— Бедный Франц, — услышал Трагмюллер обрывок фразы, — он даже не пытался сбросить фонарь…

«О каком Франце идет речь, о Лемке или Эльнере? Если фонарь не сбросил Лемке, то дело дрянь» (за ним оставался карточный должок в 120 рейхсмарок).

Обер-лейтенант хотел было догнать летчиков, чтобы уточнить фамилию погибшего, но до него донесся гневный голос фон Риттена, угрожавший отдать кого-то под военный суд.

Не желая выслушивать от раздраженного майора замечание за задержку, обер-лейтенант поспешил к своему «мессершмитту», на фюзеляже которого между черно-белым крестом и номером самолета красовалась дама треф. По-видимому, бензозаправщик так и не запустили, ибо заправку продолжали производить из канистр.

Жмурясь от искрящихся снежинок, Трагмюллер смотрел, как стоявший на плоскости механик брал непослушными руками подносимые канистры и опрокидывал их в воронку, затянутую мелкой металлической сеткой. Трофейные рукавицы насквозь пропитались пролитым бензином, который, испаряясь на морозе, отбирал у рук последние крохи тепла. Когда холод становился невыносимым и пальцы теряли чувствительность, механик прекращал заправку и, сняв рукавицы, отогревал руки, засовывая их в расстегнутую прореху ватных брюк.

Не меньше доставалось и мастерам по вооружению. Щеки у большинства солдат были обморожены. Натянув отвернутые пилотки на уши, они стучали смерзшимися сапогами. Подкованные железными шипами подметки леденили ноги, а морозный ветерок пронизывал насквозь серо-голубые шинели из тонкого эрзац-сукна. Оставляя примерзающий к металлу эпителий с кожи рук, они с трудом вставляли пушечные и пулеметные ленты в раскрытые пасти патроноприемников.

Трагмюллер еле дождался, пока самолет заправят и закроют лючки. «В такой мороз приятнее сидеть в кабине, — подумал он, — там нет ветра и есть электроподогрев».

Фон Риттен, получив доклад о готовности самолетов, направился к телефону, чтобы запросить разрешение на вылет, а Трагмюллер забрался в кабину «мессершмитта».

Неожиданно в безоблачном небе послышалось ровное, басовитое гудение русских моторов. Все, бросив работу, с опаской посмотрели в сторону, откуда шел этот шум, перекрывший гул далекой артстрельбы. Кто-то из солдат крикнул: «Черная смерть!» — и механики бросились в запорошенные снегом щели.

Фон Риттен, оглянувшись, увидел, что на самолете Трагмюллера завращался винт запускаемого мотора. Он сначала хотел тоже бежать к своему самолету, но, увидев, что из-за аэродромных сооружений показалась идущая бреющим полетом шестерка Ил-2, понял, что взлететь опоздал и ему нужно спешить в укрытие.

Штурмовики на границе аэродрома сделали горку и, набрав высоту, начали по одному сваливаться в пикирование на самолетную стоянку. Последнее, что успел заметить фон Риттен, падая лицом вниз на дно старой воронки, приспособленной солдатами под сортир, это снежную пыль за хвостом «мессершмитта», взлетающего из капонира.

Затем раздался леденящий душу свист. Фон Риттен, чувствуя себя беззащитным, плотнее прижался к земле и, закрыв голову руками, старался дышать через рукав куртки, чтобы не задохнуться от омерзительной вони.

Трагмюллеру удалось взлететь за доли секунды до того, как на аэродроме начали рваться бомбы. Холодный двигатель несколько раз чихал, давая перебои и грозя обрезать, но затем прогрелся и заработал нормально.

Убрав шасси и переведя самолет в набор высоты, Трагмюллер огляделся. «Илы», замкнув круг, штурмовали и обрабатывали цели огнем реактивных снарядов и пушек.

На самолетных стоянках чернели на снегу воронки от авиабомб. Четыре «мессершмитта» горели неярким в свете солнечного дня пламенем. Чад и дым поднимались со стоянок и складских помещений, смешиваясь с дымками зенитных разрывов, испятнавших небо над аэродромом.

Обеспечив себя высотой, обер-лейтенант развернулся в сторону аэродрома. Атаковать штурмовиков, когда по ним вели огонь зенитки, он не собирался. У него не было желания напороться на свой снаряд. Уйдя в сторону солнца, Трагмюллер ждал, когда «илы» закончат работу и выйдут из зоны зенитного огня.

