Book: Расплата



Расплата

Ли Ванс

Расплата

Эта книга — художественное произведение. Имена, персонажи, место действия и описанные ситуации являются плодом авторской фантазии. Любое сходство с реальными людьми, событиями или местностью абсолютно случайно.

Синтии, Зое, Никки и Мэттью посвящается

Нажитое трудом возвратит,

не проглотит;

по мере имения его будет и расплата его,

а он не порадуется.

Иов 20:18

Осень

1

— Одиннадцать! — торжествующе кричит Теннис, видя, что его мяч отскочил от пластмассового щита прямо в корзину. — У меня сегодня настоящий праздник. Ты мне уже должен восемь сотен баксов.

— Опять удваиваю и играю на все, — говорю я, вставая, чтобы поднять поролоновые мячики, разбросанные по полу моего кабинета. Взглянув через стеклянную стену, отделяющую меня от отдела трейдинга, я замечаю, как несколько голов резко отворачиваются. Подчиненные делают на нас ставки. Им не видно корзины, которая висит на двери, но всем известно, что мячи собирает проигравший. Парни из этого отдела знают, что я продуваю четвертую игру подряд, и это бесит меня почти так же сильно, как и сам проигрыш.

— Правила хозяина поля, — говорит Теннис. — Лимит — пять сотен.

— Правила хозяина поля, — соглашаюсь я. — А кто хозяин?

— Фу, как не стыдно, Питер. Цивилизация держится на правилах.

Бруклинский акцент Тенниса сводит на нет все его попытки говорить правильно, и становится ясно, что он последний из тех парней, кто сделал карьеру до того, как Уолл-стрит начал набирать специалистов исключительно из Лиги Плюща — старейших университетов Америки. Теннису слегка за пятьдесят, он невысокий, и у него пивной животик, толстые щеки, глаза навыкате и слишком крупная голова. Он был моим первым боссом и по-прежнему считает себя вправе делать мне замечания, несмотря на то что я давным-давно обогнал его по служебной лестнице.

— Восемь сотен баксов, — говорю я, хватая мяч у него под стулом, — большие бабки. Ты мог бы полностью обновить гардероб и потратить оставшиеся четыре сотни на то, чтобы ребята из «Взрывоопасных материалов» избавились от своего хлама.

— Никогда не покупай ничего, что нельзя продать втридорога. Сколько ты отдал за этот галстук?

— По-моему, сто десять, — отвечаю я, взглянув на узор из цепочек. — В аэропорту. В розницу он стоит сто сорок.

— Ты носишь галстук за сто десять баксов, который был сделан в Китае за пятьдесят центов. Ты покупаешь гамбургеры в своем крутом районе за четвертной и платишь сотню за стрижку парням, у которых даже фамилии нет. Я просто обязан снять с тебя бабки, потому что ты чертовски глупо их теряешь.

Кейша открывает дверь, а я все еще стою на четвереньках, выуживая мяч из-под дивана.

— У тебя Джош по персональной линии. Он хочет срочно с тобой поговорить, — сообщает она, поднимая глаза к потолку.

Джош — мой босс, глава фирмы «Кляйн и Кляйн», бывший банкир из промышленных штатов, который постепенно стал корчить из себя турецкого пашу. У него всегда все срочно. Пожалуй, скоро он начнет говорить о себе в третьем лице. Я снимаю трубку.

— Говорит Питер Тайлер.

— Переключаю на Джоша, — шепчет его запыхавшийся секретарь.

— Переключаю на Джоша, — говорю я Теннису, блокируя микрофон на трубке. — Это каким надо быть идиотом, чтобы не уметь звонить самостоятельно?

— Ни гроша ему не давай, — предупреждает Теннис. — Третий квартал заканчивается в следующую среду. Мы уже выполнили бюджет, и я хочу войти в сезон премий при попутном ветре.

— Питер, — гудит в трубке грубоватый голос, — как у нас сегодня дела?

— Нормально, — отвечаю я, резко снижая громкость передачи на телефоне. Должно быть, все бывшие клиенты Джоша в конце концов оглохли. — Доллар падает, баррель растет, облигации колеблются. В общем и целом все хорошо.

— Превосходно, — говорит Джош, хотя по голосу не скажешь, что он особенно доволен. — Сегодня утром я немного обеспокоен. Я тут смотрю на отчет по рискам компании…

— Весьма сожалею, — отвечаю я, мысленно добавляя: «что ты ничего не понимаешь». — И в чем заключается проблема?

— Отдел финансового контроля считает, что кривая нашего японского кредита слишком забирает вверх. На нас уже давят, чтобы мы не вышли за пределы бюджета в этом квартале, и мне не нужны неприятные сюрпризы.

— Кривая показывает диапазон доходности государственных ценных бумаг, Джош. Мы играем на повышение базовых корпоративных ценных бумаг и на понижение японских государственных бумаг. — Я делаю паузу, чтобы он поволновался. Джош всегда отвечал за внешние связи, поскольку его главное достоинство — умение убалтывать толстых топ-менеджеров прямо по телефону. Его полное невежество в отношении элементарных законов рынка является источником постоянного веселья для наших специалистов по торговым операциям.

— К чему ты ведешь? — осторожно спрашивает он.

— Величина диапазона изменяется обратно пропорционально нашему положению. Отдел контроля обвиняет нас в укрывании прибылей, а не расходов.

Теннис уже лопается со смеху и закрывает рот обеими руками. Я быстро улыбаюсь ему, но я должен дать возможность Джошу задавать вопросы. Ведь именно он принимает на себя удар, если дела действительно идут плохо, а такое слишком часто происходит в финансовых фирмах вроде нашей. Хитроумные фальсификации поставили на колени таких великанов, как «Энрон», «Бэрингс» и «Дайва-банк», практически за одну ночь, и единственным оправданием для их опозоренных менеджеров могло служить лишь то, что они были слишком тупы или невнимательны и не понимали, что происходит. Джош хотя бы старается разобраться.

— Мы не должны ничего утаивать, — натянуто заявляет он, стараясь скрыть, что ничего не понял. — Теперь перейдем ко второй причине моего беспокойства. В некоторых случаях оплата наших банковских услуг была неожиданно передвинута на следующий месяц. Нужно разобраться, в чем здесь дело, если мы хотим соответствовать прогнозам аналитиков.

Вот тут Джош прав. На Уолл-стрит вы хороши ровно настолько, насколько хороши ваши последние достижения, и банкиры участвуют в той же игре, что и мы, стараясь передвинуть как можно больше выручки на четвертый квартал, чтобы выглядеть героями как раз к выписыванию премий.

— Я бы рад помочь, Джош, но у нас у самих пусто. Кривая нашего японского кредита выросла так только потому, что у нас есть ликвидные ценные бумаги. У нас запас корпоративных бумаг больше чем на сто двадцать ярдов, а рынок может переварить только около десяти.

Теннис показывает мне два больших пальца. Джош молчит.

— Ярд — это миллиард йен, — услужливо добавляю я, точно зная, что Джош не в состоянии мысленно перевести йены в доллары.

— То есть ты хочешь сказать, что на данном этапе снимать прибыль неразумно? — спрашивает он после еще одной короткой паузы.

— Именно.

Он вздыхает, как человек, который несет на своих плечах тяжесть всего мира, но я на это не куплюсь. Эксбанкир, каким является Джош, обязан знать, что его бывшие сторонники подставляют его, и я не вижу причин, по которым мои люди должны за это отдуваться. Какие бы отчисления Джош ни хотел получить от них, чтобы свести баланс фирмы, они чудесным образом материализуются к пятнице.

— Еще одно, Питер, — говорит Джош. — Уильям Терндейл звонил сегодня утром, когда я вышел, чтобы позавтракать. Нужно ли мне что-нибудь узнать, перед тем как перезванивать ему?

Уильям Терндейл — топ-менеджер «Терндейл и компании», фирмы по управлению активами, которая является одной из самых важных наших клиентов. Все считают Терндейла самым самодовольным болваном на Уолл-стрит, а это примерно то же, что обладать самым большим размером обуви в НБА — поэтому маловероятно, что он звонит Джошу, только чтобы сказать ему, как круто тот работает. Считает Джош себя турецким пашой или нет, но даже глава списка ста крупнейших инвестиционных банков по версии журнала «Форчун» должен иногда лизать зад клиентам.

— Подожди секунду. — Я снова блокирую микрофон на трубке и поворачиваюсь к Теннису. — У нас есть проблемы с «Терндейл», о которых тебе известно?

— Они вечно к чему-то придираются, — заявляет он, пожимая плечами. — Но ни о чем конкретно я не слышал.

— Мы не знаем, почему он звонит, — сообщаю я в трубку.

— Ну хорошо, — устало говорит Джош. — Я перезвоню ему и выясню, чего он хочет.

— Дай мне знать, если возникнут проблемы. Кстати, Теннис сидит рядом со мной, и он только что передал мне записку. Он считает, мы могли бы вытрясти немного лишних наличных с нашего положения по японским корпоративным бумагам. Я рассмотрю эту возможность и перезвоню тебе.

Теннис резко выпрямляется в кресле, готовый горячо протестовать. Я прижимаю палец к губам.

— Прекрасно, Питер, — уже немного бодрее говорит Джош. — Большое спасибо. Дома все нормально?

— Все потрясающе. Спасибо, что спросил.

— Не забудь передать Дженне мои наилучшие пожелания.

У Джоша в его адресной картотеке есть карточка десять на пятнадцать сантиметров, на которой записаны дата моего дня рождения, учебные заведения, которые я окончил, и имя моей жены. Во время спортивного сезона он поздравляет меня с каждой победой моей старой команды и вообще всегда пользуется возможностью показать, какой он заботливый начальник.

— Обязательно передам. И пожалуйста, держи меня в курсе дел с «Терндейл».

— Непременно.

Он вешает трубку. Я нажимаю кнопку отбоя обратной стороной трубки и небрежно роняю ее на стол.

— Он передает наилучшие пожелания Дженне, — сообщаю я Теннису.

— Чертов ублюдок, — отвечает Теннис, свирепо уставившись на меня.

— Не будь таким грубым. Ты говоришь о нашем робком лидере.

— Черта с два. Я говорю о тебе. Какого черта ты делаешь? На кой ты сказал ему, будто я думаю, что мы можем получить прибыль от положения по японским корпоративным бумагам?

— Иногда, чтобы ладить с людьми, приходится подстраиваться под них, — отвечаю я, копируя акцент Тенниса. — Кто это мне говорил?

— Ладить надо с теми, кто собирается ладить с тобой. В следующий раз, когда у нас возникнут проблемы, у Джоша будут проблемы с памятью — он не сможет вспомнить, как тебя зовут. И ты это знаешь.

— Похоже, что следующий раз уже наступил. Уильям Терндейл попусту не звонит.

Теннис секунду тупо смотрит перед собой, обдумывая последнюю фразу, и затем неохотно кивает.

— Хорошая мысль, — кисло соглашается он. — Никогда не встречал такого богатого и такого несчастного типа. Собираешься звонить Кате?

Я чувствую, что краснею, и резко нагибаюсь, чтобы поднять оранжевый мячик, закатившийся ко мне под стол. Катя — человек номер два в компании Терндейла, она наш старый друг, который однажды вытащил нас из неприятностей с Уильямом. Я не собираюсь говорить Теннису, что Катя, возможно, больше не друг. И звонить ей сейчас — не очень-то хорошая мысль.

— Давай сначала выждем и посмотрим, что происходит, — отвечаю я из-под стола. — Нет смысла просить об одолжении там, где это может не понадобиться. Катя никогда ничего не делает, не потребовав услугу за услугу.

— Люблю таких женщин. — Теннис сжимает ладони и вздыхает, в то время как я выныриваю из-под стола с мячом в руке. — Похоже, один из наших парней не удосужился сообщить мне об обломе с Терндейлом, так что придется устроить ему еще один — со мной. Ты хочешь, чтобы я попросил ребят в Токио пересмотреть наше положение по корпоративным бумагам?

— Пожалуй, я лучше сам сначала с ними поговорю. Скажем, в девять. Ты не против организовать нам встречу?

— Где ты будешь в это время?

— Здесь.

— Что так?

— Я завтра улетаю, так что собираюсь ночевать в Гарвардском клубе.

— Куда ты летишь?

— Во Франкфурт.

— А потом куда?

— В Хельсинки и в Лондон, а вечером в пятницу — обратно домой.

— Ты ведь только что вернулся из Торонто, — укоряюще замечает Теннис.

— И что с того?

— Так какого черта ты устраиваешь гастроли для оркестра? Сколько у нас клиентов в Хельсинки?

— Трое.

— И сколько из них не побираются?

— Один. Их нужно игнорировать?

Теннис что-то бормочет себе под нос.

— Только не начинай говорить на идиш, — прошу я, чувствуя, как тупая боль ноет у меня в висках. — Пожалуйста.

— Половину своего времени ты проводишь за границей, а вторую половину — ночуя в гостиницах. Почему? Что у тебя дома не так?

— Все плохо, — говорю я, глядя в окно на Бэттери-парк. Далеко внизу блестящие зеленые листья на верхушках деревьев отражают лучи утреннего солнца, а легкий ветерок создает иллюзию ряби на воде. Очередь из потеющих туристов, ожидающих паром, вполовину меньше, чем две недели назад — значит, сезон скоро закончится. Отложив поролоновый мяч, я снимаю с запястья часы и начинаю играть металлическим браслетом.

— Просто плохо, — уточняет Теннис, — или настолько плохо, что каждая клетка твоего тела взрывается со скоростью света?

— Скорее последнее, — отвечаю я.

— Хочешь совет?

Мы с Теннисом дружим уже очень давно, но я всегда старался не посвящать коллег в свои личные проблемы.

— Я хочу, чтобы ты, мать твою, не лез не в свои дела.

— Скажи ей, что ты сожалеешь.

— Сколько лет ты уже учишься на раввина? Десять? И это все, что ты можешь посоветовать? Сказать ей, что мне жаль?

— Я женат уже тридцать лет. Последуй моему совету. Скажи ей, что тебе жаль, дай ей выпустить пар, потом снова скажи, что тебе жаль, дай ей еще немного выпустить пар, и продолжай так, пока дело не закончится постелью. Не забывай часто кивать, пока она говорит, и повторять что-то вроде «Как тебе, наверное, было тяжело!»

Если бы все было так просто! Дженна ускользает от меня уже много лет, ее энергия и внимание все больше сосредоточиваются на благотворительности. Я никогда не знаю, что сказать: боюсь показаться ей эгоистом. Гнев и разочарование заставляют меня совершать ошибки. Я пытался просить прощения, когда дело дошло до взрыва, но это никак не помогло. На прошлой неделе Дженна попросила меня уйти. Она сказала, что больше не может чувствовать себя такой одинокой, как тогда, когда мы вместе.

— Знаешь, что мне нравится в нашей работе? — спрашиваю я Тенниса, резко возвращая часы обратно на запястье.

— Ездить у меня на загривке?

— То, что правила никогда не меняются. Ты, я и остальные парни каждый день работаем до потери пульса, а на следующее утро получаем цифры, которые говорят нам, насколько хорошо мы справились. Хорошие цифры означают хорошую работу, а плохие — плохую, и пока мы делаем деньги, нам насрать на то, что именно Джош или кто-нибудь еще чувствует по этому поводу.

— Пити, — тихо произносит Теннис, — поговори со мной. Что стряслось?

Кейша снова открывает дверь, тем самым спасая меня от необходимости отвечать.

— Я иду за кофе, — сообщает она. — Будете кофе? — Кейша умна, ей двадцать пять лет, у нее кожа медового цвета с оттенком отполированного грушевого дерева, и сейчас на ней маленькое желтое платье, которое сводит с ума половину ребят на нашем этаже.

— Мое сердце и так бьется слишком быстро, — отвечает Теннис, театральным жестом прижимая руку к груди. — Ты как-нибудь убьешь одного из нас, стариков, если и дальше будешь так одеваться.

— Мне, право, неловко, когда вы так говорите, — сурово отвечает Кейша, смеясь одними глазами. — Питер, кофе?

Теннис просто хочет спровоцировать меня. Ева Лемонд, наш менеджер по персоналу, несколько лет назад на пару с Джошем сильно наехала на меня, настаивая, чтобы я положил конец мужским шуточкам, так распространенным в отделе трейдинга. Я нехотя согласился штрафовать ребят за фразы, нарушающие правила поведения сотрудников — буквальное, бесполое внедрение в жизнь принципов политической корректности, которые запрещают демонстрировать любые человеческие инстинкты, кроме жадности. Штрафы поступают на благотворительный счет, которым управляют сотрудники, но каждый раз как я кого-то штрафую, я чувствую себя не более чем винтиком в управленческой машине. Теннис — нарушитель номер один, и он с радостью внесет все деньги, которые сэкономил на галстуках, гамбургерах и стрижках, в этот общий котел, если тем самым причинит мне немного беспокойства. Ева уже много лет пытается заставить меня уволить Тенниса, но этот факт его только веселит.

— Я не буду возражать, если твой парень вышибет из него дух, — говорю я. Кейша помолвлена со студентом медицинского факультета Нью-Йоркского университета, комплекцией похожим на поезд.

— А это идея, — парирует она. — Но как по мне, лучше выжать из него огромный штраф. В этом месяце кассой распоряжаюсь я. Деньги пойдут моему дедушке. Он руководит программой для выпускников школ в государственной библиотеке в Адовой кухне.[1]



— Давай не будем делать из Питера главного злодея, — предлагает ей Теннис и подмигивает. — Скажу по секрету: он должен мне восемь сотен баксов, потому что бросает в корзину, как девчонка. Вот эти деньги я и внесу.

— Договорились, — отвечаю я, чувствуя себя так, будто меня поимели. — Кейша, пожалуйста, напечатай чек. И я бы выпил эспрессо.

— Подготовь чек на пятнадцать сотен, — предлагает Теннис, — потому что с него причитается. Я тоже внесу пятнадцать сотен как аванс за все свои будущие неприличные мысли. И принеси мне лате. Тратить деньги — это так утомительно.

— Согласен? — спрашивает Кейша, глядя на меня.

— Если за кофе платит Теннис.

— И после этого меня называют дешевым ублюдком! — замечает он, вынимая из кошелька двадцатку.

— Парни, вы лучше всех, — говорит Кейша, начиная закрывать дверь. — Спасибо. — В последний момент она просовывает голову обратно в кабинет, деланно сердито смотрит на Тенниса и горячо шепчет: — Что касается попаданий в корзину — могу отыметь тебя по полной, в любой удобный для тебя день.

— Славная девочка, — говорит Теннис, когда Кейша уже ушла. — Она могла бы стать неплохим трейдером.

— Я над этим работаю, но нужно согласие Лемонд, а ей не нравится, что Кейша не окончила колледж. Я пытаюсь разыграть карту принадлежности к меньшинствам.

— Вот дрянь, — с отвращением говорит Теннис. — Не дай бог Кейша узнает.

Я пожимаю плечами. Одна из причин, почему этот кабинет принадлежит мне, а не Теннису, состоит в том, что я с большей охотой делаю то, что нужно сделать, чтобы все получилось.

— Ты мне так и не ответил, — замечает Теннис. — О Дженне. Что у вас происходит?

Я тупо смотрю на отдел трейдинга, молча наслаждаясь, как и примерно пятьдесят парней, видом идущей к лифту Кейши, и одновременно борюсь с желанием открыться Теннису. Взяв со стола оранжевый мячик, я бросаю его в корзину.

— Еще одна игра, — предлагаю я, глядя, как он падает. — Проигравший покупает обед всему отделу.

2

— Подожди секунду, — говорю я несколькими часами позже, попросив одного из наших экономистов не вешать трубку и нажимая светящуюся кнопку интеркома. — Что стряслось?

— Джош на второй линии, — отвечает Кейша.

— Пожалуйста, ответь по первой линии и скажи Кенни, что я ему перезвоню. И попроси Тенниса присоединиться ко мне.

— Счет за пиццу составил триста двадцать долларов, включая чаевые. Я оплатила твоей кредиткой.

— Спасибо. — Я дешево отделался. Если бы продул Теннис, я бы попросил Кейшу заказать всем суши. Переключаясь на вторую линию, я снова прохожу через традиционное «Переключаю на Джоша».

— Питер, — начинает Джош, — тебе знакомо предприятие под названием «Fondation l’Etoile»?

Он настроен по-деловому, и это хорошо. Обеспокоенность и нетерпеливость — два эмоциональных состояния, которых надо опасаться.

— Не особенно.

— В нашей системе ты числишься контактным лицом.

— «l’Etoile» — это какая-то благотворительная организация. Один мой друг — член ее правления. Он говорил, что их может заинтересовать торговля облигациями финансовых активов, поэтому я попросил парней из отдела кредитов наладить с ними связь. Что-то не так?

— Все нормально. Просто Уильям Терндейл по какой-то причине ими интересуется. Поэтому он и звонил. Он хотел бы знать все, что мы можем ему сообщить.

Теннис проскальзывает в кабинет, и я показываю ему на трубку, одновременно произнося одними губами имя «Джош». Теннис хмурится и устраивается на краешке дивана.

— Как Уильям узнал, что у нас дела с «l’Etoile»? — спрашиваю я.

— Он приказал одному из своих брокеров поспрашивать тут и там.

Я быстро черкаю в желтом блокноте напоминание самому себе: «Выяснить, кто из моих ребят проболтался».

— Я считал, что обсуждать одного клиента с другим — это против политики фирмы.

Минуту Джош пережевывает мой скрытый упрек.

— Я не думаю, что Уильям просит нас выдать какую-то конфиденциальную информацию, — наконец натянуто произносит он.

— Это не имеет особого значения, — отвечаю я, считая, что уже высказал свое мнение. — Мой друг из правления «l’Etoile» работает на «Терндейл». Его зовут Андрей Жилина. Если у Уильяма есть вопросы, ему лучше поговорить непосредственно с Андреем.

— Жилина? — переспрашивает Джош. — Он родственник Кати?

— Ее брат. Управляет представительством «Терндейл» в Москве. Вообще-то он работал здесь лет двадцать назад. Мы тогда были аналитиками.

Мне приходит в голову, что звонок Уильяма Джошу может сыграть мне на руку, предоставив повод связаться с Андреем. Я не осмеливался звонить ему с момента разрыва с Катей, который произошел несколько недель назад, поскольку я не знал наверняка ни о том, что она ему рассказала, ни его реакцию. Потеря Кати как друга уже была достаточно болезненной, потерять еще и Андрея будет просто катастрофой.

— Скажи мне, — начинает Джош и делает паузу. На заднем плане его секретарь говорит что-то, но я не могу разобрать, что именно. Однако голос у нее грустный. — Секундочку… — Он замолкает.

Джош переводит наш разговор в режим ожидания, и голос его секретаря вьется у меня в ушах, а я стараюсь разобрать ее слова. Могу поклясться, она произнесла мое имя. Проходит полминуты, и меня охватывает смутное беспокойство. Теннис вопросительно поднимает бровь.

— Он говорит с кем-то еще, — отвечаю я. — Наверное, дела государственной важности.

Теннис ухмыляется. Резкий щелчок возвещает, что Джош снова на линии.

— Кое-что случилось, — быстро говорит Джош, проглатывая окончания. — Мне нужно уйти.

— Что стряслось?

— Извини, — бормочет он. — Мне правда очень жаль.

И отключается. Ничего не понимая, я смотрю на свою трубку и небрежно бросаю ее на стол. Чувство беспокойства во мне растет.

— И чего он звонил? — спрашивает Теннис.

— Без понятия. Джош звонил мне, чтобы сообщить, что Терндейл расспрашивал о клиенте, которого я привел к нам в прошлом году, но потом нас прервала его секретарь, после чего Джош заявил, что ему надо уйти, а голос у него при этом был такой, будто ему хвост подпалили.

— Наверное, какой-то журналист неправильно написал его фамилию.

Я автоматически улыбаюсь, но мое внимание привлекает неожиданное движение в отделе трейдинга. Ева Лемонд и какие-то мужчина и женщина, которых я раньше никогда не видел, идут к столу Кейши. Мужчина выглядит, как каменщик, принарядившийся для визита к менеджеру банка, в котором он хранит свои сбережения, а женщина — как будто играет главную мужскую роль в студенческой постановке. Когда они подходят, Кейша смотрит вверх.

— Питер! — обеспокоенно восклицает Теннис.

Я делаю ему знак замолчать и продолжаю наблюдение. Кейша несколько секунд слушает, а затем поворачивается и смотрит на меня; выражение ее лица — как кинжал в мое сердце.

— Что случилось? — снова спрашивает Теннис.

— Не знаю, — отвечаю я, однако боюсь, что догадываюсь. Со мной уже такое случалось — когда мне было пятнадцать. Время начинает течь как в замедленной съемке, и я смотрю, как Кейша подводит визитеров к моей двери. Все происходит так медленно, что я успеваю рассмотреть и золотые значки на поясах незнакомцев, и слезы, уже смывающие тушь Кейши, и деланное выражение сочувствия на лице Евы. Мужчина и женщина заходят в мой кабинет и говорят, что произошло. Перед глазами у меня все плывет, словно на экране телевизора с низкой частотой развертки: Кейша — желтое пятно за дверью; двое копов неловко ерзают в креслах в моем кабинете; Ева исчезает и появляется вновь, как Чеширский бюрократ. Теннис стоит рядом со мной, его рука сжимает мою, на лице блестят слезы. Я сижу за своим столом, стараясь как можно сильнее выпрямить спину, и пытаюсь не вникать в новости, чтобы держать себя в руках. Слова пробиваются сквозь помехи в моей голове, как низкочастотный радиосигнал, который прорывается через грозовой фронт, покрывший территорию всей страны, — то появляясь, то исчезая.

— Господин Тайлер, — говорит мужчина-полицейский. Ева представила его мне, но я не разобрал, как же его зовут. — Когда мы расследуем убийство, необходимо работать как можно быстрее. Мы хотим, чтобы вы ответили на несколько наших вопросов.

Я киваю, стараясь сфокусировать на нем свое внимание. У него жабье лицо: бледные щеки перетекают на воротник, над темными глазами нависают веки.

— Наша первая версия — вашей жене просто не повезло. Она наткнулась на грабителя в вашем гараже, и он ударил ее чем-то металлическим, например монтировкой. Однако есть пара моментов, которые не укладываются в эту картину. Кошелек не пропал, а волосы были убраны с лица после того, как она упала. Вероятно, это сделал человек, который ее знал. Вы можете предположить, кто бы мог хотеть причинить ей боль?

— Нет, — удается произнести мне, а перед глазами стоит образ избитой и окровавленной Дженны.

— Возможно, бывший парень? Парень, который потерял от нее голову?

— Насколько мне известно, таких нет.

— Понятно. — Из карманов пиджака коп выуживает ручку, маленький блокнот на спирали и очки в тонкой черной оправе. Надев очки, он открывает блокнот и начинает переворачивать страницы, послюнив большой палец. — Сосед сказал, что она занималась юридической деятельностью. Какой именно?

Я открываю рот, но, похоже, не могу сформулировать ответ, в котором о Дженне надо будет говорить в прошедшем времени. Неожиданное головокружение заставляет меня вцепиться в столешницу. Отвечает Теннис.

— Дженна была юристом, — глухо говорит он. — Она оказывала юридические услуги про боно. Последние пару лет она занималась судебной тяжбой против штата Нью-Йорк, потому что они недостаточно финансируют городские школы.

— Про что? — переспрашивает коп, делая пометки в блокноте.

— Боно, — отвечает ему его коллега. — Бо-но. Она работала бесплатно.

Мужчина-полицейский поворачивается к ней всем корпусом и устремляет на нее раздраженный взгляд из-под очков.

— Детектив Тиллинг учится на юриста! — рявкает он. — Как будто миру нужен еще один… — Неожиданно коп замолкает. Теннис сильнее сжимает мою руку.

— Если у вас есть вопросы, задавайте их! — говорит он в бешенстве.

— Еще несколько моментов, — заявляет полицейский, выпрямляясь в кресле и глядя на Тенниса безо всякого выражения. Коп пролистывает свой блокнот немного назад и снова смотрит на меня. — Ваша жена часто путешествовала по делам?

— В Олбани, — отвечаю я, размышляя, как долго я смогу вытерпеть.

— Она часто ночевала там?

— Один-два раза каждые два месяца.

— Ага, — говорит он. — А вы? Вы путешествуете?

— Иногда.

— Вы много путешествовали в последнее время?

— Да.

— Когда вас в последний раз не было в городе?

— В пятницу я приехал из Торонто. Уехал вечером — приехал утром.

— Так где вы были в эти выходные? — интересуется коп, приготовив карандаш.

Наверное, какой-то чертов любопытный сосед проболтался ему, что я не ночевал дома. Мой мозг буксует, зубцы шестеренок не хотят цепляться друг за друга. Ни за что не стану вываливать мои отношения с Дженной в грязи, рассказывая подражателю лейтенанта Коломбо о наших с ней проблемах.

— Господин Тайлер, — говорит полицейский, понижая голос и наклоняясь ко мне. — Я понимаю, каково вам сейчас, но я должен получить ответ. У вас были проблемы в браке?

Его фамилия Ромми, неожиданно вспоминаю я. Детектив Ромми.

— Вы знаете, каково мне, детектив Ромми? — спрашиваю я, и давление у меня в мозгу возрастает по мере того, как затихают его слова.

— Может быть, вы хотите обсудить это наедине, — говорит он, жестом отсылая Тенниса и Еву.

— Вы знаете, каково мне? — снова спрашиваю я.

— Я был женат, — отвечает он и быстро подмигивает мне, как бы говоря: «Мы, мужчины, понимаем, как иногда бывает». — Это рискованная обязанность. Иногда получаешь пулю; иногда надо вырваться на несколько дней и расслабиться. В любом случае, стыдиться здесь нечего.

Гнев рывком поднимает меня на ноги.

— Ни хрена вы не знаете, каково мне! — кричу я, наклоняясь к копу через стол и тыча в него пальцем. — Я любил свою жену и не знаю никого, кто хотел бы причинить ей вред. А теперь убирайтесь оба из моего кабинета и делайте вашу чертову работу, пока я не снял трубку и не выяснил, как связаться с тем, перед кем отчитывается ваш босс. Ты тоже, Ева. Я хочу, чтобы вы все немедленно убрались из моего кабинета к чертовой матери!


— Бог ты мой, — говорит Теннис, опуская жалюзи, после того как Еву и копов вымело из кабинета. Ромми начал было бузить, но Ева быстро все уладила. Теннис кладет руки мне на плечи и смотрит прямо в лицо.

— Пити…

— Теннис, мне надо пару минут побыть одному, — говорю я, прерывая его.

— Ты уверен?

— Да.

— Я буду за дверью.

Он тихо закрывает за собой дверь. Слезы потоком льются из моих глаз, и я прячу лицо в ладонях. Дженна…

3

Теннис задним ходом загоняет свой микроавтобус «вольво» на пятачок тени, отбрасываемой раскидистым вязом; ветровое стекло машины смотрит на католическую церковь из красного кирпича, возвышающуюся на холме над нами. Теннис опускает стекла, прежде чем выключить двигатель, и в салон проникает влажный ветерок. Монотонно стрекочут цикады; забрызганная грязью бабочка-монарх прижимается к капоту, ее оранжево-черные крылышки вяло трепещут. Сейчас одиннадцать тридцать. Мы приехали первыми, на полчаса раньше назначенного. Темно-синий «форд» с радиомачтой и включенными фарами проползает мимо нас и паркуется на дальнем конце стоянки, солнечные блики играют на объективе камеры, высунутой из пассажирского окна. Теннис открывает термос, наливает холодный мятный чай и передает чашку мне. Затем машет головой в сторону «форда».

— Чертовы копы.

Я не отвечаю, не желая ни во что вникать. Сегодня и так будет тяжелый денек, и без полиции, готовой вцепиться в меня. То ли из-за моей неожиданной вспышки, то ли потому, что у них просто нет никаких других версий, полицейские решили воспользоваться ситуацией, а значит, они потратили большую часть времени на расследование, связанное с моей скромной персоной. Последние десять дней были одним сплошным кошмаром, прерывающимся низкопробной комедией, в которой детектив Ромми и его боевые когорты исполняли роль грозных вездесущих клоунов, а их абсурдные инсинуации становились все более зловещими. Я нанял юриста, чтобы поставить Ромми в безвыходное положение, и команду частных сыщиков, чтобы перепроверять копов и их расследование. Отчет, который я получил по Ромми, полностью оправдал мои ожидания.

Теннис неловко ерзает на соседнем сиденье. Молчание его угнетает. Он долго пытался убедить меня раскрыться, но я пока и подумать не могу о том, чтобы снова пройтись по всем ошибкам, которые допустил в отношениях с Дженной. Третья машина въезжает на стоянку и паркуется, а вслед за ней — еще две. Я опускаю солнцезащитный козырек, чтобы меня не так было видно. Друзья времен учебы в колледже, сокурсники из Школы бизнеса, соседи и коллеги проходят мимо меня по мере заполнения стоянки. Достаточно много коллег Дженны, моих поменьше — однако ее фирма закрылась на сегодня, чтобы все могли прийти, а финансовые рынки закрываются разве что по причине смерти президента страны.

Катя приезжает без Андрея, и мое сердце падает еще глубже. Она отправила мне записку, но я сомневаюсь, что наши с ней отношения можно наладить. Они и раньше были сложными, а теперь и вовсе запутались. С кем мне надо поговорить, так это с Андреем. Он единственный человек, с которым я мог обсуждать свои семейные проблемы, и он и раньше помогал мне в трудную минуту. Когда умер мой отец, Андрей из Лондона прилетел в Огайо на похороны. На следующий вечер после похорон мы взобрались на холм, куда я в детстве ходил с отцом смотреть на звезды. Мы установили телескоп моего отца, разожгли костер и провели ночь, допивая виски. Ближе к рассвету поднялся легкий ветер, и я выбросил пепел отца в небо — и серый плюмаж потянулся к северу, к Великим озерам…

— Родители Дженны? — спрашивает Теннис.

Я бросаю взгляд в том же направлении, что и он, и киваю, не удивляясь, что он узнал их. Мэри О’Брайан — слегка уменьшенная копия Дженны, женщина, которая до недавнего времени выглядела моложе своих лет. Независимо мыслящая и чрезмерно откровенная, она устроила разнос полиции в прессе, критикуя их за пустую трату времени и энергии на раскапывание деталей обо мне, когда им следовало сконцентрироваться на других версиях. За это время мы с ней дважды встретились и пару раз поговорили по телефону; очевидно, Дженна не распространялась о наших проблемах.

Заметно, что Мэри измучена заботами, но в ее муже произошла еще более глубокая перемена. Эд — здоровяк старой закалки, громогласный разнорабочий с выпирающим животом и широкими плечами. Он настаивал на том, чтобы посоревноваться со мной в армрестлинге, каждое Рождество с тех самых пор, как я начал встречаться с Дженной. Наш счет на нынешний день — ноль — двадцать два. Сегодня голова Эда болтается на груди, и он с трудом волочит ноги за своей женой, как боксер в состоянии «грогги», совершенно ослабевший от горя. Дженна была их единственным ребенком.



Я закрываю глаза, страстно желая успокоиться. Дженна унаследовала и откровенность своей матери, и идеализм своего отца. Она отчитала меня за мои консервативные взгляды в первый же день знакомства на последнем курсе колледжа, подойдя ко мне на вечеринке, и высмеяла колонку, которую я вел в нашей газете. Мы провели целый час, споря о Рейгане и о его сокращении бюджета программы «Великое общество», после чего я предложил провести Дженну до дома.

Вместо этого она провела меня до дома, и на следующее утро я проснулся рядом с ней в чем мать родила, разрываясь между двумя физиологическими потребностями. К тому времени как я примчался из ванной, Дженна уже наполовину оделась — ее теплые груди как раз исчезали под облегающей футболкой с изображением «Туте и Мейталз», исполнителей регги. Она была высокой и стройной, с крепкими мышцами пловчихи и волосами песочного цвета, закрывшими ее лицо, когда она наклонилась, чтобы натянуть джинсы на голую ногу. На верхней губе у Дженны был бледный шрам, а серо-голубые глаза напоминали цветом мыльный камень. Увидев ее в утреннем свете, я почувствовал желание, мои губы и пальцы горели от воспоминаний о прикосновениях прошлой ночи.

— Не уходи, — попросил я, закрывая за собой дверь ванной. — Еще только семь. Мы можем поспать еще пару часов, а потом я приготовлю тебе завтрак.

— Поспать? — переспросила Дженна, многозначительно посмотрев на мои натянувшиеся трусы — «боксеры».

— Как скажешь.

— «Как скажешь»? Никогда не слышала этого эвфемизма. Послушай, прошлая ночь уже закончилась. Было весело. — Она заправила волосы за уши и улыбнулась, обнажив неплотный ряд верхних зубов. — Спасибо.

— Слушай, сегодня в «Дик-хауз» вечеринка. Мы могли бы встретиться там, или я за тобой заеду.

— Я не хожу на вечеринки, которые устраивают братства.

— Мы могли бы посмотреть кино.

— У меня полно дел; занятия начинаются.

— Но ты ведь должна поесть. Я приготовлю ужин.

— Ты хочешь, чтобы я обидела тебя? — тихо спросила она, глядя мне прямо в глаза.

— Похоже на то, — ответил я, абсолютно сбитый с толку, уже жалея, что столько выпил накануне вечером.

— Вокруг тебя всегда куча народу. Все знают, кто ты: капитан баскетбольной команды, самый популярный студент в общежитии. Честно говоря, мне совсем не хочется влезать во все это.

— Тогда что произошло вчера ночью?

— Я действовала импульсивно.

— Надо же.

— Извини, — сказала Дженна и широко улыбнулась. — Ты был такой высокий, красивый, темноволосый, в центре внимания… Я увидела тебя с противоположного конца комнаты, и меня переполнила похоть.

— Теперь ты дразнишься.

— Немного. Не возражаешь, если я тут кое-что передвину? — спросила она, махнув в направлении грязного белья, сваленного кучей на стул у стола. Моя комната была в полном беспорядке. Я не знал, что у меня будут гости.

— Как скажешь. — Я хотел, чтобы Дженна снова улыбнулась. — Но я желаю услышать правду.

— Правду, — повторила она, порадовав меня еще одной улыбкой, сбросила грязные вещи на кровать и села на стул. — Я видела, как ты играешь, в прошлом году зимой, сразу после того как перевелась сюда. Я подумала, что ты симпатичный парень, и мне понравилось, как ты двигаешься. Потом я начала читать твою чушь в нашей газете и выяснила, что ты член Совета студенческого братства и председатель Юных республиканцев и Бог знает чего еще. Я была в шоке.

— Так почему вчера?… — спросил я, не поддаваясь на провокацию.

— Я слегка смущена тем, что произошло вчера, — сказала она, пристально глядя на свои шнурки. — Это было ошибкой.

— И часто ты ошибаешься? — поинтересовался я, чувствуя, что закипаю.

— Все ошибаются, — ответила Дженна, и не подумав улыбнуться. — Самое главное — не совершать одну и ту же ошибку дважды.

— Прошу прощения, — быстро сказал я. — Ты меня обижаешь. Юные республиканцы — это служба контроля качества.

— Я тебя предупреждала.

Она встала, собираясь уйти.

— Ты так и не ответила на мой вопрос.

— Почему я с тобой переспала? — спросила она, снова встречаясь со мной взглядом. — В прошлом году, весной, я работала помощником учителя в средней школе. Во время перемены ты прошел через спортплощадку, и один мальчик узнал тебя и помахал тебе.

— Я помню. Его мама работает на факультете физкультуры.

— Я подумала, что человек, потративший сорок минут своего дня на то, чтобы научить банду одиннадцатилетних детишек вести мяч и пасовать, не может быть плохим парнем, невзирая на его сомнительные занятия внеклассной деятельностью и достойные презрения политические взгляды. И это перевесило.

— Так зачем тебе уходить?! — возмутился я. — Ты же сама сказала — я хороший парень. Если ты разденешься и залезешь обратно в постель, я сегодня снова пойду поиграть в мяч с детворой.

— Извини, — сказала Дженна, смеясь. — Мне нужно на работу.

— Дай мне номер своего телефона. Я брошу всех своих друзей и стану демократом.

— Я так не думаю. Ты видел мою сумку?

— Нет. — Я солгал. Она была в холле, возле входной двери. Дженна поискала глазами на полу, и когда заметила стопку книг, просияла.

— Ну, это уж слишком хорошо.

— Ты о чем?

— У тебя возле кровати экземпляр руководства для бойскаутов.

— Мне дал его отец, когда я был ребенком. Эта книга помогает в большинстве ситуаций. И там есть хороший раздел о ночных поллюциях.

Она снова засмеялась, и я подумал, что, похоже, делаю успехи.

— Он сказал мне, что если я буду жить по законам скаутов, то не ошибусь.

— Будь готов?

— Это девиз. Это девиз, слоган, клятва и кодекс.

— Думаю, скауты готовы. Так какие же законы?

Я поднял три пальца в скаутском приветствии.

— Скаут благонадежен, верен, готов помочь, доброжелателен, вежлив, добр, послушен, жизнерадостен, бережлив, храбр, чистоплотен и почтителен.

— С чистоплотностью у тебя не все благополучно.

— Некоторые правила важнее остальных.

— Скажи мне, — предложила она, покачав головой и сложив руки на груди, — какое правило самое важное?

— Верность, — мгновенно ответил я. — Тут никаких сомнений.

— Значит, ты не собирался бросать друзей?

— Во всяком случае, не сразу, — уточнил я. — Я был бы тебе благодарен, если бы ты дала им шанс.

Дженна оторвала уголок от старой газеты на моем столе и нацарапала на нем что-то ручкой.

— Вот номер моего телефона, — сказала Дженна, засовывая полоску бумаги за резинку моих трусов. Потом встала на цыпочки, чтобы целомудренно поцеловать меня в губы, провела прохладной рукой по моему голому плечу и руке. — Верность — это правильный ответ.


— Пора, — говорит Теннис.

Мы оба выходим из машины, Теннис запирает ее с помощью брелка, и она отзывается гудком. Теннис поправляет мне галстук, щелчком сбрасывает пушинку с плеча и критически осматривает брюки. Брюки собрались под ремнем неопрятными складками. Я потерял килограммов пять. Теннис застегивает мне пиджак и лезет в свой карман, выуживая оттуда чистый носовой платок:

— Вытри лицо.

Я промокаю следы слез и возвращаю платок ему.

— Оставь себе, — говорит Теннис. — Я взял с запасом.

— Я тут думал… — начинаю я.

— О чем?

— У парней, которых я нанял, есть хороший шанс разобраться со всем этим раньше копов, потому что они не сидят у меня на хвосте.

— И что?

— И когда они разберутся, я отправлюсь к этому ублюдку, который убил мою жену, и сам его прикончу.

Теннис смотрит на свои туфли, потом переводит взгляд на меня.

— Мы можем поговорить об этом завтра, — тихо предлагает он. — А сейчас пора прощаться с Дженной.

Я снова вытираю лицо, расправляю плечи и иду к церкви.

4

Кучка репортеров и фотографов снимают вход в церковь из-за спин полицейских, оцепивших часть улицы, а на въезде напротив входа остановился микроавтобус телевизионщиков. Убийство Дженны заняло значительное место в выпуске новостей нашего тихого уголка Уэстчестера, но я неприятно удивлен, увидев, какое количество журналистов приехало в Нью-Джерси на ее похороны. Наверное, Ромми проболтался о своих подозрениях насчет меня — газетчики всегда любят, когда на скамье подсудимых оказывается кто-то с Уолл-стрит.

Когда я приближаюсь, щелкают затворы фотокамер и откуда-то сбоку ко мне прорывается мужчина с пластиковой карточкой журналиста на шее. Он вытягивает микрофон и выкрикивает мое имя. Полицейский в форме рявкает на него, сообщая, что пресса не допускается на территорию церкви. Игнорируя всех, я прохожу за Теннисом через тяжелые деревянные двери в полумрак притвора. В этой церкви Дженна проходила конфирмацию, и здесь же мы поженились шестнадцать лет назад. Орган начинает стонать, когда я иду по проходу между рядами скамей, повторяя путь Дженны, а скорбящие вытягивают шеи, чтобы поглазеть на меня. Я сосредоточиваюсь на спине Тенниса, стараясь, чтобы мое лицо оставалось как можно более бесстрастным.

Когда мы подходим к алтарю, Теннис замедляет шаг и оглядывается. Оба первых ряда скамей пусты, родителей Дженны нигде не видно. Я слегка пожимаю плечами и искоса гляжу вправо, поскольку не разбираюсь в ритуале. Организовывала службу Мэри, прекрасно зная, что я так и не проникся религиозностью ее дочери. Когда Теннис отходит в сторону, передо мной появляется гроб из полированного красного дерева, и неожиданно открывшийся вид изломанного тела Дженны едва не заставляет меня бежать. В последнее время меня преследуют кошмары — мне снится, что труп Дженны лежит со мной в постели и я, как это бывает во сне, знаю, что моя любовь могла бы воскресить ее. Ночь за ночью я прижимаю ее конечности к своим, убираю с ее лица слипшиеся от крови волосы и отчаянно вдыхаю жизнь между ее восковых губ. Снова и снова ее легкие безжизненно опорожняются, и каждый холодный выдох заставляет меня повторять попытку.

С бьющимся сердцем я медленно сажусь на скамью вслед за Теннисом и поднимаю программку с сиденья. По мере того как мое дыхание успокаивается, я начинаю различать слова. На обложке напечатано имя Дженны, а под ним — та самая трескучая фраза, которую я учился бормотать еще ребенком, только в ней отсутствует часть про «царство и силу и славу». Еще более странной, чем религиозность Дженны, была ее преданность Церкви, чьи учения так часто выводили ее из себя. Дженна настояла на католической свадьбе и вынудила меня посетить с полдесятка занятий по основам веры и дать торжественную клятву воспитать наших детей «в лоне Единственной Верной Церкви». Дженна нашла способ компенсировать мне тяжесть подобного образования, но вопреки всем нашим усилиям у нас так и не появились дети, которых следовало воспитывать. Было бы лучше или хуже, если бы со мной сейчас был наш совместный ребенок? Возможно, и лучше, и хуже.

Падре Виновски, кюре Дженны, появляется из ризницы, облаченный в черные с золотом одеяния для богослужения. Я рад, что службу проведет он; Дженне он нравился. Они обычно торговали книгами наставлений для прихожан, и каждые пару недель Дженна приходила к падре Виновски домой, чтобы приготовить польские блюда по рецептам его бабушки. Этот полный и суетливый человек бессчетное количество раз обедал у нас дома, причем пил неразбавленную водку до, во время и после трапезы и нервно хихикал, когда Дженна ругала его за бредовые идеи Ватикана — такие, как, например, запрет на использование презервативов. Сегодня кюре выглядит подавленным, веки у него красные, а глаза блестят от слез. Его горе заставляет меня чувствовать к нему еще большую симпатию.

— Питер, — говорит он, приближаясь ко мне, — на два слова.

— Конечно, — отвечаю я, заинтригованный. Теннис тоже начинает вставать, но я кладу руку ему на плечо.

Падре Виновски ведет меня в ризницу, где двое подростков в черных рясах играют в карты. Он выгоняет их и закрывает дверь.

— Если вы не против, я бы хотел сначала помолиться о наставлении, — говорит священник срывающимся голосом. — Возможно, вы тоже захотите помолиться.

Он наклоняет голову, и я следую его примеру, чувствуя себя чрезвычайно неловко, пока он вполголоса бормочет слова молитвы. Проходит тридцать секунд. Падре Виновски поднимает голову.

— Я должен кое-что вам сообщить, — говорит он наконец, нервно сцепив руки. — Не знаю, правильно ли я поступил… Я еще не беседовал со своим исповедником.

— Пожалуйста, — прерываю я его; поведение кюре меня беспокоит.

— Вы знаете, что за последние несколько лет у Церкви было множество проблем с гражданскими властями. Епископ настаивает на том, чтобы мы были как можно осторожнее. Никто из нас не хочет снова привлекать внимание со стороны полиции.

— Расскажите же, что произошло, — прошу я; во рту у меня пересохло.

— Вчера, во второй половине дня, ко мне домой пришли детектив Ромми и его коллега. Ромми спросил меня, давал ли я советы Дженне, и я ответил — нет, не давал, во всяком случае, не официально, и сообщил ему, что обычно мы говорили о книгах. Тогда он поинтересовался, правильно ли будет назвать проведенное с ней время мирским общением, и я согласился и добавил, что мы с ней были друзьями. А потом он спросил, говорила ли она со мной об отношениях с вами. Я сказал, что не могу распространяться об этом.

Слеза ползет по его пухлой щеке.

— Что сказал Ромми? — спрашиваю я, хотя все уже понял.

— Он сказал, что я не могу отказаться отвечать, поскольку я уже признал, что у нас не было церковных взаимоотношений, и если только я не готов поклясться, что Дженна никогда не говорила со мной о вас вне исповеди, он арестует меня за создание помех правосудию. Он пригрозил, что обзвонит все местные газеты и попросит прислать фотографа, а затем выведет меня из парадных дверей моего дома в наручниках. Я не знал, что мне делать.

Прижав ко рту обе ладони, падре Виновски раскачивается на носках взад-вперед, охваченный отчаянием. Где-то на краю моего сознания проскальзывает восхищение изобретательностью Ромми, однако в то же самое время я решаю разобраться с ним.

— Что вы ему сказали? — спрашиваю я, надеясь, что Дженна по крайней мере не вдавалась в подробности.

Священник снова опускает голову и смотрит на мою рубашку.

— Полторы недели назад Дженна приходила готовить. После обеда мы играли в китайские шашки и болтали. Она сообщила мне, что попросила вас уйти.

— И?…

— И что она сделала все, что могла, — шепчет он. — Она обдумывала возможность развода.

Я опираюсь спиной на шкаф, чувствуя опустошение, хотя удивляться тут нечему. Кажется невероятным, что мы с Дженной дошли до этого. Мысль о том, что Ромми тайно злорадствует, из-за того что ему удалось выудить информацию из Виновски, оказывается последней каплей.

— Я любил ее, — с горечью говорю я. — Какие бы у нас ни были проблемы, сейчас это неважно. Она бы хотела, чтобы вы Держали рот на замке. Все это только усугубит горе ее родителей. Я считал вас ее другом.

Секунду падре Виновски молча жует ртом, и из глаз его снова начинают литься слезы.

— Я тоже ее любил, — говорит он.

— Вы любили ее колбасу! — рявкаю я, так бесит меня его влажное лунообразное лицо. — А это не одно и то же.

Он напрягается и расправляет спину, будто я ударил его по лицу.

— Однако это вы встречались с другой женщиной.

Значит, Дженна сказала ему. Теперь мой черед опускать взгляд, и гнев мгновенно уступает место стыду.

— Вы сказали Ромми, что я изменял Дженне? — спрашиваю я через несколько секунд, поднимая взгляд, чтобы удостовериться в верности своих наихудших опасений.

Кюре кивает с каменным выражением лица.

— Дженна назвала вам имя той, другой женщины?

— Нет.

Я тру ладонью лоб, по шее сбегает струйка пота. Все это просто ужасно. Чертов Ромми. Я выпрямляюсь и беру себя в руки.

— Ну ладно, — говорю я. — Думаю, будет лучше, если О’Брайаны узнают все от меня. Я не хочу причинять им еще большую боль сегодня, но завтра же я первым делом нанесу им визит, чтобы извиниться и оправдаться. Думаю, после этого они захотят позвонить вам. Я разрешаю вам сообщить им все, что вы сочтете нужным.

— Думаю, вы не понимаете, — заявляет Виновски, и видно, что ему это неприятно.

— Не понимаю чего?

— О’Брайаны сейчас в соседней комнате. Детектив Ромми беседовал с ними вчера вечером. Они очень расстроены. Они попросили меня сообщить вам, что они не хотят вашего присутствия на похоронах. Если же вы будете настаивать, миссис О’Брайан говорит, что разоблачит вас с амвона.

Я чувствую: еще немного — и меня вырвет.

— Я уже объяснил ей, что у вас есть полное право быть здесь, — продолжает падре Виновски. — И я сказал ей, что как представитель Церкви я строго запрещаю любые несанкционированные высказывания с кафедры.

— И что она ответила?

— Она спросила моего мнения как друга Дженны. — Он поднимает руку и закрывает ею свой стоячий воротник; его взгляд неожиданно становится ледяным. — Я сообщил миссис О’Брайан, что детектив Ромми выдвинул достаточно убедительные доводы и что я разделяю ее позицию.

Недоброе предчувствие холодной рукой сжимает мое сердце: только сейчас мне приходит в голову, насколько отвратительными мои ошибки и грехи могут казаться в изложении Ромми. Наверное, раньше я не мог рассуждать здраво. Я иду к двери и всматриваюсь в маленькое ромбовидное окошко. Церковь полна людей, скорбящие суетятся в боковых проходах и у притвора. Я ни секунды не сомневаюсь, что мать Дженны сделает именно то, о чем грозилась. Я пытаюсь представить себе, как я встаю перед всем этим собранием, чтобы сознаться в грехах и объявить о своей любви. Однако мне даже с Теннисом тяжело говорить. Побежденный, я отворачиваюсь.

— Все зависит от вас, — заявляет падре Виновски. — Я с радостью поговорю с миссис О’Брайан еще раз, если хотите.

— Спасибо, конечно, — отвечаю я, и во мне снова поднимается гнев, — но я ухожу.

Из ризницы есть выход прямо на улицу. Священник машет головой в сторону двери.

— Хотите, я позову вашего друга?

— Нет. — Я не намерен уходить тайком. — Я выйду через ту дверь, через которую вошел сюда.

— Я буду молиться за вас, — примирительно сообщает Виновски, протягивая руку.

— Вы уже сделали для меня более чем достаточно, — говорю я, поворачиваясь к нему спиной. — И я бы не хотел, чтобы вы впредь утруждали себя.


Теннис вопрошающе смотрит на меня, когда я выхожу из ризницы.

— Мы уходим, — шепчу я, перегибаясь через первый ряд скамей.

— Что? — изумленно спрашивает он. — Почему?

— Объясню позже.

Я выпрямляюсь, поворачиваюсь к алтарю и подхожу к гробу. Положив на него обе ладони — дерево холодит мне пальцы, — я закрываю глаза и вызываю образ Дженны. Я вижу, как она сидит нога на ногу на затрапезной кушетке в нашей первой нью-йоркской квартире — той самой, на окраинах испанского Гарлема, которую мы сняли, когда Дженна поступила на юрфак. Она с улыбкой смотрит на меня, ее волосы блестят в солнечном луче, бьющем прямо в окно без штор, а на коленях у нее лежит газета. Я наклоняюсь к гробу и нежно целую его гладкую крышку. Дженнифер Мэри О’Брайан Тайлер, прощай.

Расправив плечи и не позволяя себе заплакать, я иду обратно по проходу, сосредоточившись на том, чтобы естественно двигать руками. Теннис быстро идет впереди меня и толчком открывает передо мной внутренние двери, чтобы я не сбился с шага. Когда мы выходим, срабатывают фотовспышки, и их свет ослепляет меня.

5

Толпа журналистов перед церковью за эти пятнадцать минут выросла в полтора раза. Три или четыре репортера бросились ко мне с вопросами:

— Мистер Тайлер, почему вы уходите с похорон своей жены?

— Правда ли, что вашего ухода потребовали родители вашей жены, мистер Тайлер?

— Вы изменяли своей жене, мистер Тайлер?

И наконец:

— Мистер Тайлер, вы заплатили за убийство своей жены?

Немыслимо. Информацию о моей неверности Ромми вчера попросту выбил из падре Виновски, но этот полицейский уже настроил против меня родителей Дженны и спустил с цепи прессу. Я просто не могу не уважать этого типа за то, что он вычислил, как сделать самый плохой день моей жизни до такой степени невыразимо ужасным. Я бы с радостью голыми руками забил этого сукина сына до смерти.

Полицейский в форме все еще бдит, чтобы журналисты не ступали на территорию церкви, так что большинство репортеров и фотографов бегут вниз по улице и сворачивают за угол, ни на шаг не отставая от нас с Теннисом, пока мы спускаемся по длинной лестнице к парковке. Вот мы уже видим машину Тенниса. Возле нее, опираясь на капот, скрестив ноги и болтая по мобильному, стоит Ромми. Его напарница, детектив Тиллинг, с каменным выражением лица замерла в паре метров от него. Я инстинктивно сжимаю кулаки.

— Мои поздравления, — заявляет Ромми, резко складывая телефон, когда я подхожу. — Я только что говорил с редактором отдела местных новостей газеты «Пост». Вся первая полоса посвящена вам.

— Вы уж нас извините, — я чересчур взбешен, чтобы контролировать себя в перепалке с ним, — но мы уезжаем.

— Погодите минутку. — Ромми почти прыгает в мою сторону, в то время как Тиллинг становится на пути у Тенниса, перекрывая ему доступ к водительской двери. — У вас есть время, чтобы поболтать. Такие вещи католики делают по всем правилам. Они будут плакать и молиться еще по меньшей мере час.

Ромми приближается ко мне, пока между нами не остается лишь тридцать сантиметров. На нем серый двубортный пиджак, синяя рубашка и красный галстук из крученого шелка. Золотые запонки вспыхивают на его манжетах, когда он складывает руки на груди, а мясистое тело бывшего штангиста норовит порвать костюм по швам.

— У меня для этого нет настроения, — отрывисто говорю я.

— Простите ради бога, — протягивает он, симулируя заботу. — Тяжелый день сегодня?

— Пошел ты! — рявкает, злобно уставившись на него, Теннис. Тиллинг предостерегающе кладет руку Теннису на плечо, как только он делает шаг по направлению к Ромми. Теннис сердито сбрасывает ее руку. — Поехали, Питер.

Ромми ухмыляется, обнажив желтые от никотина зубы. Он лысеет и сантиметров на десять ниже меня. Стоит мне посильнее дернуть головой — и его нос сломается о мой лоб. Я представляю себе, как коп сгибается вдвое и багровая кровь струится у него между пальцами на теплый асфальт.

— Позвольте передать вам экстренное сообщение, — будто для поддержания разговора продолжает он. — Завтра лучше не будет. Соседи тоже читают газеты, и они будут бояться отпускать детей играть на улице. На ваш адрес начнут приходить письма с угрозами. Возможно, какой-нибудь местный герой швырнет кирпич вам в окно или проколет шины. Если вы переедете, это не поможет. Куда бы вы ни поехали — всюду вас будут преследовать подобные ситуации. — Ромми качает головой и огорченно щелкает языком. — Парень, с твоей прошлой жизнью покончено. Все должны знать, что это ты сделал. Тебе ни от чего не отвертеться.

— Спасибо за предупреждение, — говорю я. Кулаки у меня уже сводит судорогой, ногти впились в ладони.

— Да не за что. Не хочется мне этого говорить, но у тебя все же осталась небольшая лазейка. Окружной прокурор уже копытом землю роет, так она жаждет получить кресло генерального прокурора штата, и ей нужно закрыть твое дело до начала предвыборной кампании. Если ты во всем сознаешься, то, может быть, попадешь в какую-нибудь тихую маленькую тюрьму где-нибудь в Адирондаке.[2] И следующие тридцать лет проведешь, играя в пинг-понг и прочищая водопроводные фильтры. Это не намного хуже того, во что твоя жизнь превратится здесь. Возможно, ты даже встретишь там своих старых приятелей. Такие места кишмя кишат подонками с Уолл-стрит.

— Звучит чудесно. — Я выдавливаю из себя улыбку. — Где можно записаться?

— По-твоему, это смешно. — Ромми слегка кивает головой. — Дай-ка я тебе кое-что скажу. То, что я предложил — это лучший вариант. В худшем случае мы признаем тебя виновным в убийстве с отягчающими обстоятельствами и жюри приговорит тебя к смерти. Ты проведешь десять лет в одиночной бетонной камере, ожидая, когда Верховный суд отклонит все твои апелляции. И когда тебя привяжут к стулу перед исполнением приговора, пинг-понг в Адирондаке покажется тебе очень неплохой альтернативой. — Он наклоняется вперед, и его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. — Ты уверен, что не допустил ни одной ошибки? В том, что эта девчонка, которую ты имеешь, не разозлится на тебя за что-то и не позвонит нам? Или что тот тип, которого ты нанял, не угодит в наши лапы за другое убийство и не запоет, чтобы получить снисхождение суда?

Злоба Ромми почти гипнотизирует меня. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

— Ты годишься только на то, чтобы запугивать священников, — говорю я ему. — Или тех, у кого совесть нечиста.

— А ты крепкий орешек, — огрызается он. — За словом в карман не лезешь. Если бы ты не был таким богатым козлом, я бы тебя прямо сейчас притащил в участок. Интересно, не поубавится ли у тебя остроумия после ночки в обезьяннике с уголовниками?

— Жаль упускать такое. Ты закончил?

— Это с тобой покончено. — На потном лбу Ромми вздуваются вены. — Может быть, если ты поспешишь, то успеешь добраться до квартиры своей девчонки до конца похорон. Вот ведь будет кайф, а? Трахать свою телку в тот момент, когда жену закапывают в грязь.

Кровь шумит у меня в ушах. Я оглядываюсь по сторонам. Фоторепортеры и оператор с телевидения устроились напротив нас, через дорогу, — слишком далеко, чтобы слышать наш разговор. Двое копов, приехавших на синем «форде», стоят метрах в десяти и пристально наблюдают за нами. Было бы глупо позволить Ромми спровоцировать меня на глазах у всех. К черту. Может, это и глупо, но я не позволю Ромми так надо мной издеваться. Я тоже наклоняюсь, пока мой нос почти касается его носа, вынуждая полицейского отступить на шаг.

— Хватит в игры играть, — тихо говорю я. — Ты мне даешь свою версию того, что случилось, а я тебе объясняю, почему ты не прав.

— Да ты уже прячешься за адвокатов! — презрительно восклицает Ромми. — Ни хрена я тебе не скажу, если не узнаю от тебя ничего стоящего.

— Я отказываюсь от адвоката, — отвечаю я, твердо намереваясь разобраться с Ромми. — Ну, давай. Что ты теряешь?

Теннис пытается возражать, но я игнорирую его, мой взгляд прикован к Ромми. Тот быстро смотрит на Тиллинг и улыбается.

— Ладно. — Коп разминает плечи и успокаивается. — Почему бы и нет. Ты — деревенщина из какой-то дыры в Огайо. Ты классно играешь в баскетбол, благодаря этому получаешь бесплатный билет в Лигу Плюща, встречаешь хорошую девушку из католической семьи, женишься. Она ведет хозяйство, находит себе достойную работу в благотворительной конторе и трясет для тебя задницей в постели. Очень скоро ты делаешь кучу бабок, потому что ты из тех самодовольных болванов, которые преуспевают в бизнесе. Все круто. Но тебе скучно. А может, сиськи у нее стали обвисать. Поэтому ты начинаешь трахать других баб.

Он кладет мне руку на плечо, как лучшему другу, и, улыбаясь, сильно сдавливает его, прекрасно зная, что на нас направлены камеры.

— Но ты недостаточно осторожен. Дженна все узнаёт и неожиданно заводит речь о разводе. Ты потеряешь половину денег, свой дом, одну из дорогих машин. Поэтому ты задумываешь план покруче. Твоя жена застрахована на кучу бабла. Если она умрет, ты будешь жить даже лучше, чем раньше. Может, сначала ты хотел все сделать сам, но ты же смотришь телевизор и знаешь, что копы всегда подозревают мужа. Поэтому ты обо всем договариваешься. Для парня вроде тебя миллион баксов — это мелочь на карманные расходы. В некоторых районах Нью-Йорка людей убивают за банку пива. В том месте, куда я тебя отправлю, это делают за пачку сигарет. Но вот незадача — тип, которого ты нанял, просто дурак. Предполагалось представить все как неудавшееся ограбление, да только не вышло. Думаю, наемник сделал для тебя фотку, поэтому и убрал ей волосы с лица. — Ромми театрально поджимает губы и машет пальцем у меня перед носом. — Ты облажался.

— Ты закончил? — интересуюсь я.

— Нет. Я знаю, что это ты. Не потому что она хотела развестись, и не из-за страховки, и не из-за этого идиотского ограбления. — Он снова сдавливает мне плечо, и его большой палец впивается в мою мышцу. — Я это знаю, потому что у тебя большой дом и большая машина, а твою жену представляет себе каждый парень в квартале, когда имеет старую кошелку, на которой женат. Но ты — тебя ведь никогда нет дома. Ты летаешь по всему шарику, работаешь на выходных, ночуешь в городе. Потому что тебе всего было мало, верно? Потому что тебе все время хотелось еще, а Дженна этому мешала. Скажи мне, — он заговорщицки смотрит на меня, — на кого ты переключился? На черных курочек? Школьниц? Трансвеститов?

Коп поворачивается боком к журналистам и тайком чешет промежность. Тиллинг, никак не реагируя, смотрит в землю. Интересно, что такого она натворила, раз ее поставили в пару с Ромми?

— Теперь все? — спрашиваю я.

— Пока все. — Он отпускает меня, выуживает сигарету из кармана рубашки и делает еще один шаг назад, пялясь на меня, как боксер, ожидающий очередного удара гонга.

— Я был женат шестнадцать лет, а изменил лишь однажды.

— Ага, отношения у вас, наверное, были прекрасные. Родители Дженны уже через десять минут перестали защищать тебя.

— Ты их к этому подтолкнул.

— С фактами не поспоришь, — равнодушно заявляет Ромми и зажигает спичку. — Наверное, тебе следовало рассказать нам о твоем маленьком приключении на стороне до того, как священник выдал тебя с потрохами.

— Эта женщина тут совершенно ни при чем.

— Еще бы! — Ромми полон сарказма. — Назови ее имя. Обещаю, что буду с ней ласков.

— Ты пытаешься придумать, как и ее поместить на первую полосу «Пост»? Поговоришь со всеми ее друзьями и родственниками, а потом намекнешь, что она преступница?

— Я делаю то, что должен, чтобы отправить таких, как ты, туда, где вам и место. Это моя работа.

— Твоя работа — поймать того, кто убил мою жену, а не дергать меня по пустякам просто потому, что я много работал и получил все то, что ты всегда хотел иметь, в то время как ты — всего лишь сорокасемилетний коп, который даже выше сержанта подняться не может.

Ромми щелчком среднего пальца отправляет в меня горящую сигарету. Тиллинг издает предостерегающий звук, но Ромми слишком возбужден, чтобы обратить на нее внимание.

— Я скажу тебе, почему ты не хочешь выдавать ее, — рычит он, и его шея надувается от прилива крови. — Потому что маленькая мисс Сладкие Титьки кое-что знает и ты не хочешь, чтобы она рассказала нам об этом. Ты сказал ей, что убил Дженну, верно?

Я снова делаю шаг вперед, сокращая дистанцию между нами. Один из самых важных уроков, которые преподал мне отец, — никогда не показывай своей слабости.

— И ты считаешь меня подонком?

— Ты прав на все сто.

— Хорошо. Ты уже встречался с частными сыщиками, которых нанял мой адвокат?

— Ага. Я сказал этим маленьким самодовольным болванам, этим продажным тварям, чтобы они убрались, пока я им по заднице не надавал.

Я преднамеренно засовываю обе руки в карманы.

— Наверное, они не очень хорошо тебя слушали. Один из них побеседовал с твоей бывшей женой. Ей было что сказать на тему о подонках. Она говорит, у одного из твоих детей проблемы с речью, но ты задерживаешь выплату алиментов, и поэтому на врача у нее денег нет. Остальные дети смеются над твоим сыном и называют его дебилом.

Ромми хватает меня за галстук. Он толкает меня и выкрикивает в лицо угрозы. На той стороне улицы щелкают затворы фотоаппаратов, звук автоматически перематываемой пленки похож на сердитое пчелиное жужжание. Двое полицейских из «форда» бегут к нам. Я повышаю голос, но не кричу:

— Она говорит, что бросила тебя, потому что ты каждый вечер приходил домой пьяный и у тебя не вставал. Она устала просыпаться рядом с парнем, который ни хрена не может в постели.

Ромми с размаху бьет меня правой, полицейские хватают его сзади, моя голова дергается от удара. Он все еще держится за мой галстук. Я встряхиваюсь от удара, не вынимая рук из карманов.

— Ты вложил деньги в бар своего брата. Проценты ты получаешь наличными, но в налоговую декларацию эти суммы не заносишь. Налоговикам это не понравится.

— Ты, мать твою! — Полицейские наконец разжали пальцы Ромми и теперь держат его за руки. Его волосы растрепаны, рубашка расстегнута, галстук сбился набок. — Ты что, угрожаешь мне?

Я сдуваю пепел с пиджака, приглаживаю руками одежду и привожу в порядок волосы.

— Теннис и Тиллинг все слышали. Я тебе не угрожал. Я попросил своих сыщиков выяснить, почему полиция так плохо работает по делу об убийстве моей жены. Они навели о тебе справки, Ромми. Они сообщили мне, что ты второсортный полицейский и слишком запутался в своей дерьмовой жизни, чтобы работать как следует. Я подумываю о том, чтобы направить жалобу окружному прокурору. Надеюсь, никто не передаст ее копию журналистам.

Я иду к машине, а Ромми посылает мне вслед проклятия. Теннис открывает дверь со стороны водителя и садится. Когда он заводит мотор, кто-то дотрагивается до моего плеча.

— Теперь вам лучше? — тихо спрашивает Тиллинг.

— Немного, — отвечаю я и поворачиваюсь к ней. Она высокая, у нее кривые зубы, лоб беспокойно морщится. В докладе, который я получил, говорится, что у нее хорошая репутация. — Думаю, он заслуживает гораздо большего.

Она хмурится.

— Часто ли люди получают то, чего заслуживают? — В ее голосе нет и намека на сарказм.

— Не знаю, — говорю я. В последнее время я очень часто задаю себе этот вопрос. — Раньше я так считал.

— Дженнифер заслуживает справедливости, — замечает Тиллинг. — И чтобы добиться ее, мне понадобится ваша помощь.

Я складываю руки на груди, чтобы скрыть дрожь; ужасная усталость укрывает меня влажным плащом.

— Ничего важного я не скрываю.

— Но ведь что-то скрываете.

На поясе у Тиллинг жужжит телефон, и она не глядя отключает его; взгляд усталых карих глаз прикован ко мне.

— Мы с Дженной ссорились. Я не собираюсь обсуждать причину этого. Мы были женаты долгое время. Я был несчастен и совершил ошибку.

— Мне нужно знать имя этой женщины, — настаивает Тиллинг.

— Нет, не нужно. Она не имеет ко всему этому никакого отношения. Мы были вместе всего один раз, и все было кончено задолго до того, как Дженна узнала об этом случае.

— Дженнифер готова была развестись с вами из-за этой женщины. Мы должны поговорить с ней.

Тиллинг ошибается. Я открываю рот, чтобы поправить ее, но затем снова закрываю его.

— Вы намерены помогать нам? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами, поворачиваюсь к машине и берусь за ручку двери.

— Вы не понимаете, — говорит мне в спину Тиллинг; похоже, она разочарована. — Вы ошиблись и продолжаете ошибаться. Все ваши деньги теперь падут на вашу голову.

— А вы? — спрашиваю я, глядя на нее через плечо. — Вы будете спорить со всеми моими деньгами?

— Вы обидели свою жену, Питер, — отвечает Тиллинг. — Я это знаю. Вы должны сказать мне правду, если хотите, чтобы я поняла вас.

Правду. Я открываю дверь и сажусь в салон. Тиллинг стоит снаружи не двигаясь и смотрит на меня через стекло, а Теннис заводит мотор, и машина проползает мимо нее. Правда состоит в том, что я разбил сердце Дженны задолго до того, как изменил ей.

Зима

6

С ночного неба падает мокрый снег и неровно стучит по окнам спальни. Я неподвижно стою в темноте и смотрю на улицу. Конус бледно-желтого света фонаря падает на капот, кузов и боковые панели синего «форда», покрытые льдом; ветер взбивает над крышей машины полосу молочно-белого дыма из выхлопной трубы. Периодически щелкают «дворники». В салоне, наверное, двое полицейских — один дремлет, второй бдит вполглаза. Несколько раз на протяжении недель, прошедших со дня похорон Дженны, полицейские приставляли ко мне «хвост» — по словам моего адвоката, эта тактика в основном была нацелена на то, чтобы запугать меня. Однако сегодня я увидел их в первый раз за последний месяц. Размышляя, намерены ли копы наконец-то арестовать меня, я быстро обдумываю, не следует ли связаться со своим адвокатом, и решаю не суетиться. На часах возле кровати пять сорок утра; вряд ли они пошевелятся до рассвета, если только я не зажгу свет. У меня полно времени.

Несмотря на темень, у меня уходит лишь несколько минут, чтобы привести комнату в порядок. Постельное белье, которое еще вчера было чистым, а сейчас влажное и скомканное, отправляется в мешок для грязного белья, висящий на двери. Я застилаю постель свежевыглаженными простынями, тщательно натягивая их на кровати, а покрывало прячу под подушки. Несколько шагов — и я в ванной. Годы командировок приучили меня удобно упаковывать умывальные принадлежности: зубную щетку сюда, бритву туда. Не включая света, я намыливаю лицо и начинаю бриться на ощупь, чувствуя облегчение из-за того, что, по крайней мере, избавлен от созерцания жалкого зрелища в зеркале.

Закончив умываться, я натягиваю тренировочные штаны поверх «боксеров» и шлепаю вниз по лестнице, волоча за собой мешок с грязным бельем. Все комнаты в доме, за исключением кухни и спальни для гостей, в которой я сплю в последнее время, абсолютно пусты. Когда полицейские наконец убрались, я позвонил в местное отделение благотворительной организации «Сент-Винсент де Пол» и отдал им всю обстановку, уверенный в том, что они возьмут ее. Было достаточно легко купить всю необходимую мне мебель в «Икеа». Теннис предложил мне вообще не возвращаться в этот дом, но я не хотел доставлять удовольствие своим отъездом ни копам, ни соседям.

Кухня находится в задней части дома, так что полицейские не смогут заглянуть в ее окно, если только они не оставили наблюдателя во дворе. Маловероятно — в такую-то погоду. Я зажигаю подсветку бара, включаю кофеварку и наливаю себе стакан сока. Когда кофе готов, я устраиваюсь за кухонным столом и включаю лампу для чтения. Вчерашняя почта лежит рядом с моим ноутбуком. Пришло два письма от фирмы «Кляйн и Кляйн», моего бывшего работодателя. Одно из них содержит требование подтвердить предшествующую «переписку»; во втором — льстивая бессвязная критика со стороны Джоша. Не обращая внимания на предложения, явно написанные юристами, я предполагаю, что оставшаяся часть письма передает его точку зрения. Джош разочарован. Джош обижен. Джош сердит. Джош знает, что я понимаю. И он прав: я понимаю. «Кляйн» не сделали ничего такого, чего бы я сам не сделал.


В следующий понедельник после похорон я надел костюм и отправился на работу пораньше, отчаянно желая как-то отвлечься. У меня ушел час на то, чтобы разобраться с электронной корреспонденцией. Когда я возвращался из туалета, меня поймал за руку Теннис и прижал спиной к колонне в отделе торгов.

— Где ты был? — спросил он. — Я оставил с десяток сообщений на твоем мобильном и в отеле. Они сказали, что ты съехал.

— Журналисты выследили меня в отеле, поэтому я выписался.

— Почему же ты мне не позвонил?

Я пожал плечами. Предшествующие несколько дней меня просто преследовали фотографии и видеозаписи того, как мы уходим с похорон Дженны. Я был слишком смущен, чтобы перезванивать ему.

— Тебе не следует здесь находиться, — заявил Теннис.

— И что же мне делать, Теннис? Сидеть дома?

— Тебе нужно поговорить с кем-нибудь.

— Поговорить? С кем? — спросил я, начиная сердиться. — С безмозглым психотерапевтом в комнатке в Верхнем Вест-Сайде? С типом, который все время будет расспрашивать меня о ночных кошмарах и говорить мне, что плакать не стыдно?

— Питер, — ответил Теннис, сжимая мою руку, — плакать не стыдно.

— Дерьмо все это, — зло сказал я. — Мой отец говорил, что люди делятся на тех, кто делает, и тех, кто не делает.

— Делает — что?

— Просто делает. В этом вся соль.

— Иногда ничего нельзя поделать.

— Врешь, — громко заявил я. — Я могу найти мерзавца, который убил мою жену, и пустить ему пулю в голову.

Пара человек из младшего персонала открыто глазели на нас. Теннис нервно раскачивался на носках. Мы оба знали, что я сброшу его руку, если он не отстанет, и оба знали, что отставать он не собирается. Он искоса глянул поверх моего плеча и нахмурился. В мою сторону через весь отдел шагала Ева Лемонд с мрачным выражением лица.

— Послушай, — быстро сказал Теннис, — держи себя в руках и ничего не подписывай, не посоветовавшись с адвокатом. — Он позорно сбежал к своему столу, отвесив проходящей мимо него Еве глубокий поклон и получив в ответ суровый взгляд.

Ева — женщина моего возраста, ужасно тощая, с хорошей стрижкой, лишенная чувства юмора и такая же искусственная, как любой агент по связям с прессой. Джош нанял ее, чтобы она управляла персоналом, а также делала за него неприятную работу. У меня с Евой всегда были нормальные отношения, поскольку это достаточно разумно, но она и Теннис открыто враждовали.

— Думаю, нам нужно прогуляться, Питер, — заявила Ева.

— Почему бы и нет? — с деланной непринужденностью ответил я. — Только пальто возьму.

Мы прошли вниз по Бродвею до Бэттери-парка. Ева выразила мне свои соболезнования. Она спросила, как я, и душевно кивала, пока я врал ей. Мы сели на скамейку с видом на гавань, и тут она мне все выложила.

— Ты сейчас находишься в бессрочном отпуске по семейным обстоятельствам. С сохранением зарплаты и всех премий. Никаких комментариев фирма официально давать не будет.

— Так распорядился Джош?

— Да. Если очень хочешь, можешь ему позвонить.

Это великодушное предложение было сделано, чтобы отстранить меня от участия в делах. Джош с такой же готовностью наживался на мне, с какой я наживался на нем, но, в точности как и предупреждал меня Теннис, он уже почти забыл, как меня зовут, потому что я оказался в минусах.

— Бессрочном — до какой даты?

— До декабря. Ты получишь хорошее выходное пособие в обмен на увольнение по собственному желанию и расписку в отказе от прав.

Я сотни раз был на месте Евы в подобных ситуациях. И то, что теперь я оказался по другую сторону, придавало всему разговору сюрреалистический налет. Я сделал над собой усилие, чтобы казаться беззаботным.

— А что, если все наладится?

Ева повернулась вполоборота, чтобы посмотреть мне в лицо; ее выщипанные брови и темно-красные губы выражали разочарование.

— Вред уже нанесен. Разве ты не понимаешь? Полиция допрашивала сотрудников, требовала разрешения говорить с клиентами, изымала записи. Похороны были последней каплей. Джош не хочет, чтобы на первой полосе «Нью-Йорк пост» появилась фотография, на которой ты заходишь в наш офис. Мы должны делать то, что лучше всего для фирмы.

Я бездумно смотрел на одинокую лодку в гавани, которая лениво ловила парусом ветер, и не мог придумать, что бы еще сказать. Поняв, что разговор закончен, я собрался уходить. В моем кабинете не было ничего, что Кейша не могла упаковать и отправить мне домой.

— Мы вышлем тебе все бумаги, — сказала Ева. — Мы хотим быть справедливыми.

— Ты выбрала не ту фразу, Ева. Нужно было сказать: «Ничего личного, только бизнес».[3]

Она смотрела на меня безо всякого выражения, не зная, какую эмоцию следует проявить. Я отвернулся и целенаправленно двинулся на север, гордо расправив плечи и не зная ни куда я иду, ни что мне делать, когда доберусь туда.


Я рву письмо Джоша пополам, а затем еще раз пополам. Через несколько дней после моего разговора с Евой она отправила мне экспресс-почтой конверт, содержащий расписку в отказе от прав и соглашение о конфиденциальности. Оба документа были смехотворно обременительны, причем прикол заключался в условии, выдвинутом в каждом: что я соглашусь на адвоката, выбранного «Кляйн», в случае если между нами возникнет дополнительный спор. Легче добиться справедливого решения суда где-нибудь в Северной Корее, чем от юриста с Уолл-стрит. Я швырнул оба документа в мусорную корзину, утомленный одной только мыслью о том, чтобы вести переговоры с «Кляйн». Каждый третий день приходило новое требование поставить свою подпись, написанное все более строгим гоном. Несмотря на очевидное раздражение Евы моим молчанием, меня удивило, что она сочла нужным заставить Джоша написать мне. Должно быть, юристов «Кляйн» что-то беспокоит. Я роняю обрывки письма Джоша в мусорное ведро под столом, разочарованный тем, что его неудобства не улучшили мне настроения.

Тенниса уволили через неделю после меня. Ни для одного из нас это не было сюрпризом. На наших ежегодных общих собраниях Лемонд всегда говорила о нем как о «старой гвардии» — выражение, на брокерском жаргоне означающее примерно то же, что хлеб трехдневной давности. Мы с Теннисом регулярно встречались, чтобы поиграть в гольф, пока погода не испортилась, но с тех пор видеться стало сложнее. Поскольку мы ничем не заняты, то и заполнить паузы в разговоре нечем, а в тот единственный раз, когда мы вместе напились, я сорвался и выставил себя дураком.

Покончив с почтой, я выдвигаю ящик кухонного стола и вынимаю оттуда старую пластмассовую коробку, в которой находится служебный пистолет моего отца и завернутый в тряпочку набор для чистки и смазки оружия. Я вынимаю обойму, дважды проверив, нет ли патрона в патроннике, открываю затвор и нажимаю на наконечник возвратной пружины, разбирая оружие точно так же, как учил меня отец много лет назад. Чистка оружия очень успокаивает: все детали так тонко обработаны… Вообще-то я уже много лет не стрелял из пистолета, потому что не побеспокоился о разрешении на него в Нью-Йорке; но я помню, какой громоподобный рев он издавал, когда я стрелял из него мальчишкой, а отец, стоя у меня за спиной, клал свою большую ладонь на мою маленькую ручку, чтобы помочь смягчить отдачу.

Я снова собираю пистолет, и он удобно ложится в мою взрослую руку. Если в патроннике нет холостого заряда, чтобы защитить боек ударника, курок лучше не спускать, поэтому я вынимаю боевые заряды из магазина и кладу их в восьмиугольные ячейки, после чего заменяю их холостыми, которые я ношу в герметичном пакете. Защелкнув затвор, я смотрю на конец ствола и представляю, что передо мной на коленях стоит убийца Дженны. Его черты размыты, а темные глаза расширены от ужаса. Я нажимаю на гашетку. Металлический щелчок отдается громким эхом от твердых кухонных поверхностей, и я вижу, как голова убийцы дергается назад, когда моя пуля врезается ему в лицо, забрызгивая мозгами стену у него за спиной. Он валится на бок, под щекой образуется кровавая лужа, а из его глаз вытекает жизнь, как свет из старой электронно-лучевой трубки. Я открываю рукой затвор, выбрасывая на пол кухни холостой патрон, и снова представляю себе убийцу на коленях. Его голова раз за разом дергается назад, а я снова и снова спускаю курок, и тускло поблескивающие металлические гильзы вываливаются из выпускного отверстия, пока затвор не открывается в последний раз. Слезы гнева застилают мне глаза, и я ударяю бесполезным оружием о столешницу, добавляя новую отметину к уже существующим.