Наконец штурмовики освободились от боеприпасов. Разорвав оборонительный круг, они собрались в звенья и потянулись на восток.

Ил-2, бомбившие аэродром, были первых серий — одноместные, не имевшие огневого прикрытия с задней полусферы. Поэтому Трагмюллер решил, что, несмотря на численное превосходство русских, он может их безнаказанно атаковать сзади.

Внимательно просмотрев воздушное пространство и убедившись, что штурмовики идут одни, без прикрытия истребителей, обер-лейтенант дал полный газ и начал стремительное сближение. Будь это другая цель, Трагмюллер, взлетевший один, постарался бы уклониться от боя. Но сейчас соблазн выполнить неожиданную атаку из «мертвого пространства» был слишком велик.

Круто спикировав вниз, он выхватил «мессершмитт» над самыми вершинами дубов придонского леса, так что иней посыпался с ветвей на лица русских солдат, проводивших его машину недобрым взглядом. Когда до «горбатых» оставалось не больше пятисот метров, Трагмюллер сделал горку, наложив перекрестие прицела на замыкающий самолет. Теперь ему оставалось только подождать, когда дистанция между ними сократится до ста метров, и нажать на кнопку управления огней.

Это была классическая атака — на горке снизу после пикирования.

Летчики «илов» не подозревали о его присутствии. Трагмюллер атаковал их из непросматриваемой сферы. Хотя, если бы штурмовики разомкнулись по фронту, они могли бы видеть, что творится в хвосте товарищей. Эти же «илы» шли компактно, как на параде.

Удачно отработав по немецкому аэродрому, они благополучно пересекли линию фронта и теперь летели над своей территорией. Азарт боя, обостренное чувство опасности и боевого напряжения у них сменились чувством расслабленности. Это естественная реакция любого человека, выполнившего опасную работу. Но летчики, не научившиеся заставлять себя быть предельно внимательными до самой посадки, часто рассчитывались за это дорогой ценой. Самоуспокоенность и благодушие, наступавшие после проведения боя, послужили причиной многих преждевременных смертей. Чаще всего об этом забывали молодые парни, не имевшие боевого опыта.

С четверки Ил-2, шедших в сторону фронта, заметили атакующий «мессершмитт» и успели о нем передать по радио. Но было поздно. Трагмюллер уже давил на электрическую кнопку управления огнем.

«Мессершмитт» затрясся, словно гигантский отбойный молоток, и полсотни пуль и снарядов прошили фюзеляж «ила». От русской машины полетели клочки перкали. Гейнц Трагмюллер на выводе из атаки так близко проскочил под атакованным «илом», что отчетливо разглядел заклепки и потеки масла на его грязно-голубом «животе».

Выйдя из атаки, он снова осмотрел пространство. Теперь, углубившись на советскую территорию, он меньше всего желал встречи с русскими истребителями. По давно установленному для себя закону он после первой атаки всегда выходил из боя, независимо от ее результатов. Этого же канона придерживался и его новый ведущий майор фон Риттен. Внезапные стремительные атаки, как правило, приносили победу, а немедленный выход из боя после обнаружения противником гарантировал безопасность. Такая схема воздушного боя использовалась большинством немецких асов.

Подбитая русская машина, вопреки законам аэродинамики, покачиваясь с крыла на крыло, продолжала тянуть на восток.

Это было безрассудство — делать вторую атаку, когда элемент внезапности утрачен. Но уж очень велико было желание добить израненную машину и записать очередную победу, тем более что за каждый сбитый самолет причиталась солидная премия.

Атакованная группа штурмовиков снизилась и, разомкнувшись по фронту, увеличила интервал между самолетами. Трагмюллер знал, что «илы» приготовились к выполнению противоистребительного маневра «ножницы», но он уже заходил на повторную атаку.

Пожалуй, обер-лейтенант не смог бы объяснить, что его толкнуло на это: тевтонская гордость и презрение к противнику, жадность к деньгам или же охотничий азарт при виде подраненной дичи.

Сближаясь с потерявшей скорость машиной, коптившей мотором, он видел боковым зрением, как два штурмовика сделали доворот в его сторону, пошли на встречно-пересекающихся курсах, зажимая «мессершмитт» в «ножницы».

Это становилось крайне опасным, но азарт игрока и ставка на превосходство «Мессершмитта-109» в скорости над инертными бронированными машинами русских пересилили желание выйти из боя.