Часы отщелкивают минуты, и мое дыхание постепенно успокаивается. Холодильник включается и снова выключается, весь дом противоестественно тих. Почти семь часов. Чаще всего я провожу утро, поглощенный своей виртуальной местью, заряжая пистолет и стреляя, пока палец не начинает болеть так, что не может больше нажимать на гашетку. Но не сегодня. Собрав холостые заряды с пола, я запечатываю их в герметичный пакет. Пора посмотреть правде в глаза.

Вряд ли убийцу Дженны когда-нибудь поймают. Бывшие полицейские, которых я нанял как сыщиков, оказались гораздо более способными собирать грязь на своих бывших собратьев, чем разрабатывать новые версии. После того как видеозапись нападающего на меня Ромми стала мгновенной сенсацией в Интернете и вынудила полицейского уволиться, расследованием начала руководить Тиллинг. Насколько мне известно, я по-прежнему единственный подозреваемый, и большую часть своего времени Тиллинг тратит на проверку моей финансовой отчетности, надеясь найти связь с киллером, которого, с ее точки зрения, я нанял.

То небольшое чувство удовлетворения, которое я испытал после увольнения Ромми, исчезло, когда он стал работать вместе с одним репортером из желтой прессы. Репортер сейчас трудится над книгой об убийстве Дженны. Они опубликовали отрывок в журнале «Нью-Йорк» месяц назад — двенадцать страниц беспочвенных инсинуаций, тщательно составленных таким образом, чтобы избежать иска о клевете. Теннис написал редактору гневное опровержение, которое так и не было напечатано. Единственное письмо в мою защиту было написано техасским адвокатом по бракоразводным делам. Адвокат напоминал читателям, что даже такой негодяй, как я, имеет право на справедливый суд. В последнее время Ромми постоянно мне звонит, обычно поздно вечером, чтобы заплетающимся языком бормотать проклятия в мой адрес. Сначала я был сама любезность, считая это лучшим способом обломать его, но потом стал просто вешать трубку, так как у меня пропало желание играть в его игры. И Ромми — не единственный, кто звонит мне по ночам: он был абсолютно прав насчет соседей.

Родители Дженны не дали мне ни единого шанса объясниться. Мэри потребовала, чтобы я отказался от права управлять имуществом Дженны в ее пользу, и я согласился, надеясь, что она вступит в диалог. Однако она тут же подала на меня гражданский иск о смерти в результате противоправных действий, направленных на завладение недвижимостью, и добилась решения суда, которое заморозило все наши с Дженной общие счета. Мой адвокат считает, что миссис О’Брайан может выиграть дело, хотя надежных доказательств у нее нет. Никто не любит богатеньких типов, которые изменяют своим женам и врут копам, сказал бы он, если бы хоть раз был откровенен. Если я проиграю, политическое давление может вынудить окружного прокурора Уэстчестера завести на меня уголовное дело, а суд присяжных — дело рисковое. Страховая компания отказывается выдавать мне деньги без решения суда, а судебные издержки быстро съедают мою наличность.

Когда я был мальчиком, учитель, игравший в низшей бейсбольной лиге, поскользнулся и упал с трамплина в бассейне. Известие о том, что у него парализовало обе руки и ноги, шокировало меня, поскольку свидетельствовало о превратностях судьбы, которые я никогда не принимал во внимание.

Однажды утром я пробрался в ванную отца, когда он брился.

— Что случилось, Шерлок? — спросил он, встретившись со мной взглядом в зеркале.

— Мистер Джексон, — пояснил я. — Что он будет делать?

— Не знаю. Каждый принимает решения сам.

— А что бы ты сделал?

Мой папа отвел взгляд и минуту смотрел на свое отражение, прежде чем длинным движением слева направо провести опасной бритвой возле горла.

— Ты играешь в шахматы, — наконец сказал он, откладывая лезвие и беря с края раковины зажженную сигарету. — Твой противник съедает твоего короля и королеву. Ты отстаешь от него на девять очков или больше. Что ты сделаешь?

— Сдамся.

Отец глубоко затянулся и выдохнул, и облако белого дыма замутило его черты в зеркале.

— В бесславной жизни смысла нет, — резюмировал он.

Я мою тарелки и кофейник и ставлю все на чистое полотенце, чтобы стекла вода. Возвращаясь к столу, я беру пистолет, выбираю один медный патрон из обоймы, которую вынул раньше, и тщательно вкладываю его в затвор. Когда я беру пистолет в рот, очищающий растворитель щиплет мне язык, как батарейка в девять вольт. Чтобы выстрелить, надо нажать на гашетку с давлением в три килограмма. Два литра молока весят два килограмма. Я нажимаю с силой, достаточной для того, чтобы поднять литр молока, два литра, больше… Пистолет сильно сотрясается, и я сжимаю зубами дуло, стараясь сдержать дрожь во всем теле. В ушах у меня звенит, и звон этот как-то странно повторяется. У меня уходит пара мгновений на то, чтобы узнать этот звук. Кто-то звонит в мою дверь. Я вынимаю пистолет изо рта, не снимая пальца со спускового крючка, и нагибаюсь вперед, чтобы положить голову на покрытый рубцами стол. Я задумываюсь — а стоит ли открывать дверь?

7

На крыльце стоит детектив Тиллинг. На ней дутая куртка серо-зеленого цвета, а волосы прикрывает оранжевая вязаная рыбацкая шапочка. Хмурая черная женщина стоит на несколько шагов позади и слегка сбоку от Тиллинг, ее правая рука засунута в расстегнутую коричневую кожаную куртку. Тиллинг окидывает меня взглядом, замечая мою мятую майку и мешковатые тренировочные штаны.

— Мы вас разбудили? — интересуется она.

Я ошеломленно пожимаю плечами. Негритянка, похоже, готова к столкновению, но я прихожу к выводу, что если бы они хотели арестовать меня, на мне бы уже давно защелкнулись наручники. Мне интересно, чувствует ли Тиллинг исходящий от меня запах оружейного масла.

— Мой новый напарник, — говорит Тиллинг, показывая на чернокожую женщину большим пальцем, — детектив Эллис. Нам с вами нужно поговорить.

— Я так не думаю.

— Мы недавно обнаружили кое-что интересное. Это могло бы стать зацепкой. Если бы вы согласились сотрудничать, нам было бы проще во всем разобраться.

Туман в моей голове рассеивается из-за резкого выброса адреналина. Тут мне надо быть поосторожнее. Мой адвокат пришел в бешенство, когда выяснил, что я говорил с Тиллинг на парковке во время похорон, и холодно сообщил мне, что хотя судья почти стопроцентно отклонил бы утверждения Виновски, мое признание Тиллинг в измене Дженне дало окружному прокурору прекрасный мотив убийства, с которым можно работать.

— Мне придется сначала позвонить своему адвокату, — отвечаю я.

— Когда мы с вами говорили в прошлый раз, вы отказались от своего права на совет адвоката, — напоминает мне Тиллинг. — Конечно, вы можете вернуть себе это право, но должна сказать, сегодня утром я не в настроении вести переговоры по семнадцати пунктам. Это простой уговор, и он не имеет никакого отношения к вашей таинственной подружке. Я сообщаю вам, что мы откопали, а вы отвечаете на пару вопросов, если вам этого хочется. Никаких обязательств.

Я колеблюсь. Предложение звучит заманчиво. Мне очень нужно знать, что же ей удалось выяснить, и, говоря по правде, я презираю снисходительного маленького ублюдка, который представляет мои интересы.

— Мы полтора часа ждали, пока закончится ваш утренний сон. Неужели вы слишком заняты, чтобы уделить нам пятнадцать минут? — спрашивает Тиллинг, и в ее голосе появляется насмешливая нотка. — У вас много планов на сегодня? Масса дел?

Мне приятнее говорить с ней, чем с Ромми, но это не причина проглатывать насмешку.

— Полицейским приходится по многу часов зависать в машинах, — отвечаю я. — Скажите, сильно ли мешает женщинам-полицейским то, что вы не можете пописать в бутылку?

Тиллинг отрывисто и грубовато смеется.

— Да или нет, Питер. Эллис может простудиться.

— Вы хотите войти?

— Нет. Мы еще не завтракали. На Уиллоу-стрит есть кофейня. Вы знаете, где это?

— Да, знаю. Дайте мне десять минут. Мне нужно одеться.

— Питер. — Она дотрагивается до своего уха и показывает, чтобы я сделал то же самое. — У вас там крем для бритья.


Кофейня забита людьми: утренний наплыв посетителей уже начался. Тиллинг и Эллис сидят рядышком на банкетке, положив куртки себе на колени. У Эллис лицо в форме сердечка, коротко стриженные волосы и широко расставленные глаза. Она выглядит лет на четырнадцать. Садясь напротив нее, я улыбаюсь ей и снова получаю в ответ сердитый взгляд. Усталая официантка здоровается, назвав обеих дам по имени, наполняет наши стаканы для воды и наливает кофе.

— Вы часто сюда приходите? — спрашиваю я.

— Ага, — отвечает Тиллинг, пододвигая ко мне посыпанный сахарной пудрой пончик. — Чтобы воспользоваться уборной. Основные правила таковы, Питер. Я говорю вам, что нам известно, а вы обещаете, что не будете пытаться вести собственное расследование. Я не хочу услышать, что нанятые вами полицейские отрабатывают наши версии.

— Я не соглашался ни на какие «основные правила».

Я поднимаю чашку, но Тиллинг кладет на мое запястье палец и не дает мне поднести ее ко рту.

— Мы ведь не попусту тратим здесь время, Питер? Потому что у нас с Эллис и других дел хватает.

Я перекладываю чашку в другую руку и стряхиваю палец Тиллинг.

— Если вы будете выполнять свою работу как полагается, мне не придется никого просить отрабатывать ваши версии.

Она молча смотрит на меня. Я машинально беру пончик и тут же раздраженно кладу его на место. Проходит тридцать секунд. Я прихлебываю кофе, стараясь заставить Тиллинг говорить первой. Из внутреннего кармана пальто она достает бумажный пакет и кладет его на стол перед собой, положив сверху руку. На наклейке написано имя Дженны.

— Я слушаю, — говорю я.

— Вы знаете типа по имени Андрей Жилина?

— Конечно, — встревожено отвечаю я. После похорон я не один раз писал по e-mail Андрею и оставил кучу сообщений на его голосовой почте, пока не понял, что он преднамеренно избегает меня. Трудно поверить, что он кинул меня в такой момент, что бы там ни произошло между мной и его сестрой, но это единственное объяснение. Его молчание было еще одним фактом, угнетавшим меня.

— Откуда?

— Мы познакомились еще в колледже. Вместе проходили стажировку в «Кляйн и Кляйн», а потом жили в одной комнате, когда учились в Школе бизнеса.

— Что он делал после того, как закончил университет?

— Долгое время работал во Всемирном банке в Лондоне, а потом перешел в «Терндейл и компанию» — года полтора назад. А что?

— Когда вы говорили с ним в последний раз? — спрашивает Тиллинг, игнорируя мой вопрос.

— Уже несколько месяцев прошло, — отвечаю я, стараясь не оправдываться. — Андрей сейчас в Москве, так что мы не часто общаемся.

— Он присутствовал на похоронах?

— Я не уверен. Вы, наверное, помните — я рано ушел.

— Вы знаете, где конкретно он сейчас находится?

— А я думал, что вы будете говорить, а я — слушать, — раздраженно замечаю я.

Тиллинг стучит пальцем по пакету.

— Накануне убийства Дженны посыльный доставил пакет от Андрея к вам домой. Ваша горничная расписалась в получении в шестнадцать семнадцать. Она сказала, что оставила пакет на барной стойке в кухне. Вы знаете, что в нем было?

— Нет. Я никакого пакета не видел.

— Когда мы вместе с вами осматривали дом, вы сказали, что ничего не пропало. Вы не заметили, ничего не появилось? Размером с тостер, может меньше, весит не больше килограмма?

Я мысленно возвращаюсь к осмотру, который я совершил на следующий день после убийства Дженны; каждая деталь прочно врезалась мне в память.

— Нет.

— Никаких догадок по поводу того, что бы это могло быть?

— Когда Дженна общалась с Андреем, они в основном беседовали о книгах, — отвечаю я. — Так же как и с падре Виновски. Только с Андреем они, как правило, обсуждали книги о политике и искусстве. Думаю, именно книгу он ей и прислал.

Эллис вытаскивает из куртки блокнот и быстро что-то записывает.

— Они читали книги, а потом обсуждали их по телефону? — уточняет Тиллинг.

— Или обменивались письмами по e-mail.

— Вас это беспокоило?

— Что меня беспокоило?

— Что ваша жена так часто общалась с Андреем.

— Да никогда! — горячо возражаю я и понимаю, что ненароком дал им еще один повод для подозрений. — Мы все были старыми друзьями.

Эллис строчит дальше, а Тиллинг, хмурясь, смотрит в стол, наверное, формулируя очередную топорную инсинуацию. Я чувствую, как во мне закипает гнев. Как бы ни были близки Андрей и Дженна, я ни на секунду не усомнился в их порядочности.

— Зачем вы раздали все вещи из дома? — задает неожиданный вопрос Тиллинг.

На столике в прихожей лежало блюдо из венецианского стекла, которое Дженна купила во время нашего медового месяца. Это блюдо было первой вещью, попавшейся мне на глаза, когда я вошел в дом вместе с полицией. А полицейские использовали его как пепельницу. Раздать вещи было единственным способом не проводить дни в рыданиях.

— Не ваше дело.

— Возможно, если бы вы сказали мне эту мелочь, — устало заявляет Тиллинг, поднимая на меня взгляд, — я смогла бы убедить себя, что вы хотите нам помочь.

Официантка останавливается возле нас, чтобы наполнить мою чашку, давая мне несколько секунд для размышлений. Если я хочу привлечь Тиллинг на свою сторону, мне придется сначала сделать несколько широких жестов, вне зависимости от того, насколько мне это будет тяжело.

— По двум причинам, — запинаясь, говорю я, после того как официантка уходит. — Во-первых, я не знаю, кто прикасался к нашим вещам: убийца, Ромми, другие люди, которые были в доме. Чистых вещей просто не осталось. И во-вторых, мне все напоминало о Дженне. Я просто пытался подвести черту. Не думать о том, как все было раньше.

— До того как ее убили?

— До всего. Когда мы еще были счастливы.

Тиллинг смотрит мне в глаза, пока я не заливаюсь краской. Если она задаст еще один вопрос — я встану и уйду. Она берет ложку и начинает изучать чашку.

— Давайте теперь поговорим о времени, — предлагает Тиллинг. — Пакет, который Андрей послал Дженнифер, был доставлен вам домой в шестнадцать семнадцать в понедельник. Дженнифер в тот день работала допоздна, а вы ночевали в городе. Она отключила сигнализацию в доме в десять тридцать восемь вечером в понедельник и включила ее в семь тридцать на следующее утро. Она поехала на работу, ввела логин в свой компьютер в семь пятьдесят три и оставалась в офисе все утро, пока около десяти пятнадцати не раздался телефонный звонок. Дженнифер сказала коллеге, что ей нужно заскочить домой на несколько минут, но обещала вернуться до одиннадцати. От вашего дома до ее офиса ехать от тринадцати до семнадцати минут, в зависимости от того, как повезет со светофором. Добавляем еще десять минут на непредвиденные ситуации на дороге и получаем продолжительность поездки в оба конца от тридцати шести до сорока четырех минут. Похоже, она собиралась поехать прямо домой, а потом сразу обратно.

— К чему вы клоните?

— У нее не было времени на то, чтобы завезти куда-нибудь пакет. Ни в ее машине, ни в ее кабинете его не было. Никто из курьеров круглосуточных служб доставки ничего от нее не получал. Если бы она открыла пакет, мы бы обнаружили упаковку в мусорной корзине. В то утро у вас не вывозили мусор, и мы успели опечатать ее кабинет до того, как там убрали. Мы дважды проверили список следственных материалов и сравнили его с фотографиями с места преступления, чтобы удостовериться, что никакой вороватый медик или подкупленный полицейский ничего не прикарманил. Но все на месте.

— Вы думаете, что пакет забрал убийца?

— Убийцы. Во множественном числе.

— Что вы хотите сказать?

— Цилиндр замка на двери вашего гаража был выдернут слесарным молотком. Зазубрины на внутренней поверхности говорят о том, что тот, кто сделал это, правша. Но угол ударов, нанесенных Дженнифер, позволяет предположить, что убийца левша. Также были найдены несколько неодинаковых отпечатков ног и еще кое-какие мелочи. Я вполне уверена, что мы ищем двоих.

— Насколько важно то, что они забрали пакет? — спрашиваю я, ловя каждое ее слово. Я и предположить не мог, какое количество фактов не было известно моим сыщикам.

— Ваш дом был хорошо защищен от дневных ограблений. У вас там тупик, дом на сигнализации, а район регулярно патрулируется. Двое заходят в дом через гараж, надевают резиновые перчатки, отключают сигнализацию, обрезают телефонную линию и открывают дверь слесарным молотком. Эти парни — профи. Но они обыскивают только нижний этаж, а грабители всегда сначала заглядывают в спальни, потому что люди обычно спят рядом со своими ценностями.

— Секундочку. — Я прерываю ее, пытаясь понять, на что она намекает. У меня голова идет кругом. — Вы считаете, что эти типы, возможно, искали именно пакет?

Тиллинг медленно качает головой, поджав губы.

— Рабочая версия окружной прокуратуры округа Уэстчестер такова: вы заплатили двум неизвестным за то, чтобы они инсценировали ограбление и убили вашу жену. Мы считаем, что вы попросили кого-то позвонить ей на работу и заманить ее домой. Но мне нравится ваша идея. Нам не помешает знать, что же было в пакете.

Я снова замыкаюсь в себе, мое первоначальное возбуждение стихает. Мысль о том, что Дженну убили двое, которые просто искали пакет от Андрея, слишком уж притянута за уши, чтобы доверять ей.

— Вы хотите, чтобы я спросил у Андрея, что он послал Дженне?

— Нет, — отвечает Тиллинг. — Мы хотим, чтобы вы сказали нам, как с ним можно связаться.

Я секунду колеблюсь, пытаясь решить, разумно ли связывать Тиллинг с Андреем. Андрей осторожный человек. Он никогда не скажет ничего, что могло бы навредить Кате.

— В записной книжке у меня есть его домашний телефон. Или вы можете позвонить ему на работу. Нью-йоркский офис «Терндейл» находится на углу Сорок седьмой и Шестой стрит. Время в Москве на восемь часов обгоняет наше, так что если вы позвоните их нью-йоркскому оператору до девяти, он наверняка сможет соединить вас.

— Мы уже звонили Андрею домой. И пытались связаться с ним через компанию. Но там нам сообщили, что Андрей уволился еще в сентябре, за одиннадцать дней до убийства Дженнифер. И с тех пор они о нем не слышали.

— Быть того не может, — протестую я, не понимая, зачем Андрею так внезапно увольняться из компании. — Он должен быть с ними на связи. Как минимум потому, что у него там деньги.

— Они это отрицают, а на дальнейшие вопросы отвечать отказались, ссылаясь на конфиденциальность информации о сотрудниках.

Еще одно бредовое правило отдела кадров.

— А вы не можете изъять их записи?

— Окружной прокурор считает, что нет. Андрей не имеет непосредственного отношения к основной линии расследования, а у Терндейла политические связи, так что прокурор хочет сконцентрироваться на вас.

— Ну, тогда не знаю, — в отчаянии говорю я.

Тиллинг хлопает ложкой по ладони.

— В «Терндейл» нам дали контактное лицо Андрея, с которым можно связаться в непредвиденных обстоятельствах. Оксана Жилина, его мать. Вы ее знаете?

— Она та еще штучка, — сразу же отвечаю я.

— Что вы имеете в виду? — быстро спрашивает Тиллинг.

— Просто те пару раз, когда мы виделись, она мне показалась очень упрямой, — говорю я, не желая рассказывать все те истории, которые я за эти годы услышал о миссис Жилина, или о том, как она рассорила Андрея и Катю.

— Они с Андреем в доверительных отношениях?

— Насколько мне известно, да.

— Тогда вас, наверное, удивит, что, по ее словам, она тоже не знает, как с ним можно связаться.

Я начинаю задумываться — а не играет ли со мной Тиллинг? У миссис Жилина обязательно должен быть телефон Андрея, а если по какой-то странной причине у нее его нет, она предложила бы полиции связаться с Катей.

— Вы правы. Меня это удивляет.

— Вы его друг, — произносит Тиллинг, кладя ложку на стол и складывая руки на груди, — так что скажите мне: как мне лучше всего его найти?

— Разрешите мне сначала сделать пару звонков. — Мне страшно даже думать о перспективе разговора с Катей, но я не могу рисковать и называть Тиллинг ее имя, не предупредив об этом Катю. — Я позвоню вам сегодня.

— Ответ неверен, — раздраженно говорит Тиллинг и качает головой. — Помните? Я вас предупреждала, что так дело не пойдет. Разыскную работу будем выполнять мы, а не вы и не нанятые вами копы. Вы сообщаете нам, с кем нам побеседовать, а дальше уже наше дело.

Я оглядываюсь, не желая встречаться с Тиллинг взглядом. Подросток с «ирокезом» на голове спорит с менеджером-греком, не желающим продавать ему сигареты. Вся ситуация мне жутко не нравится. То, что я скрываю имя Кати, может быть таким же подозрительным, как и если я назову его, при условии что Тиллинг уже знает, кто она.

— Все, что я могу сделать, — это перезвонить вам позже, — упорствую я.

— Чушь! — сердито рявкает Тиллинг, и под глазами у нее появляются красные пятна. Она тычет в меня пальцем. — Вы опять увиливаете! Я хочу знать, как зовут бывших подружек Андрея, где он любит зависать — абсолютно все. И прямо сейчас.

— А как же «никаких обязательств»?

— Это было раньше. Вы думаете, я потратила двадцать минут, описывая наше расследование, просто чтобы послушать собственный голос? Питер, я делаю вам одолжение. Я даю вам еще один шанс присоединиться к нам и начать помогать распутывать это дело. Окружной прокурор держит меня на коротком поводке. Сотрудничайте с нами, и, может быть, мне удастся убедить ее позволить мне немного расширить рамки расследования, Если же нет — мы и дальше будем обрабатывать вас.

— Послушайте, — взволнованно говорю я, пытаясь уцепиться за спасательный канат, который она мне бросила. — Я обязательно буду помогать. Мне просто нужно немного времени.

Тиллинг неожиданно и резко встает, толкая стол и переворачивая пустой стакан из-под воды. Она засовывает пакет обратно в карман куртки, а стакан медленно катится к краю стола. Эллис пристально смотрит на меня и не двигается. Я ловлю стакан в полете и осторожно ставлю на стол.

— Вы сейчас совершаете большую ошибку, Питер, — заявляет Тиллинг. — Прокурор сильно давит на меня в отношении вас. Эллис и я — единственные люди, которые вообще рассматривают возможность вашей невиновности. Мы ваши единственные друзья, но вы нам все меньше и меньше нравитесь.

Я ни секунды не сомневаюсь, что она говорит правду.

— Я вам перезвоню, — упрямо отвечаю я. — Обещаю.

Тиллинг вытаскивает визитку из кармана и роняет ее на стол.

— Номер моего мобильного — на обороте, — говорит она. — Надеюсь, что вы позвоните мне сегодня.

8

Из-за ухудшающейся погоды лучшим способом добраться до Нью-Йорка казался поезд, но все термостаты включены на температуру тропиков, один вагон жарче другого, окна герметично запечатаны. Моя рубашка уже прилипает к спине, когда я сажусь на оранжевое пластмассовое сиденье, прижимаюсь лбом к прохладному окну и смотрю, как снаружи падает снег. Вдоль колеи бежит ручей, и насыпь покрыта тонким слоем льда. Я снова пытался звонить Андрею в его московскую квартиру, после того как расстался с Тиллинг, но в результате услышал лишь бесконечно долгие гудки, даже автоответчик не включился. Поскольку другого выхода не было, я позвонил Кате, хотя и не был уверен, чего от нее ожидать. Она была немногословна и настояла на личной встрече. Я тяжело вздыхаю, и стекло покрывается туманом. У меня нет сил на очередную ссору. Однако для меня важно поговорить с Андреем — не только чтобы выяснить, что именно он отправил Дженне, но и чтобы удостовериться, что с ним ничего не случилось, и попытаться помириться с ним. Мы ведь так долго были друзьями.

Мы с Андреем начали работать в «Кляйн и Кляйн» в один и тот же день: нас наняли по одной программе двухлетней стажировки, целью которой было обучить нас основам инвестиционной деятельности банков и подготовить к обучению в Школе бизнеса. Договор был очень прост. Фирма платила нам в три раза больше, чем получали учителя в государственных школах, и исподволь поощряла нас пользоваться корпоративным кредитом: обедать в ресторане «Дельмонико» и развлекаться в клубах, приезжая туда в нанятых автомобилях. В обмен мы должны были работать от восьмидесяти до ста часов в неделю, быть постоянно на связи и с радостью сносить оскорбления, которые, вообще-то, могут дать основание для судебного преследования. Нам это казалось честным.

Однажды Андрей позвонил мне около полуночи — это произошло примерно через месяц после начала стажировки.

— Ты занят чем-то важным? — спросил он.

— Читаю отчет по колебанию акций для нефтепромышленной компании. А что?

Я крутнулся на вращающемся кресле и посмотрел на его спину, которая находилась в двух метрах от меня. Андрей сгорбился над своим столом, прикрывая трубку рукой, чтобы двое других парней в его кабинете не слышали его.

— Можешь уделить мне пару часов?

— Конечно.

Тогда я еще не знал Андрея по-настоящему. Он был высокого роста, с худым вытянутым лицом. Его акцент варьировался от элитарно-британского до просторечно-американского, в зависимости от того, с кем Андрей разговаривал в данный момент. Светлые волосы и голубые глаза делали его менее русским, чем на то намекало его имя. С самого первого дня было ясно, что каждая женщина на этаже страшно его хочет, но похоже, Андрей не пользовался предоставляющимися возможностями. Он казался мне порядочным парнем, и я рад был протянуть ему руку помощи, если она ему понадобилась.

— Экипировка с собой?

— Что с собой?

— Экипировка. Снаряжение. Одежда для тренировок.

Вне зависимости от акцента Андрей предпочитал лексику британского варианта английского языка.

— Ага.

У «Кляйн» был хороший тренажерный зал. Большая часть штатных сотрудников пользовались им регулярно, чтобы сжечь стресс или восстановить силы. Хороший спортивный костюм позволял вам оставаться чистым лишние несколько часов.

— Езжай лифтом на этаж Б-три через десять минут и возьми с собой экипировку.

Андрей встретил меня там и провел через цокольный этаж на погрузочную площадку. Наружные двери высотой в три человеческих роста были закрыты. Восемь или девять парней кидали мячи в корзину, прикрепленную к фонарному столбу, а пятнадцать или двадцать человек наблюдали за ними. Андрей представил меня мужчине постарше в синем комбинезоне. Мужчина держал сигарету между большим и указательным пальцем.

— Питер, это Лео. Он менеджер по техническому обеспечению, работает в ночную смену.

— Итак, Питер, — Лео проглотил вторую гласную в моем имени, — Андрей говорит, ты играл в мяч в колледже.

— Да, время от времени.

— Хочешь поиграть с нами?

— Почему бы и нет?

Пока мы переодевались в душевой, Андрей объяснил мне правила. Игра шла два на два, до одиннадцати попаданий в корзину. Выигравшая команда остается на поле и не отдыхает, пока не проиграет. Каждая команда ставит на один тайм пятьдесят долларов, выигравший получает все. Конечно, настоящие ставки делались среди зрителей.

— А эти парни умеют играть? — поинтересовался я.

— Я видел их игру прошлым вечером. Некоторые ничего; другие просто отморозки. Лео судит, а он не считает нарушением то, от чего не идет кровь.

— Откуда такая секретность?

— Они все рабочие профсоюза, в основном из техподдержки или охраны. Некоторые работают в этом здании, некоторые — в других. Они не хотят, чтобы их наниматели знали, как они зарабатывают сверхурочные. Лео русский, мой соотечественник. На днях мы с ним разговорились в лифте о «Динамо», и он пригласил меня поиграть. А я поручился за тебя.

— «Динамо»?

— Одна из московских футбольных команд.

Пока мы одевались, я успел рассмотреть Андрея. Он был жилистый, как скалолаз, на левом плече у него был длинный шрам, похожий на застежку-молнию. Он увидел, куда я смотрю, и постучал по ране пальцем.

— Регби. Я был хукером — игроком в центре схватки, который должен отбивать ногой мяч обратно к линии. Игрок из команды соперников укусил нашего левого защитника за шею, тот рванулся и выдернул мне плечо прямо из сустава.

— Похоже, это классная игра.

— Вообще-то кусаться не разрешается.

— Ты много играл в баскетбол?

— Достаточно, — ответил он. — Я буду подавать тебе мяч и мешать противникам. Прорвемся.

Следующие два года мы играли один-два раза в неделю и с первого же дня выигрывали больше, чем теряли. Андрей всегда пользовался лишь парой-тройкой основных приемов, но он чувствовал игру и прекрасно проявлял себя под корзиной. Иногда на нас смотрела сотня зрителей, и тысячи долларов меняли хозяев. Лео постоянно ходил по окрестностям — искал новые таланты. Мы играли с пожарными, с несколькими рабочими из «Кон Эд» — газово-электрической компании, с парочкой грузчиков с рыбного рынка. Но настоящими соперниками были парни, которые выросли, играя в мяч на улицах Гарлема. Они играли красиво, как будто танцевали джаз — хитроумное ведение мяча, ловкие отвлекающие маневры, балетные прыжки к корзине. Мы с Андреем играли не так ярко, но хорошо работали как команда, и каждый учился предчувствовать, что другой собирается делать.

Однажды вечером, вскоре после того как я и Андрей начали играть вместе, мы пошли пропустить по паре пива. Мы сидели на столе для пикника на летней площадке небольшого ресторанчика в одном из районов Манхэттена, когда я заметил девушку, собирающуюся перейти Гринвич-стрит. На ней были джинсы, ботинки и расстегнутая кожаная куртка поверх черно-белой футболки с логотипом панк-группы «Ramones», а по плечам струились распущенные волосы. Девушка была похожа на диснеевскую принцессу, случайно очутившуюся в бедном районе. Я толкнул Андрея локтем в бок и мотнул головой в ее сторону.

— Что? — не понял он.

— То есть как это — «что»? — Я снова мотнул головой в ее сторону.

— Не мой тип.

— Ты шутишь?

Девушка рванула через дорогу, лавируя между машинами, и направилась к входу в бар. Она высмотрела нас с Андреем в полумраке и пошла, улыбаясь, к нам. Андрей встал и поцеловал ее в щеку.

— Моя сестра-близнец Катя, — сказал он. — Она совсем недавно начала работать в «Терндейл», фирме по управлению активами.

Катя протянула мне руку для рукопожатия. Она была невысокого роста, тонкокостная, с блестящими черными волосами и круглым миниатюрным личиком.

— Это, должно быть, прекрасное назначение, — отметил я. — В «Уолл-стрит джорнал» пару лет назад печатали статью об Уильяме Терндейле.

— Каждый новый сотрудник получает копию этой статьи, — ответила Катя и сдержанно улыбнулась. — Его называют современным Медичи. Покровителем искусств и принцем финансов.

— И как с ним работается?

— Вообще-то пока не знаю. Мы и говорили-то один раз, да и то я пала ниц и билась лбом о землю.

Я засмеялся.

— Но давай отвлечемся от Терндейла. Ты читал в колледже «Джорнал»? — удивилась она, широко открывая глаза.

— Ага, — ответил я; меня позабавила ее показная недоверчивость. — А что? И что ты читала?

— «Дейли уоркер» и «Мазер Джонс».[4] Учеба в колледже — это время, когда надо вывести весь бред о социальной справедливости из своего организма. На людей вроде тебя нельзя положиться. С тобой однажды приключится отсроченный кризис сознания, как раз когда ты мог бы сорвать куш, наступив на горло пролетариату.

— В то время как у тебя никаких сомнений не будет?

— Никаких, — нежно пропела она. — Если понадобится — я это сделаю. Разве не пора одному из вас купить мне пиво?

— Моя скромная сестренка, — усмехнулся Андрей, обнимая ее за талию.

Пара бокалов пива превратилась в пять. Катя продолжала в том же духе, сначала провоцируя нас с Андреем говорить о своей работе и баскетболе, а потом ловко высмеивая нас, нанося ощутимые уколы нашему тщеславию и иронизируя по поводу наших амбиций. Я подумал, что Дженне она бы понравилась. У Кати не было никакого необычного акцента. Она объясняла этот контраст с английским своего брата тем, что Андрея отправили учиться в английский интернат, когда ему было восемь, чтобы он приобрел навыки лидера, в то время как ее оставили дома, в Нью-Йорке, чтобы она сосредоточилась на ведении домашнего хозяйства. Андрей пошел внутрь бара, когда настала его очередь покупать всем пиво, а Катя взяла со стола мою руку и повернула ее ладонью к свету. Когда она прикоснулась ко мне, моя ладонь отозвалась покалыванием.

— Ты предсказываешь будущее? — спросил я.

— Иногда.

— Это еще одна вещь, которой ты научилась в колледже, пока я был слишком занят, читая «Джорнал»?

— Это один из навыков, которые я приобрела дома. Моя мать ведьма, а отец принц. Я пошла в него, но могу колдовать, если к этому меня побуждает мой дух.

Я не знал, смеяться или нет.

— Дай-ка угадаю, — предложил я. — В моем будущем ты видишь кризис сознания.

— Ну, это рабочее предположение.

— Так что же еще ты видишь?

— Двоих детишек и дом в пригороде. Отпечатки пальцев, измазанных арахисовым маслом, на брюках от твоего костюма.

— И?

Она пристально всмотрелась в мою ладонь.

— Кота, которого ты не любишь. Пушистик или Пушок. Он будет мочиться в твои ботинки для гольфа.

— И все? — Я притворился разочарованным.

Катя легонько провела пальцем по моей линии жизни, заставив меня вздрогнуть. Я наклонился к ней, вдыхая ее аромат, и понял, что пьян.

— Трудно, — заявила она. — Может, станет легче, если позолотишь ручку.

Я вытащил из кармана монету в двадцать пять центов и вложил ей в ладонь. Катя подержала ее на большом пальце и ловким щелчком отправила на мостовую.

— В ней полно примесей. Если хочешь услышать хорошие новости, нужно платить по-настоящему.

— У меня есть пара золотых, — заявил я, чувствуя, что у меня голова идет кругом.

— Так попробуй еще раз.

Я поднес ее руку к своему лицу и прикоснулся губами к ложбинке.

Катя задумчиво хмыкнула:

— Похоже, это сработало.

— И как насчет хороших новостей? — глухо спросил я.

Она нежно похлопала меня по ладони.

— Девушка.

— Как она выглядит?

— Это ты мне скажи, — предложила Катя, поднимая голову.

Я колебался, меня охватило смущение. Одно долгое мгновение Катя ждала ответа, а затем встала, выпустив мою руку, и застегнула куртку.

— Поздно уже. И я слишком много выпила. Попрощайся за меня с Андреем.


Порыв ледяного ветра вырывает меня из воспоминаний, когда двери поезда открываются на высокой платформе у Сто Двадцать Пятой стрит. За моей головой что-то с глухим стуком ударяется об окно. На крыше напротив платформы кучка детей. Они швыряют снежки в поезд. Я делаю резкий вдох, когда вижу, как парнишка бежит вперед, с размаху бросает снежок и резко останавливается за полметра до края крыши. Двери закрываются, и дети начинают возбужденно подпрыгивать, хлопая друг дружку по открытым ладоням. Жаль, что мне не двенадцать лет. Когда поезд набирает ход, я смотрю на часы. Катя просила меня приехать к часу. Я, похоже, буду раньше.

Как я и предполагал, и Андрей, и Катя сразу же понравились Дженне, хотя огромные амбиции Кати, которые она и не пыталась скрыть, иногда просто шокировали мою жену. «Может, ты был бы счастливее с такой девушкой, как Катя, — дразнила она меня иногда, когда я работал дома допоздна. — Она-то уж считала бы твою работу важной. Она-то не просила бы тебя пойти в постель и погладить ей спинку». Однажды я совершил ошибку, упомянув подначки Дженны в присутствии обеих женщин и заявив, что Дженна думает, будто Катя и я стали бы хорошей парой. Повисло ледяное молчание, а когда мы приехали домой, Дженна устроила мне скандал.

Становится темно — это поезд заходит в туннель под Парк-авеню. Хотя я прекрасно знаю, что моя встреча с Катей будет болезненной, я внезапно понимаю, что очень хочу с ней увидеться.

9

Я убиваю полчаса, бродя по городу, заходя в магазины и сразу же выходя из них, часто меняя направление и в целом чувствуя себя законченным параноиком. Если люди Тиллинг следят за мной, они ведут себя слишком профессионально, чтобы я их заметил.

Когда я приезжаю в компанию «Терндейл», Дебра, секретарь Кати, уже ждет меня в холле. Дебра, крупная девушка со Стейтен-Айленда, любительница пофлиртовать, неожиданно глухо бормочет приветствие, без единого слова проводит меня через пункт охраны и смотрит исключительно на индикатор этажей, пока мы поднимаемся в лифте. Нетрудно догадаться, о чем она думает. Будь Дебра моей соседкой, она наверняка выбрасывала бы свой мусор на мою лужайку.

Дизайн сорокового этажа очень напоминает английский загородный дом, превращенный в музей — полы из темного дуба, искусственно состаренные ковры, картины старых мастеров из знаменитой личной коллекции Терндейла. Я отдаю пальто и шляпу страдающей анорексией секретарше, помещаю зонтик в керамическую китайскую вазу и следую за Деброй через сменяющие друг друга яркие, похожие на галереи, коридоры. Мы проходим мимо пустого конференц-зала и попадаем в полуоткрытое пространство, в котором доминируют два слишком больших кабинета со стеклянными стенами. Ближайший к нам кабинет не освещен; на металлической пластинке сбоку от двери выгравировано имя: Уильям Терндейл.

В дальнем кабинете я замечаю Катин силуэт на фоне снежных вихрей; она повернута ко мне на три четверти, а ее взгляд устремлен на запад, в сторону Гудзона. На ней синий шелковый пиджак поверх белой блузки и узкая черная юбка. Черные волосы сколоты сзади, открывая длинную белую шею и сапфировые сережки-гвоздики в ушах. Одной рукой Катя трет нижнее веко — привычка, от которой, как я помню, она раньше старалась избавиться. Странная смесь горя, вины и тоски сдавливает мне грудь, когда я смотрю на Катю. Дебра открывает дверь в кабинет, и я нервно сглатываю, боясь, что голос выдаст меня.

— Эй.

Я автоматически делаю шаг к Кате, как только она бросает на меня взгляд через плечо, но она поднимает палец и хмурится, указывая на гарнитуру, которую я не заметил. Катя снова отворачивается, а я неловко киваю, чувствуя себя дураком.

Она холодным профессиональным тоном консультирует кого-то по вопросам инвестиционных стратегий, а я брожу по ее кабинету, отчаянно стараясь успокоиться. Мое внимание привлекает набор фотографий в серебряных рамках. Фото по центру несколько лет назад было на обложке журнала «Форбс»: Уильям Терндейл сидит за столом в кресле, а позади него, положив руку на спинку в позе очевидного наследника, стоит Катя. Да, она бесспорно талантлива; но все равно странно, как ей удалось проработать двадцать лет с таким непростым начальником, как Уильям, да еще и неуклонно подниматься по служебной лестнице и стать его первым заместителем.

Между другими снимками, на которых Катя изображена рядом с чопорными белыми парнями в деловых костюмах или спортивной одежде от Ральфа Лаурена, засунута маленькая черно-белая фотография ее и Андрея в возрасте пяти или шести лет, похожих как две капли воды. Они сидят на скамье в парке вместе со своей матерью, за ними видны голые ветви деревьев. Все трое тепло укутаны. Андрей и миссис Жилина держатся за руки и прижимаются друг к другу; Катино печальное лицо повернуто к камере вполоборота. Вскоре после нашего с Катей знакомства Андрей рассказал мне правду о своих родителях. Отец оставил семью еще до их рождения, и мать никогда о нем не говорила. Она и Катя многие годы плохо ладили, поскольку обе были слишком упрямы. Одна из самых приятных вещей, которые Катя говорила о матери, — это то, что та была ведьмой.

— Я сегодня вспоминала Корнуолл, — говорит Катя, и смена тона привлекает мое внимание. Я оглядываюсь и вижу, что она уже сняла гарнитуру и с силой прижимает ее к бедру, продолжая смотреть в окно на реку. — Ту ночь, когда мы поехали домой из паба.

Десять лет назад я и Дженна провели несколько дней после Рождества с Катей и Андреем в арендованном коттедже на юго-западе Англии. Одним сырым поздним вечером мы ехали из паба в старом «лэнд ровере» Андрея. Катя была за рулем. Мы уже почти достигли вершины холма, как вдруг посреди узкой проселочной дороги увидели корову, спускающуюся нам навстречу. Катя ударила по тормозам и крутанула руль. Нас развернуло на сто восемьдесят градусов, шины лопнули, а затем машина несколько раз перевернулась, и все окна одновременно разбились. Перевернувшись в последний раз, «лэнд ровер» снова стал на колеса в считанных сантиметрах от перепуганной коровьей морды. Двигатель все еще работал. Охваченные паникой, мы заговорили все разом и выяснили, что никто из нас не получил и царапины. Мы испуганно замолчали, а дождь заливал в салон и блестел на осколках ветрового стекла, покрывающего наши волосы и одежду подобно драгоценным камням. Я начал смеяться. Через секунду ко мне присоединилась Катя, а затем Андрей и Дженна. Домой мы ехали, распевая песни. Мы опьянели от счастья, из-за того что остались в живых.

— Нам повезло, — говорю я.

— Мне так понравилось, что ты засмеялся, — отвечает Катя. — Это был один-единственный случай за всю мою жизнь, когда я чувствовала себя по-настоящему неуязвимой. Я хотела, чтобы чертова машина еще разок перевернулась.

Я вспоминаю, что чувствовал то же самое: ничто не может навредить нам и все мы всегда будем молоды, здоровы и счастливы. Катя поворачивается ко мне лицом, и боль в ее глазах пронзительно напоминает мне ту, которую я каждый день вижу в зеркале. Я подавляю желание подойти к ней, боясь получить отпор. Уронив голову на грудь, я сжимаю пальцами переносицу и тайком смахиваю слезу.

— Ты как? — интересуется Катя.

— Немного устал. — Я снова поднимаю голову. — А так нормально.

— Сочувствую, что твоя фирма так с тобой поступила и что в газетах пишут всякое. Наверное, тебе ужасно тяжело.

— Прорвемся.

Катя делает шаг по направлению ко мне.

— Я в последнее время много думаю о Дженне. Она однажды сказала мне…

— Может, не будем? — перебиваю я, мой голос звучит натянуто. Я и так с трудом держу себя в руках. Если Катя примется меня утешать — после всего, что произошло между нами, — я не смогу сдержаться.

— Что не будем?

— Вспоминать прошлое.

На мгновение она сжимается, но затем ее черты разглаживаются. Смущение охватывает меня, когда я начинаю смотреть на себя ее глазами — одежда болтается как на вешалке, лицо серое от усталости.

— Жаль, что ты не пришел ко мне раньше, Питер.

— Разве я мог, Катя?

— Из-за полиции?

Я пожимаю плечами, не зная, что ответить.

— Надо было рассказать им правду о нас. Почему ты этого не сделал?

— Послушай, — устало говорю я, — ты не понимаешь. Полицейские вовсе не вели расследование. Детектив просто искал возможность надавить на меня. Он бы сделал все, что в его силах, чтобы измазать грязью твое имя.

— Люди все время заводят романы. Никому не было бы до нас никакого дела. Мы ведь с тобой оба знали, на что идем.

Она так добра ко мне. Она-то пошла на это только потому, что я солгал ей.

— Я пытался сделать все как должно, Катя. Я не хотел снова причинять тебе боль.

Катя опускает глаза и краснеет, и мне внезапно приходит в голову, что она точно так же боится жалости с моей стороны, как я — с ее. Стук в дверь прерывает неловкое молчание. Входит Дебра, а с ней — официант в белом пиджаке, толкающий серую пластмассовую тележку. Он расставляет обед на кофейном столике, суетится над блюдом из тонкого фарфора, на котором разложены бутерброды к чаю, и до половины наполняет хрустальные бокалы диетической кока-колой. Катя просматривает пачку телефонных сообщений; ее руки дрожат. С того самого первого вечера на летней площадке бара я задаю себе вопрос: а что, если бы я встретил Катю до Дженны? Труднее или легче было бы жить с кем-то, больше похожим на меня? И каждый раз, задавая себе этот вопрос, я чувствовал себя виноватым из-за того, что представлял себе прошлое, в котором не было Дженны.

— У меня есть буквально несколько минут, — говорит Катя, жестом показывая на диван, когда Дебра и официант уходят. Она усаживается в мягкое кресло слева от меня и складывает руки на груди; на ее лице нет и следа нежности. — Я понимаю, что ты хотел как лучше, Питер, и ценю это. Но эти твои попытки скрыть правду поставили нас в гораздо худшее положение. В «Пост» была твоя фотография под заголовком «Убийство и таинственная любовница». Ты не знаешь, что такое быть женщиной — топ-менеджером. Если правда всплывет сейчас, моей карьере конец.

— Да ладно тебе, Катя, — протестую я, чувствуя, что начинаю оправдываться. — Уильям известен тем, что ему наплевать на мнение других.

— Ты, наверное, больше не читаешь «Джорнал», Питер, — говорит она, и в ее голосе начинает сквозить презрение.

— Что ты имеешь в виду?

— Уильям решил больше времени уделять своей коллекции произведений искусства. Он объявил о том, что уходит в отставку, и правление создало комитет для назначения преемника.

— И что с того? — Я заинтригован, хотя она явно рассержена. Парни вроде Терндейла обычно умирают на рабочем месте. — Уильям остается председателем правления, и ему принадлежит контрольный пакет акций. Так что решение все равно за ним.

— На сегодняшний день. — Катя наклоняется, чтобы взять свой бокал диетической колы, и делает крошечный глоток. — Ходят слухи, что Терндейл хочет продать свои акции. Предположительно, он ведет переговоры по этому поводу с одним из крупных голландских универсальных банков.

— То есть как это — «ходят слухи»? Он что, ничего тебе не сказал?

— Уильям не имеет привычки делиться своими планами, — отвечает она, поглаживая пальцем край бокала. — Я могу однажды прочитать в «Джорнал», что он решил продать акции голландцам или еще кому-нибудь и что я соревнуюсь за эту должность одному Богу известно с кем. Теперь ты понимаешь, почему сейчас не лучшее время, чтобы выплыло наружу то, что именно я — та самая таинственная любовница, о которой писали в «Нью-Йорк пост».

Катя отдала всю свою жизнь компании Терндейла, и это стало основным источником непрекращающегося конфликта между ней и ее матерью; если Катя потеряет возможность получить главный приз сейчас, когда он почти у нее в руках, она будет уничтожена.

— О нас с тобой знаем только мы и больше никто, — пытаюсь успокоить ее я. — И пока мы держим язык за зубами, все будет хорошо.

— Неужели? Ведь Дженна догадалась.

— Даже не знаю как.

— Может, проблема именно в этом. Что-то происходит, а мы не можем это контролировать.

Несколько месяцев назад я мог бы поспорить с ней. Однако я все больше и больше осознаю, до какой степени моя жизнь была построена на иллюзиях.

— Извини, — говорю я, чувствуя себя еще более уставшим, чем когда я приехал. — Есть столько всего, что я бы хотел изменить.

Катя вздыхает и поджимает ноги, становясь маленькой и уязвимой в огромном мягком кресле. Я наклоняюсь к ней и не подумав тянусь к ее руке.

— Не надо, — резко говорит Катя и отшатывается. А затем мягче: — Пожалуйста.

Снова смутившись, я оглядываюсь, ища, чем бы занять руки, и вижу вырезанную из дерева рыбу, сделанную из сцепленных кусочков мозаики, на приставном столике. Когда я поднимаю рыбу, ее хвост начинает изгибаться. Я вынимаю фиксатор, и рыба рассыпается на части.

— Мы можем поговорить о твоем брате? — интересуюсь я, раскладывая кусочки мозаики. — Мне в последнее время никак не удается с ним связаться. Он не перезвонил мне и не ответил на e-mail.

— Ты сказал, что полиция хочет поговорить с ним. Зачем?

— Детективы, расследующие смерть Дженны, выяснили, что за день до ее убийства Андрей отправил мне домой пакет. Полиция подозревает, что пакет забрали убийцы. Копы хотят узнать у Андрея, что было в пакете.

— Убийцы?

— Полиция считает, что их было двое.

— И они думают, что смогут выследить этих типов, если будут знать, что было в пакете?

— Похоже на то, — отвечаю я, не повторяя оригинальные по своей логике высказывания Тиллинг. — Они уже говорили с твоей мамой. Она сказала, что не может им помочь, поскольку не знает, где Андрей. Это правда, что он больше не работает на Терндейла?

Какое-то время Катя молча смотрит на стол. Это прямой вопрос, и ее нерешительность беспокоит меня. Я соединяю несколько кусочков рыбы, считая, что на Катю лучше не давить.

— Три месяца назад я получила e-mail от руководителя нашего отделения в Лондоне, и в нем сообщалось, что Уильям уволил Андрея, — говорит Катя с непонятным выражением лица.

— Как? — в ужасе спрашиваю я. — Почему? Он приносил убытки?

— Насколько мне известно, нет. Он докладывал обо всем непосредственно Уильяму, но я видела его отчеты об итогах операций в ежемесячной сводке для руководства. Андрей принес компании инвестиции на два миллиарда долларов и обеспечивал постоянный доход от них на уровне почти двадцати процентов.

— Тогда почему его уволили?

Она делает еще один маленький глоток колы-лайт, и ее рука опять начинает дрожать. Существует не так уж много причин, по которым увольняют брокеров, приносящих доход.

— Бред насчет правил поведения с персоналом? Он спал с сотрудниками?

— Европейцы по-прежнему считают сексуальную связь на рабочем месте всего лишь способом дополнительного заработка, — с откровенным презрением говорит Катя. — И в любом случае, Андрей всегда вел себя порядочно. Дело в другом. В тот же день уволили его секретаря.

Если Андрея уволили вместе с секретарем, то проблема носила деловой характер.

— Как Уильям объяснил свой поступок? — спрашиваю я.

— Он ничего не объяснял. Сказал, что я не захочу знать.

— Не захочешь знать, — мягко уточняю я, — или тебе об этом не нужно знать?

— Не захочу.

Эти слова висят в воздухе между нами, как клубок дыма. Вам не надо знать то, что вас не касается — и вы не хотите знать то, что может вас скомпрометировать. Уильям, образно выражаясь, размахивал черным флагом, предупреждающим о чуме в компании, советуя Кате не приближаться. В Восточной Европе не так уж развито законодательство по ценным бумагам. Самое вероятное объяснение — Андрей сделал в Москве что-то такое, что поставило бы Терндейла в неловкое положение или подвело его под удар, если бы об этом сообщили в центральный офис. Возможно, дело в незначительных «благодарственных взносах» или несанкционированном использовании служебной информации. Однако у моей теории есть один небольшой недостаток: Андрей — самый порядочный человек, которого я когда-либо знал.

— Что говорит Андрей?

— Ничего, — ровным голосом отвечает Катя.

— Он не хочет обсуждать это?

— Мне тоже не удалось с ним связаться. В последний раз мы разговаривали в сентябре, за несколько дней до того, как я узнала о его увольнении.

Я чувствую резкий укол беспокойства — что-то здесь не так. Не может такого быть, чтобы Андрей не контактировал с Катей.

— Твоя мать говорила с ним?

— Скорее всего. Она сказала мне, что у него все хорошо и мне не стоит беспокоиться.

— Если у него все хорошо, почему он тебе до сих пор не позвонил?

— Прекрасный вопрос.

— Я ничего не понимаю, Катя. — Я сбит с толку ее сдержанностью. — Разве ты не беспокоишься?

Она выпрямляется, внезапно придя в бешенство.

— Давай посчитаем, что меня беспокоит. Первое: я беспокоюсь, что из-за твоих глупых тайн может пойти коту под хвост моя карьера. Второе: я беспокоюсь, что наши славные парни из правления убедят Уильяма дать должность руководителя тому, кто может провести мячик для гольфа на расстояние в двести пятьдесят метров и рассказать пикантную историю в мужской раздевалке в клубе. Третье: я беспокоюсь, кто может занять мое место, если Уильям продаст свои акции. Четвертое: я беспокоюсь о своем брате. И пятое… — Катя отводит взгляд и не заканчивает фразу.

— Ну же!

Она пожимает плечами, и я задумываюсь — что же Катя может скрывать от меня?

— Так что ты собираешься делать, чтобы выяснить, все ли хорошо у Андрея? — интересуюсь я.

— Я готова выслушать любые предложения.

— Для начала ты могла бы посильнее надавить на свою мать. Потребуй, чтобы миссис Жилина сказала, когда она в последний раз говорила с Андреем, и пляши от даты.

— К черту мою мать! — рявкает Катя. — Она мне ни разу и слова правды не сказала.

— Значит, ты будешь просто сидеть сложа руки и надеяться на лучшее, — недоверчиво резюмирую я. — Я тебя правильно понимаю?

Катя сердито смотрит на меня. Через несколько секунд я отвожу взгляд и начинаю раскладывать кусочки деревянной рыбы на кофейном столике, твердо решив дождаться ответа. Краем глаза я вижу, что Катя следит за мной.

— Отдай мне эту чертову рыбу!

Я толкаю кусочки мозаики в ее сторону, и Катя заново собирает ее, двигая руками так быстро, что я не успеваю следить за ней. Она относит рыбу на свой стол и возвращается с красной папкой на пружине.

— Здесь ключи и шифр охранной системы в московской квартире Андрея, — заявляет Катя, кладя папку на кофейный столик передо мной. — Арендатором является Терндейл. Андрей заключил договор субаренды, действительный до февраля.

— А мне-то они зачем?

— Чтобы ты смог поехать и посмотреть, что и как. Узнать, как дела у Андрея, и выяснить, почему он нам не перезванивает. Заодно можешь спросить его о том пакете.

Ехать в Москву? Черт возьми. Так вот почему она хотела встретиться лично — чтобы попросить меня смотаться через полмира и нарыть ей информацию. Я удивляюсь, насколько сильно я обиделся, узнав ее истинные намерения. Как дурак, в глубине души я все еще надеялся вернуть былые отношения.

— Почему бы не съездить тебе? — спрашиваю я, пытаясь найти возможность отказаться. Самое печальное, что я еле пережил поездку в Нью-Йорк сегодня утром. Москва с тем же успехом могла бы находиться на Луне.

— Потому что у меня здесь куча дел и потому что Уильям предупредил, чтобы я не вмешивалась. Я беспокоюсь, Питер. Мне нужна твоя помощь.

— Не уверен, что могу сделать это сейчас, Катя, — возражаю я, стыдясь признаться в своей слабости.

— А я уверена, что можешь, — отрывисто бросает она. — Что нас объединяет, так это способность сделать что угодно, как только мы приняли решение. Если я могу заставить себя просить тебя об одолжении, несмотря на все, что случилось, — на мгновение ее голос дрогнул, но она сразу же берет себя в руки, — то, я уверена, ты можешь заставить себя поехать. — Катя протягивает папку мне. — Ты передо мной в долгу, Питер. Не подведи меня.

Выражение Катиного лица пресекает любые попытки возразить. Я неохотно беру папку, понимая, что это наилучший способ найти Андрея, но все еще страшась путешествия.

— Почему ты уверена, что он до сих пор там? — спрашиваю я, разыгрывая свою последнюю карту.

— Наш начальник безопасности в Лондоне связался по моей просьбе с московской компанией, отвечающей за эксплуатацию охранных систем. Кто-то регулярно приходит и уходит из квартиры, обычно поздно вечером. Все, иди.

Катя встает с кресла, давая понять, что разговор окончен. Я тоже медленно поднимаюсь, беру папку под мышку и поворачиваюсь к двери. Катя легонько прикасается к моему плечу, и я вздрагиваю.

— Передавай Андрею привет от меня, — просит она.

10

Название «La Fortuna» с трудом различимо на потертом красном навесе, втиснутом между зданием водоканала и автосервисом на первом этаже, в четырех кварталах от мэрии в Нижнем Манхэттене. Интерьер оформлен свисающими с пожелтевшего подвесного потолка рыболовными сетями времен Корейской войны (якобы итальянскими), дешевыми пейзажами Неаполитанского залива и обернутыми соломой бутылками из-под «Кьянти», используемыми вместо подсвечников. Все столики заняты. Пухлая итальянка со светлыми волосами, одетая в белое платье с низким вырезом, скептически улыбается, когда я подхожу к стойке старшей официантки.

— У вас заказан столик на обеденное время? — спрашивает она.

— Нет, спасибо, у меня назначена встреча.

Она берет мое пальто и протягивает мне номерок, пока я осматриваю переполненное помещение. Теннис сидит за столиком в дальнем углу зала рядом с мужчиной постарше. У мужчины галстук желтого цвета и такая прическа, что ее видно с расстояния в пятнадцать метров. Теннис замечает меня и кивает, показывая на крошечный бар. Я проталкиваюсь достаточно близко к бармену, чтобы заказать один «Сан-Пеллегрино» и затем подождать, пока Теннис не присоединится ко мне.

После разговора с Катей я снова пытался дозвониться до Андрея, надеясь на удачу. Но ответа не получил. Сидя за кухонным столом, я почти убедил себя плюнуть на все проблемы, сказать Тиллинг, что не смог связаться с Андреем, и просто заложить Катю. Поиск пакета — дело явно безнадежное, ведь если бы Андрей попал в серьезную переделку, конечно же, он бы обратился за помощью к Кате. Однако постепенно я понял, что выбора у меня нет. Катя права — я перед ней в долгу, и я беспокоюсь об Андрее. Я забронировал билет на самолет на следующий вечер, а затем позвонил Теннису, надеясь, что ему, возможно, удастся напасть на след секретаря, о котором говорила Катя — того, которого уволили вместе с Андреем. Секретарь не может не знать, что именно произошло, а я бы предпочел располагать информацией о том, что натворил Андрей — или в чем его обвиняют, — прежде чем постучаться к нему в дверь.

— Эй, — говорит Теннис, устраивая одну ягодицу на только что освободившемся стуле у барной стойки. — Как дела?

— Хорошо. Спасибо, что так быстро нашел этого типа.

— Никаких проблем. Когда я был маленьким, я играл в католической баскетбольной лиге с нынешним начальником канцелярии Терндейла.

— Неужели святые отцы нанимали еврейских детей?

— Святые отцы хотели выиграть, — невозмутимо отвечает Теннис. — Кроме того, в том районе особо не беспокоились, какой ценой ты добиваешься успеха.

Нет ничего удивительного в том, что Теннис знаком с начальником канцелярии Терндейла. Тридцать лет назад все фирмы на Уолл-стрит набирали для квалифицированной секретарской работы, носящей общее название «канцелярия», евреев и итальянцев из бруклинских средних школ. Соседские отношения одержали верх над корпоративным соперничеством, и служащие этого отдела по всей Уолл-стрит начали сотрудничать между собой, гарантируя отсутствие волокиты в делах и теплые местечки родственникам. Самые умные ребятки, такие как Теннис, иногда шли на повышение и получали доходные должности в отделах торговли ценными бумагами рядом с выходцами из Йеля и Принстона, таким образом осуществляя американскую мечту за одно поколение. Однако с увеличением количества профессиональных менеджеров наподобие Евы Лемонд все фирмы ввели у себя новые принципы набора сотрудников, не дававшие способным ребятам с улицы, никогда не ходившим в колледж, и на порог ступить и вычищавшие остатки бруклинских сотрудников под предлогом, что те, помимо прочих грехов, не поддавались «профессиональному» менеджменту. «Приятельская сеть» уже не та, что раньше, но у Тенниса по-прежнему есть свои люди в большинстве крупных зданий Уолл-стрит.

— Как, ты сказал, зовут этого парня? — переспрашиваю я Тенниса, оглядываясь через плечо. Его сосед по столику вытирает куском хлеба оливковое масло с тарелки.

— Тони Понго.

— Он будет говорить со мной?

— Терндейл заставил его подписать бумагу о неразглашении, когда увольнял. Но Тони уже приканчивает стакан граппы,[5] и я сказал ему, что ты надежный парень, так что, скорее всего, он заговорит, если ты будешь правильно спрашивать и пообещаешь не трепать языком.

— Если он прежде не упьется, — уточняю я, видя, как Понго делает мощный глоток из стакана.

— He-a. Понго — парень крепкий. Возможно, глаза у него и будут на мокром месте, но под стол он не свалится.

— Спасибо, Теннис. Ты меня просто выручил.

— Всегда готов помочь, Питер. Можно я спрошу кое-что?

Голос у него необычно робкий. Я опираюсь локтем на край стойки с таким видом, будто у меня вагон времени, и надеюсь, что официант не успеет снова наполнить стакан Понго.

— Валяй.

— А ты подписывал бумагу о неразглашении?

— Нет. «Кляйн» меня ими бомбардирует, но я отправляю всю их почту прямо в корзину для бумаг — просто чтобы позлить их. А что?

— Мне стыдно признаться, — говорит Теннис, — но я нанял адвоката. Месяца полтора назад мы подали иск против «Кляйн» в связи с дискриминацией по возрастному признаку.

Я не могу удержаться от смеха. Секунду Теннис кажется обиженным, а потом улыбается.

— Последние десять лет ты не слезал с испытательного срока из-за постоянного нарушения правил корректности — а теперь, оказывается, ты сам принадлежишь к меньшинствам? — хмыкаю я. — И как оно?

— Я понял, что белый человек должен выплатить мне компенсацию, — гудит Теннис в басовом ключе. Мы оба лопаемся от смеха, все оборачиваются в нашу сторону, и менеджер зала хмурится.

— Хочешь, чтобы я дал показания? — спрашиваю я, отдышавшись. Как и любой другой руководитель на Уолл-стрит, я участвовал в ряде юридических споров с увольняемыми сотрудниками и таким образом многое узнал о трудовом законодательстве.

— Мы до этого еще не дошли. Пока мы пытаемся изъять мое личное дело, но Лемонд — юрист, и компания заявляет, что данные бумаги — результат деятельности адвоката, а потому изъятию не подлежат. Ты же работал в комитете по кадрам.

— У меня не сохранилось никаких документов.

— А e-mail’ы?

— По правилам фирмы, переписка старше трех месяцев удаляется.

— Конечно. Но ты ведь все сохранил?

— Разумеется. На моем жестком диске найдется пара гигабайтов писем трех- или четырехлетней давности.

— А есть там что-то, что может мне помочь?

Я задумчиво делаю глоток воды. Трудно вспомнить, что Лемонд говорила, а на что — просто намекала движением тонкой брови.

— Возможно, — наконец говорю я, — но даже если я отдам тебе переписку, это не поможет обойти вопрос о конфиденциальности информации. Ты должен заставить суд признать документы уликами.

— Мой адвокат считает, что сможет уговорить судью, если ты откажешься от своего права на молчание.

— Какого еще права?

— Лемонд утверждает, что действовала как адвокат, а раз она отправляла тебе письма, то ты являлся ее клиентом. Ты можешь отказаться от права клиента на молчание.

Теннис начинает слегка подпрыгивать на стуле, ликуя от возможности перехитрить «Кляйн».

— Думаешь, это сработает? — сомневаюсь я.

— Кто его знает? — отвечает Теннис. — Но гораздо лучше, если мы станем добиваться права использовать имеющиеся у нас документы, чем требовать предоставить нам то, чего мы даже не видели. Было бы еще лучше, если бы ты присоединился к моему иску. Это вообще все запутало бы. Закон распространяется на всех, кому за сорок.

— Нужно быть очень нахальным, чтобы заявить, будто «Кляйн» уволили меня из-за возраста.

— Убрать твою фамилию мы всегда сможем. Нам она нужна только для того, чтобы документы приняли к рассмотрению.

— Твой адвокат — очень смелый тип, — заявляю я, восхищенно качая головой. — Кто тебя представляет в суде?

— Моя дочь Рейчел, — ухмыляется Теннис.

— Фартит же тебе! — Я снова смеюсь. Именно исковое заявление Тенниса — причина, по которой «Кляйн» давят на меня, чтобы я подписал бумаги. Лемонд далеко не дура. Она, должно быть, догадалась, что Теннис обратится ко мне за помощью. — Пусть Рейчел составит поручение, позволяющее ей представлять меня по этому делу, и предпринимай все, что может тебе помочь.

Теннис достает конверт и ручку из кармана блейзера и протягивает их мне. В конверте находится поручение адвокату о ведении дела, отпечатанное на фирменном бланке его дочери.

— Я мог бы догадаться. — Я снова восхищенно качаю головой, подписываю документ и отдаю его Теннису. — Мой ноутбук сейчас в Гарвардском клубе. После обеда я запишу переписку на диски и оставлю их для тебя на входе.

— Спасибо, Питер.

— Теперь давай серьезно. Ты хорошо все обдумал? Ведь если ты подашь в суд против «Кляйн», на Уолл-стрит тебе больше не работать. Я же знаю, денег у тебя хватает, так чего суетиться?

— Ты будешь смеяться.

— Возможно.

Теннис улыбается, но затем отводит взгляд.

— Скажи мне правду, Питер. Если по существу — разве я не был со всеми честен?

— Если по существу, то ты всегда был честен.

— И я ведь хорошо работал?

— Ты приносил доход каждый год и научил тому же половину ребят в отделе, включая меня. Если честно, то теперь, когда мы оба ушли, думаю, «Кляйн» окажется по уши в дерьме.

— Тогда почему меня вышвырнули?

Я даже не знаю, что и сказать.

— Потому что твои галстуки огнеопасны?

— Потому что я человек старой закалки, — с горечью отвечает Теннис. — Поэтому я и подаю на них в суд. Потому что меня тошнит от такой дискриминации.

11

У Понго невинное лицо ребенка, ему под шестьдесят, на нем двубортный серый пиджак и желтый галстук поверх розовой рубашки с белым воротником и такими же манжетами, верхняя пуговица расстегнута, чтобы дать место его толстой шее. У него черные с проседью усы а-ля Валентино и длинные темные ресницы. Если приглядеться, то его парик похож на впавшую в спячку белку. Я усаживаюсь на свободный стул рядом с Понго, протягиваю ему руку и называю свое имя.

— Тони Понго, — представляется он. — Теннис ушел?

— У него сегодня еще несколько встреч.

— Слушай, — говорит Тони, прихлебывая граппу, — он мне сказал, ты ищешь Андрея. Я не знаю, где он и как до него добраться. В последний раз я видел его три месяца назад.

— Тогда расскажи мне о Москве.

— Что тебе до Москвы?

— Я лечу туда сегодня вечером. И хотел бы больше узнать о тамошней конторе Терндейла. Что Андрей делал, кто работал в офисе. Все в таком роде.

— Удачи тебе в этом чертовом месте. — Понго с сомнением качает головой. — Если Терндейл узнает, что я тут с тобой болтал, прощай тогда моя пенсия.

— Что им до твоей пенсии?

Ничего не говоря, он нервно барабанит толстыми пальцами по белой скатерти; кольцо на его мизинце сверкает пару раз в солнечном луче. Я должен заставить его ответить.

— Как ты очутился в Москве? — спрашиваю я.

Тони вздыхает и сутулится.

— Я чертов babbo, — заявляет он. — Идиот. Терндейл переводил часть канцелярии в Тампу. Я подумал, что погода там получше, а здесь меня, в общем-то, ничего не держит, так что я попросил перевести меня туда. Ну и дурака же я свалял! Правильно в армии учат: не высовывайся!

Я одобрительно смеюсь, а он глупо улыбается.

— Ты попросился во Флориду, а тебя перевели в Москву? Кто-то тебя очень не любит, Тони.

— Они мне круто мозги запудрили: «Нам нужен человек толковый. Мы будем тебе больше платить. Мы оплатим твой дом. У тебя будет выше пенсия. Да там всего пару лет проработать надо». Все в таком роде. Дерьмо все это. Чертова зима круглый год, выпить нечего, кроме самогона, а еда как пайка в тюрьме. А девчонки? Те, кому меньше двадцати пяти, моложе моих дочерей, а у меня на этот счет принципы. Проблема в том, что те, кому за двадцать пять, выглядят так, что краше в гроб кладут. — Разговаривая, он размахивает руками. Тони — прирожденный рассказчик.

— Что ты там делал?

— Да то же, что и здесь, в Нью-Йорке. Подтверждал положение на рынке, подбивал баланс, давал поручения банку о переводе денег, сверял подтверждения — обычное дерьмо.

— Андрей много тебе рассказывал о своей работе?

— Вообще ничего, но мне было плевать. Я просто делал свою работу и убивал время. Я могу сказать, что было в документах, но и только.

— С документами все было в порядке?

— Да, всегда. Никаких проблем не случалось. Все в Лондоне мной очень довольны, говорят, что я классно работал, и все такое.

— В бумагах все было правдой?

Понго с заговорщицким видом наклоняется ко мне.

— Ты хочешь знать, не обтяпывал ли Андрей свои делишки?

— Точно.

— С бумагами все было четко, но Москва — это же дикое место! Все связаны с мафией. По сравнению с этим чертовым местом Бруклин кажется Верхним Ист-Сайдом. Чтобы делать бизнес, надо делать бизнес. — Понго многозначительно потирает пальцы. — Но наверняка я ничего не знаю.

Пожилая официантка ставит перед Тони коктейль с креветками и вопросительно глядит на меня.

— Спасибо, пока не надо, — говорю я ей, а Тони засовывает за воротник слишком большую полотняную салфетку. Официантка вежливо кивает и исчезает.

— Ты много теряешь, — заявляет Тони с полным ртом. — Такой еды ты больше нигде не найдешь.

— Я уже поел. Ну давай, рассказывай. Что же там такое происходило и почему это не нравилось руководству? Почему все закрыли?

Тони пожимает плечами, небрежно держа за хвост наполовину съеденную креветку. Я позволяю молчанию затянуться, но Понго это, похоже, не беспокоит, он полностью сосредоточился на еде.

— Ты не замечал, не волновался ли Андрей по какому-нибудь поводу? — Я пытаюсь зайти с другого конца.

— Без понятия, — проглотив креветку, отвечает Тони. — Этот чертов тип напустил вокруг себя туману. Улыбался, говорил «привет», и все дела.

Я уверен: Тони знает, почему Уильям уволил Андрея. Нужно просто найти правильный вопрос.

— Расскажи мне об офисе.

Тони вытирает руки и хмурится.

— Там и четыре машины припарковать было нельзя. У Андрея был кабинет, и еще имелся конференц-зал. У меня был стол, и у жирной русской девки, которая отвечала на звонки, тоже был стол. Был еще один стол для посетителей. Ничего особенного.

— А посетители были?

— He-a. Да кто в здравом уме попрется хрен знает куда? У секретарши был пацан, который иногда приходил и делал кой-какие мелочи. Немного не того. Понимаешь, о чем я?

— И что пацан делал?

— Баловался с компьютерами. У Андрея была машина. Иногда пацан возил его куда-то. Может, было еще что-то.

— Как зовут секретаршу?

— Ольга Гускова.

— А пацана?

— Не знаю. У него был пирсинг на лице — большое металлическое кольцо. Зачем мне что-то о нем знать?

Тони говорит немного громковато. Мне кажется странным, что он не знает имя парня, с которым работал в такой маленькой конторе. Я колеблюсь, пытаясь понять, что я упустил. Тони макает в соус очередную креветку.

— Ты часто слышал, как Андрей говорит по телефону?

— Я не обращал внимания. Да и все равно он говорил в основном по-русски.

— Расскажи мне о телефонной системе.

— Что ты имеешь в виду? Ну, были там телефоны.

— Ты все записывал, верно?

— Ну да, конечно.

— И как долго хранились пленки?

— Может, пару месяцев. Этим занималась Ольга.

— Где хранились кассеты?

— Не знаю. Меня это не касалось.

— Тони.

Он тупо смотрит в свою пустую миску; усы у него перепачканы соусом. Я знаю, что он лжет. Мне просто нужно выяснить почему.

— Офис был такой маленький, что если бы она испортила воздух, ты бы это почувствовал, верно? Ты сам говорил. И как может такое быть, что ты не знаешь, где она хранила пленки?

Он снова пожимает плечами, не поднимая глаз.

— Разве тебе никогда не приходилось слушать записи?

— Что это за дурацкие вопросы? — возмущается Понго, срывает с себя салфетку и швыряет ее на стол. — Откуда мне знать, где эта толстозадая корова, на которую и смотреть противно, хранила свои сраные кассеты? Дерьмо все это.

— Нет, Тони, — возражаю я, крепко сжимая ему запястье, когда он встает со стула. — Это ты мне дерьмо на уши вешаешь. Ты что, совсем за идиота меня держишь? Теннис сказал тебе, что я надежный парень, и то же самое он сказал мне о тебе. Я не хочу, чтобы из-за меня его считали лжецом, а вот ты, похоже, хочешь, а?

Он таращится на меня с видом человека, которого сильно били в детстве.

— Послушай, — говорю я, ослабляя хватку и стараясь, чтобы мои слова прозвучали как добрый совет. — Андрей мой друг. Мы с его сестрой очень из-за него переживаем. Мне просто нужно, чтобы ты сказал мне, что там происходило. Больше никому ничего не надо об этом знать.

— Черт, — говорит Тони с несчастным видом. Он поворачивается ко мне спиной и, громко топая, идет в туалет, оставляя на столе номерок из гардероба. По крайней мере, я не сомневаюсь, что Понго вернется. Синатра поет «Му way»,[6] а я сижу и жду. Шансы на то, что Тони расколется, и на то, что он пошлет меня, примерно равны.

Когда Тони возвращается, у него влажное лицо и от него сильно пахнет одеколоном.

— О’кей, — вздыхает он, тяжело опускаясь на стул. — У меня есть свои причины на то, чтобы говорить с тобой, но ты должен дать мне слово: все, что я тебе расскажу, останется между нами.

— Идет, — соглашаюсь я, снова пожимая ему руку.

Тони делает большой глоток граппы и наклоняется ко мне. Он говорит хриплым шепотом, как будто опасаясь, что в ресторане могут быть шпионы Терндейла:

— Я так и не переехал в Москву.

— Что?!

— Я не переехал в Москву. Я поехал туда осмотреться и прожил там недели две. Все, что я рассказал раньше, — абсолютная правда. Это дерьмовое место. Я жил в грязной дыре и чуть не отморозил себе яйца. Я не мог ничего есть, потому что еда была merda.[7] Я взял и пошел к Андрею и сказал, что я не буду работать, просто уволюсь, и все тут. Мы поговорили. И он сказал, что может все уладить.

Тони приглаживает остатки волос на своем черепе. Вот этого я уж точно никак не ожидал.

— Он спросил, не хочу ли я пожить какое-то время в Италии. А моя мама живет в Салерно, это примерно в часе езды от Неаполя. Он и говорит мне: «Езжай, поживи в Салерно. Мы дадим тебе компьютер, и ты сможешь работать там. Здесь мы тебя прикроем. Мне не трудно», — говорит.

Тони широко улыбается, чувствуя себя лучше теперь, когда его тайна открыта. Несмотря на недобрые предчувствия, мне удается выдавить из себя улыбку и подбодрить его; это серьезное доказательство того, что Андрей делал что-то не то.

— Все было просто. Ольга принимала звонки и переадресовывала их на мою голосовую почту. Если кому-то очень нужно было со мной поговорить — она переводила их на мой мобильный. В том районе мобильные очень хорошо работают. Никто ничего не узнал. Да вообще-то и звонков не было. Документы всегда были в порядке, так что меня все оставили в покое.

— Как же ты делал всю работу?

— Пфф. — Тони просто отмахивается от моего вопроса. — Да без проблем. Я научил Ольгу, как работать с местными звонками, давать подтверждения и все такое. Да и в любом случае, чаще всего они по-английски и не говорили. Она отправляла мне по факсу билеты и отчеты и все такое. Я набирал код Москвы на компьютере и вводил все в систему. Мне пришлось съездить туда всего два или три раза. Ольга каждый день присылала мне информацию о погоде, так что я мог ныть и жаловаться ребятам в Лондоне.

— Терндейлу об этом известно?

— He-a. Не думаю. Тогда мне бы это сказали, когда увольняли.

— И ты ни о чем не догадывался?

— Послушай, если Андрей хочет отправить меня в Италию и сделать счастливее, то я только «за». Я не лезу в бутылку. Все сходится, цифры правильные, так что никаких проблем. Как я уже говорил, может, он и связался с мафией, чтобы нормально дела делать. Может, он переписал часть бизнеса на чью-то девушку, а может, слишком много тратил на канцелярские товары. Да кто его знает. Он делал деньги для Терндейла и заботился обо мне, а на остальное мне было наплевать.

Бруклинские ребята старой закалки известны своим прагматизмом, но все равно меня неприятно поражает очевидная невозмутимость Тони. И мне становится интересно — он намного умнее, чем я считал, или намного глупее?

— Расскажи, чем все закончилось.

— Значит, мне звонит Ольга и говорит, чтобы я быстро тащил свою задницу в Москву. Я появляюсь там на следующее утро и узнаю, что в кабинете Андрея сидит сам Уильям чертов Терндейл. Он вызывает меня в кабинет и заявляет, что мне пора на пенсию. У Ольги уже есть для меня билет на самолет до Нью-Йорка. Как только я прилечу, мне надо сходить в отдел кадров, и они меня рассчитают. До свидания и пошел ты. Вот и все, что было.

— Ты не спросил его, что случилось?

— Еще одна штука, которой учат в армии, — говорит Тони, качая в ответ головой, — не задавай вопросов. Все, чего я хотел, — сохранить голову и получить пенсию.

Даже если бы Тони и задал вопрос, Уильям все равно вряд ли на него ответил бы.

— А у него к тебе были вопросы? — уточняю я, надеясь хотя бы примерно понять ход мыслей Уильяма.

— Только один. Он сказал, что кто-то слямзил ноутбук Андрея, и спросил, не знаю ли я, кто бы это мог быть. Его, похоже, очень интересовал этот компьютер, и Терндейл спрашивал о нем много раз, и все по-разному. Я ответил, что не в курсе, и не соврал, между прочим.

Тони улыбается мне открытой улыбкой, глядя на меня честными карими глазами. Я не могу себе даже представить, во что же впутался Андрей.

— Ты сказал, у тебя есть причина, чтобы говорить со мной.

— Ага.

Понго делает еще один большой глоток граппы, затем ставит стакан на стол и закрывает ладонями лицо, как будто читая молитву. Когда он снова смотрит на меня, его глаза влажны от слез.

— Через неделю после моего возвращения ко мне на Стейтен-Айленд приходил один тип, чтобы поговорить со мной. У него была куча вопросов об Андрее. Он спрашивал, не знаю ли я, где Андрей, или как с ним можно связаться, все в таком роде. Очень крутой парень.

— Когда точно это было? — резко спрашиваю я.

Тони задумывается, прежде чем ответить.

— Я как раз одевался, чтобы пойти в спорткомплекс «Мэдоулэндз», когда этот парень появился у меня на пороге, — вспоминает он. — У моего бывшего шурина были билеты на игру «Гигантов» против «Далласа» в понедельник вечером.

От выброса адреналина у меня перехватывает дух. Я смотрел эту игру в своем номере в Гарвардском клубе — вечером накануне того дня, когда Дженну убили.

— Как выглядел этот парень? — требовательно спрашиваю я.

— Козел, похожий на Кларка Кента.[8] Короткие волосы, дурацкие очки, наручные часы повернуты внутрь запястья, как у военного. На запястье татуировка, ты не поверишь — кот Феликс.[9] Говорил так вежливо, что лучше б послал. И у него был акцент.

— Какой акцент?

— Не итальянский и не русский. Где-то посредине.

— Где-то посредине находится пол-Европы, Тони. Ты никак не можешь сузить эту географию?

Он обиженно вскидывает руки.

— Ладно, забудь, — быстро говорю я, утешительно хлопая его по плечу. Если я задену чувства Понго, мне это не поможет. — Расскажи, что случилось.

— Я говорю этому типу, чтобы он убирался, а он предупреждает, что с ним лучше не связываться — как будто хочет запугать, чтоб я разговорился. Он пытался дать мне свою визитку с номером телефона, говорил, чтоб я позвонил ему, если Андрей со мной свяжется, и что он меня отблагодарит за беспокойство. — Тони пару секунд тяжело дышит. — У меня был щенок добермана, — прерывисто продолжает он, — всего пару месяцев от роду. Песик занервничал и начал лаять на этого типа. Он всего лишь щенок, но уже пытался защитить меня.

Тони прикрывает лицо салфеткой: слезы льются градом из его глаз.

— А дальше?

— А дальше этот тип схватил моего щенка за ошейник и сломал ему шею.

12

Гарвардский клуб заказал мне машину в аэропорт. Водитель — тихий ямаец в костюме в стиле «Блюз бразерс»[10] и с целым дипломатом записей регги. Он представился как Кертис. Мы едем на восток к вокзалу Гранд-централ, солнце только что село, грязь забрызгивает лобовое стекло, а Питер Тош распевает «Johnny В. Goode». Я закрыл глаза, пытаясь расслабиться, но я слишком взвинчен. Рассказ Понго все меняет. Каким бы невероятным это ни казалось, но Тиллинг, может статься, все же права. Возможно, Дженну убили какие-то парни, искавшие Андрея, парни, которые выяснили, что он отправил мне пакет, и хотели знать, что в пакете или откуда его послали. Мне нужно добраться до самой сути того, во что ввязался Андрей, и поездка в Москву больше не кажется такой уж большой ценой. Мой телефон звонит, и Кертис услужливо приглушает музыку.

— Питер Тайлер, — говорю я.

— Грейс Тиллинг.

— Нет ли получше способа связаться с вами? — сердито спрашиваю я. — За последние три часа я звонил вам четырежды.

— Способ получше был вчера, — отвечает она. — Тогда, когда вы обещали.

— Вчера мне нечего было вам сказать.

— А сегодня есть?

— Я встретился с парнем, который знал Андрея. И он сказал, что накануне убийства Дженны к нему приходил какой-то головорез и искал Андрея. Знакомый Андрея приказал этому типу убираться, и тот убил его собаку.

— Как?

— Поднял ее и сломал ей шею.

— И как зовут этого знакомого?

— Он не хочет, чтобы я вам рассказывал.

— С вами всегда приятно разговаривать, Питер.

В трубке раздается щелчок, и связь обрывается.

— Черт.

Я швыряю мобильный о переднее сиденье; телефон, аккумулятор и клипса разлетаются в разные стороны. Кертис равнодушно смотрит на меня через плечо, его глаза спрятаны за темными очками.

— Проблемы, приятель?

Я качаю головой, неприятно удивленный потерей самоконтроля. Мой тренер в старших классах задавал мне трепку, когда я выходил из себя. Он говаривал: «Лузеры бьют ногой по холодильнику, когда проигрывают. Победители же начинают работать еще усерднее». Я заново собираю телефон и набираю номер Тиллинг, в пятый раз попадая на ее голосовую почту.

— Грейс, это снова Питер. Головорез, который сломал собаке шею, оставил свой телефонный номер. Если вы найдете этого типа, я уверен, что смогу уболтать парня, с которым я говорил, сотрудничать с вами. — Я диктую ей номер и повторяю описание крутого парня со слов Понго, одновременно размышляя, почему я назвал ее по имени. — Меня пару дней не будет в городе, но я буду проверять сообщения.