Вот уже тяжело переваливающийся с крыла на крыло силуэт Ил-2 заполнил почти все лобовое стекло фонаря кабины. Теперь промах исключался. «Огонь!» — мысленно скомандовал себе обер-лейтенант, утопляя гашетку. «Ил» надымил еще сильнее и, не выпуская шасси, пошел на вынужденную посадку. Но Гейнц Трагмюллер этого уже не видел. В момент открытия огня «мессершмиттом» на нем скрестились огненные трассы, выплеснувшиеся из пушек штурмовиков, отсекавших его от подбитого товарища. Обер-лейтенант почувствовал сильные удары. Казалось, несколько тяжелых кувалд обрушилось на фонарь «мессершмитта», дробя его на мелкие осколки. В машину ворвался свирепый поток воздуха, обжигающий холодом, который вдавил его в спинку сиденья. Осколки снаряда, взорвавшегося на приборной доске, прошили ему грудь и голову. Жгучая боль парализовала и помутила сознание.

Когда летчик очнулся от короткого забытья, машина его падала с левым креном. Земля была совсем рядом. Гейнц Трагмюллер отчетливо увидел сухие шляпки подсолнухов на неубранном, заснеженном поле и, объятый предсмертным ужасом, закрыл глаза.

2

— Откуда у русских столько авиации? — Молчавший весь ужин капитан стукнул по столу кулаком. — Мы их бьем не переставая с сорок первого года, а их становится все больше и больше.

Карл промолчал. Что он мог ответить штаффелькапитану, потерявшему вчера в воздушном бою младшего брата?

Действительно, в морозном небе среднего Дона с утра до вечера в воздухе висели эскадрильи русских штурмовиков и пикировщиков Пе-2.

В ожесточенных наземных боях русские теснили их с Дона на Донбасс. Тяжелые бои продолжались и в районе Сталинграда. Там немецким войскам было еще труднее.

Собранная в один кулак военно-транспортная авиация люфтваффе, усиленная бомбардировщиками Хе-111, не могла доставить даже пятой части грузов, необходимых для окруженной группировки Паулюса.

Большие перебои со снабжением ощущались и в авиагруппе Вихмана. Особенно плохо поставлялся бензин. С изредка залетавших на аэродром «хейнкелей» и Ю-52 «надаивали» по четыре заправки для «мессершмиттов», а затем они улетали налегке. Что можно было сделать четырьмя истребителями против всего гудящего советскими моторами неба?

Кантемировка… Лисичанск… Разве когда фон Риттен забудет эти непривычные славянские названия? Калейдоскоп тяжелых воздушных боев. Поспешное отступление под ударами советских танковых корпусов. Длинные многокилометровые колонны пленных: итальянцы, немцы, австрийцы, венгры, румыны. Как гигантские серо-зеленые гусеницы, они уползали в русский тыл по заснеженным дорогам. Для них война была закончена.

Карл промчался над такой колонной на бреющем полете. Немецкие и итальянские солдаты повалились в снег. Теперь они равнодушно поглядывали на краснозвездные самолеты и рыли носом землю при виде черных крестов.

Парадокс — немцы боялись немцев! А еще больше их страшила жуткая Сибирь, о которой они наслышались из выступлений «бездонной глотки» — Геббельса.

Промерзший снег визжал под железными шипами подметок. Немецкие сапоги и альпийские ботинки, в подошвах которых было больше железа, чем кожи, не столько грели, сколько леденили потерявшие чувствительность ноги. В полусожженных деревнях и селах их сверлили глаза русских женщин и детей: «Неужели эти жалкие, голодные, полузамерзшие люди принесли в Россию столько горя и смертей?»

«Гитлер капут!» — кричали они, пытаясь задобрить победителей. И это звучало так же естественно, как недавнее их «Хайль Гитлер!»,

3

В канун рождества остатки расклеванной в боях авиагруппы Вихмана были переброшены самолетом Ю-52 на базовый аэродром Тацинская. По слухам, просочившимся из штаба 4-го флота, их должны были здесь пополнить личным составом и укомплектовать боевой техникой. Это было совсем не то, что переформирование где-нибудь в фатерлянде, но целый месяц в тылу — это было как довесок к отпуску.

До отказа забитый боевыми и транспортными самолетами аэродром Тацинская работал с полным напряжением. Один за другим в мутное небо взлетали транспортные самолеты и, прячась в облаках, уходили на восток, туда, где советские армии все туже затягивали петлю, наброшенную на шею группировки Паулюса.