Я размышляю, стоит ли мне извиниться за свою резкость, но потом просто нажимаю кнопку. Кертис вынимает закончившуюся кассету Питера Тоша из магнитофона.

— Еще что-нибудь поставить, приятель?

— У вас есть «Natty Dread»?

Он вставляет очередную кассету, и машину наполняет голос Боба Марли, протяжно поющего: «Lively up Yourself». На последнем курсе мы с Дженной ехали на машине из Итаки до Брансуика, штат Огайо, чтобы провести День благодарения с моим отцом, и снова и снова проигрывали эту песню на магнитофоне. Я откидываю голову на сиденье и слушаю, как «дворники» отбивают ритм.


— Ты хмуришься, — сказала Дженна.

Ветер ревел со стороны озера Эри, ударяя машину сильными порывами, грозившими спихнуть нас на соседнюю полосу. Перед отъездом мы поужинали — примерно три часа назад.

— Я думал, ты заснула, — заметил я, прикрутив музыку.

— Просто дремала.

— Рядом с автострадой есть хорошая стоянка для грузовиков, но я не помню, где она: не доезжая Дюнкерка или после него. Мне тут пришло в голову: хорошо бы выпить чашечку кофе, а может, и кусок пирога съесть.

— Ты только подумай, — поддразнивая меня, сказала Дженна и погладила мою ногу. — Тебе двадцать один год, ты ведешь машину по темной автостраде в самом центре Америки, в магнитоле — кассета короля регги, на переднем сиденье — страстная блондинка, а ты расстроен, потому что не помнишь, где находится стоянка грузовиков.

Я скосил глаза вправо. Дженна лежала на разложенном пассажирском сиденье, завернувшись в красное шерстяное одеяло, волосы были временно собраны в хвост и перетянуты резинкой, наружу выглядывала горловина ее белого свитера из тонкой шерсти. Этот свитер был моим подарком на день рождения Дженны, и он проделал неслабую дыру в моем бюджете. Свет фар отражался от обивки крыши, частично падая на лицо Дженны. От этого видения у меня перехватило дух.

— Они сами пекут пироги, — возразил я.

Выпрямившись на локте, она ударила меня по руке.

— Это от меня и от Боба Марли тоже. Предатель.

— Ой! Думаю, я дал неправильный ответ. Мне остановить машину?

— Ты упустил свой шанс, — отказалась Дженна. — В любом случае, секс в машине — это скорее забава для школьников.

— Ты хотела сказать, что касается других девушек. Я ведь был у тебя первым, разве нет?

— В третьем классе мальчик по имени Тимми Теллджоан чмокнул меня в щеку, а потом высунул язык и лизнул меня. Мальчик постарше начал ему подсказывать, и Тимми засмущался. Хотя мне было, в общем-то, приятно.

— Я найду этого ублюдка и убью его.

— Ага, теперь ты больше не думаешь о стоянке для грузовиков? — продолжала дразниться Дженна. — Ты обращаешь на меня внимание, только когда считаешь, что кто-то посягает на твою собственность, а в остальных случаях ты пылаешь страстью к пирогам?

— Все рассуждения о пирогах — просто сублимация. Ты же знаешь, что я думаю только о тебе. Хотя твой рассказ о Тимми заставил меня задуматься. Тебе бы понравилось, если бы я размазал по тебе пирог и слизал его?

— Пошляк, — засмеялась она. — Не воображай, будто я не вижу тебя насквозь. Это ведь фантазия о сексе с двумя девушками, верно? И я, и пирог — все одновременно! А потом, постепенно, в постели с тобой останется только пирог, и вы будете слушать, как я оставляю долгие слезливые послания на твоем автоответчике. Ну уж нет, не выйдет.

— Прекрасно, — заявил я, прикидываясь обиженным. — Подождем, пока тебе захочется сделать что-нибудь непристойное. Увидишь, что я скажу.

— Да я и глазом не успею моргнуть, как ты согласишься. Все мужики свиньи.

— Это правда. Расскажи мне одну из своих непристойных фантазий, и тогда мне, возможно, не придется останавливаться, чтобы попить кофе.

— Ха, — презрительно фыркнула Дженна. — Ты же не сможешь сдержаться. Ты же весь возбудишься, и мне придется провести следующие три часа, шлепая тебя по рукам, которые ты будешь тянуть к моему крепкому белому телу. — Она перекатилась на бок лицом ко мне и высунула одну ногу из-под одеяла. Я уже возбудился. — Хотя знаешь, что я тебе скажу? — неожиданно серьезно спросила Дженна. — Я поиграю с тобой в «правду или вызов».

— Я выбираю вызов. Ты хочешь, чтобы я сейчас снял с себя всю одежду?

— Не так быстро, — заявила она, назидательно подняв палец. — Я еще не закончила. Кроме того, ты отвечаешь первым, причем я выбираю правду.

— Согласен, но только при условии, что ты отвечаешь на вызов. И предупреждаю: очень может быть, что я выберу секс в машине.

— Согласна, — кивнула она. Я убрал одну руку с руля, и мы с серьезным видом обменялись рукопожатием; прикосновение Дженны взволновало меня.

— Так какой вопрос? — беспечно спросил я, уверенный, что переиграл ее.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне свою фантазию.

— Она может оказаться весьма красочной. — Я был смущен и приятно возбужден. — Какую из них тебе рассказать: о принцессе Лее Органе из «Звездных войн» или о сестрах-близняшках из рекламы жвачки?

— Скукотища. — Дженна сразу же отвергла мое предложение. — Я хочу услышать твою настоящую фантазию. Где ты видишь себя через пятнадцать, или двадцать, или пятьдесят лет, и чего ты к этому моменту достигнешь или сделаешь из того, что считаешь важным.

Я снова покосился на Дженну, но не смог прочитать выражение ее лица. Когда я объяснял ей, почему я хмурюсь, я лгал. На самом деле я размышлял о том, почему она согласилась поехать со мной. Последние восемь недель были тяжелой борьбой за введение меня в ее жизнь. Дженна проводила одну-две ночи в неделю в моей комнате, но никогда ничего не оставляла в ней, и я никак не мог понять, о чем думает эта девушка. В те ночи, когда ее не было рядом со мной, я лежал без сна до предрассветного часа, мучая себя мыслью о том, что Дженна могла просто исчезнуть. Ее вопрос затронул знакомую струну: Дженна всегда подчеркивала, насколько мы разные. Она была права, но я не понимал, почему это так важно. И я испугался, что за ее вопросом о моих планах на будущее стоит желание напомнить самой себе, почему она все время уходила от меня.

— Что заставляет тебя считать, будто у меня есть конкретные фантазии о моем будущем? — поинтересовался я, надеясь разговорить ее.

— Извини, — мягко возразила она. — Никаких объяснений с моей стороны. По правилам, ты должен стараться как можно лучше ответить на мой вопрос. Если у тебя нет фантазий о будущем, то это и есть ответ.

Я выключил магнитофон, и рев двигателя грузовика, едущего на восток, только подчеркнул внезапность наступившей тишины. И на поверхность всплыло воспоминание — то, которое я при обычных обстоятельствах заставил бы вернуться на место. Но я так сильно хотел быть с Дженной, как еще ничего в своей жизни не хотел.

— Возможно, это не совсем то, чего ты ожидаешь, — нервно начал я. — Это родом из детства, то, о чем я думал еще до того, как пошел в старшие классы.

Она не ответила. Я подождал пару секунд, а затем неуверенно начал рассказывать.

— Я уже говорил тебе, что моя мама погибла в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать. Но я не сказал, что она была алкоголичкой. Папа часто ездил в командировки, но когда он был дома, они всегда ссорились. Иногда, после особенно бурной ссоры, мама запиралась в их спальне на ключ и плакала, а папа заходил ко мне в комнату и говорил, чтобы я погрузил его телескоп в машину. Он увлекался астрономией. Мы ехали на холм — минут двадцать от нашего дома — где было потемнее, устанавливали телескоп и смотрели на звезды. Иногда мы оставались там почти до рассвета. Дело в том, что мне нравилось быть там с отцом, но я никогда не мог получить от этого настоящего удовольствия. Я всегда чувствовал, что своим отъездом предаю маму.

Внезапно воспоминания прорвали плотину, и я снова очень ярко ощутил все: запах папиных сигарет, стрекотание сверчков и тошнотворное ощущение пустоты где-то в желудке.

— Но это было еще не самое худшее, — продолжил я, слыша, как задрожал мой голос. — Хуже всего было то, что я никогда не хотел возвращаться домой. Я просто хотел остаться на холме с папой, где так темно и тихо и не нужно иметь дело с моей шумной, пьяной, ужасной матерью. И из-за этого я кошмарно себя чувствовал. Из-за того, что не люблю ее.

Я вытер лицо ладонью и пару раз глубоко вздохнул.

— Поэтому я начал фантазировать, когда мы ездили туда. Я представлял себе, как я приеду на этот самый холм, уже взрослым, вместе со своим собственным маленьким сыном. И мы будем вместе смотреть на звезды — точно так же, как я смотрел на них со своим отцом, но теперь это будет лучше, потому что в конце концов мы оба очень захотим вернуться домой. Мы захотим вернуться домой, потому что там нас будет ждать его мать, и она не будет пьяной, и мы оба любим ее, и она любит нас. Вот и все. — Я не решался взглянуть на Дженну. — Вот такая фантазия была у меня о будущем.

Дженна ничего не отвечала. Дрожащей рукой я снова включил магнитофон, сделав звук потише.

— Не знаю, почему именно она пришла мне сейчас на ум, — продолжил я, делая вид, что смеюсь. — И знаешь, я вовсе не хочу сказать, что там, на холме, со мной должен быть непременно сын, а не дочь, или что моя жена не должна быть там вместе с нами…

— Заткнись, — перебила меня Дженна. — Просто… заткнись.

Я посмотрел на нее и увидел, что она натянула одеяло на голову, как плащ. Я включил верхний свет и заметил слезы на ее щеках.

— Что случилось?

— Выключи свет.

— Скажи мне, что случилось, — попросил я, поворачивая выключатель.

— У тебя нет права на вопрос, — заявила она глухим голосом из темноты. — Помнишь? Ты выбрал вызов. Мы собираемся заниматься этим чертовым сексом в машине или нет?

— Я вызываю тебя на объяснение: почему ты плачешь? — Я настаивал, потому что был уверен, что каким-то образом все испортил.

— Так нечестно.

— Нечестно? — Я начинал сердиться. — Мы едем в машине среди ночи, дурачимся по-всякому, ты предлагаешь поиграть в какую-то детскую игру, а потом ни с того ни с сего — бабах! — ты задаешь мне очень серьезный вопрос, я рассказываю тебе то, что еще никому не рассказывал, а ты начинаешь плакать, и я не знаю, какого черта здесь происходит, а ты не хочешь мне объяснить. Ты ничего не хочешь мне объяснить. Я не знаю, почему ты спишь со мной, или почему ты едешь ко мне домой, или что ты думаешь о нас с тобой. Вот это действительно нечестно.

Она громко всхлипнула.

— Я старался как мог, Дженна. — Я отчаянно пытался понять ее. — Ты должна сказать мне, как у меня все получилось.

— Давай лучше вызов, — разбитым голосом попросила она.

— Я вызываю тебя на объяснение: почему ты плачешь?

Минуту Дженна собиралась с силами, а затем вытерла глаза краем одеяла. Я приготовился выслушать ее ответ.

— Я сплю с тобой, потому что ты умный, и добрый, и веселый, — тихо сказала она. — И я решила поехать к тебе домой, потому что ты все время говоришь о своем отце, и я поняла, как много он для тебя значит, и я чувствую себя виноватой, потому что не была добрее к тебе. Но ты сидишь на экспрессе, который мчит прямо к деловым кругам Америки, и дому в пригороде, и Клубу Львов,[11] и тридцати шести лункам на поле для гольфа каждые выходные в загородном клубе, практически закрытом для черных, — а это все не то, чего я хочу. Ты собираешься стать главой «IBM» или какой-то другой фашистской организации и провести оставшуюся жизнь на совещаниях, стать важной шишкой — и этого я тоже не хочу. Поэтому, если бы все это время ты не был со мной так чертовски мил и так настойчив, я бы давным-давно закончила наши отношения, ведь все, что касается тебя, слишком очевидно, и предначертано, и совершенно однозначно, а я этого чертовски боюсь.

Я почувствовал себя опустошенным.

— Так почему ты плачешь? — снова спросил я через несколько минут.

— Потому что я запуталась, — ответила Дженна. — А когда ты мне вот только что рассказал свою фантазию о семейной жизни, о том, что ты чувствовал, когда был маленьким, и как у тебя разрывалось сердце, мне стало еще хуже. Потому что именно этого я и хочу. Глубоко-глубоко внутри, под всеми планами, которые я строю насчет своей жизни, я хочу именно такую семью и такую любовь — больше всего на свете. Вот почему я плачу.

Облегчение захлестнуло меня.

— Запуталась — это не страшно. Вдвоем мы сумеем с этим справиться.

— Как? — выкрикнула она. — Я влюбилась в тебя, а этого я как раз и не хочу! Как ты собираешься помочь мне разобраться с этим?

— Не знаю. — У меня неожиданно закружилась голова. — Но у меня есть еще одна фантазия. Та, которую я так и не решился рассказать тебе.

— Не хочу ничего слышать.

— Она очень проста. Моя фантазия — сделать тебя счастливой.

— Чтоб тебя! — Дженна снова расплакалась. — Именно об этом я и говорю. Именно из-за этого всего я уже ничего не понимаю.

Мы заехали в плотный туман, видимость нулевая. Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Дженну, руля уже не видно. Одеяло превратилось в окровавленный саван, из которого выглядывает лишь ее бледное, безжизненное лицо.

— Извини, что не оправдал ожиданий, — говорю я.

— Ты знал, чего я хочу, — отвечает Дженна, отодвигаясь, когда я тянусь к ней. — Ты знал, как это для меня важно.

Туман проглатывает ее. Я пытаюсь схватить ее и чуть не падаю, и тут слышу, как кто-то зовет меня.

— Йо.

Я открываю глаза и вижу, что Кертис смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Приятель, ты там как?

— Все о’кей. — Я вытираю щеки тыльной стороной ладони и сержусь на себя за то, что сорвался при незнакомце. Мы приехали в аэропорт. — «Бритиш Эйрвейз», да?

Кертис кивает. У меня звонит телефон.

— Питер Тайлер.

— Куда вы направляетесь? — спрашивает Тиллинг.

— В Москву.

— Мы изъяли ваш загранпаспорт, когда проводили обыск в вашем доме.

— У меня их два. Второй — в моем дипломате.

Тиллинг молчит.

— Это не так уж и необычно для тех, кто часто путешествует на Ближний Восток, — неловко добавляю я. — Потому что надо посылать свой паспорт в разные посольства для получения виз, и никогда не знаешь, когда же они его тебе вернут… — Я замолкаю. — Грейс?

— Вы связались с Андреем? — отрывисто спрашивает она.

— Еще нет. Но думаю, что знаю, где он находится.

— В Москве?

— Точно.

Снова долгое молчание. Я слышу ее дыхание.

— Тот парень с татуировкой в виде кота Феликса… — Я меняю тему, беспокоясь, предприняла ли она что-то в связи рассказом Понго. — Вы ведь считаете это важной информацией? Вы думаете, он может быть как-то замешан в убийстве Дженны?

— Он искал Андрея накануне убийства вашей жены, и он жесток, — отвечает Тиллинг. — Поэтому да, считаю. Один старый полицейский, мой знакомый, говаривал, что одно совпадение — это ниточка, а два совпадения — клубок. Также он не советовал мне верить единожды солгавшему. Так что мне трудно быть в восторге от вашей информации, если только вы не дадите мне ее достаточно для того, чтобы самой проверить этого парня.

— Я бы дал, если б мог, — возражаю я, понимая, как уклончиво это звучит. Даже если бы я хотел предать доверие Понго, мой поступок привел бы Грейс прямехонько к Терндейлу, а возможно, и к Кате. — Мы по одну сторону баррикады в этом деле, Грейс. Клянусь. Я свяжусь с вами, как только мне удастся поговорить с Андреем.

— Мне достаточно сделать один звонок в аэропорт — и вы не сядете в этот самолет.

— Тогда мы, возможно, никогда не узнаем, что же было в том пакете, — заявляю я, надеясь, что она просто блефует.

Кертис останавливает машину у обочины и вытаскивает чемодан, пока я жду ее ответа.

— Мне это совершенно не нравится, — говорит Тиллинг наконец. — Обязательно оставайтесь на связи.

Телефон отключается. Я вылезаю из машины, и Кертис протягивает мне мой багаж, затем поднимает очки на лоб и смотрит мне прямо в глаза.

— У вас точно все нормально? — спрашивает он.

— Не волнуйся, приятель, — отвечаю я, расправляя плечи и протягивая ему двадцатку.

— Тогда удачи.

13

Я иду по тускло освещенной тропинке через парк у Патриарших прудов, и утоптанный снег скрипит у меня под ногами. Портье в гостинице не одобрил моего решения прогуляться, его преувеличенно недовольная гримаса намекала, что американцы, болтающиеся по Москве ночью, обычно заканчивают свой путь в реке, или, что вероятнее, указывала на его недовольство упущенной возможностью получить на чай, вызвав мне машину. Я проигнорировал все эти намеки, поскольку мне нужно было размяться. Перелет казался нескончаемым, я час за часом, как приклеенный, сидел в узком кресле, пытаясь представить, во что такое Андрей мог вляпаться, что собрало бы воедино все детали, которые мне удалось узнать за последние несколько дней. Мне так хотелось, чтобы он снял трубку, когда я звонил ему из гостиницы, и тогда сейчас мы бы сидели в теплом баре, пили пиво и вместе разбирались с ситуацией. Как любит говаривать Теннис, «Если бы желания были лошадьми, мы бы давно уже утонули в навозе».

Площадь за парком окружена низкими кирпичными домами, и почти треть окон светится. Улица Андрея находится на северо-восточной стороне. Кучка подростков, празднующих вечер пятницы, собрались возле скамейки недалеко от меня. Они курят сигареты и болтают по-французски, на земле у их ног валяются коньки. Экспатрианты обычно держатся друг друга — я заметил английскую больницу в нескольких кварталах отсюда. Я выуживаю карту, которую дал мне портье, и еще раз сверяюсь с ней, чтобы проверить, не заблудился ли я. Названия на карте даны в английской транслитерации, что делает ориентацию в городе, полном надписей кириллицей, серьезной проблемой. Один из французов нараспев обращается ко мне, в то время как другие продолжают смеяться. Я тут же вспоминаю, как Андрей мне однажды сказал, что единственная общая черта у всех европейцев — то, что они не любят французов. Впрочем, это всего лишь дети.

Здание, в котором живет Андрей, шестиэтажное, с классическим фасадом. Квартира у него номер одиннадцать. Несколько минут я просто прогуливаюсь по улице, рассматривая фасад в тщетной попытке угадать, где окна Андрея, и выяснить заранее, есть ли кто-нибудь дома. Я сильно нервничаю. Двое полицейских в помятой патрульной машине размером не больше, чем «фольксваген-жук», проезжают мимо меня во второй раз, и водитель притормаживает, чтобы его напарник мог меня рассмотреть. Пора идти. Как бы я ни нервничал сейчас, все равно лучше быть здесь, чем дома в своей кухне, стреляя вхолостую из отцовского пистолета. Я перехожу дорогу и открываю дверь подъезда одним из тех ключей, которые мне дала Катя.

Я иду вверх по лестнице, ненадолго останавливаясь на каждом этаже, чтобы посмотреть номера квартир. Сверкающее лаком красное дерево обрамляет стены, оклеенные бежевыми обоями, и подбитые медью двери. Стиль напоминает отделку в роскошном отеле. Холл окутан тишиной, лишь иногда загудит вода в трубах. Единственный запах — запах средства для полировки дерева. Все здание, должно быть, было создано специально для того, чтобы предоставить жилье командированным западным топ-менеджерам. Я жил в подобных квартирах в Лондоне и Токио и хорошо помню, что холодильники в них набиты коробками окаменевшей пищевой соды и высохших лаймов. Тишина только усиливает мою нервозность.

Квартира номер одиннадцать обнаруживается на четвертом этаже. Я прикладываю ухо к двери, но изнутри не доносится ни звука. Звонка нет, поэтому я коротко стучу по твердому дереву — костяшки пальцев сразу заболели — и снова слушаю. Ничего. Я выуживаю ключи и маленький фонарик из кармана пальто. Трудно не чувствовать себя вором, открывая дверь чужой квартиры. Сигнализация пищит, как рассерженная утка, и я поспешно ввожу код, облегченно вздыхая, когда она замолкает и над дверью загорается зеленый индикатор. Дверь с металлическим щелчком закрывается за моей спиной, и я оказываюсь в темной квартире.

Узкий луч света от моего фонарика путешествует по хаотичному набору предметов: засохшему цветку на полке, перевернутому стулу, пачке журналов, разлетевшихся по полу Я пару раз громко говорю: «Эй!», слушая, как потихоньку затихает мой голос. Я понимаю, что больше всего я боялся найти мертвое тело Андрея, но запаха смерти не ощущается — только затхлый, кислый запах гниющих продуктов. Я шарю рукой по стене за своей спиной, нахожу несколько выключателей и поворачиваю их все.

Квартира распланирована как мансарда — это длинная комната с высокими потолками, разделенная на зоны. Справа от меня, в кухне, на мойке из нержавейки высятся горы грязной посуды, многие дверцы шкафчиков распахнуты. Прямо передо мной — обеденный стол, его поверхность покрыта упаковками из фаст-фуда. Газеты, в кусочках засохшего сыра и в пятнах кетчупа, свисают со стола, их заляпанные жиром страницы просвечивают насквозь. Повсюду разбросаны пустые банки из-под пива, их верхние части покрыты сигаретным пеплом. Я медленно двигаюсь налево, к мягкому уголку. На белом кожаном диване валяется пожелтевшая подушка и коричневое шерстяное одеяло; в стакане на кофейном столике лежит использованный презерватив. Я поднимаю несколько журналов с паркета возле дивана и просматриваю их. Футбол, рок-звезды, порно для геев. Порноснимки вызывают отвращение: на цветных фотографиях изображены обнаженные татуированные мужчины, привязанные к скамьям, и кое-что похуже. Подписи под ними немецкие. Не знаю, кто здесь живет в последнее время, но это никак не может быть Андрей.

Одинаковые двери расположены по обе стороны мебельного гарнитура, расставленного вокруг камина в дальнем конце комнаты. Сначала я открываю левую дверь, включаю свет и обнаруживаю там загаженную ванну, покрытую пятнами фарфоровую раковину и переполненное мусорное ведро. Я быстро выхожу оттуда и открываю вторую дверь, оказываясь в маленькой, идеально чистой спальне. Там стоит тщательно заправленная кровать, пустой комод и тумбочка. На ней я замечаю мобильный, подключенный к зарядному устройству, и быстро кладу его в карман. Заглянув в ящик тумбочки, я обнаруживаю там книжку на русском языке, в которой полно подчеркиваний маркером. Книжку я тоже кладу в карман и перехожу к комоду. Ящики пусты, если не считать нескольких пар чистых носков и сложенных трусов — «боксеров».

В шкафу аккуратно развешены: серый костюм, синий костюм и три белые рубашки, а также стоит единственная пара черных модельных туфель в распорках. Маленький настенный сейф открыт, ключи висят в замке. На крючках болтаются два галстука и черный кожаный пояс; горло у меня пересыхает, когда я узнаю один из галстуков. На нем нарисована туристическая карта Манхэттена и отмечены самые значительные достопримечательности, как например Уолман Ринк[12] и Эмпайр-стейт-билдинг. Однажды, несколько лет назад мы устроили себе на Кингз-роуд обед в индийском стиле. Андрею очень понравился мой галстук. Под конец вечера я снял его и отметил на нем своим паркером квартиру, в которой в то время жили мы с Дженной. Я в тот вечер выпил два или три литра крепкого пива, и это сделало меня сентиментальным.

— Если ты вдруг когда-нибудь заблудишься, — заявил я тогда, — ты можешь наклониться к таксисту и показать ему направление на галстуке.

Я прикасаюсь к маленькой черной точке, которую я поставил так много лет назад, и мои глаза наполняются слезами. Я в последнее время протекаю, как старая тряпичная палатка, пуская слезу по любому поводу. Если бы Андрей был здесь, он бы посмеялся надо мной.

Я открываю дверь в спальне и попадаю в идеально чистую ванную, полную туалетных принадлежностей. Порывшись в них, я нахожу три картонные коробки размером с обувные. Они сложены одна на другую под раковиной, и верхняя открыта. Я запускаю в нее руку и вытаскиваю горсть запечатанных презервативов. Удивленный, я кладу их на место.

Чувствуя себя измученным, я закрываю все двери, выключаю свет и открываю большое окно в основной комнате, выходящее в парк. Подняв раму, чтобы впустить немного свежего холодного воздуха, я сажусь на подоконник, вынимаю мобильный Андрея из кармана и включаю его. Прежде чем набрать Катин номер, я смотрю, который час. Здесь, в Москве, восемь, значит в Нью-Йорке сейчас полдень. Катя снимает трубку на четвертом гудке.

— Андрей? — взволнованно говорит она.

— Нет, это Питер. Я звоню из его квартиры.

— Он с тобой?

— Нет. — Я поворачиваюсь в разные стороны, глядя в окно; почти прямо подо мной колышутся верхушки деревьев. — Думаю, он съехал.

— То есть как это — съехал?

— Его одежды здесь почти нет. Андрей оставил пару костюмов и рубашек; наверное, думал, что, возможно, вернется, но в последнее время он тут не живет.

— Но на охране сказали, что кто-то постоянно приходит и уходит.

— Но не Андрей. В квартире бардак. Похоже, кучка подростков пользовались ею для буйной вечеринки. Они оставили после себя по всей комнате журналы, включая порно для геев. Кто бы это ни был, у них есть ключи Андрея и код сигнализации. Есть идеи на этот счет?

— Никаких, — отвечает Катя разбитым голосом. — И что ты собираешься делать теперь?

— Подожду здесь. Поговорю с тем, кто появится. Посмотрю, смогу ли я найти ниточку к Андрею или выяснить, почему он мог уйти.

— Ты уверен, что это не опасно?

— Я уже ни в чем не уверен, — отвечаю я, подавляя желание напомнить ей, что именно она просила меня заняться этим делом. — Но я буду осторожен. Теперь послушай меня. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала.

— Ты будешь осторожен? Что это значит?

— Это значит, что я здесь, а ты нет, и я был бы тебе благодарен, если бы ты меня сейчас не перебивала.

Тишина.

— Мне нет никакого смысла ехать домой, не найдя ответов на все вопросы, — добавляю я, стараясь смягчить свою отповедь.

— Я очень напугана, Питер, — тоненьким голоском говорит Катя. — Андрей исчез, ты там один…

Я бы очень хотел успокоить ее, рассмеяться, как я сделал, когда мы перевернулись в машине Андрея, но похоже, сил на это у меня уже нет.

— Со мной все будет хорошо, — просто говорю я. — Нет никаких причин для беспокойства.

— Что я должна сделать?

— Поговори с Уильямом. Надави на него, пусть он объяснит, почему уволил Андрея. Должна быть какая-то связь между увольнением Андрея и его исчезновением.

— Я постараюсь связаться с ним, — покорно отвечает она. — Предполагается, что сейчас он находится в Париже на аукционе произведений искусства, но я подозреваю, что на самом деле он проводит переговоры с голландцами. Что еще?

— И попробуй снова поговорить со своей мамой, — прошу я, предчувствуя негативную реакцию.

— Это пустая трата времени, — напряженно говорит Катя. — Я годами пыталась убедить ее рассказать мне хоть что-нибудь. И пока мне это не удавалось.

— Но ты попробуешь?

— Да. Это все?

— Это все. Перезвони мне по этому номеру, когда сможешь.

— Перезвоню. А ты береги себя. — Теперь ее голос больше похож на ее собственный. — Если с тобой что-то случится, я тебе этого не прощу.

— Мне бы этого не хотелось.

— Ты чертовски откровенен.

В трубке раздается щелчок, и связь обрывается. Порыв холодного ветра стучит открытым окном, а я сначала вожусь с телефоном, потом застегиваю верхние пуговицы пальто и все думаю: сколько мне придется торчать здесь, ожидая квартиранта — или квартирантов — Андрея. Несмотря на беспокойство Кати, я не слишком волнуюсь. Спальня Андрея осталась нетронутой, а его телефон никто не украл — это значит, что кто бы ни пользовался этой квартирой, он находится в каких-то отношениях с Андреем.

Я задумчиво смотрю на небо и вижу там полную луну. Однажды, когда мне было тринадцать, мой отец отправился на съезд в Сиэтл и позвонил домой поздно ночью, когда я уже спал. В его гостинице, на террасе у входа, был телескоп. Мы сверили часы и провели одновременные измерения угла между Луной и несколькими известными нам звездами. Когда отец приехал домой, то объяснил мне принцип смещения, сказав, что можно измерить расстояние до близкого объекта, например до Луны, если допустить, что две точки, из которых мы вели наблюдение, являются неподвижными по отношению к отдаленным звездам, и использовать разницу в положении Луны, которую мы измерили, для того, чтобы триангулировать ее. У меня ушло дня два на то, чтобы разобраться с математикой; первый результат был ошибочным, потому что я забыл учесть кривизну Земли между Сиэтлом и Брансуиком. Мой окончательный результат совпал с точностью до десяти процентов с расстоянием, значение которого я посмотрел в энциклопедии. «Хорошо, — сказал мне отец. — Это как с рычагом Архимеда. Можно триангулировать все что угодно, если у тебя есть необходимая перспектива».

Ветер становится все прохладнее, он шумит листвой деревьев на противоположной стороне улицы. В Москве ночью тише, чем в Нью-Йорке. Я слышу и шум ветра, и французских подростков, по-прежнему бегающих по парку, и что-то еще — низкий, знакомый щелкающий звук, на который я не обращал внимания. Компьютер.

Вскочив на ноги, я начинаю обыскивать шкафчики, окружающие камин. И конечно же, в одном из них обнаруживаю электронное оборудование и крысиное гнездо кабелей. Дверца шкафа переворачивается сверху вниз и образует консольную столешницу. Моему взору открываются ноутбук, модем, сканер, настольная лампа и планшетка с чистыми CD-дисками. Зеленые лампочки бешено мигают, жесткий диск гудит не переставая. Придвинув себе стул, я включаю свет и тяну на себя ноутбук. Я чувствую тепло в ладонях, когда начинаю осторожно вертеть и рассматривать его. Внизу наклеена серебристая этикетка, на которой нанесен штрих-код и написано: «Терндейл и компания». Над названием приклеена визитка Андрея. Понго говорил, что Уильям несколько раз интересовался, куда исчез ноутбук Андрея. Должно быть, это он и есть.

На экране — стандартный экран-заставка «Майкрософта», но язык выбран русский, поэтому, к своему разочарованию, я не могу идентифицировать вроде бы знакомые иконки. У меня уходит десять минут на то, чтобы сменить язык интерфейса на английский. Я с облегчением вздыхаю: мне не придется перезагружать машину, а значит, я не натолкнусь на пароль.

На жестком диске находятся папки как с русскими, так и с английскими названиями, причем все русские файлы созданы за последние несколько месяцев. Я наугад нажимаю на несколько таких названий. Все — веб-страницы, и связанные с ними файлы данных — цифровые фотографии обнаженных парней, вытворяющих такое, что мне становится не по себе. Кто-то использует компьютер Андрея как веб-сервер и качает порно для геев один Бог знает куда. Я выдергиваю сетевой шнур, и компьютер замолкает. Надеюсь, администратор веб-узла, где бы он ни был, заметит, что его сайт лег, и наладит все заново.

Папки с английскими названиями содержат беспорядочное собрание документов и таблиц, в основном ничем не примечательных. Я обнаруживаю там письмо в Отдел автотранспорта Нью-Йорка о возобновлении водительских прав Андрея; письмо в его школу,[13] обещающее пожертвовать тысячу фунтов, и еще одно — портному, с заказом на новые рубашки. Ничего, опять ничего. В папке с названием «Записи» находится таблица в формате Excel. Я щелкаю на файле, и открывается диалоговое окно, требующее ввести пароль. Черт. Я видел в Интернете рекламные объявления фирм, которые будто бы могут восстанавливать утерянные пароли. Я вытаскиваю чистый диск из планшетки, загоняю его в дисковод и перетаскиваю на него Excel-файл. Еще одно окно спрашивает, желаю ли я стереть первичный файл с жесткого диска. Я колеблюсь пару секунд, а затем нажимаю «ОК», решив, что Андрей не хотел бы, чтобы файл, который он защитил паролем, находился в компьютере, используемом в качестве веб-сервера.

У меня уходит еще полтора часа на то, чтобы убедиться, что больше ничего интересного на компьютере нет, если только Андрей не спрятал информацию в системный файл, но в таком случае я его все равно не найду. В квартире очень холодно, но я не хочу закрывать окно. Я выключаю свет, закрываю ноутбук и переворачиваю его, а затем наклоняюсь к нему и кладу на теплую поверхность компьютера замерзшие руки и прижимаюсь к нему щекой. Успокаивающе гудит кулер. Перед моими глазами встает образ Дженны, свернувшейся на кровати в холодном шотландском отеле. Она смеется, а я нагреваю постель под одеялом теплым воздухом из фена. Я отгоняю воспоминание, пытаясь вспомнить, как именно я рассчитал расстояние до Луны и каково это — быть таким уверенным в своей перспективе.

14

Я просыпаюсь, услышав, как поворачивается ключ в замке. Кто-то с шумом нажимает на ручку двери в квартиру Андрея, а я тру ладонью лицо, пытаясь вспомнить, где я нахожусь. Из холла доносятся приглушенные удары — кто-то не переставая стучит в дверь, возможно, что и ногой. Я не запирал дверь изнутри; кто бы ни пытался сейчас войти, скорее всего, он повернул ключ не в ту сторону. Только что пробило два часа ночи. Незнакомец сражается с дверью, а я сижу в темноте и думаю, так ли прав я был, отмахнувшись небрежно от Катиных страхов. Я уже жалею, что не взял отцовский пистолет с собой.

Дверь наконец открывается, впуская парня в бейсбольной кепке; в холле за его спиной льется свет. Увидев открытое окно, он что-то сердито бурчит и направляется к панели сигнализации. Я встаю, скрипнув стулом, и парень резко поворачивается ко мне.

— Андрей? — спрашивает он.

— Нет, его друг.

Он резко бьет по выключателю. Я заслоняюсь рукой от яркого света, напугав парня так, что он отпрыгивает к двери. Поняв свою ошибку, он снова делает шаг вперед и произносит длинную злобную тираду по-русски, смысл которой, несмотря на языковой барьер, мне совершенно понятен. Он хочет знать, кто я, черт возьми, такой и что здесь делаю. Сила звука возрастает, когда он начинает тыкать в меня пальцем. Должно быть, он грозится вышибить из меня дурь. Однако он слишком мал, чтобы представлять реальную угрозу — тощий парень лет двадцати в бейсболке «Окленд рейдере», джинсах с заниженной талией, кожаном коротком жакете со складками поверх хабэшной мастерки с капюшоном и черных высоких кедах, похожих на те, что я носил лет в двенадцать. Я уже собираюсь сказать ему, что не говорю по-русски, когда понимаю, что он перешел на английский язык.

— Так кто ты такой, мать твою? — спрашивает он, говоря в нос, как Де Ниро.

— Я работаю на Терндейла. — Я импровизирую. — Это наша квартира. — Поднимая ноутбук, лежащий у меня за спиной, я переворачиваю его вверх дном, чтобы показать незнакомцу серебристую наклейку. — А это — наш компьютер. Так что на самом деле вопрос в том, кто ты такой, мать твою?

— Гребаный врун. Я никогда не видел тебя в офисе.

Козырек бейсболки закрывает верхнюю часть лица парня, но я вижу серое металлическое кольцо, продетое через его верхнюю губу. Понго говорил, что у секретарши есть сын, придурок с пирсингом на лице.

— Я работаю с Катей Жилина в Нью-Йорке. Ты сын Ольги, верно?

Изумление появляется на лице парня, но оно быстро сменяется угрюмой настороженностью. Он не отрываясь смотрит на компьютер. Я снова сажусь, положив руку на крышку ноутбука, и успокаивающе улыбаюсь.

— Я здесь не для того, чтобы ссориться с тобой. Ответь мне на пару вопросов, и я уйду.

Я терпеливо жду, пока он не мигая смотрит на меня, как это делают крутые парни из фильмов. Примерно полминуты спустя парень идет к окну и с такой силой захлопывает его, что начинают дребезжать стекла.

— Какой вонючий козел открывает окна зимой? — спрашивает он.

— У тебя прекрасный английский. Неужели в школе выучил?

— С помощью MTV, — насмешливо заявляет он. — Смотрел «Бивис и Батхед».

Притащив из кухни стул, парень садится на него верхом и вытягивает из кармана жакета пачку «Мальборо» и коробок спичек. Прикурив, парень наклоняется вбок, чтобы бросить спичку в стакан с использованным презервативом, и снова таращится на меня сквозь дым, чувствуя себя героем боевика.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Дмитрий.

— А я Питер. Чем раньше ты скажешь мне то, что я хочу знать, Дмитрий, тем раньше я исчезну отсюда. Capisce?[14]

— Li sentó,[15] — отвечает он, притворяясь, что зевает.

— Где Андрей?

Дмитрий пожимает плечами.

— Ты знаешь, как с ним связаться?

— Нет.

— А твоя мать?

Он не удосуживается даже плечами пожать, но то, как Дмитрий скривился, выражает его презрение к мысли, что он может с ней говорить.

— Андрею очень не понравится, если он узнает, что ты превратил его квартиру в свалку.

— Ну и что с того? Такая мелочь…

— А то, что ты украл его компьютер, — тоже мелочь? — спрашиваю я, подозревая, что в пропаже ноутбука виноват он.

— Говоришь, компьютер Андрея украли? — Дмитрий широко распахивает глаза в притворном изумлении. — Но ты ведь обнаружил его здесь, разве нет? В его квартире. Какая-то странная кража.

— Когда я его обнаружил, он загружал фотографии парней с двадцатисантиметровыми членами, собирающихся познакомиться друг с другом поближе.

— Тебе понравились картинки? — с издевкой интересуется он. — Хочешь познакомиться с кем-нибудь из этих парней?

Я вытаскиваю из кармана телефон Андрея.

— Что ты делаешь? — спрашивает Дмитрий.

— Звоню твоей матери, — отвечаю я, блефуя. — Это телефон Андрея. Ее номер в списке скоростного набора. Я хочу попросить ее приехать сюда. Она ведь знает, что ты пользуешься квартирой Андрея?

— Подожди. — Он мотает головой, глаза беспокойно бегают по комнате. — Не звони ей. Она меня затрахает.

— Тогда поговори со мной. Когда ты в последний раз видел Андрея?

Дмитрий делает глубокую затяжку, скорчив мину обманутого человека, и угрюмо сбивает щелчком пепел куда-то в сторону стакана.

— В тот день, когда он улетел отсюда. Он позвонил мне утром и сказал, чтобы я заехал за ним на машине.

— Куда он улетел?

— Я не знаю. Он велел отвезти его в аэропорт — я и отвез его в аэропорт.

— Ты всегда возил его?

— Почти год. Сначала отец шоферил, но потом угодил в аварию по пьяни, и мать меня припахала вместо него.

— Как Андрей выглядел в тот день?

— Как будто он уже в другом месте.

— Рассеянным?

— Да, точно, — Дмитрий кивает. — Он был рассеянным. Он сел в машину и сказал, что уезжает и что может не вернуться. Сказал, что деньги для меня у моей матери. — Дмитрий иронически хмыкает и качает головой.

— В чем дело?

— Эта чертова сука никогда не дает мне денег. Она забирает себе все, что мне должны заплатить. Говорит, в счет платы за квартиру и еду. Ее капуста стоит чертовски дорого.

— Ты работал бесплатно?

— Никто не работает бесплатно, — отвечает Дмитрий, награждая меня холодным взглядом.

Я достаю кошелек из пиджака, вытягиваю стодолларовую банкноту и тщательно складываю ее вдвое.

— Расскажи мне. — Я кладу деньги на кофейный столик между нами. Дмитрий берет доллары и кладет их в карман.

— Андрей не часто пользовался машиной.

— А! И когда он ею не пользовался, это делал ты.

— На машине в Москве можно хорошо заработать, — отвечает Дмитрий, пожимая плечами. — Может, даже достаточно, чтобы снять квартиру. Если Андрей не вернется, мне придется отдать машину. «Терндейл» ее только арендует.

— И тебя это сильно ударит по карману.

Паренек многозначительно кивает.

— Именно поэтому ты украл его компьютер?

Дмитрий энергично возражает против обвинения в краже ноутбука, и мы договариваемся остановиться на слове «позаимствовал». Он объясняет, что все файлы Андрея каждый день автоматически дублировались на внешний жесткий диск в офисе, гарантируя сохранность данных.

— Поэтому ты считал, что можешь позаимствовать лэптоп, — предполагаю я.

— Именно. Кому какое дело? Андрей оставляет его на заднем сиденье. Я проверяю, все ли он продублировал, и прячу ноутбук под одеяло в багажнике. Иду пить кофе и говорю, что забыл запереть дверь. Плевое дело. Комп здесь; никто ничего не крал.

Дмитрий небрежно машет рукой, но голос у него смущенный.

— Где внешний диск, на который Андрей дублировал файлы?

— Он забрал его с собой.

Я распрямляю спину, чтобы снять мышечное напряжение, и провожу руками по волосам, пытаясь собраться с мыслями.

— Хреново ты выглядишь, — небрежно заявляет Дмитрий.

— Спасибо за информацию.