Почти одновременно с их самолетом к пустому капониру подрулил вернувшийся из Сталинграда Ю-52. Судя по отличительному знаку, нарисованному под пилотской кабиной, оранжевой свинье, играющей на скрипке, этот экипаж был из авиашколы «Швейнсглеге». Гофрированный дюраль фюзеляжа и плоскостей у Ю-52 в нескольких местах был прошит осколками зенитных снарядов.

Не успел он еще выключить все моторы, как около самолета уже стояло два санитарных фургона.

«Это у них отработано неплохо», — подумал Карл, глядя, как санитары, вооруженные носилками, бегом направились к грузовым дверям самолета.

Картина выгрузки стонущих раненых производила удручающее впечатление. Грязные, обмороженные, небритые, закутанные от холода в какое-то тряпье, они совершенно утратили бравый воинский вид, присущий германскому солдату.

Карлу захотелось поговорить с пилотами, прилетевшими из котла. Но разговора не получилось. Опустошенные и издерганные, они еще не успели отойти от пережитого и молча курили, жадно затягиваясь табачным дымом.

— Ну, как там дела? — спросил Карл у капитана, лицо которого показалось знакомым. Но командир «юнкерса» ничего ему не ответил. Зло махнув рукой, он пробормотал проклятье и отвернулся к подъезжающему трехтонному тягачу «ханомаг», кузов которого был забит ящиками и бочками.

— Шевелись с погрузкой! — крикнул он унтер-офяцеру, сидевшему рядом с водителем. — Через час летим вторым рейсом.

«Какие-то здесь все ненормальные…» — подумал Карл, ежась от морозного ветра.

Как аэродром был забит транспортной авиацией, стянутой сюда со всей Европы, так и станица Тацинская была переполнена расквартированными в ней летно-техническим составом авиагрупп, подразделениями охранной дивизии, персоналом авиабазы и фронтовых складов, с которых исходило снабжение 6-й армии, окруженной под Сталинградом.

Фон Риттена определили на постой в дом, уже занятый экипажем командира транспортного авиаотряда. Несмотря на тесноту в домике, капитан Герман Шютце встретил Карла не только вежливо, но и гостеприимно:

— Размещайтесь, майор, на соседней кровати, — предложил он, проведя фон Риттена в маленькую горницу. — Надеюсь, что вы не откажетесь встретить с нами рождество и разделить праздничную трапезу.

— Черт побери! — спохватился Карл. — Я совсем забыл, что наступает праздник. Принимаю ваше предложение с глубокой благодарностью.

— Начало в девять вечера, — предупредил Шютце. — Засиживаться долго не придется. Людям рождество, а вам с утра в Сталинград.

До самой темноты Карлу пришлось вместе с Бауманом решать неотложные задачи по расквартированию авиагруппы.

Прибыв на квартиру в назначенное время, Карл еще в прихожей почувствовал дразнящие запахи жареного мяса. Когда же он увидел праздничный стол, то присвистнул от удивления. Он был накрыт с давно не виданной роскошью и ломился от колбас, сыров и консервов, а среди этого изобилия возвышалось большое блюдо с целиком зажаренным поросенком. От этикеток французских вин и коньяков рябило в глазах.

— Шикарно живете, камерады, — позавидовал Карл, — возьмите меня к себе в экипаж, хотя бы стрелком-радистом.

Капитан Шютце, довольный произведенным на гостя впечатлением, заметил:

— Сейчас в Тацинской на складах что угодно организовать можно. Зря, что ли, мы в котел жратву возим с риском для наших бесценных организмов.

Несмотря на изобилие вин и закусок, веселье долго не приходило.

Экипаж, памятуя о завтрашнем вылете, пил легкие вина, и то весьма умеренно. Карл в одиночестве пристроился к бутылке французского коньяка «камю», прислушиваясь к разговору соседей. Транспортники говорили о своем, наболевшем: о жестоких зенитных обстрелах на подходах к котлу, о «яках» и Ла-5, блокирующих воздушное пространство над кольцом, об ударах русских штурмовиков и бомбардировщиков по аэродромам выгрузки Гумрак, Бассаргино и Питомник.

Постепенно разговорился и Карл. Он стал расспрашивать Шютце о подробностях их рейсов за два русских фронта.