— Вот. — Он залезает в карман и вытаскивает маленькую желтую коробочку. — Вотри немного под глазами, — говорит он и протягивает ее мне. — Очень хорошо помогает, когда мало спишь.

Я переворачиваю коробочку, узнаю логотип и с отвращением бросаю ему коробку.

— Не нужен мне твой гребаный крем от геморроя.

Дмитрий неожиданно ловко хватает коробок на лету.

— Это только для лица, — обиженно замечает он. — Все пацаны им пользуются.

— Какие пацаны?

Из другого кармана он нарочито небрежным жестом достает розовую визитку и неожиданно делает резкое движение кистью, бросая карточку мне в грудь. Я пытаюсь схватить ее, но промахиваюсь и наклоняюсь, чтобы поднять карточку с пола, а Дмитрий нагло ухмыляется, глядя на меня. На одной стороне визитки золотыми буквами написано: www.russian-boys.net, а на другой — телефонный номер.

— Ты сутенер?

— У меня есть друзья, — холодно отвечает он.

— Расскажи мне о своих «друзьях».

— Ты слишком милый, чтобы слушать о моих друзьях, — отвечает он, копируя мои интонации. — Может, тебе лучше слинять отсюда, пока ты не услышал что-нибудь гадкое?

Я уже начинаю думать — а не лучше ли просто врезать ему?

— Возможно, твой веб-сайт — просто что-то вроде службы знакомств? Место, где хорошие люди могут встретиться?

Через десять минут я понимаю основные детали. Предмет торговли Дмитрия — его знакомства, в основном — с молодыми русскими геями. Он организует встречи, устраивает вечеринки в клубах, а по вечерам подрабатывает шофером с машиной. Некоторые его друзья предпочитают встречаться с иностранными бизнесменами. В приличные гостиницы друзей Дмитрия просто не пустят — там предпочитают набивать вестибюли «деревенскими девушками в дешевой обуви, демонстрирующими искусственные сиськи». Итак, друзья Дмитрия платят ему небольшие суммы за то, чтобы попасть на его веб-сайт, а он дает деньги барменам и коридорным в гостиницах, чтобы они ненавязчиво предлагали его визитки.

— Ты используешь компьютер Андрея как графический сервер, — заключаю я.

— Чем больше фоток — тем больше посещений на сайте. Плюс ко всему, контент хороший. Зайди в «Google» и набери «gay Russian boys», — с гордостью предлагает он. — Мой сайт первый в списке.

— Наверное, здорово, когда за хорошую связь платит «Терндейл».

Дмитрий отклоняется назад, подозрительно разглядывая меня.

— Слушай, мне абсолютно на все наплевать, я просто хочу найти Андрея. Что бы ты тут ни творил — мне без разницы.

Он прикуривает очередную сигарету от окурка предыдущей и пожимает плечами.

— Этот твой «хороший контент» однажды убьет тебя.

Мы какое-то время сидим молча, и я пытаюсь вычислить, какое отношение Дмитрий может иметь к исчезновению Андрея и смерти Дженны.

— Откуда у тебя код сигнализации и ключи от квартиры Андрея?

— У моей матери есть ключи.

— А код?

— Такой же, как пароль для входа в сетку на работе, — осуждающе глядя на меня, отвечает Дмитрий. — Просто поменять буквы на цифры. Никакой заботы о безопасности.

— Ты хакнул пароль Андрея для входа в сеть? — спрашиваю я, начиная что-то подозревать. Возможно, в некоторых проблемах Андрея виноват Дмитрий. — Ты когда-нибудь делал что-то в Интернете, пользуясь данными Андрея?

— Я системный администратор, — говорит он, яростно качая головой. — Я ничего не хакаю и не крякаю. Бизнес всегда зависит от репутации. Я не делаю ничего незаконного.

— Скажи мне сейчас правду, и у тебя не будет никаких проблем, — обещаю я, надеясь получить от него хоть какое-то признание. — Но если я убью кучу времени на охоту за списанными суммами с кредитки Андрея или за его телефонными счетами и обнаружу, что на самом деле охотился за тобой, я очень рассержусь. И ты, и твоя мать узнаете, кто такой Терндейл.

Дмитрий курит и обдумывает мои слова.

— Ты ведь не интересуешься мелочами.

— Верно.

— Может быть, кто-то поставил телефон в машину, — наконец говорит он, рассматривая свою сигарету. — Может быть, кто-то сделал апгрейд интернет-сервиса.

— Что еще?

— Ничего. — Он по-прежнему избегает смотреть на меня. — Никто не хочет сидеть в тюрьме. Андрей подписал все документы — и на машину, и на выделенку.[16] Может быть, кто-то просто внес некоторые изменения. Изменения — это ведь мелочи.

Я секунду молчу, стараясь учесть все сказанное и догадаться, не утаивает ли Дмитрий что-нибудь. Понго я мог читать, как книгу. А с такими людьми, как этот парень, мне сталкиваться пока не приходилось, но он не похож на закоренелого преступника.

— Расскажи мне о том дне, когда Андрей улетел, — прошу я, решив двигаться дальше. — До того как ты отвез его в аэропорт. Где вы были, когда он вышел из машины и оставил компьютер на заднем сиденье?

— В клинику ездили.

— Какую клинику?

— Московскую бесплатную клинику. Андрей знаком с врачом, которая заведует клиникой. Доктор Андерсон. Она заботится о парнях и девчонках, когда они заболевают.

— Где она?

Дмитрий достает еще один предмет из кармана жилета и протягивает его мне. Это презерватив в пакетике из фольги, точно такой же, как те, под раковиной Андрея. Я подношу его к свету и замечаю цифры и русские буквы на пакете.

— Это адрес клиники. Адрес есть и на презервативе, и его видно, когда он на тебе. Иногда это большая клиника, а иногда — маленькая, — говорит он, хитро поглядывая на меня.

— И как Андрей с ней связан?

— Андрей помогает. Он знает, что у меня много друзей, поэтому заставляет меня ходить к доктору Андерсон. Она дает мне резинки, чтобы я раздавал их своим друзьям.

— Раздавал или продавал?

— Она заставила меня пообещать, что я не буду брать за них деньги.

— А ты берешь?

— Нет. — Дмитрий кажется обиженным. — Не со своих друзей. И еще я раздаю их вместе со своей визиткой. Девчонки иногда дают за них мелочь, — усмехается он. — Ну, знаешь, плата за доставку.

Чего-то здесь явно не хватает. Каким образом, черт возьми, Андрей связался с русской клиникой для больных СПИДом?

— Доктор Андерсон молодая?

— Старая, — отвечает Дмитрий. — Примерно как ты.

— Она привлекательна?

— Могла бы быть симпатичной, если бы пользовалась помадой и купила себе новые туфли.

— Андрей с ней встречался?

— Я уже говорил. Он встречался с ней в тот день.

— Ты не понял. Он спал с ней?

Дмитрий хмурится, будто не понимает меня.

— Он спал здесь.

— Андрей ее трахал? — раздраженно спрашиваю я.

Дмитрий как-то странно смотрит на меня, а затем его лицо начинает светиться от веселья.

— Да ты ничего не понимаешь, — говорит он.

Желание ударить его крепнет, но он прав. Я ничего не понимаю, и я устал. Умнее всего было бы лечь поспать. Завтра я сам могу поговорить с этой Андерсон. Я встаю, а Дмитрий устало откидывается на спинку стула. Он все еще улыбается.

— Вернусь утром, — говорю я. — Приберись здесь до моего возвращения, или машина и выделенка уплывут от тебя.

Его лицо забавно вытягивается, когда он оглядывается вокруг себя.

— Убрать за собой — это ведь такая мелочь, — заявляю я. — А бесплатно ничего не бывает.

15

К тому времени как я добираюсь до своего отеля, время близится к половине четвертого. Я чищу зубы и залезаю в постель, чувствуя себя совершенно измотанным, но мой мозг слишком возбужден, чтобы дать мне заснуть. Разговор с Дмитрием вызвал большее количество вопросов, чем те, на которые он ответил. Я и представить себе не могу, почему Андрей удрал и что связывало его с клиникой. И по-прежнему у меня нет никаких догадок по поводу того, кто бы мог преследовать его и что Андрей мог отправить Дженне. Я раздраженно сажусь в постели и включаю свет. Схватив телефон с прикроватной тумбочки, я набираю номер Тиллинг. Я хочу знать, что она выяснила о парне с татуировкой в виде кота Феликса.

Я попадаю на ее голосовую почту. Я разочарованно вешаю трубку и набираю свой собственный номер, надеясь, что она звонила мне домой. На автоответчике одна запись.

— Эй, Питер, это твой старый приятель Ромми. В чем дело? Ты больше не отвечаешь на мои звонки?

Судя по голосу, он говорит с полным ртом. Я отодвигаю трубку подальше от уха и собираюсь стереть запись, когда обрывок фразы привлекает мое внимание: «Брансуик, Огайо». Когда я снова подношу трубку к уху, то слышу конец предложения:

— … в классном месте ты вырос. Полно смазливых сорокалетних блондинок с детишками, за рулем минивенов. Интересно, сколько этих «футбольных мамаш» ты поимел, когда они были аппетитными капитаншами болельщиц. Может, всем было бы лучше, если бы ты там и остался.

Ромми замолкает, и в тишине раздается шорох. Представить себе не могу, что он сейчас в моем родном городе.

— Извини, — невнятно говорит он и громко жует. — Я тут пообедать зашел. «Двойной гигант» с сыром — лучший гамбургер в городе. В любом случае, я тут занят небольшим расследованием для книги. Заскочил в местный участок и заставил коллег поделиться со мной информацией. Представь мое удивление, когда я выяснил, что у них есть дело на твою мамашу. В те времена у них в участке, должно быть, был классный фотограф. Фотки обалденные. Они украсят мою книгу. Вот, например, на одной твоя мамочка на переднем сиденье машины, а пара пожарных работает с «челюстями жизни»…[17]

Я нажимаю кнопку отбоя и вскакиваю, с трудом подавляя желание пробить кулаком стену. Я за полмира от дома, теряю время попусту с малолетними сутенерами, а в это время Ромми пялится на фотографии моей умирающей матери. Если бы я сейчас мог добраться до него, я бы избил его до смерти, и не важно, видит ли меня кто-нибудь и какие последствия это может иметь. Пот пропитывает мою футболку, а я хожу по комнате, и в голове у меня пульсируют воспоминания о смерти матери.


Было время обеда. У нас проходила импровизированная встреча в полном составе в главном спортзале, по пять человек в каждой команде, в одежде для игры на открытой площадке. Я как раз заработал своим преимущество в счете, когда услышал, что меня зовет тренер. Я удивился, увидев, что он идет ко мне вместе с мисс Джонс, школьной медсестрой, и меня насторожило выражение его лица. У тренера было только одно выражение лица: свирепый, слегка скучающий взгляд, будто бы говорящий, что он с удовольствием надрал бы нам задницу, если бы мы не были таким жалким зрелищем. Один коротышка по имени Ирвин потрясающе изображал сценку, как тренер трахает свою жену: шестьдесят секунд диких движений бедрами с бесстрастным лицом, оканчивающихся одним-единственным коротким рыком. Когда кто-то играл недостаточно агрессивно, тренер презрительно объявлял, что виновный растерял всю свою злость, и отправлял его наматывать круги на стадионе. В тот день тренер шел ко мне с таким видом, будто на этот раз он растерял всю свою злость. Я перевел взгляд на мисс Джонс и заметил, что она идет на высоких каблуках по драгоценному полированному кленовому полу спортзала. Я понял: случилось что-то страшное. Но то, что пробормотал тренер, было просто невообразимо ужасным.

Мисс Джонс сидела рядом с тренером в его машине, а мне оставили заднее сиденье. Мисс Джонс была черноволосой женщиной с невыразительным лицом, выглядела не намного старше некоторых выпускниц и часто смущала ребят во время медосмотров команды своей идеальной формы грудью, туго натягивавшей белый сестринский халат. Ничуть не расстроенная моим нежеланием смотреть ей в глаза, она постоянно оглядывалась на меня через плечо, ведя нервный монолог об Иисусе и агнцах и таинственном Божьем плане, и похоже, просто не могла заткнуться. Тренер встретился со мной взглядом в зеркале заднего вида, и я увидел, как на мгновение уголок его рта пошел вверх, пока он не взял себя в руки. Благодаря этой улыбке я почувствовал себя лучше, и к тому же она уменьшила стыд, заслоняющий собой горе.

Одного взгляда на пустую больничную часовню было достаточно, чтобы тренер капитулировал, а мисс Джонс заверила его, что сможет вернуться в школу на автобусе. Он с силой, чуть не сломав мне кости, пожал мне руку и прошептал: «Победители никогда не сдаются», как будто он боялся, что Бог или мисс Джонс его услышит. Отклонив повторное предложение медсестры помолиться вместе, я провел следующие сорок минут, наблюдая, как она неловко ерзает на тонком, подбитом волосом молельном коврике. Ее страдания явно предназначались как жертва Богу и урок для меня. Я все думал — когда же приедет отец и можно ли будет рассказать ему во время поездки домой о натруженных коленях мисс Джонс. Рассказы о тщеславии или притворстве всегда веселили его. Я услышал, как за спиной у меня открылась дверь.

— Питер.

Я встал и пошел к своему отцу, внимательно наблюдая за ним, чтобы понять, как себя вести. Мисс Джонс промчалась мимо меня, расправляя на ходу помятое платье; ее лицо пылало от волнения.

— Мистер Тайлер, — сказала она, — я мисс Джонс, школьная медсестра. Я просто хочу сказать вам, что я ужасно сожалею о вашей потере.

— Спасибо, — ответил мой отец.

— Я потеряла мать полгода назад; да, я знаю, это не одно и то же — потерять родителя и потерять супруга, но в любом случае смерть любимого человека — ужасное испытание. Просто я понимаю, каково вам сейчас, правда понимаю, и единственное, что помогло мне справиться со всем этим, — молитва. Я пыталась убедить вашего сына помолиться со мной, но он еще не готов. Каждую пятницу по вечерам у нас, в церкви Святого Михаила и Всех Ангелов, работает молитвенный кружок, он открыт для всех желающих. Вечера могут оказаться ужасно сложными для вас в вашем горе. Мы с радостью примем вас обоих сегодня вечером.

— Вы знаете, каково мне сейчас? — вежливо переспросил мой отец.

— Знаю. Самое ужасное в потере любимого человека — это то, что вы начинаете сомневаться в доброте Бога именно тогда, когда вам больше всего нужна Его любовь. Совместная молитва очень помогает, правда-правда, потому что она напоминает вам, что вы не одиноки, и что какие бы страдания ни выпадали на нашу долю в этой жизни, все они — лишь ничтожная часть тех страданий, которые испытал Сын Божий ради нашего спасения, и что мы вновь и навсегда обретем своих близких в Царстве Божием в следующей жизни и вечно будем пребывать в Его любви.

— Вы знаете, каково мне? — переспросил мой отец, делая небольшое ударение на местоимениях, достаточное, однако, чтобы сделать на них акцент.

— Вы принадлежите к какой-нибудь церкви? — спросила мисс Джонс, и ее румянец стал ярче.

Отец открыл дверь перед мисс Джонс, придержал ее и галантно наклонил голову набок, в сторону выхода.

— Вы были очень любезны, — сказал он. — Спасибо за все.

Мисс Джонс с горящими щеками выскочила за дверь.

— Мы дадим ей несколько минут, — сказал отец, закрыв дверь. — Было бы очень неловко ехать вместе с ней.

Он особо не разговаривал, пока мы не заехали в свой гараж. Выключив двигатель, отец закрыл дверь в гараж с помощью пульта, однако не пошевелился, чтобы выйти из машины. Его машина была его офисом, «Chevrolet Caprice» с полицейской раскраской, за рулем которой он сидел во время своих еженедельных тысячекилометровых разъездов по территории, примерно ограниченной Гранд-Рапидсом (штат Мичиган), Индианополисом (штат Индиана), Юнион-тауном и Западной Сенекой (штат Нью-Йорк). Он продавал металлорежущие инструменты и любил заниматься делами в машине.

— Записывай, — сказал отец.

Я вынул карандаш и блокнот из пластмассового ящика между сиденьями и открыл чистую страницу.

— На ближайшее время: никакой школы завтра или в среду. Две ночи подряд в похоронном зале будет время бдения. Тебе понадобятся: синий блейзер, синяя рубашка, чистые брюки цвета хаки, коричневый ремень и пара приличных коричневых туфель. Тебе нужно купить что-то из этого списка?

— Нет.

— Я хочу проверить все до того, как ты пойдешь спать — все должно быть вымыто, выглажено и почищено.

— О’кей.

— Утром ты первым делом пойдешь в магазин «Кларке». Тебе понадобятся: новый синий костюм, белая рубашка, темный галстук, черный ремень и черные туфли.

— Кое-что из этого у меня уже есть.

— Не имеет значения. Ты не пойдешь на похороны своей матери в старой одежде. Спроси мистера Шермана и скажи ему, что все это тебе нужно получить в среду к обеду. Его жена наверняка сумеет подогнать все по тебе. Похороны в четверг. После похорон кто-то наверняка захочет зайти в дом. Я позабочусь о еде и напитках. Твоя работа — заниматься посудой и следить, чтобы у нас хватило бокалов и тарелок.

— Хорошо.

— В пятницу ты возвращаешься в школу. В пятницу вечером у тебя первая университетская игра. Я собираюсь прийти. На этих выходных мы уберем во всем доме и отдадим все, что нам не нужно, Армии спасения. Я разберу вещи твоей матери. У тебя, наверное, куча детского барахла, которое надо было выкинуть давным-давно. После этого мы разделим обязанности и обсудим планы на будущее. Покупка продуктов может стать проблемой, пока ты не получишь водительские права, но как-нибудь справимся. Ты ведь немного умеешь готовить, верно?

— Да.

— Конечно, — заметил отец и потер лоб рукой. — Ты знаешь, как делать все то, что матери обычно делают для своих сыновей.

Освещение в гараже автоматически выключилось, и я протянул руку, чтобы включить верхний свет. Однако отец перехватил мою руку и мягко оттолкнул ее.

— Давай поговорим, Шерлок, — предложил он, называя меня моим детским прозвищем. — Тебе рассказали, что произошло?

— Только то, что это был несчастный случай.

— Она врезалась в фонарь на перекрестке Перл и Майнер-стрит. Она не пользовалась ремнем безопасности.

— Она была пьяной?

— Да, — ответил отец, не уточнив, что она была пьяна большую часть времени. Мы минуту помолчали, слушая щелканье остывающего двигателя.

— Я знаю, у тебя полно вопросов, — сказал отец. — Сейчас самое время задать их — ты ведь не хочешь прожить всю свою жизнь, оглядываясь на прошлое.

— Почему она столько пила?

— Эта твоя школьная медсестра, та, с большими сиськами…

— Мисс Джонс.

— Почему я на нее обозлился?

— Она ничего о тебе не знает. С ее стороны было неуважением заявить, будто она знает, что ты чувствуешь.

— Именно.

Мой отец нажал на прикуриватель, вытащил сигарету из пачки в ящике и постучал ею по приборной панели. Прикуриватель выскочил с легким щелчком; отец зажег сигарету, глубоко затянулся и медленно выдохнул дым.

— Половину всего времени, — сказал он, — женщины думают, будто знают, что ты чувствуешь. А вторую половину они тратят на то, чтобы выяснить, так ли это. Каждый раз как ты что-то говоришь или делаешь, в их мозгу начинает работать маленький процессор, пытаясь понять, что ты хотел этим сказать. А чего они хотят больше всего на свете, так это все время знать, что ты думаешь и чувствуешь. Но здесь-то и зарыта собака. Они хотят, чтобы ты думал и чувствовал только то, что им хочется. А во всем мире нет ни одного парня, который бы думал и чувствовал так, как того хочет женщина — если только он не волочится за нею. Это просто факт. Поэтому или мужчины врут женщинам, или женщины в результате испытывают разочарование.

Отец сделал еще одну затяжку и выдохнул; между нами повис серый туман.

— Никто не может контролировать свои чувства, и стесняться их — пустая трата времени. Мальчик может любить свою мать и одновременно стыдиться ее, а иногда, возможно, и вовсе желать ей смерти. И если бы она и вправду умерла, его горе было бы смешано с мыслью о том, какой он плохой, что желал ей зла. Это происходит все время, и не только с мальчиками.

Я отвернулся, чтобы отец не заметил моих слез.

— А теперь послушай, — продолжил мой отец, — потому что это важно. Никто не знает, что на самом деле чувствует другой человек. Мы все одиноки в этом мире. Но это не имеет значения. Что действительно имеет значение, так это то, что мы делаем. И мужчины это понимают. Ты даешь свое слово и держишь его, что бы ни случилось. Дружба означает, что ты можешь доверить другому человеку прикрыть твою спину, вне зависимости от того, что он сейчас чувствует. Пара хороших друзей позволит тебе многого достичь в жизни. Но если ты начнешь беспокоиться, что же люди все время чувствуют, рано или поздно ты закончишь тем, что станешь разъезжать по городу с открытой бутылкой водки на переднем сиденье.

— Ты думаешь, именно поэтому мама пила? — спросил я, не в силах скрыть горечи.

— Я не знаю, почему она пила. Именно об этом я тебе и говорил. Никто на самом деле не знает, почему другой что-то делает. Единственное, что мне известно, — что она это делала.

Я открыл дверь машины. Мой отец грубо схватил меня за рубашку.

— Закрой чертову дверь, — сказал он. — Возможно, ты меня сразу не понял. Когда мы выйдем из машины, то проведем черту. Все это должно остаться в прошлом. Так что если ты не хочешь двадцать лет каждую ночь до рассвета ходить по комнате из угла в угол, предлагаю тебе выложить все, что у тебя на душе, прямо сейчас.

Закрыв дверь, я глубоко вдохнул и бросился в омут головой.

— Она говорила мне, что пьет, потому что ты ее не любишь.

— И?

— И что ты изменяешь ей. Что у тебя есть подружка в Мичигане и еще одна в Пенсильвании. Она сказала, что ты не ночуешь дома гораздо чаще, чем необходимо, потому что ты не хочешь быть с нами.

— Причина и следствие, — ответил отец. — Всегда трудно разобраться, где что. Она была несчастна, потому что я ей изменял, или я ей изменял, потому что она была несчастна? Возможно, мисс Джонс удастся получить ответ от Всемогущего.

— Ты ей изменял.

— Это правда.

— Ты же сказал: важно, что ты делаешь! — закричал я; меня захлестнул гнев. — И быть мужчиной — значит поступать правильно! Разве ты поступал правильно?

— Было бы правильнее лгать твоей матери о моих чувствах к ней? Или проводить больше времени в ссорах?

— Разве изменять правильно? — не сдавался я.

— Мужчина есть мужчина, — ответил он, качая головой. — И мужчина не может позволить себе быть заложником женского разочарования. — Отец постучал большим пальцем по сигарете, сбивая пепел в пепельницу. — Наверное, ты хочешь знать, почему я не уехал.

Я уставился на свои колени, не желая отвечать ему.

— Я остался из-за тебя.

Мой отец, когда был дома, никогда не отказывался от приглашения помотать круги на подъездной дорожке. Мы устанавливали фотоаппараты и загружали мышей в модели ракет, а когда мне было двенадцать, выиграли местные гонки на мыльных ящиках,[18] собрав мне «автомобиль» из подручных средств. Однажды в среду, три года назад он проехал более трехсот километров, чтобы посмотреть, как моя команда будет сражаться за титул Футбольной лиги «Папы» Уорнера.[19] И мы провели бессчетное количество часов вместе с телескопом.

— Я ненавижу тебя, — заявил я, и мои глаза снова наполнились слезами.

— Я не сомневаюсь, что в тебе есть чувство ненависти ко мне, — ответил отец. — Это нормально. Когда мне было столько, сколько тебе сейчас, я тоже ненавидел своего отца. Но когда я вырос, я стал совсем по-другому судить его. Он делал все, что мог, чтобы быть хорошим отцом — как он это понимал. И что бы ни происходило между мной и твоей матерью, я старался сделать для тебя все, чтобы быть хорошим отцом — как я это понимаю.

Он протянул руку и положил ее мне на плечо. Я всхлипывал.

— Твоя мать не могла вынести несовершенства ни в чем, — добавил он, — но совершенства нет. У всех есть проблемы, и с большинством из них ни черта сделать невозможно. Отвечать можно только за себя. Если ты должен сто раз подряд закатить валун на гору, чтобы достичь какой-то цели, — кати его в гору. Но никогда не кати в гору чей-то камень, если этот человек все время упускает валун и он падает тебе на голову. Ты меня понял?

Я кивнул. Отец дал мне свой платок, и я вытер глаза.

— Теперь ты чаще станешь бывать дома? — спросил я.

— Тебе пятнадцать лет, — ответил он. — Ты уже вырос из гонок на мыльных ящиках. В следующем году ты получишь права. И я уже не буду так нужен тебе, как ты сейчас, должно быть, думаешь.

Он прикоснулся пальцем к часам.

— Почти три часа. Мне нужно позвонить в похоронный зал. Мы со всем разобрались?

— Я не хочу выходить из машины, — сказал я, чувствуя, как очередной всхлип сжимает мне горло.

— Это то, что ты чувствуешь. Возможно, я чувствую то же самое. Но мы сейчас выйдем из машины, распределим обязанности и будем делать то, что должны. Ты прикроешь мою спину, а я — твою. Между нами все может быть именно так.

Отец протянул мне руку, и я пожал ее.

— Друзья, — сказал он. — А теперь открывай дверь.

16

Портье корчит недовольную мину, увидев адрес, напечатанный на обертке презерватива, который я положил на его сверкающую стойку из гранита. Портье быстро щелкает своей шариковой ручкой раз восемь или десять, делает небрежные пометки на русскоязычной карте, которую я купил в сувенирном магазине, а затем щелчком отполированного ногтя отбрасывает от себя презерватив. Он соскальзывает со стойки и падает на пол.

— Извините, — неискренне говорит портье.

Вчера ночью я часами ходил из угла в угол и сумел заснуть только после рассвета, да и то дремал вполглаза. Сны о моем детстве были полны странными персонажами — Ромми за рулем машины моего отца, Понго в роли тренера университетской команды, а Андрей, в роли брата, которого у меня никогда не было, молча сидел рядом со мной за обеденным столом, в то время как наша мать пила и плакала. Проснувшись после полудня и ни капли не отдохнув, я торопливо оделся и поспешил убраться из номера.

Я вежливо улыбаюсь портье и кладу на стойку перед ним десятирублевую банкноту — это примерно тридцать американских центов.

— Вы мне очень помогли, — говорю я.

Я жду, пока он возьмет банкноту, а затем продолжаю пристально смотреть на него, пока он не бурчит угрюмо: «Спасибо». Я могу чувствовать себя полностью разбитым, но будь я проклят, если позволю себе показать это.


Клиника находится рядом с Лубянкой, в подвале массивного здания из известняка. Фасад в классическом стиле и потрепанные виниловые жалюзи подсказывают, что здесь располагается правительственное учреждение. Я спускаюсь по ступеням, тяну на себя тяжелую металлическую дверь и попадаю в широкий каменный коридор. Сужающиеся кверху пилястры поддерживают сводчатый потолок, их капители украшены когда-то разноцветными державными двуглавыми орлами. Так холодно, что изо рта идет пар.

За складным столом сидит плотный мужчина в американской армейской куртке и вязаной черной шапочке, а вдоль стены выстроилась живая очередь, терпеливо ожидающая его внимания. Он черкает что-то на листе бумаги, протягивает листок женщине, стоящей первой, и показывает рукой направо. Женщина уходит, шаркая ногами, и уносит с собой спящего ребенка. Я встаю в очередь и жду вместе со всеми.

Через десять минут мужчина обращается ко мне по-русски.

— Извините, — отвечаю я по-английски, — но я не говорю по-русски.

— Вы здесь, чтобы увидеть кого? — спрашивает он с сильным акцентом.

— Доктора Андерсон.

— У вас назначена встреча?

— Нет.

— Она с вами не встретится. Вы должны сначала позвонить. — Он делает жест в сторону двери, отпуская меня, и слегка поворачивается к очереди, давая, таким образом, сигнал следующему ожидающему.

— Думаю, она захочет встретиться со мной.

Мышцы на шее у мужчины вздуваются, когда он наклоняет голову набок и снова смотрит на меня. У него нос боксера — сплющенный и кривой, с неровным вертикальным шрамом на повернутой ко мне стороне, где мужчине безграмотно зашили лицо. Он, должно быть, одновременно секретарь и вышибала.

— Не захочет. Сначала вы должны позвонить.

— Я приехал в Москву на один день. Мой друг попросил меня к ней зайти. Андрей Жилина. Я здесь, чтобы сделать пожертвование. Дать денег.

Он смотрит на меня не мигая и как будто не видя, а затем слегка нагибается вперед, пристально разглядывая меня с ног до головы. На мне высокие ботинки от «Тимберленд», джинсы и демисезонное пальто от «Барберри». Надеюсь, моя одежда производит более благоприятное впечатление, чем мое лицо.

— У вас есть визитка?

Я выуживаю из бумажника одну из своих старых карточек фирмы «Кляйн» и протягиваю мужчине. Он тщательно ее изучает, после чего набирает номер на мобильном и ведет быстрый приглушенный разговор по-русски. Я слышу, как он произносит и мое имя, и имя Андрея.

— Идем, — говорит мужчина, вставая.

Он щелкает пальцами человеку, которого я не заметил — тот стоит позади меня, облокотившись о стену. Этот человек подходит и садится за освободившийся стол. Вышибала провожает меня; мы проходим через коридор, мимо переполненной приемной и заходим в маленькую смотровую.

— Поднимите руки, пожалуйста.

— Зачем?

— Вы хотите встретиться с доктором Андерсон, да?

— Да.

— Поднимите руки.

Я поднимаю руки, а он тщательно обхлопывает меня сверху донизу, задерживаясь на диске, который я записал в квартире Андрея, и книге, которую я забрал из тумбочки. Судя по запаху изо рта, вчера мужчина ел рыбу.

— У вас здесь часто бывают проблемы? — спрашиваю я, не понимая причин такого количества предосторожностей.

— Ждите, — говорит он, игнорируя мой вопрос. — Доктор Андерсон придет.

Он выходит и оставляет меня одного. В смотровой находятся: деревянный стол, запертая металлическая этажерка со стеклянными полками для медицинского оборудования и табурет на колесиках с белым виниловым сиденьем. На одной стене висит красочный постер на русском языке, изображающий серьезных молодых людей. Они похожи на героев обучающего сериала «Улица Сезам» и демонстрируют генитальную сыпь. Я сажусь на табурет и закрываю глаза, пытаясь побороть ощущение нереальности происходящего. Три месяца назад Дженна была жива, а мы с Теннисом играли в мяч у меня в кабинете. Каким образом, черт возьми, я в конце концов очутился здесь?

Дверь открывается только через пятнадцать минут, впуская высокую женщину с пепельными волосами, одетую в длинный белый халат поверх темного свитера из толстой пряжи и синих вельветовых брюк. На носу у нее красуются полукруглые очки. Она протягивает мне руку.

— Эмили Андерсон.

— Питер Тайлер.

У Эмили коротко остриженные ногти и твердое рукопожатие. Она говорит, кажется, с канзасским акцентом, и очень возможно, что лет двадцать назад она стала королевой красоты на празднике урожая в своем маленьком провинциальном городке.

— Вы друг Андрея? — спрашивает она.

— Да. Мы начинали свою карьеру в одной компании и жили в одной комнате, когда учились в Школе бизнеса, давным-давно.

— Питер, — улыбаясь, повторяет она. — Вы ведь играли в баскетбол вместе с Андреем.

— Да.

— Андрей мне много рассказывал об этом. Он очень любит вас и вашу жену.

Я улыбаюсь ей в ответ, радуясь, что она знает, кто я такой, но чувствуя неловкость от встречи с человеком, не слышавшим о смерти Дженны.

— Я в последнее время никак не могу с ним связаться. Одна из причин моего прихода состоит в том, что я хотел бы взять у вас номер его телефона или электронный адрес, если вы их знаете.

— Боюсь, что они мне неизвестны, — отвечает она, и ее улыбка исчезает.

— В квартире Андрей не живет. Вы не знаете, он еще в Москве?

— В последнее время я его не видела.

— Он уволился с работы. Его сестра, Катя, не знает, где он сейчас.

Эмили поджимает губы и хмурится.

— Не думаю, что могу вам чем-то помочь.

— Возможно, мы могли бы обсудить это за чашечкой кофе? — предлагаю я, понимая, что она меня вот-вот выставит за дверь. — Я хотел бы больше узнать о вашей работе здесь. И я действительно хочу сделать пожертвование.

Она мельком смотрит на часы и отрицательно качает головой.

— Извините, но мне сегодня нужно успеть на самолет, а еще — доделать массу бумажной работы.

— Пожалуйста. — Я решаюсь отбросить всякое притворство. — Мне и правда очень нужно поговорить с Андреем. Мы с его сестрой очень за него переживаем. Любая мелочь, которую вы мне расскажете о его жизни здесь, может помочь мне понять, как с ним связаться.

— Почему вам так не терпится поговорить с ним?

— Это очень запутанное дело, — говорю я, понимая, как неубедительно это звучит. — Если вы уделите мне несколько минут, я смогу все объяснить.

Эмили слегка поднимает подбородок, чтобы посмотреть на меня сквозь очки.

— Через дорогу есть кафе, где готовят неплохой кофе. Там накурено, но помещение отапливается. Подождите секунду, я только скажу Владимиру, куда иду.

Владимир — это тот тип со сломанным носом, и он ждет сразу за дверью. Эмили бросает ему несколько предложений на беглом русском языке. Он пространно отвечает ей и протягивает тонкую пачку бумаги. Эмили выглядит обеспокоенной.

— Какие-то проблемы? — интересуюсь я, надеясь, что она не передумает пить со мной кофе.

— Мне нужно кое-что быстро сделать, — отвечает она, не глядя на меня. — Давайте встретимся через несколько минут у центрального входа.

Эмили поспешно уходит; ее белые сабо стучат по каменному полу, а собранные в хвост волосы подпрыгивают на ходу. Тухлый запах заставляет меня обернуться. У меня за спиной стоит Владимир.

— Вы боксировали? — спрашиваю я, похлопывая пальцем по носу.

— Боксировал?

— Дрались.

— Дрался, — повторяет он. — Да. С мусульманами, в Афганистане. Там проблемы. Здесь, — он легонько постукивает меня пальцем в грудь, — проблем нет. Понятно?

Я стараюсь не дышать глубоко и думаю — как такой головорез, как Владимир, мог попасть на работу в клинику, занимающуюся проблемой СПИДа. Владимир приставляет ладонь к уху, копируя жест плохо слышащего человека.

— Понятно, — говорю я.


Эмили игнорирует мои попытки завязать разговор, пока мы переходим через дорогу и заходим в тускло освещенное кафе. Кроме нас, здесь еще только двое посетителей — двое молодых людей в спецовках. Они курят сигареты и пьют что-то из стопок у барной стойки. Бармен певуче здоровается с нами, но Эмили едва узнает его, односложно заказывает кофе и проводит меня к столику в дальнем углу. Садясь, она отодвигает свои стул от меня и избегает встречаться со мной взглядом.

— Владимир что-то сказал вам, — предполагаю я, пытаясь угадать причину внезапной смены ее отношения ко мне.

— Он поискал информацию о вас в Интернете и распечатал несколько статей об убийстве вашей жены.

— И в них вы прочитали, что полиция подозревает меня.

Эмили поднимает на меня взгляд и кивает, ее голубые глаза неестественно увеличены стеклами очков.

— Полиция ошибается, — произношу я, стараясь говорить как можно искреннее. — Я здесь для того, чтобы попытаться выяснить, кто убил ее. Я разыскиваю Андрея, потому что мне нужна его помощь.

К нам подходит бармен, ставит на стол две белые керамические чашки и металлический чайник без крышки; на подушке коричневой пены четко видны крупинки кофейной гущи. Бармен зачерпывает пену ложкой и кладет ее в чашки, прежде чем налить в них густой кофе. Эмили обхватывает свою чашку ладонями, по-прежнему не сводя с меня глаз.

— Как Андрей может помочь вам?

— Это долгая история.

— Не так давно вы назвали ее сложной. Почему бы вам просто не рассказать мне все как можно лучше, а я попробую следить за ходом вашей мысли.

Я заставляю себя проигнорировать ее сарказм и наскоро выдаю ей сокращенную версию последних событий, включающую загадочный пакет, увольнение, последующее исчезновение Андрея и таинственного посетителя Понго.

— Андрей каким-то образом оказался в гуще событий, — заключаю я. — Я должен найти его, если хочу понять, что происходит.

За все время моего рассказа Эмили не пошевелилась, если не считать нескольких раз, когда она подносила к губам свой кофе, и не дала мне ни единой зацепки, которая помогла бы мне определить ее реакцию.

— Я могу попробовать передать ему сообщение, — тихо заявляет она.

— Вы знаете, где он? — возбужденно спрашиваю я.

— Я знаю нескольких человек, которые могут быть в курсе. Один из них, возможно, сумеет связаться с Андреем.

— Вы можете сказать мне, кто они?

— Не могу. Только после того как поговорю с ними.

— Почему?

— Я должна быть осторожна, — твердо заявляет Эмили. — Здесь очень сложная политика. Прежде всего я должна заботиться о своей клинике и пациентах.

Я уныло откидываюсь на спинку стула, разочарованный тем, что она не выдает сколько-нибудь важной информации. Окинув взглядом кафе, я замечаю у бара Владимира, сидящего со стаканом в руке. Наверное, он последовал за нами, боясь, что я могу забить до смерти его работодателя кофейной чашкой.

— Зачем клинике такие меры предосторожности?

— Москва — место непростое. Команда ВОЗ, с которой я работала, столкнулась с огромным количеством проблем — кражи, вымогательство, растрата — все что угодно. Владимир и его ребята стали просто спасением. Благодаря им у нас больше не случалось никаких неприятностей.

— ВОЗ?

— Всемирная организация здравоохранения. Во время своего первого приезда в Москву я работала с ними — изучала устойчивость к лекарствам у пациентов, больных туберкулезом.

— Я наткнулся на рекламу вашей клиники, — сообщаю я, выуживая из кармана презерватив, который дал мне Дмитрий. — Я предположил, что ваш основной интерес — СПИД.

— Кто бы мог подумать, что девчонка из Омахи станет королевой презервативов в Москве, — отвечает Эмили, и ее лицо на миг озаряется улыбкой. — Наши интересы сосредоточены на СПИДе и туберкулезе. Туберкулез — главная причина смерти больных СПИДом в странах третьего мира. ВОЗ наконец очнулась, обнаружила связь между этими заболеваниями пару лет назад и стала настаивать на их параллельном лечении.

— Но ведь туберкулез излечим, разве нет? — Я пытаюсь разговорить ее.

— Сегодня да. Однако возможно, завтра ситуация изменится. Полный курс лечения туберкулеза длится от шести до восьми месяцев, а лекарства стоят дорого. Как ты думаешь, что делают большинство людей в странах третьего мира, когда у них появляются признаки улучшения? Продолжают принимать лекарства, хотя и считают их больше ненужными, или прекращают лечение досрочно? Незаконченный курс лечения убивает слабые бациллы, но сильные выживают. Это лучший способ выработать устойчивость к лекарствам. За последнее время мы столкнулись с некоторыми бациллами, которые практически не поддаются излечению, а уровень смертности просто ужасает.

Обсуждая особенности своей работы, Эмили заметно оживляется, наклоняется ко мне и жестикулирует, чтобы расставить акценты.

— Разработка лекарств не успевает за развитием болезни? — интересуюсь я, наливая нам обоим еще кофе.

— В этом году от туберкулеза умрут два миллиона человек, а фармацевтические компании не ведут абсолютно никакой работы по этой проблеме, — презрительно отвечает она. — За последние сорок лет не было разработано ни одного нового препарата для лечения туберкулеза. Все крупные компании исследуют проблемы выпадения волос и импотенции.

— Но почему?

— Вы ведь бизнесмен. — В ее устах это слово звучит как оскорбление. — Вот и объясните мне.

— Туберкулез — это болезнь третьего мира. — Я, кажется, понимаю, что она имела в виду. — А у этих стран нет денег, чтобы платить за лекарства.

— Совершенно верно. Однако подождем пару лет. Когда устойчивые к лекарствам разновидности туберкулеза начнут распространяться в Европе и Америке, фармацевты будут из кожи вон лезть, чтобы разработать лекарства. Смертельная болезнь, передающаяся воздушно-капельным путем, через кашель или насморк? Развитые страны будут тратить триллионы.

— Так каким образом Андрей был связан с клиникой? — Я пытаюсь вернуть ее к интересующей меня теме.

— Это была его идея. Он разбирался с чиновниками, находил помещение, выбивал деньги, а потом нанял меня, чтобы руководить всем.

Неприятно узнавать, что Андрей занимался таким количеством дел, о которых мне ровным счетом ничего не известно.

— Ему столько удалось осуществить одному.

— Андрей знаком со многими людьми, — небрежно замечает Эмили. — С местными бизнесменами, политиками, несколькими военными в высоких чинах. Один из политиков — заместитель мэра. Вот как Андрей получил это помещение.

— А почему все эти влиятельные люди поддерживают вашу клинику? — Я ничего не понимаю и пытаюсь выкопать любой, самый маленький, кусочек информации, который может пролить свет на деятельность Андрея.

— Потому что мы лечим их детей. — Кажется, мой вопрос поставил ее в тупик. Доктор Андерсон смотрит на часы. — Мне действительно пора идти.

— Еще буквально несколько минут, — протестую я, все еще подозревая, что в связях Андрея может крыться ниточка. — Вы когда-нибудь общаетесь напрямую с кем-то из этих влиятельных людей?

— Практически никогда. Я тут бываю наездами.

— Так кто ведет все внешние дела теперь, когда Андрея нет?

— Владимир. Он возглавил это дело, когда Андрей уехал.

Я снова смотрю в сторону стойки; меня одолевают сомнения. Владимир болтает с барменом, армейская куртка брошена на табурет. Свитер с воротником «хомут» туго обтягивает его торс, подчеркивая ширину плеч. Нет никакой логики в том, что Андрей препоручил такому здоровяку представлять клинику в среде московской деловой и политической элиты.

— Владимир не похож на администратора.

— Они с Андреем знали друг друга еще до клиники, — ровным тоном сообщает Эмили. — Андрей не посвящал меня в детали, а я решила не задавать вопросов. Иначе я не могла бы участвовать в работе клиники.

— Что вы хотите сказать?

— Питер, это Москва. Здесь все очень неоднозначно. Я заключила с Андреем соглашение: я занимаюсь медициной, а он устраивает все остальное.

Значит, Андрей был замешан в каких-то сомнительных делах. А Эмили либо не знает всех деталей, либо не хочет открыть их мне. Я мрачно проглатываю остатки кофе и снова смотрю на Владимира. Возможно, у них с Андреем произошла размолвка в этом их «другом бизнесе». Мне очень нужно поговорить с Владимиром, но он не похож на разговорчивого человека. Я снова смотрю на Эмили. Но даже если отвлечься от Владимира, я однозначно упускаю еще что-то чрезвычайно важное.

— Андрей мог уделить свое время и деньги огромному количеству сторон жизни, почему же он выбрал СПИД и туберкулез?

— Его это беспокоило.

— В мире существует масса всего, что может вызывать беспокойство. — В моем мозгу начинает формироваться догадка, но я никак не могу поймать ее. Дмитрий усмехнулся, когда заявил, что я запутался, его явно позабавило мое невежество. Невежество в чем?

Эмили снимает очки, закрывает глаза и массирует красные пятнышки возле носа.

— Задайте вопрос прямо, — устало требует она.

Я наконец ловлю ускользающую мысль и от изумления теряю дар речи. Как такое могло случиться, что я ни разу даже не заподозрил, что Андрей, возможно, гей? Эмили видит удивление на моем лице и вздыхает. Она достает из кармана карандаш и пишет что-то на салфетке.

— Номер моего мобильного. Если предположить, что мне удастся связаться с кем-то, кто может вам помочь, как они смогут связаться с вами?

Я беру ее ручку онемевшими пальцами и быстро записываю свой телефон и имя на другой салфетке.

— Разве нельзя сказать мне, что происходит? — Я уже достаточно пришел в себя, чтобы совершить последнюю попытку. — Где сейчас Андрей и почему он исчез?

— Я ведь вам уже говорила. — Эмили встает из-за столика. — Мне ничего не известно. Максимум, что я могу сделать, — это замолвить кое-кому словечко за вас.

Она уходит и даже не оборачивается.

17

Уже на улице я застегиваю пальто и никак не могу прийти в себя от изумления. Солнце уже село, несмотря на то что сейчас только начало пятого, и ветер усиливается. Высоко над головой тускло светят трехглавые фонари, и их свет, отражаясь от медленно кружащихся снежинок, придает им легкое розоватое свечение. Я должен радоваться, что Эмили согласилась передать сообщение Андрею, но я так же далек от разгадки, как и раньше.

За годы нашего знакомства Андрей сменил достаточно большое количество девушек, концентрируясь в основном на стройных европейских пятикурсницах, пишущих непонятные трактаты на политические темы. В результате я стал называть их всех «Гизела», в честь изучающей историю белобрысой феминистки-немки, которую Андрей пару лет назад притащил на званый обед в Нью-Йорке. Когда обед был в самом разгаре, Гизела выудила книжку из рюкзака, спустила блузку так, что голые груди вывалились наружу, и во всеуслышание предложила соседям по столу продолжить беседу с ее титьками, а она пока дочитает то, что не успела. Однажды я спросил Андрея, почему он никак не остепенится (меня поражали эти его периодические отношения), а он ответил, что просто не может себе представить семейную жизнь с теми девушками, которых он считал достаточно интересными, чтобы встречаться. Я тогда рассмеялся, удивляясь, что желание обзавестись семьей не оказалось сильнее такой мелочи, но согласился с его мнением по поводу Гизел.

Ледяной порыв ветра пробирается мне под пальто, и пот, проступивший на моей коже от избытка кофеина, мгновенно испаряется, а с ним, похоже, и мои иллюзии. Андрей лгал мне о себе. На смену недоумению — как же я об этом не догадался? — приходят другие тревожные мысли. Катя знает? А Дженна? И почему Андрей считал, что лучше держать меня в неведении? Однако в эту минуту превалирующим чувством оказывается чувство одиночества.

Я поднимаю воротник, чтобы укрыться от ветра, и торопливо иду через Лубянскую площадь к ГУМу, старому советскому универмагу. Туристическая карта, которой я пользовался вчера вечером, рекомендует посетить ГУМ, если вам нужно что-нибудь купить. А мне нужно укутаться в еще один слой теплой одежды, если я не хочу умереть от переохлаждения.

Пешеходы могут выйти с площади по подземному переходу, похожему на погреб, его изогнутые бетонные стены облицованы каменными плитками с узором под мрамор. Я иду по переходу. Ко мне приближается девочка с оливковой кожей, закутанная в истрепанные шали. Она начинает клянчить деньги на нескольких языках. Я отмахиваюсь от нее, но она внезапно оказывается передо мной и начинает громко хлопать в ладоши и петь прямо у меня под носом. Однако я достаточно долго прожил в крупных городах. Я хочу проверить свои карманы и натыкаюсь на тощее запястье, торчащее оттуда. Я резко выдергиваю чужую руку из своего кармана и рывком посылаю ее обладателя вперед. Им оказывается паренек лет четырнадцатипятнадцати с грубым, покрытым грязью лицом. Он нагло ухмыляется и даже не пытается вырваться — наверное, считает, что в худшем случае я накричу на него. Разочарование мгновенно сменяется кипящим бешенством, и я выкручиваю парню руку так, что его локоть смотрит в небо, а затем наклоняюсь вперед, давя всем весом, и он падает на одно колено. Я столько месяцев охочусь за призраками, что страстное желание сломать руку, жестко зажатую в моих пальцах, практически непреодолимо. Парень стонет и слабо дергается, а девочка пронзительно кричит и брыкается. С ее ноги слетает вышитая тапочка и бьет меня в грудь. Я отталкиваю девочку, и в этот момент кто-то дотрагивается до моего предплечья. Оглянувшись, я вижу пожилую женщину в меховой шапке. Женщина смотрит на меня с ужасом и отвращением. Какого черта я делаю? Я отпускаю запястье парня и спотыкаясь бреду назад, к ступенькам у входа. Через несколько кварталов я сажусь на корточки, обхватываю колени руками и пытаюсь подавить бешенство, все еще пульсирующее во мне. Я не могу поверить, что только что чуть не ударил ребенка. Мне обязательно нужно собраться и держать себя в руках. Единственное, что сейчас имеет значение, — это добиться справедливости для Дженны.


ГУМ представляет собой здание примерно двести метров в длину, он нечто среднее между современным торговым центром и викторианской оранжереей. Три широких параллельных зала простираются на всю длину здания, и в каждом находятся три этажа с магазинами. Верхние уровни соединены каменными мостами с вычурными железными перилами. У входов в набитые людьми магазины висят знакомые западные вывески. Я покупаю свитер и вязаную шапочку от Бенеттона и сразу же надеваю их.

Достав из кармана телефон Андрея, я включаю его и звоню Дмитрию. Я обещал ему еще одну сотню баксов, если он сумеет убедить свою мать встретиться со мной. Он снимает трубку после первого же гудка.

— Алло.

— Дмитрий? Это Питер.

— Моя мама хочет узнать вашу фамилию.

Черт. Я сказал ему, что работаю на Терндейла — она собирается поискать меня в адресном справочнике компании.

— Браун, — отвечаю я. Должен же в такой большой организации, как компания «Терндейл», быть хоть один Питер Браун.

— Она встретится с вами сейчас. В вашей гостинице.

Судя по голосу, Дмитрий пьян.

— Нет. — Я думаю, что мое фальшивое имя может создать проблемы в гостинице. — В ГУМе. Я как раз здесь.

Дмитрий закрывает рукой микрофон, и резкий скрежещущий звук заглушает быстрый шепот.

— Там есть кафе, — предлагает он. — «Боско».

— Я его видел.

— Встретимся в «Боско». Через тридцать минут.

На часах в окне магазина четыре тридцать.

— В пять часов.

— В пять, — подтверждает Дмитрий и вешает трубку.

Я бесцельно брожу по ГУМу. Повсюду, особенно на третьем, менее заполненном людьми этаже, висят рождественские украшения, нагоняющие на меня тоску. Мать Дмитрия должна знать о делах Андрея побольше, а возможно, у нее даже есть его контактный телефон. И по крайней мере, она наверняка сможет сказать мне, с кем еще он близко общался в Москве. Прислонившись к железной балюстраде, идущей вдоль края моста, я сдвигаю манжет, чтобы посмотреть который час, и обнаруживаю, что паренек в тоннеле украл мои часы. Во мне снова мгновенно поднимается гнев. Дженна подарила мне эти часы на тридцатипятилетие, и это была единственная оставшаяся у меня памятная вещица. Я закрываю лицо ладонями и вижу перед собой натянуто улыбающуюся Дженну.


— Это не тот подарок, который я хотела приготовить для тебя, — извинилась она.

Я перевернул часы и прочел гравировку, одновременно обдумывая ответ. «Питеру от Дженны, с вечной любовью». Официант убрал наши тарелки из-под десерта и разлил в бокалы остатки вина. В окна ресторана проникал свет фонарей Нижнего Манхэттена на другой стороне Ист-Ривер, доносился гул автомобилей, проезжающих по Бруклинскому мосту.

— Мне очень нравится, — наконец ответил я, наклоняясь, чтобы поцеловать Дженну. — Я тоже люблю тебя. И буду любить вечно. Спасибо.

— Пожалуйста, — ее голос был неестественно тонким.

Я защелкнул браслет часов на запястье и потянулся через стол, чтобы взять ее за руки.

— Ты говорила сегодня с доктором Ким?

— Да. Она тоже считает, что нужно сделать еще несколько анализов.

— Нам обоим?

— На этот раз — только мне.

Свечи отбрасывали неровные тени на ее лицо. Мы уже целый год пытались завести ребенка, а Дженне до ее собственного тридцатипятилетия оставались считанные месяцы. Я знал, она думает о том же, о чем и я: нам не следовало так долго тянуть с зачатием. Я предлагал начать пораньше, но она не хотела отодвигать работу на второй план, и я не настоял, прекрасно помня, как она переживала из-за нашей непохожести. Теперь мы расплачивались за последствия.

— У меня хорошее предчувствие на сегодня. — Я прижал свою ногу к ее бедру под столом. — Может, помчимся домой и попробуем сделать для доктора Ким нового пациента?

— Чудесная мысль, — улыбка скользнула по губам Дженны. — Но давай посидим еще минутку. Доктор Ким советовала нам еще и поговорить. Пора начинать думать, что мы будем делать, если у меня там что-то серьезное.

— Ну, это просто. — Я поднял ее ладони и поцеловал их. — Я хочу семью с тобой. Всегда хотел. Я знаю, что искусственное оплодотворение — настоящее испытание, но обещаю: я не отойду от тебя ни на шаг. Что касается меня, то чем раньше мы начнем, тем лучше.

— ЭКО,[20] конечно, вариант, Питер, но это не единственная возможность завести детей.

Я почувствовал, что улыбка исчезает с моего лица, как только я узнал этот ее серьезный взгляд. Я тоже думал об усыновлении, но только как о крайнем случае. Как бы осторожны мы ни были, мы никогда не будем знать наверняка, какие проблемы могут возникнуть у чужого ребенка.

— Да? — Я постарался, чтобы мой голос прозвучал ровно.

— В мире столько детей, которые нуждаются в хорошей семье. Я провела небольшое исследование, и все эти статьи просто разбили мне сердце. Проблемных детей почти никогда не усыновляют. Нам так повезло во многих отношениях. Было бы прекрасно, если бы мы поделились своей удачей.

Я выпустил ее ладони и снял часы с запястья. Проблемные. Невероятно. Треть своего времени Дженна тратила на Программу юридической помощи малолетним преступникам и проводила большую часть наших недолгих минут вместе, со страдальческим видом рассказывая о ворующих, торгующих наркотиками и занимающихся мошенничеством подростках, которых она представляла в суде. Мне следовало бы догадаться, что она захочет сделать последний шаг и притащить работу еще и к нам домой.

— Ты уже восемь лет работаешь полный день про боно, Дженна. Ты очень много отдаешь.

Она смотрела на меня и не понимала.

— Так тебе не понравилась идея усыновить ребенка?

Наш разговор прервал официант, принесший чек, и я полез в кошелек за кредиткой, чувствуя на себе тяжесть взгляда Дженны. Когда я был маленьким, одна бездетная пара по соседству, по фамилии Донелли, попробовала себя в роли приемных родителей. Я помню, как мы с отцом стояли у окна и смотрели, а двое полицейских в форме выводили из дома Донелли их подопечного, закованного в наручники. Я дал официанту свою кредитку и подумал, что умнее всего ответить Дженне уклончиво. Но я был слишком рассержен, чтобы действовать умно.

— Мой папа однажды рассказал мне одну историю, — начал я.

Она сжалась.

— Твой папа рассказывал тебе кучу историй.

— Но эта была о кукушке. Она откладывает яйца в гнезда других птиц. После того как птенец кукушки рождается, он выталкивает из гнезда других птенцов, чтобы вся еда доставалась ему. Взрослые птицы ничего не замечают. Они просто продолжают кормить кукушонка, как если бы он был их собственным.

— Я не понимаю, к чему ты это говоришь, — холодно заметила Дженна.

— Взрослым птицам нужны птенцы, — ответил я, будто наяву слыша слова моего отца, сказанные им, когда Донелли плакали на подъездной дорожке. — Может показаться, что лучше уж кукушонок, чем пустое гнездо. Но вся забота в мире и самая лучшая еда не превратят кукушонка в певчую птичку. Природа рано или поздно возьмет свое.

— Яблоко от яблони недалеко падает. — Дженна в бешенстве и почти выплевывает слова. — Ты об этом сейчас говорил? Если да, то у нас разные точки зрения. Одна из причин, по которой я вышла за тебя замуж, — это то, что я верю: плохое влияние можно преодолеть.

Мне понадобилась целая минута, чтобы понять, что она имела в виду.

— Не смей судить моего отца, — зло заявил я. — Ты не знаешь, какие у нас были отношения.

— Спорное утверждение. Но меня не интересует его мнение. Меня интересует твое.

Мы свирепо смотрели друг на друга. У меня ломило виски; я молчал, и это была единственная возможность сдержаться и не напомнить Дженне, что именно из-за ее решения мы оказались в такой ситуации. Я опустил взгляд и увидел, что по-прежнему сжимаю в руке часы циферблатом вниз; гравировка тускло поблескивала в свете свечей. Я сделал глубокий вдох и напомнил себе, как сильно я люблю Дженну. Вернув часы на запястье, я положил руки на стол между нами, ладонями вверх.

— Мое мнение может измениться, — заявил я. — А вот мои жизненные цели — нет. Много лет назад я сказал тебе, что самая главная цель для меня — сделать тебя счастливой. И это по-прежнему так.

В уголке ее глаза появилась слезинка и побежала вниз, по щеке. Дженна накрыла мои руки своими ладонями.

— Тебе известно, как много значит для меня полноценная семья, Питер. Но мы с тобой муж и жена. Любое решение, которое мы принимаем, мы должны принимать вместе.

Я наклонился, и она поцеловала меня. К нам снова подошел официант и принес мне квитанцию. Дженна промокнула лицо салфеткой и встала.

— Я сейчас вернусь.

Я подписал квитанцию и сидел в одиночестве за нашим столом, бездумно глядя на оплывающую свечу. Доктор Ким говорила, что шансы достаточно высоки, если начать лечение бесплодия как можно раньше и строго следовать всем предписаниям. И в самом крайнем случае, если Дженна все-таки не сможет забеременеть, я готов был подсуетиться и сделать все возможное, чтобы в результате у нас появился ребенок, которым мы смогли бы гордиться. Единственное, чего я делать не стану, — это принимать выброшенный кем-то хлам как часть своей семьи. Я не стану заложником разочарования Дженны. Мой отец предупреждал меня не делать этого.

18

Я ищу часы и внезапно замечаю, как пятнадцатью метрами ниже в здание входит Дмитрий в сопровождении трех мужчин в темных пальто и шляпах. На нем та же одежда, что и прошлой ночью, но теперь на лице у него повязка. Один из мужчин держит его за предплечье. Я быстро ухожу с моста и отступаю в тень, пытаясь понять, что за чертовщина происходит. Я нажимаю кнопку автонабора на телефоне Андрея и вижу, что Дмитрий и его эскорт останавливаются. Мужчина, который держит Дмитрия, что-то ему протягивает.

— Алло, — говорит Дмитрий, поднося телефон к губам.

— И который из этих парней твоя мать, Дмитрий?

Дмитрий прижимает микрофон к пальто и обращается к держащему его мужчине. Все трое его спутников сразу же начинают пристально рассматривать толпу. Я отступаю еще глубже в тень и наблюдаю за ними. Мужчина, держащий Дмитрия, что-то говорит ему и для убедительности трясет его за плечо.

— Они менты, — снова говорит в трубку Дмитрий. — Полиция. Ты встретишься с ними сейчас, или у тебя будут большие проблемы.

Маленький ублюдок. Я резко нажимаю на кнопку отбоя и иду к ближайшей лестничной клетке, еле сдерживаясь, чтобы не побежать. Я не знаю, почему кучке русских копов так не терпится поговорить со мной, но повязка у Дмитрия на лице убеждает меня, что это не те люди, с которыми я хотел бы встретиться. Возможно, они вообще не настоящие полицейские. Как бы там ни было, мне нужно убраться отсюда как можно быстрее. На первом этаже, надвинув шляпу на самые уши, я приноравливаюсь к походке нагруженной сумками женщины и спрашиваю ее, как мне пройти к метро. Она итальянка, говорит по-английски плохо. Мы выходим из ГУМа вместе и, беседуя, пересекаем Красную площадь. С колотящимся сердцем я прислушиваюсь, не раздадутся ли шаги или крики у меня за спиной. Когда мы проходим мимо Исторического музея, я сворачиваю наугад влево, не обращая внимания на предостережения попутчицы о том, что я иду не в ту сторону.

Хорошая новость — Дмитрий не знает моего настоящего имени. А плохая приходит мне в голову через долю секунды: ему известно, что я собирался навестить Эмили, а уж она-то в курсе, как меня зовут. Я вытаскиваю телефон Андрея из кармана и начинаю набирать номер Эмили, но тут же сбрасываю его. Я звонил Дмитрию с этого телефона; если парни рядом с ним полицейские, они могут отследить сигнал. Я неохотно выбрасываю телефон в ближайшую урну и оглядываюсь по сторонам в поисках таксофона. Слева от меня высится огромный купол из витражного стекла; его венчает подсвеченная статуя, изображающая святого Георгия, убивающего змея. Этот купол был изображен на обложке рекламной брошюры в гостинице; под ним находится подземный торговый центр. Спустившись по лестничному пролету, я замечаю лоток прессы, на котором торгуют и таксофонными карточками, а затем трачу еще пять минут на то, чтобы разобраться, какие цифры в номере Эмили набирать, а какие — нет.

— Доктор Андерсон, — говорит она, сняв трубку.

— Это Питер. — Я чувствую облегчение от того, что дозвонился к ней. — Вы можете говорить?

— На данный момент ничего нового сообщить вам не могу.

— Дайте мне пару минут, — поспешно перебиваю я. — Я должен был встретиться с Дмитрием, но он привел с собой каких-то ребят. Возможно, это были полицейские, но главное — они пытались схватить меня. Дмитрий не знает моей фамилии, но он знает, что я планировал встретиться с вами. Я не хочу, чтобы этим типам стало известно, кто я такой, до того как мне удастся выяснить, чего им от меня надо.

— Сейчас у вас все нормально? — спокойно спрашивает Эмили.

— Насколько мне известно, да. — Я замечаю, что она ни капли не удивлена.

— Идите в посольство США. Если полиция захочет расспросить вас, посольство все устроит. Вам совершенно не о чем беспокоиться. Вам же ничего не известно.

— А как же вы?

— Я как раз еду в аэропорт. В любом случае, это не важно. Они могут использовать местных полицейских, чтобы досаждать вам, но клинике ничего не угрожает. Им до меня не добраться.

— Кто такие «они»?

Проходит десять секунд. Эмили мне соврала. Она прекрасно знает, кто эти парни и почему они пытаются поймать меня. Каким же я был дураком, что поверил ее любительской игре в невинность.

— Я не могу говорить об этом, Питер, — тихо произносит доктор Андерсон.

— Вы сказали мне, что ничего не знаете, — холодно отвечаю я. — Те самые «они», которых вы упомянули, возможно, и есть убийцы моей жены. Я был бы вам весьма благодарен, если бы вы все же рассказали мне об этом.

— Я выполнила вашу просьбу и сделала один звонок. И может быть, когда я приземлюсь, мне будет что сказать вам.

Я молча борюсь со злостью, понимая, что если я сейчас накричу на Эмили по телефону, мне это совершенно не поможет.

Пластмассовая трубка так оттягивает мне руку, как будто она весит двадцать пять килограммов. Я вытираю с нее пот о пальто и снова прикладываю к уху.

— Куда вы летите?

— В Нью-Йорк. Скорее всего, я смогу перезвонить вам через двенадцать часов.

Я автоматически смотрю на запястье и проклинаю того маленького негодяя, который присвоил мои часы.

— А как насчет Владимира? — не отстаю я. — Что он скажет полиции?

— Ничего. Никто в клинике не станет говорить с полицией без моего на то разрешения. Вам лучше отправиться в посольство прямо сейчас. Там вы будете в безопасности.

Я внезапно вспоминаю совет, который Тиллинг получила от старого копа. Никогда не доверяй человеку, который однажды уже обманул тебя.

— Хорошо. Я пойду в посольство. Смогу ли я связаться с вами, когда вы доберетесь до Нью-Йорка?

— Да. Мой мобильный и там работает.

— Тогда созвонимся.

Я вешаю трубку. К черту посольство. У меня в Москве друзей нет, и я не собираюсь отдавать себя в руки мелкой дипломатической сошки. Я хлопаю себя по карманам, проверяя, на месте ли паспорт. Я натыкаюсь на CD-диск, который я записал в квартире Андрея, и тихо ругаюсь. Я не могу рисковать файлами Андрея.

Я быстро иду вниз по центральной винтовой лестнице и смотрю на вывески. На нижнем этаже обнаруживается интернет-кафе. Длинноволосый парень с пластмассовой серьгой в виде паука усаживает меня возле компьютера в кабинке с боковыми перегородками из оргстекла и услужливо меняет операционный язык на английский, получив сторублевую банкноту.

Я открываю окно браузера, создаю новый почтовый ящик на «Yahoo», вставляю диск в оптический дисковод и отправляю сам себе файлы на новый адрес. Убедившись, что файлы лежат в папке «Входящие», я вынимаю диск обратно, исцарапываю всю считываемую поверхность диска монетой и сгибаю его пополам. Диск с громким треском ломается, выбрасывая вверх тучу серебристой пыли. Соседи по кафе смотрят на меня с любопытством. Перед тем как уйти, я сметаю со стола большую часть пыли и выбрасываю ее в мусорную корзину.

Гостиница «Москва» находится как раз напротив торгового центра. Найдя таксофон в фойе, я звоню Дмитрию. С того момента как я увидел его в ГУМе, прошло минут сорок.

— Алло.

— Ты можешь говорить?

— Пошел к черту, — устало отвечает он.

— Это значит «да» или «нет»?

— Ты привел чертовых ментов в квартиру Андрея.

— Разве ты им не звонил?

— О черт, нет, ты, чертов тупой ублюдок! Ты же пользовался телефоном Андрея. Они его прослушивали.

Черт. Что я сказал Кате? Что я нахожусь в квартире Андрея и что, с моей точки зрения, исчезновение Андрея может быть связано с убийством Дженны.

— Ты не слышал, о чем они говорили?

— Отвали от меня. — Дмитрий кладет трубку. Мне пора уезжать из Москвы.

Швейцар у входа в гостиницу ловит мне такси. Шофер совершенно не говорит по-английски, но узнает название «Домодедово». Если я потороплюсь, то могу успеть на самолет Эмили.

19

Единственный рейс до Нью-Йорка без ночной стоянки принадлежал «Британским авиалиниям» и совершался через Лондон. Я дважды прохожу по всему салону самолета, после того как мы взлетели. Эмили на борту нет. Возможно, она вылетела из второго аэропорта, Шереметьево. Разочарованный и измотанный, я устраиваюсь в кресле и нажимаю кнопку вызова стюардессы.

Стюард с короткими усиками и в переднике приносит мне две миниатюрные порции виски «Лафройг», бокал, пахнущий его одеколоном, и тарелочку орехов кешью. Я споласкиваю бокал под краном в туалете, проглатываю выпивку и снова нажимаю на кнопку вызова, заказывая еще две порции. Реакция наступает мгновенно: голова начинает гудеть, а желудок — сжиматься. Я не помню, когда в последний раз ел, а остатки адреналина я потратил в очереди на паспортном контроле, пытаясь придать себе скучающий вид, пока юный прыщавый служащий заносил мои данные в компьютер. Меня начинает трясти с такой силой, что я вынужден положить руки на откидной столик, чтобы налить третью и четвертую порции, не пролив их мимо. Проглотив алкоголь, я откидываюсь в кресле и пытаюсь думать.

Даже если не учитывать вероятность того, что Эмили поможет мне связаться с Андреем, у меня все равно остаются три надежные зацепки. Во-первых, доктору Андерсон известно, кто меня преследовал, и, очутившись в Нью-Йорке, я, вероятно, смогу заставить Тиллинг убедить ее стать более покладистой. Во-вторых, этот мужчина с татуировкой в виде кота Феликса. Тиллинг, скорее всего, уже выяснила, кто он такой. И в-третьих, весьма вероятно, что мне удастся получить некоторые ответы из файлов Андрея, после того как я их декодирую. Единственное, о чем я сожалею, — что я даже не попытался расспросить Владимира. Если Андрей действительно совершил какое-то нарушение, то, полагаю, Владимир в этом деле завяз по самые уши.

Я должен бы испытывать прилив энергии, поняв, сколько всего еще предстоит сделать, но почему-то я в таком же отчаянии и так же запутался, как и в то утро, когда я засунул себе в рот отцовский пистолет. Чем больше я узнаю, тем сильнее необходимость подступиться к вопросам, о которых я предпочел бы не знать. Зачем было Андрею лгать мне? Какие секреты он скрывал? И может ли такое быть, что он частично ответствен за убийство Дженны? Я нажимаю кнопку вызова и заказываю очередную пару порций. Я всегда считал: чтобы прожить жизнь достойно, достаточно пары друзей. Дженна мертва, Катя списала меня со счетов, и я даже не знаю, что и думать об Андрее. Теннис — единственный, кто у меня остался.

Посмотрев по сторонам, я вижу, как темная ручка выхватывает орешек из моей миски. На соседнем со мной кресле сидит девочка-азиатка, очевидно летящая без сопровождения взрослых, под опекой стюардов, которые, похоже, не обращают на нее никакого внимания. На вид ей лет восемь, у нее на шее висит пластмассовый пакет с документами. Поняв, что я поймал ее на горячем, девочка прижимает подбородок к груди и смотрит на свои ярко-желтые кеды. Я придвигаю к ней орешки, а она плотно закрывает глаза, прикидываясь невидимой. Я отворачиваюсь от нее и смотрю в иллюминатор на ее размытое отражение на темной пластмассе. Проходит минута. Девочка делает почти неуловимое движение и крадет еще один орешек.

Стюард приносит мне только одну порцию и, извиняясь, сообщает, что «Лафройг» закончилось. Скорее всего, он просто решил больше не приносить мне алкоголь. Я прошу повторить кешью, проглатываю скотч и снова смотрю на запястье, прежде чем успеваю спохватиться. Интересно, что бы сказала Дженна о том цыганенке, который украл у меня ее подарок? Что он стал вором только потому, что никто наподобие нас не принял его в свою семью и не приласкал? Что сто´ит подарить ему немного любви и внимания, и он станет ребенком, которого нам так и не удалось завести — капитаном команды пловцов, президентом Клуба защитников природы и членом братства Лиги Плюща?

Я прислоняюсь головой к окну и закрываю глаза. Лечение бесплодия сильно сказалось на моих отношениях с Дженной: это был многолетний круговорот неоправданных надежд и жестоких разочарований. После каждой неудачи моя жена с головой уходила в работу, проводя дома все меньше и меньше времени. Однако ситуация с зачатием все время улучшалась, и нам просто нужно было ждать небольшого везения. Этой весной мы продержались целых четыре месяца. Я был в Сингапуре, когда у Дженны случился выкидыш — кровь пропитала ее платье прямо в суде. Я смог вернуться к ней только на следующий день. Я держал Дженну в объятиях, пока она плакала, и клялся не покидать страну во время следующей имплантации.

Как и следовало ожидать, Дженна так активно занялась подготовкой к коллективному иску, что в течение нескольких месяцев я ее почти не видел. Я разве что не вздохнул с облегчением, когда однажды вечером она предложила обратиться за консультацией к семейному психологу. Я мог прожить и без детей, но не без Дженны. В качестве кандидатов она предложила падре Виновски и врачиху, которую она посещала в последнее время, — индианку по фамилии Сабрахманьян. Я предпочел врачиху, посчитав ее меньшим из двух зол: мысль о том, чтобы обсуждать свой брак с человеком, давшим обет безбрачия, была слишком нелепой, чтобы рассматривать ее всерьез. И тем не менее, когда пришло время нашей первой консультации, я еле сдерживал свое яростное нежелание выставлять все наши стычки на обозрение третьей стороне.

Офис Сабрахманьян представлял собой две небольшие комнатки на первом этаже многоэтажки в районе Верхнего Вест-Сайда с видом на пустой внутренний двор. Сама доктор была низенькой энергичной женщиной с крупной бородавкой на подбородке.

— Это доктор С., Питер, — представила нас Дженна.

— Питер, — напевно произнесла Сабрахманьян. — Очень приятно познакомиться.

— Мне тоже. — Я бегло осмотрел сертификаты, развешанные по стенам. — Скажите, есть ли у вас ученая степень по медицине или в какой-нибудь другой области?

— Пожалуйста, не начинай, — тихо попросила Дженна.

— Нет-нет, это совершенно логичный вопрос, — быстро возразила Сабрахманьян. — У меня нет ученой степени ни по медицине, ни в какой-либо другой области. Моя самая высокая степень — магистр консультативной психологии, я получила ее в Нью-Йоркском университете. Пациентам трудно произносить мои имя и фамилию, поэтому я разрешаю им выбирать, как ко мне обращаться. Дженна решила звать меня «доктор С.». Мое имя — Трипурасундари. Пожалуйста, называйте меня так, как вам удобнее.

Я вежливо улыбнулся, и мы начали. Сабрахманьян попросила меня рассказать о себе и заинтересованно выслушала краткий вариант моей биографии. Ее негромкие одобрительные возгласы своим скрипом напоминали царапанье ногтями по стеклу, но я держал себя в руках ради Дженны. Дженна нервно теребила край платья. Пока я говорил, ее пальцы безжалостно комкали материю. Когда я наконец добрался до точки, Сабрахманьян поблагодарила меня за откровенность.

— Дженна, — обратилась она к моей жене, — вы хотите кое-что сказать Питеру, правда?

— Хватит с меня ЭКО, — дрожащим голосом сказала Дженна. — Я хочу усыновить ребенка, и мне нужно знать, поддержишь ли ты меня в этом решении.

Я щелчком сбросил пушинку с брюк и кивнул, хотя в голове у меня все завертелось. Все это не имело к нам никакого отношения. Дженна просто хотела притащить свою работу домой.

— Так значит, на самом деле это финансовая реструктуризация, — вздохнул я.

— «Финансовая реструктуризация»? — ничего не понимая, повторила Сабрахманьян.

— Это термин, означающий банкротство. Когда крупная компания берет у банка заем, она должна выполнять определенные финансовые обязательства. А если она нарушает эти пункты договора, то банк вызывает бедного сукина сына, который управляет компанией, и предъявляет ему ультиматум. Они объясняют ему, как именно он должен руководить своим делом с этого самого момента, а если ему это не нравится, они посылают его куда подальше. Скажи мне, — я посмотрел на Дженну, — какие пункты нашего договора я нарушил?

— Никакие. — Дженна поперхнулась этим словом, и из ее глаз закапали слезы. — Но каждый раз когда я предлагаю усыновить ребенка, ты находишь еще одну клинику или новую процедуру и заставляешь меня чувствовать, что я подведу тебя, если не испробую их. Я так больше не могу. У меня просто не хватит сил.

— Питер. — Сабрахманьян прервала Дженну и протянула ей упаковку салфеток. — Сейчас не время спорить. Дженна пригласила вас сюда, потому что чувствовала, что не может говорить с вами на эту очень важную для нее тему. Ее чувства нельзя назвать ни правильными, ни неправильными, и она вас ни в чем не обвиняет. Просто так она видит ваши отношения. Теперь вы должны сказать ей, что вы чувствуете.

— Это просто, доктор С. — Я встал. — Я чувствую, что мне лучше уйти.

Дженна догнала меня у выхода через несколько минут. Я не владел собой и не рискнул заговорить. Машина, которую я вызвал, должна была появиться только через двадцать минут, так что мы молча прятались под узким навесом от летнего дождя, брызги которого разлетались по пешеходной дорожке и по нашим ногам. У Дженны начало намокать платье. Я предложил ей свой плащ, но она швырнула его на мостовую.

— Этот плащ ты подарила мне на Рождество, — заметил я. — Надеюсь, он не слишком дорого стоил.

— Я никогда не думала, что ты так меня разочаруешь, Питер.

— Возможно, все-таки не до такой степени. — Я повернулся к Дженне. Ее волосы блестели от воды, и щеки были влажными. — Но ты уже давно слегка разочарована, верно? Я никогда не был тем, за кого ты хотела выйти замуж.

— Это неправда.

— Правда, — зло ответил я. — Ты вышла за меня замуж только потому, что думала, будто во мне прячется грустный и несчастный ребенок. Тебе не нравится тот факт, что я достаточно силен, чтобы самостоятельно разобраться со своими проблемами.

— Тяжело так и не почувствовать, что ты кому-то нужен, — возразила она.

Ее слова ошеломили меня. Моя мать как-то раз сказала почти то же самое, когда я умолял ее бросить пить. Я не понял, что она имела в виду, а она так ничего и не объяснила.

— Тогда прости, — неуверенно сказал я. — Но я не могу быть другим.

— Я прекрасно знала, за кого выхожу замуж, — ответила Дженна, положив руку на лацкан моего пиджака. — И я знала, что у тебя есть черты, которые мне трудно будет принять. Но ты должен понять, Питер: я вовсе не считаю, что ты должен быть грустным маленьким мальчиком, но мне нужно знать, что ты сможешь вместе со мной полюбить грустного маленького мальчика. Это не может касаться только нас двоих.

— Может. — Я отчаянно пытался достучаться до нее. — Именно так было у меня с моим отцом.

Она отшатнулась, презрительно скривив рот.

— Бред. Ваши отношения вертелись вокруг него. Когда же ты наконец признаешь, что твой отец был эгоистичным ничтожеством, и освободишься от его предрассудков?

Я увидел, как поднялись мои руки, как левая рука схватила Дженну за воротник платья, а правая сложилась в кулак. Я рывком поднял ее, и ее лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Какое-то мгновение она выглядела напуганной, но затем на смену испугу пришло презрение.

— Используй слова, а не кулаки, Питер. — Дженна насмехалась надо мной, говоря, как с ребенком.

— Мои слова. — Я кипел от гнева. — Я не виноват, что мы оказались в такой ситуации. Это не я решил подождать с ребенком, и не у меня проблемы с зачатием. Но ты все равно обвиняешь меня, потому что я не даю тебе исправить твою ошибку. Так что раз и навсегда я объясню тебе свое отношение к усыновлению: мне не нужен трехлетний ребенок с синдромом «пьяного зачатия». Мне не нужен младенец с расшатанными нервами, или с врожденным пристрастием к крэку, или с ВИЧ. Мне не нужен ребенок, которого какой-то китайский рабочий на ферме выбросил на помойку, как гнилую дыню, и я не хочу ходить на групповую психотерапию, чтобы мне там объяснили, как тяжело нашему черному ребенку расти в привилегированной белой семье. Мне не нужен ребенок, чьи родители были религиозными фанатиками, или ребенок, чья мать была пятнадцатилетней кассиршей в местном супермаркете, а отец — ее сорокавосьмилетним боссом. Мне не нужен паршивый неудачник в качестве моего ребенка. Ну что, этих слов хватит? Теперь ты меня понимаешь?

— Полностью. — Слезы опять побежали по ее лицу. — Теперь я полностью тебя понимаю.


Через какое-то время я снова открываю глаза. Во рту у меня сухо, как в пустыне, а в висках стучит головная боль. Ребенок рядом со мной спит, по голым рукам бегают мурашки. Моя тарелочка из-под кешью пуста. Я вызываю стюарда и прошу бутылку воды и одеяло. Я делаю глоток воды, разворачиваю одеяло и осторожно, стараясь не разбудить, укрываю им спящую девочку. Я собираюсь посмотреть на часы, но вовремя спохватываюсь. В моем возрасте трудно отказываться от привычек, но это все же возможно.

20

В аэропорту Кеннеди сотрудница службы иммиграции извиняется, потому что сканер никак не хочет правильно считывать данные моего паспорта. Она хмурясь смотрит на экран и начинает вносить данные с клавиатуры одним пальцем. Я тру запястье, на котором носил часы, и испытываю раздражение из-за задержки. Мой американский мобильный и ноутбук остались вместе с остальным багажом в Москве, так что мне придется либо раздобыть где-то мелочь и найти в аэропорту работающий таксофон, либо подождать, пока я доберусь в Гарвардский клуб, и уже оттуда позвонить Эмили. Электронные часы на стене показывают время и день недели: двадцать три пятнадцать, суббота. Если на стоянке есть такси и я не попаду в пробку среди ночи, я должен быть в своем номере до полуночи. Несмотря на все мое нетерпение, пожалуй, лучше все же подождать. Я беспокойно переминаюсь с ноги на ногу; мне позарез нужен стакан ледяной кока-колы и горсть ибупрофена. После пересадки в Хитроу я выпил еще несколько порций «Лафройг», и у меня такое чувство, будто внутри моего черепа перекатывается железный шарик, усаженный шипами. Девушка все еще печатает, близоруко поглядывая на мой паспорт. Было бы прекрасно, если бы правительство брало на работу тех, кто умеет печатать.

— Питер Тайлер?

Двое полицейских в белых рубашках появляются у меня за спиной, их золотые значки ослепительно сияют, а пистолеты в кобуре оттопыривают пиджаки. Тот, который стоит слева от меня, небрежно положил руку на рукоять черной железной дубинки, висящей у него на поясе.

— Да, это я. — У меня недоброе предчувствие.

— Вы не могли бы пройти с нами, сэр? — говорит полицейский справа от меня, показывая на бежевую дверь метрах в пятнадцати от нас. Он старше, седые волосы обрамляют лысую макушку, а через ремень перевешивается пивное брюшко.

— Зачем? — Я размышляю, обязан ли я подобным приемом Тиллинг, или он как-то связан с событиями в Москве. В любом случае, ничего хорошего.

— Мы хотим задать вам несколько вопросов, — отвечает полицейский и забирает у девушки мой паспорт. Коп бегло просматривает документ, прежде чем засунуть его в карман.

— Какие еще вопросы?

— Пожалуйста, сэр, не усложняйте нам работу.

Люди из других очередей с любопытством глазеют на то, как меня уводят полицейские. Я нутром чую недоброе. Бежевая дверь выводит в широкий коридор с цементным полом и бледно-зелеными стенами; в одном месте, на высоте моей Головы, штукатурка осыпалась, и на стене виднеется пятно засохшей крови.

— Лицом к стене, руки за спину, наклониться вперед, — командует старший полицейский.

— Вы меня арестовываете?

— Мы вас задерживаем.

— Вы не можете меня задержать, не арестовывая, и не можете арестовать, не объявив мне, за что. Так что либо скажите, почему я арестован, либо отпустите меня.

— Вы хотите, чтобы мы сделали все по-плохому? — равнодушно интересуется полицейский постарше.

Молодой полицейский тут же шагает вперед; дубинка уже у него в руке.

— Нет, — быстро отвечаю я, поворачиваясь к стене и наклоняясь вперед в неудобной позе. — Я буду сотрудничать. Но я хочу позвонить своему адвокату.

— Мы передадим это куда следует, сэр, — говорит старший полицейский. Он обыскивает меня и надевает на меня наручники; они сразу же начинают неприятно давить мне на запястья. Ей-богу, я сожалею, что у меня такое похмелье. Я просто не могу не бояться.

Двое полицейских берут меня за локти и ведут к лифту. Мы спускаемся, проходим еще через несколько бледно-зеленых коридоров и заходим в комнату, облицованную белой плиткой. В комнате нет мебели, за исключением складного стола с коробкой хирургических перчаток, фонариком и парой проволочных корзин сверху.

— Сейчас я сниму с вас наручники, — сообщает старший полицейский. — Вы должны выложить содержимое карманов на стол и снять всю одежду. Вы меня понимаете?

— А когда я смогу позвонить…

Он резко дергает за наручники, так что они впиваются мне в запястья, и задирает их вверх, вынуждая меня просеменить к столу, опустив голову до уровня ремня.

— И держите свою гребаную варежку на замке, сэр, — добавляет коп. — Никто тут не будет выслушивать ваше дерьмо.