Тот, дымя фарфоровой трубкой, разоткровенничался:

— Нашим транспортникам крепко досталось в мае сорок первого, когда мы высаживали десант на Крит, но то, что происходит здесь, не идет ни в какое сравнение. Русские отучили нас летать в котел в хорошую погоду. — Шютце пригубил бокал и сделал маленький глоток. — Десятого декабря мы большой группой приземлились на Бассаргино. Пока шла разгрузка, на аэродром пришли Ил-2 и устроили нам настоящую преисподнюю. Они сожгли почти все самолеты группы. Я уцелел потому, что разгрузился и ушел раньше их атаки. В этот день на Бассаргино русские уничтожили двадцать два Ю-52, да еще двадцать машин сбили в воздухе истребители и зенитки. Потеряв сорок две машины, наши люфтфюреры не поумнели. Назавтра в ясную погоду они снова послали в котел целую армаду, которую вел командир нашей транспортной группы. Он не сумел отказаться от этого задания, ибо ему сказали: «Если вы не привезете нашим доблестным воинам патроны и продовольствие, им останется одно: драться штыками и жрать лошадиные трупы. Их гибель будет на вашей совести. Поэтому вперед, герои! О вашем подвиге будет знать сам фюрер». Но подвига не получилось. На подходе к кольцу мы встретили такой истребительный заслон русских, что пробиться через него на наших тихоходах Ю-52 было все равно что проползти на брюхе в часы пик через Кронпринц-Уфер,[78] когда она забита мчащимися автомобилями. Ла-5 растерзали флагманскую группу за три минуты, а я завалил истребительский крен градусов в шестьдесят и развернулся со снижением до десяти метров. Меня и моих парней спас зимний камуфляж на самолетах, который помог нам потеряться на фоне заснеженной земли. Теперь мы туда ходим ночью или же в снегопад. Если раньше, устав от полетов, мы молили всевышнего ниспослать нам дурную погоду, то сейчас молим его о безоблачном небе. А грузы, что мы доставляем в котел по воздуху, это все равно что дробь для носорога, — подвел итог капитан. — Там наши парни слопали всю румынскую кавалерию. Раненых не успеваем вывозить. Погрузка их идет в драку. А вчера фельджандармы прямо у самолета расстреляли двух дезертиров, пытавшихся под видом раненых улететь из Гумрака. Им не помогли бинты, что они накрутили на здоровые руки…

— Чем все это закончится? — спросил Карл, но ему никто не ответил. На минуту за столом воцарилось скорбное молчание. — Сколько вам лет, Герман? Когда вы успели повоевать в пехоте? — спросил фон Риттен, разглядывая на его груди овальный знак отличия с перекрещенным штыком и гранатой. Он знал, что эта сугубо пехотная регалия выдается за десять штурмовых атак.

Шютце улыбнулся:

— В вашем возрасте, майор, я командовал авиагруппой «хейнкелей», которая «ковентрировала» Англию, и звезда моей славы быстро восходила к зениту. Но, увы, карьера моя так же стремительно кончилась, как и вознеслась. Ее погубил мой подчиненный — балбес в звании фельдфебеля. Он сумел перепутать цели, расположенные на удалении ста морских миль, и вместо английских кораблей отбомбился по своим. Одной сброшенной серией бомб он ухитрился отправить на дно два наших эсминца «Леберехт Маас» и «Макс Шульц». Трудно представить, какая это была роковая меткость… Ночь, море, небольшой шторм… Одно нажатие кнопки — и два корабля кригсмарине с 540 моряками ушли в пучину. Снайпера-фельдфебеля расстреляли, а меня, как его командира, рейхсмаршал отправил искупать вину в пехоту. Там воевал почти год до первого ранения. Потом госпиталь, медкомиссия, и я, прощенный, но не полностью реабилитированный, угодил на старый, надежный, как фаэтон, Ю-52. Кстати, майор, мне эта штука, — он коснулся пальцами знака «Участнику штурмовых атак», — нелегко досталась. За каждую штурмовую атаку под огнем русских я предпочту три раза слетать в осажденный Сталинград в погоду похуже…

К полуночи Карл на непослушных ногах с трудом добрался до кровати и сразу уснул, не успев раздеться.

Перед утром ему приснилась гроза, заставшая их с Луизой в Потсдаме. Он еще раз пережил те счастливые минуты, когда они укрылись в пустынной беседке дворцового парка Сан-Суси…

— Майор, проснитесь!

Карл почувствовал, как его крепко дернули за ногу.

— В чем дело? — спросил он недовольно.

— Русские близко, сейчас «пропела» их «катюша». Надо бежать на аэродром и попытаться улететь.

Слова Шютце оказали на Карла такое же воздействие, как вылитое ведро холодной воды. Через минуту, набросив куртку, он мчался за парнями из экипажа тр