Я просыпаюсь в камере несколько часов спустя. Сейчас уже, по идее, должно быть утро воскресенья. Я весь мокрый от пота, а голова болит даже сильнее, чем накануне. После того как полицейские посветили фонариком в мой зад и заставили меня поднять яйца, они дали мне синий хлопчатобумажный комбинезон и провели в камеру размером метр восемьдесят на два сорок, в которой не было окон, зато стоял запах аммиака, а лампочка высоко над головой издавала громкое гудение. Несколько часов я ходил из угла в угол, и клаустрофобия накатывала на меня подобно морскому прибою. И без того ужасную ситуацию ухудшает еще и то, что мне неизвестны причины моего задержания. Я пытался убедить себя, что мне просто не повезло — ведь меня сцапали в ночь на воскресенье, когда каждый полицейский в маломальских чинах сидит дома и смотрит ключевые моменты гонок «Наскар» по кабельному телевидению, и что я смогу поговорить с каким-нибудь начальником завтра утром, выясню, что происходит, и позвоню своему адвокату, чтобы он вытащил меня отсюда. Но это не помогло.

Я спускаю ноги с железной койки, привинченной к полу, и стараюсь не застонать, когда боль в голове становится нестерпимой. Возле раковины запах аммиака еще сильнее. Сложив ладони ковшиком, я споласкиваю лицо и набираю полный рот тепловатой воды. Накативший приступ страха не дает мне сглотнуть. Я должен выбраться отсюда. Я нажимаю на кнопку вызова охранника, расположенную рядом с дверью, жду минут двадцать, пока он придет, и когда он наконец появляется, снова требую дать мне позвонить. Но он закрывает заслонку окошка в двери и, ничего не отвечая, уходит прочь.

Я опять сажусь на койку и наклоняюсь вперед, хватая воздух ртом. Если окружной прокурор Уэстчестера добьется своего, именно таким может оказаться мое будущее — меня, беспомощного, будут держать в клетке и за мной станут присматривать молчаливые сторожа. Когда я был в отряде скаутов, руководитель говорил с нашей группой защитников животных накануне первой большой вылазки с ночевкой. Он рассказал, что когда он был маленьким, то играл на заброшенном поле, куда ему нельзя было ходить, и упал в колодец. Он вцепился мертвой хваткой в выступающий над головой камень и провел целую ночь, плавая в ледяной воде. Он сдерживал панику, в деталях представляя себе спасательную операцию, которую, как он знал, возглавит его отец. Он знал имена всех мужчин, которые будут его искать, и клички их собак, и, что важнее всего, — он знал: эти люди никогда не опустят руки. Если кто-то из нас вдруг заблудится в лесу, заключил руководитель, или свалится в колодец, или попадет в другую передрягу, которая будет казаться безвыходной, самое главное — не дать себе запаниковать, потому что нас обязательно будут искать наши отцы и руководители отрядов.

Сейчас меня никто не ищет, и я чувствую, как силы потихоньку покидают меня — чувствую так же четко, как если бы я плавал в холодной-холодной воде. На глаза наворачиваются слезы жалости к самому себе. Хуже всего то, что я считал, будто вырос и стал таким же мужчиной — мужчиной, который никогда не сдается, если кому-то, кого он любит, нужна помощь. Я подвел Дженну, когда она так нуждалась во мне, и сейчас я снова подвожу ее. Вскочив на ноги, я возобновляю свои круги по камере. Никогда не думал, что буду радоваться тому, что моего отца больше нет, но если бы он сейчас мог меня видеть — я бы этого не вынес.

— Тайлер, — раздается голос за дверью, — мы сейчас откроем камеру. Выходи наружу, становись лицом к стене, руки на затылок.

Двое охранников, которых я раньше не видел, надевают на меня наручники и ведут очередными коридорами в комнату, где за железным столом сидят трое мужчин в деловых костюмах. К полу прикручена низкая табуретка, а в стену напротив встроено большое зеркало. Охранники пристегивают мою лодыжку к ножке табурета, снимают наручники и уходят. Я осторожно разглядываю себя в зеркале. Я бледный и потный, но никто не догадается, что я только что плакал.

— Я хочу позвонить адвокату, — заявляю я.

Парень в центре наклоняется вперед, сцепив пальцы рук. Его красное пухлое лицо напоминает мне одного знакомого брокера, умершего от сердечного приступа на семнадцатой скамейке в муниципальном парке Ван-Кортланда.

— У вас есть выбор, мистер Тайлер, — отвечает мужчина, сидящий в центре. — Если вы будете с нами сотрудничать, мы будем обращаться с вами согласно протоколу. Это означает, что все пройдет цивилизованно. Вы встретитесь с адвокатом и получите возможность объяснить все в присутствии судьи, если дело дойдет до суда. Если же вы откажетесь сотрудничать, вы будете числиться как задержанный особой категории. Ваш правовой статус останется открытым. Даже если вы невиновны, на то, чтобы все уладить, могут уйти месяцы.

— Невиновен в чем? — Я не верю своим ушам.

— Это еще предстоит выяснить.

— Руки у вас коротки.

— К счастью, вы ошибаетесь, мистер Тайлер. У нас сейчас достаточно широкие полномочия, когда речь идет о таких людях, как вы.

— О таких людях, как я? Да о чем вы, черт возьми, говорите?

— О чем мы, черт возьми, говорим? — переспрашивает мужчина справа. Он явно играет роль «плохого полицейского». У него подлый, пронзительный взгляд человека, который в детстве никак не мог научиться читать, и угри от приема анаболиков на скулах. — Мы говорим о базе Гуантанамо.[21] Мы говорим о полностью оплаченном отпуске под охраной «морских котиков» США. Вот о чем мы говорим.

— Да не гоните. — Я уверен, что они просто пытаются запугать меня. — Я американский гражданин. Приберегите свое любительское выступление для тех, кто ничего лучшего не видал. Вы мне сейчас даете телефон, и я звоню своему адвокату, или же немедленно отпускаете меня. Иначе у вас, ребята, будут огромные неприятности, когда я отсюда выйду.

Пухлый полицейский мило улыбается.

— Мы не представились, — говорит он. — Я инспектор Дэвис, а это мой коллега инспектор Де Нунцио. — Он машет головой в сторону «плохого полицейского». — Мы работаем в министерстве государственной безопасности, в отделе стратегических расследований. Осмелюсь предположить, что вы слышали о «Патриот экт» — новом законе о борьбе с терроризмом.

Я неуверенно киваю, и недоброе предчувствие берет верх над гневом.

— Так вот, мы патриоты, — самодовольно произносит инспектор Дэвис и указывает на третьего мужчину. — Мистер Лиман нас консультирует.

— Я американский гражданин, — повторяю я, но мой голос звучит слабее. — Вы не можете так обращаться со мной.

— Вы удивитесь, как много мы можем, — отвечает Дэвис. — Мистер Лиман?

Лиман вынимает из кармана миниатюрный магнитофон и ставит его на стол. Костюм Лимана нарочито потерт, очки в проволочной оправе овальнее, чем полагается, а аккуратная военная стрижка явно уложена с помощью мусса. Он похож на европейца.

— Вы американский гражданин, у которого серьезные проблемы с законом, — заявляет Дэвис. — И эти проблемы могут стать еще серьезнее, Лиман нажимает на кнопку воспроизведения. Я слышу, как плачет женщина, а потом узнаю голос Андрея — он произносит имя Дженны, пытается успокоить ее.

— Дженна, успокойся. Не плачь, милая. Скажи мне, что случилось?

— Мы поссорились. Питер схватил меня. На какое-то мгновение мне показалось, что он меня сейчас ударит.

— О Господи.

— Андрей, мне так страшно. Боюсь, между нами все кончено.

Когда голос Дженны заглушают рыдания, Лиман выключает запись. Меня тошнит от ненависти к самому себе. Мне и так тяжело жить со всем этим, а тут еще приходится сталкиваться со своими недостатками на глазах у чужих и враждебно настроенных ко мне людей.

— Мы пока не передавали пленку в полицию, — сообщает мне Дэвис. — Так же, как и другие пленки, находящиеся в нашем распоряжении. Нас не интересует убийство вашей жены. Что мы в результате решим отдать и кому — в значительной степени зависит от вашего желания сотрудничать.

Мой мозг постепенно возвращается к работе. Все дело в Андрее. Я окончательно запутался и не в состоянии даже вообразить, что же такого он мог натворить, чтобы привлечь внимание министерства государственной безопасности.

— Мне ничего не известно. — Я пытаюсь говорить бесстрастно.

— Хватит с нас этого дерьма, — объявляет Де Нунцио. — Послушайте, Тайлер, в соседней камере у меня две кубинские шлюхи, и я знаю, что с ними мне будет гораздо интереснее. Если вы не хотите отвечать на наши вопросы сейчас, мы можем дать вам неделю на размышление, а вы пока привыкайте к растворимой овсянке, в которую помочился повар. Так что скажите: мы будем говорить сейчас или попозже?

— Что вы хотите, чтобы я вам рассказал?


Прошло два часа. Мы в третий раз обсуждаем мою поездку в Москву, Дэвис задает мне те же самые вопросы. Лиман ведет записи, а Де Нунцио повесил голову, ковыряет прыщи и явно скучает. Повторение одного и того же дало мне возможность взять себя в руки. Я сдаю свои позиции по всем фронтам, но не упоминаю Понго, файлы, которые я скопировал с компьютера Андрея, и косвенное признание Эмили в том, что ей известно, кто охотился за мной в Москве. Дэвис сказал, что ему наплевать на убийство Дженны. Я не собираюсь добровольно сдавать ему все свои зацепки.

— Итак, это все, мистер Тайлер? Вы ничего не забыли сообщить нам? — уточняет Дэвис.

— Насколько я знаю, это все.

Де Нунцио выпрямляется на стуле, а Лиман поднимает голову и постукивает ручкой по зубам. Я внутренне сжимаюсь, чувствуя, что Дэвис наконец-то собирается перейти к делу.

— Возможно, нам удастся освежить вашу память, — заявляет он.

— Возможно.

— Вам известно, что такое файл системного журнала, мистер Тайлер?

— Да. — Я чувствую слабость в коленках.

— Пожалуйста, объясните мне, — просит Дэвис. — Я не очень хорошо разбираюсь в компьютерах.

— Файл системного журнала регистрирует всю деятельность на компьютере.

— Как вы думаете, файл системного журнала отметит тот факт, что кто-то перенес информацию с компьютера на CD-диск?

— Это возможно.

— А отметит ли файл системного журнала тот факт, что кто-то стер информацию с компьютера?

— Тоже возможно.

— И отметит ли файл системного журнала время, когда это все произошло?

— Может, и отметит.

— Не хотите рассказать нам об этом, мистер Тайлер?

Я таращусь на себя в зеркало, пытаясь выяснить, откуда Дэвису стало известно об этом файле. Русские полицейские, сцапавшие Дмитрия, могли обнаружить компьютер Андрея. Даже если они достаточно разбираются в технике, чтобы порыться в файлах системного журнала, трудно поверить, что они скармливают информацию правительству США в режиме реального времени. Я искоса гляжу на Лимана. Дэвис назвал его консультантом, а это может означать что угодно, и именно у него есть записи разговора Андрея и Дженны.

— Мы ждем, мистер Тайлер, — напоминает Дэвис, и на его лице появляется хищная ухмылка.

Я открываю рот. Я не имею ни малейшего представления о том, что я сейчас скажу.

— Я нашел запароленный каталог на компьютере Андрея.

Все трое наклоняются ко мне.

— И что?

— Пароль совпадал с паролем к сигнализации, — отвечаю я, вспоминая уловку Дмитрия. — Там была одна порнуха — цифровые фото мужчин, которые творили друг с другом такое, что хотелось блевать.

— На том компьютере было много каталогов, — резко заявляет молчавший до сих пор Лиман. — Почему вы скопировали именно этот? И почему стерли его с жесткого диска?

Лиман говорит в нос. У него явный акцент — похожий на немецкий. Наверное, он голландец или швейцарец. Ему известно, что было на компьютере Андрея. Возможно, Лиман тоже был вчера в Москве.

— Я спешил, — отвечаю я. — А в каталоге были сотни папок. Я подумал, что лучше более тщательно их просмотреть, когда появится такая возможность, проверить, нет ли там чего-то, что поможет мне выяснить, как связаться с Андреем. А стер я его, потому что на некоторых фотографиях был Андрей. — Я пожимаю плечами и стараюсь сделать вид, что такое поведение Андрея меня очень смущает. — Я подумал, вряд ли ему захочется, чтобы такие вот картинки с его участием висели в компьютере, который служит веб-сервером, даже если они запаролены.

— А где диск, на который вы скопировали каталог? — вкрадчиво спрашивает Дэвис.

— Я сломал его пополам и выбросил в урну возле торгового центра на Манежной площади. Меня преследовали полицейские. Я не хотел, чтобы меня задержали в России с кучей порно для геев в кармане. Понятия не имею, какие у них там законы.

Воцарилась тишина. Де Нунцио покачивает головой и явно испытывает отвращение. Дэвис пристально смотрит на Лимана. Лиман пристально смотрит на меня. Я сижу перед ними и пытаюсь придать себе честный вид.

— Я мог бы нарисовать вам карту, — предлагаю я. — Показать, где точно стояла урна. Это вам поможет?

21

Еще через полчаса повторения одних и тех же вопросов Дэвис объявил перерыв. Я вежливо попросил чашечку кофе, когда он вместе с остальными выходил из комнаты через боковую дверь, и охранник принес мне пластиковый стаканчик с тепловатой бурдой. Я надеюсь, что подобная учтивость означает, что они купились на мой рассказ. Отхлебывая кофе, я замечаю, что рука моя дрожит, а мимолетный взгляд в зеркало говорит мне, что подмышками моего комбинезона уже образуются темные пятна пота. Я хочу поговорить с Эмили. Возможно, Лиман представляет тех самых «их», о которых она говорила, людей, которые, по ее словам, могли использовать русскую полицию, чтобы расспросить меня. Если это так и есть, то на него работают и русские, и американцы. И что это означает? Что он работает на Интерпол или другую аналогичную полицейскую организацию? Чем больше я узнаю, тем меньше понимаю. В чем же Андрей замешан?

Я упираюсь локтями в колени, смотрю на потертый линолеум на полу и жалею, что Андрей не доверил мне своих секретов. В последний раз мы виделись в Риме, вскоре после того, как у нас с Дженной произошла отвратительная сцена на улице возле офиса Сабрахманьян. Незадолго до этого мне позвонили клиенты из Италии и попросили подготовить на следующее утро презентацию для их комитета по инвестициям. Мы с Дженной не разговаривали, поэтому я оставил ей записку на ее сумочке и поехал прямо в аэропорт. Я начал пить, как только самолет поднялся в воздух. Когда на следующее утро в моем гостиничном номере зазвонил телефон, я чувствовал себя хуже некуда.

— Алло? — прохрипел я.

— Сейчас шесть утра, — сказал чей-то голос. — Лучшее время суток для пробежки.

— Андрей?

— Я жду тебя в вестибюле, — заявил он. — Давай спускайся. Нужно успеть до того, как все затянет смогом.

Я сел слишком резко, и комната начала кружиться.

— Кейша отправила тебе мой график передвижений? — Я пытался заставить свой мозг работать.

— Как обычно.

У Кейши были строгие инструкции передавать мой график передвижений Андрею каждый раз, когда я ездил в Европу. Мой друг так же, как и я, не сидел на месте, и нам удавалось встречаться в самых неожиданных местах.

— Я не взял с собой кроссовки.

— Я купил тебе все, что нужно, в аэропорту Хитроу. У тебя одиннадцатый размер по американским стандартам, верно?

— Черт возьми, откуда тебе это известно?

— Я всеведущ.

— Если честно, мне не до шуток, — раздраженно ответил я. — У меня тут похмелье.

— Так тем более надо побегать. Давай. День сегодня прекрасный.

Мы выбежали из гостиницы и направились в городской сад. Солнце еще не взошло, в саду было прохладно, и он прекрасно смотрелся в полумраке. Через десять минут меня уже выворачивало наизнанку в железный мусорный бак с причудливым узором. Андрей бегал на месте в нескольких метрах от меня и ждал, когда я закончу.

— Мне нужна вода, — заявил я.

— Я видел питьевой фонтанчик возле Виллы Юлия,[22] мы мимо него пробегали, — бодро сообщил Андрей, помчавшись на полной скорости по посыпанной гравием дорожке. Я припустил за ним со скоростью, на какую был способен. Я слишком хотел пить и запыхался, чтобы ругаться с Андреем.

Мы побегали кругами по саду еще сорок минут. Когда солнце встало и воздух прогрелся, в саду стали появляться собачники. Я сжег весь алкоголь в организме и почти полностью пришел в себя. Когда мы закончили, отставал уже Андрей, и я насмехался над ним, пока он хватал ртом воздух, уперев руки в колени.

— Я в последнее время неважно себя чувствую, — объяснил он.

— Да-да, конечно. Ты просто постарел и выдохся.

Мы купили с десяток карликовых апельсинов в сетке с повозки почти на самом верху Испанской лестницы и уселись на краю центрального фонтана на Пьяцца ди Спанья, глотая очищенные апельсиновые дольки и болтая о рынках. Мы постепенно остывали, и камень под нами становился мокрым от пота.

— Ты когда приехал? — спросил я.

— Тогда же, когда и ты. Вчера ночью.

— Пообедаем вместе?

— Извини, но мне нужно лететь в Неаполь на встречу за ленчем, а потом сесть на самолет в Люксембург.

— Значит, здесь у тебя времени не много.

— Как раз достаточно, чтобы получить удовольствие от пробежки с тобой и от очень вкусных, но чересчур маленьких фруктов.

Я внезапно понял, откуда Андрею известен мой размер обуви.

— Тебе звонила Дженна.

Он оторвал взгляд от частично очищенного апельсина.

— Она была очень расстроена.

Я не мог решить, сердиться ли мне или нет. Я и сам рассказывал Андрею о наших с Дженной проблемах, но не о том, насколько наши отношения ухудшились за последнее время.

— Она просила тебя поговорить со мной?

— Нет.

— Ты встретился со мной, чтобы сказать мне, какой я козел?

— И не думал.

— Тогда зачем?

Солнце осветило крышу здания и профиль Андрея. Мой друг выглядел уставшим.

— Я решил, что тебе несладко приходится, и прилетел, просто чтобы поздороваться.

— Ты приготовил для меня мудрые слова? — кисло спросил я. — Цитату из Шопенгауэра или Ницше, например?

— Ничего подходящего в голову не приходит.

— Значит, хочешь высказать собственное мнение?

— Конечно. Я считаю, что ты козел.

Я рассмеялся и почувствовал, как улетучивается мое раздражение.

— Ты серьезно? — смущенно спросил я.

— Дженна несчастна, а ты слишком много пьешь. Мое мнение: что бы вы с ней ни делали — это не срабатывает.

— Я не знаю, как с ней говорить, — признался я. — Она вбила себе в голову, что хочет усыновить проблемного ребенка.

— А ты этого не хочешь?

— Трудно объяснить. — Я вытер лицо рубашкой. — Когда я был маленьким, мы с отцом много чего делали вместе. И я вроде как всегда думал, что буду делать то же со своим ребенком.

— И ты боишься, что не сможешь понять, как относиться к ребенку, который этого делать не может?

— Вроде того. — Я немного покривил душой. На самом деле я просто боялся, что не смогу полюбить ребенка, не соответствующего моим ожиданиям.

Андрей доел последний апельсин и принялся запихивать шкурки в сетку.

— Хочу спросить тебя кое о чем, — сказал он. — Предположим, Дженна забеременела и у вас с ней родился здоровый ребенок. Станут ли ваши отношения лучше?

Я немного поразмыслил над его вопросом, глядя, как мимо на сверкающем красном мопеде проезжает молодая пара. Мужчина был одет в тщательно подогнанный деловой костюм, а изо рта у него торчала сигарета; женщина обнимала его за талию, и ее волосы развевались на ветру.

— Не уверен, — наконец ответил я. — К чему ты ведешь?

— Только к одному: вам с Дженной надо разобраться, в чем истинная причина вашей проблемы. Питер, я люблю тебя как брата, но у тебя такое закоснелое мировоззрение, что ты не всегда видишь события — или людей — такими, какие они есть на самом деле.

Пока я обдумывал ответ, где-то зазвонили колокола. Я проверил часы.

— Жаль, я не знал, что ты приедешь, — сказал я. — У меня встреча, которую я не могу отменить.

— Я мог бы передвинуть некоторые пункты в расписании и завтра вечером встретиться с тобой в Лондоне, — предложил Андрей. — Я бы с удовольствием угостил тебя обедом в индийском ресторане.

— Как-нибудь в другой раз, — отказался я. — Завтра у меня очень плотный график, а потом мне надо возвращаться в Нью-Йорк на заседание комитета.

— Значит, в другой раз, — согласился он и встал.

Щурясь на солнце, я посмотрел на Андрея снизу вверх.

— Я рад, что ты заскочил ко мне, — сказал я. — Правда, рад. Мне нужно было размяться. Но тебе не стоит волноваться из-за меня.

— Но я все равно волнуюсь. Я волнуюсь и за тебя, и за Дженну.

22

Бурда в моем стаканчике уже совершенно остыла, так что когда боковая дверь наконец снова открылась, сверху образовалась бледная пленка. Дэвис и Лиман гуськом заходят в комнату и занимают те же места, что и раньше. Отсутствие Де Нунцио следует рассматривать как позитивное развитие ситуации.

— Мистер Тайлер, — начинает Дэвис с торжественным выражением лица, — я вам сейчас расскажу кое-что о том, что чрезвычайно беспокоит правительство Соединенных Штатов. Думаю, это и к вам имеет отношение. Я хочу, чтобы вы поняли, почему для нас так важно ваше сотрудничество с нами.

— О’кей, — соглашаюсь я, надеясь тоже получить ответы на некоторые вопросы. Я пристально смотрю на Лимана, пока Дэвис вводит меня в курс дела. Лиман бегло просматривает записи в своем блокноте.

— Несколько месяцев назад швейцарская фармацевтическая фирма сообщила о краже супербациллы туберкулеза, которую они хранили для разработки вакцины. Мы полагаем, что эта бацилла может быть использована в качестве биологического оружия и привести к ужасающим последствиям. Мы также полагаем, что мистер Жилина сумеет помочь нам выявить виновных в этой краже.

Я недоверчиво уставился на Дэвиса и думаю — неужели он всерьез считает, что я попадусь на такую откровенную фальшивку. Андрей занимается финансами. Мне, правда, приходила в голову мысль, что он мог кое-что нарушить, но предположение, озвученное Дэвисом, выходит далеко за рамки любого нарушения, в котором мой друг, по моим представлениям, мог бы быть замешан.

— Это нелепо. В вашей организации у кого-то шарики за ролики заехали. Вы запутались из-за того, что Андрей связан с клиникой по лечению туберкулеза в Москве.

— Вам известно, что такое ген-маркёр, мистер Тайлер? — спрашивает Дэвис.

— В общих чертах.

— Просветите меня, пожалуйста.

— Это часть гена или хромосомы, которую легко опознать.

— У бациллы, украденной из швейцарской клиники, было несколько четких генов-маркёров. Клиника, с которой связан мистер Жилина, за последние месяцы сообщила о ряде смертей от туберкулеза. Вскрытие показало, что три человека умерли от бациллы, украденной из швейцарской клиники.

— Что вы сказали? — Я совершенно растерян. — Клиника преднамеренно убивает людей?

— Нет. Мы предполагаем, что кто-то использует клинику в скрытых целях.

— В скрытых целях? — Я с трудом сдерживаю нервный смех. Дэвис рассуждает, как персонаж детской книжки.

— Оружие, мистер Тайлер, должно пройти тестирование в полевых условиях против серьезных противников. Лучшее место для тестирования — клиника, предназначенная для борьбы с этим оружием.

— Вы считаете, что Андрей связан с террористами? — Я не верю своим ушам.

— Нет, мистер Тайлер. Мы так не считаем; мы это знаем. И если вам что-либо известно о деятельности или местонахождении мистера Жилина, сейчас самое время сообщить нам об этом.

Он чертовски серьезен, но я ему не верю. Это все, должно быть, какая-то хитрость.

— Я бы помог вам, если б мог. — Я изо всех сил стараюсь казаться честным. — Но я уже рассказал вам все, что знал.

— Возможно, вам нужно еще немного времени, чтобы подумать, — нахмурившись, заявляет Дэвис и кладет палец на кнопку на столе.

— Подождите, — громко протестую я, когда дверь открывается и пара охранников заходит в комнату. — Мне больше ничего не известно. У вас нет причин, чтобы держать меня здесь.

Дэвис не отвечает. Охранники снова сковывают мне руки, отстегивают мою ногу от табурета и рывком поднимают меня на ноги. Подойдя к двери, я поворачиваю голову, полный решимости повторить свой протест. Лиман изучает записи, подперев подбородок рукой; два пальца упираются в щеку. Рукав его рубашки задрался, обнажив запястье и татуировку на нем: кота Феликса.

23

Мы выходим из комнаты для допросов и маршируем обратно в камеру, а я прилагаю максимум усилий, чтобы держать себя в руках. Лиман — Феликс. Полицейский он или нет, но он может быть тем самым типом, который убил мою жену. Охранник снимает с меня наручники возле камеры, а я все еще вижу перед собой Лимана. Тиллинг говорила, в мой дом ворвались двое — один правша и один левша. Правша взломал замок, левша напал на Дженну. Лиман делал записи левой рукой. Охранник грубо толкает меня в камеру и с грохотом захлопывает дверь. Он поворачивает ключ в замке, а я прислоняюсь спиной к двери, снедаемый гневом и разочарованием. Дыхание мое становится глубоким и прерывистым, перед глазами плавают черные круги, грудная клетка бурно вздымается. Я обязательно должен рассказать Тиллинг о Лимане прежде, чем он сможет покинуть страну.

Я мечусь по камере как безумный. Я наматываю километр за километром, и на смену гневу приходит отчаяние. Проходят часы. Подносы с едой появляются и исчезают дважды, отмечая наступление воскресенья. Лиман может быть уже па полпути обратно в Европу. Совершенно обессиленный, я сижу на краю койки, когда внезапно по ту сторону двери раздаются шаги.

— Мы открываем, Тайлер. Ты знаешь, что делать.

Усилием воли я поднимаюсь на ноги. Я жду возвращения в комнату для допросов, но охранники отводят меня к лифту, и мое настроение идет вверх вместе с ним. Наш пункт назначения — комната с белым кафелем. Мои вещи лежат на столе.

— Одевайся, — говорит один из охранников.

— Я свободен?

— Тебя переводят. Одевайся.

Я переодеваюсь как можно быстрее, твердя про себя, что если я переодеваюсь в обычную одежду — это хороший знак. Мы снова поднимаемся на лифте, наручники врезаются мне в запястья. Охранники открывают двери одну за другой, и внезапно мы оказываемся снаружи, перед терминалом компании «Британские авиалинии». Сейчас ночь, холодный воздух пахнет выхлопными газами такси и соленой водой — неописуемо омолаживающим запахом Нью-Йорка. Тиллинг и Эллис стоят, опершись спинами о ничем не примечательный «седан», припаркованный у обочины. На Тиллинг по-прежнему ее слишком большая куртка, на Эллис — скользкий черный латиноамериканский наряд. Никогда бы не подумал, что буду так счастлив снова увидеть их.

— Хотите оставить его в наручниках? — спрашивает один из охранников, после того как Тиллинг предъявляет свой значок и удостоверение.

— Я уже обсудила все это с вашим начальством, — холодно отвечает она. — Мы только взяли его на заметку. Если вы решили задержать его, то это ваши проблемы.

— Так вы не хотите оставить его в наручниках? — повторяет свой вопрос охранник.

Тиллинг молча смотрит на него. Охранник показывает ей средний палец, освобождает мои руки и, смеясь, исчезает вместе с напарником в терминале. Я делаю прыжок вперед и хватаю Тиллинг за плечо.

— Он был здесь. Тот тип, с татуировкой в виде кота Феликса. Он допрашивал меня с парочкой других типов, из ФБР. Его зовут Лиман, и я думаю, вчера он был в Москве, как и я. Он европеец. Возможно, он еще здесь. Мы должны поймать его, пока он не сел в самолет.

Тиллинг сбрасывает со своего плеча мою руку и смотрит на меня как на ненормального.

— Кто вас допрашивал?

— Государственная безопасность, — поспешно говорю я. — Двое полицейских, Дэвис и Де Нунцио, и еще этот парень, Лиман. Может, он тоже полицейский, из Интерпола или еще откуда. Я не знаю.

— Что они хотели узнать?

— Об Андрее и о моей поездке в Россию. Мы теряем время, Грейс. Лиман — тот тип, который убил собаку.

Она хватает меня за руки повыше локтя и хорошенько встряхивает.

— Успокойтесь. Я ничего не стану делать, пока не пойму, что происходит. Садитесь в машину, и давайте поговорим. Только на этот раз я хочу знать абсолютно все.


Отъехав несколько сотен метров от терминала, Эллис паркуется во втором ряду возле дороги, ведущей на площадку перед ангаром. Тиллинг сидит боком на переднем сиденье, допрашивая меня; вмонтированный в приборную панель светильник отражается от блокнота Грейс и освещает ее лицо. Все время, пока я описываю свою беседу с Лиманом и двумя «патриотами», стараясь объяснить все как можно короче, она вполголоса ругается.

— Мне понадобится имя того парня, чью собаку убили, — предупреждает она.

— Тони Понго, — мгновенно отвечаю я. Это слишком важно, чтобы помнить о своем обещании молчать. — Он живет в Аннадейле, на Стейтен-Айленде. Он работал в офисе Андрея в Москве. Это все, Грейс. Вы должны немедленно заняться Лиманом, а не то будет слишком поздно.

— Послушайте. — Она резко захлопывает блокнот. — Прекратите указывать мне, что делать. У меня здесь нет ни грамма полномочий, и не родился еще федерал, который сотрудничал бы с местными полицейскими, если только ему это не выгодно.

— Тогда какого черта мы делаем?

— Мы сейчас ни черта не делаем. Вы будете сидеть здесь, в машине, пока мы с Эллис повисим на телефоне и посмотрим, что тут можно сделать.

— И сколько времени у вас это займет?

— Когда мы закончим, вы это поймете.


Проходит какое-то время. Я сижу в машине и не нахожу себе места от чувства беспомощности и беспокойства, а Тиллинг и Эллис меряют шагами мостовую и звонят по телефону. Один раз Тиллинг протягивает телефон мне и просит подтвердить ее личность расстроенному Понго. Проходит еще какое-то время. Тиллинг бурно жестикулирует и спорит с кем-то. Когда обе женщины снова садятся в машину, часы показывают начало одиннадцатого. Эллис заводит мотор и трогает с места.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— В Манхэттен, — отвечает Тиллинг.

— Зачем?

— Лиман зарегистрировался в отеле «Мариотт Маркиз», на Таймс-сквер.

— Дэвис и Де Нунцио сдали его? — Я изумлен.

— Как бы не так, — отвечает Тиллинг. — Окружной прокурор согласился, что разговаривать с федералами, пока у нас ничего нет, — пустая трата времени. Я позвонила дежурному полицейскому в аэропорт Кеннеди и сказала ему, что потеряла номер телефона Лимана. Он проверил учетный журнал. Лиман оставил адрес отеля «Мариотт» — это место, где его можно застать в случае необходимости. Мы станем говорить с федералами только после того, как получим их парня.

Поездка в Манхэттен кажется бесконечной. На углу Сорок девятой и Бродвея Эллис останавливается позади припаркованной сине-белой патрульной машины полиции Нью-Йорка. Они с Тиллинг выходят на тротуар и несколько минут совещаются с городскими полицейскими, после чего снова садятся в машину. Тиллинг быстро вводит меня в курс дела, пока патрульные медленно отъезжают от бордюра. Эллис следует за ними.

— Мы договорились. Мы с Эллис в форме идем наверх и беседуем с Лиманом. Говорим ему, что вы внезапно передумали. Вы заявляете, что хотите сдать Андрея, а мы не знаем, что со всем этим делать. Мы попросим его подъехать с нами в местный полицейский участок. Ваша задача — сидеть в машине и опознать его, когда мы все выйдем на улицу, чтобы удостовериться, что мы взяли того парня.

— А что произойдет, когда он туда приедет?

— Понго согласился сотрудничать. Мы задействовали еще пару полицейских в форме, которые привезут его со Стейтен-Айленда. Если Понго опознает в Лимане типа, убившего его собаку, мы задержим Лимана по какому-нибудь ерундовому обвинению — например, в жестоком обращении с животными. Уже достаточно поздно, чтобы он успел попасть на слушание по вопросу об освобождении под залог. Мы снимем его отпечатки пальцев и проверим его личность, выясним, кто он на самом деле такой и есть ли на него хоть какие-то данные. Если нам хотя бы немного повезет, мы даже сможем привязать его к тому, что произошло у вас в доме. У нас есть отпечатки обуви с места преступления, несколько волос и ниток. Если хоть что-то из этого совпадет, судья выпишет ордер на обыск в номере Лимана в гостинице. Дело сдвинется с мертвой точки.

Я бы сказал, что оно не просто сдвинется. Именно ради этого момента я и жил. Я не мог дождаться, когда увижу Лимана с другой стороны стола для допросов; теперь его черед быть прикованным к табуретке.

Городские полицейские проезжают под навесом у входа в «Маркиз» и паркуются у бордюра. Эллис останавливается метрах в десяти позади них. Все четверо полицейских выходят из машин и переговариваются у стойки портье. Тиллинг идет назад и говорит со мной через открытое окно.

— Мы собираемся вывести Лимана через вон ту дверь. — Она указывает на дверь рукой. — Вы оставайтесь в машине.

Когда узнаете его, поднимите оба больших пальца. Если он посмотрит в вашу сторону, просто отвернитесь. Все ясно?

— Да.

— У вас ведь нормальное зрение? Вам не нужны очки или еще что-нибудь?

— Я хорошо вижу. Пожалуйста, просто идите и приведите его, Грейс.

Она кивает и уходит, оставив меня одного, Я сжимаю руки между коленями и слегка раскачиваюсь от нетерпения. В первый раз за столько месяцев я играю на стороне обвинения, а не защиты. Если Лиман — тот самый тип, я узнаю правду. А потом я найду возможность вышибить к чертовой матери из него мозги.

Через пять минут Тиллинг и один городской полицейский поспешно выходят из дверей и почти бегут к припаркованной патрульной машине. Грейс коротко кивает мне и прижимает телефон к уху. Я рывком открываю дверь и выхожу прямо перед носом у подъехавшего такси. Водитель нажимает на клаксон и ругается, а я отпрыгиваю в сторону. Тиллинг стоит рядом с патрульной машиной, одна нога на дверном пороге со стороны водителя, а полицейский за рулем говорит по рации.

— Подождите секунду, — бросает Тиллинг в трубку, когда я подхожу к ней, и прижимает телефон к куртке. — Похоже, кто-то схватил Лимана. Дверь у него выломана, на ковре кровь, а вещи разбросаны по всей комнате. Судя по всему, мы в гребаном тупике. Я даже думать не хочу о том, сколько разных подразделений влезет в это дело. Я хочу, чтобы вы не покидали Нью-Йорк и я могла связаться с вами. Где я смогу вас найти?

Я оглушен; чувство такое, будто я влетел в стеклянную дверь.

— Думаю, в Гарвардском клубе, — отвечаю я. — Как вы считаете…

— Просто сидите там и ждите звонка.

Тиллинг уже опять говорит по телефону. Я слоняюсь поблизости и пытаюсь подслушать разговор. Она опускает трубку и сердито глядит на меня.

— Езжайте отсюда, — приказывает Грейс. — Я вам позвоню.

Я пытаюсь возражать, но полицейский в форме вылезает из своей машины, хватает меня повыше локтя и тащит в сторону Бродвея. Еще две полицейские машины поворачивают к входу в «Мариотт», и я останавливаюсь посмотреть, что там происходит. Полицейский легонько толкает меня и показывает на юг.

— Думаю, Гарвардский клуб в том направлении, старина, — заявляет он, нарочито растягивая гласные. — Так что убирайся отсюда.

24

Я просыпаюсь от диких, сотрясающих дверь ударов. В мою темную спальню проникает луч света из коридора. Кто-то открыл дверь, но она задержалась на цепочке. Я вываливаюсь из постели и перекидываюсь через стул у стола, сильно ударившись при падении лицом.

— Sênor, sênor.

Я издаю стон; стукнувшись о пол, я чуть не лишился сознания.

Открыв глаза, я обнаруживаю, что лежу на полу под стулом, в носу и щеке пульсирует боль. Круглолицая горничная беспокойно всматривается в узкую щель между приоткрытой дверью и косяком.

— Dispénsame, sênor. Está bien?[23]

Я прикасаюсь к лицу и поворачиваю ладонь к свету из коридора; к счастью, крови на ней нет.

— Ага, кажется.

Оттолкнув стул, я кое-как поднимаюсь на ноги и пытаюсь сориентироваться в пространстве. Я в маленькой оштукатуренной спальне в Гарвардском клубе, шторы задернуты, моя грязная одежда валяется кучей на полу возле перевернутого стула. Бросив взгляд в зеркало в раме над письменным столом, в неясном свете я вижу свое отражение — голый, изможденный, волосы растрепаны. На стекле малиновыми буквами написано: «VERITAS».[24]

— Который час? — спрашиваю я.

— Не говорить, — отвечает горничная, отводя глаза.

— Qué hora es?[25]

— Once y media.[26]

— Bueno. Gracias.[27] Пожалуйста, приходите попозже.

Она закрывает дверь, что-то бормоча себе под нос. Не может сейчас быть одиннадцать тридцать. Я нащупываю радиочасы, упавшие с прикроватной тумбочки. На них одиннадцать тридцать четыре. Включив свет, я проверяю автоответчик на телефоне в комнате, а потом набираю свою голосовую почту. Единственное сообщение — от Кати, в нем говорится, что у нее назначена встреча с Уильямом по поводу Андрея и что она беседовала со своей матерью, но та ничего нового ей не сказала. Я набираю «ноль».

— Гарвардский клуб, — отвечает оператор.

— Говорит Питер Тайлер из пятьсот двадцать первого номера. — Мне больно говорить из-за щеки. — У вас есть сообщения для меня?

— Нет, сэр.

— Не могли бы вы перезвонить мне? Хочу убедиться, что телефон работает.

Звонок раздается через секунду. Я благодарю оператора и прошу его прислать мне ведерко льда и ибупрофен.

Перед тем как лечь спать, я оставил сообщения Эмили и Грейс и назвал номер телефона Гарвардского клуба. Я снова набираю их номера и снова попадаю на голосовую почту. Черт. Я швыряю трубку. Поверить не могу, что Лиман исчез, как раз когда мы его уже почти поймали. Я сажусь на край кровати, обхватываю голову руками и пытаюсь представить себе свои следующие шаги, понять, что еще я могу делать, помимо того, чтобы просто сидеть сложа руки и ждать звонка. У меня все еще есть каталог Андрея, а Дмитрий, возможно, дал мне ключ к его раскодированию. Однако сначала надо сделать самое необходимое: помыться, купить новую одежду и вычистить паутину из мозгов большой чашкой кофе. Поднявшись, я снова обращаю внимание на малиновые буквы на зеркале. VERITAS. Интересно, как будет на латыни «месть»?


Час спустя я, в своем пальто от Барберри поверх свежего белья, сижу на табуретке в крошечном галантерейном магазинчике на Сорок шестой стрит, а услужливый продавец с пейсами подрубает мне вручную пару угольно-черных слаксов. В кармане у меня новый мобильный, а на запястье — новые часы на пластмассовом ремешке. Лицо по-прежнему болит, когда я отхлебываю кофе из литровой чашки. Пожалуй, не надо было оставлять в раковине в ванной импровизированный пузырь со льдом, как бы сильно он меня ни смущал. Я замечаю, что пальто оттопыривается с одной стороны, и лезу в карман, где обнаруживается книжка в мягкой обложке, которую я нашел на тумбочке в комнате Андрея. Переплет исчез, на его месте — клейкая лента: должно быть, полицейские из службы иммиграции разобрали книгу по листикам в поисках контрабанды. Я пролистываю загадочные страницы и замечаю предложение, которое и подчеркнуто, и выделено маркером, а на полях напротив него чернилами нарисована звездочка. Пока я размышляю над тем, что же Андрей читал, мне в голову приходит мысль.

— В этом районе ведь есть публичная библиотека, правда? — спрашиваю я.

— На Сорок седьмой улице, к западу от Десятой, — отвечает продавец, зажав в зубах кучу булавок. — С северной стороны. У моего племянника на углу этой улицы кафе кошерной китайской пищи — «Шалом Хунан». Скажите ему, что вы от меня. Вам нужно подкрепиться, иначе брюки все время будут спадать.

Если верить вывеске, эта библиотека — филиал Библиотеки Клинтона. Снаружи это всего лишь два узких здания из песчаника, но внутри удивительно оживленная атмосфера: двадцать или тридцать человек всех возрастов работают за длинными столами, примерно половина из них сидит за компьютерами IBM или за ноутбуками. Охранник в форме останавливает меня у двери, угрюмо сообщая мне, что с кофе вход запрещен.

— Я пришел, чтобы увидеться с мистером Розье, — отвечаю я.

— Ваше имя? — спрашивает он, снимая трубку телефона.

— Питер Тайлер. Скажите ему, что я работал с его внучкой, Кейшей.

Через считанные секунды ко мне подходит пожилой негр в синем вязаном жилете, его глаза под кустистыми бровями обрамлены очками в черепаховой оправе.

— Мистер Тайлер, — приветствует он меня, протягивая мне руку. Ладонь у него мозолистая, как у каменщика — неожиданный контраст с его интеллигентным видом. — Приятно познакомиться.

— Аналогично, — отвечаю я. Он говорит с акцентом, но каким — я понять никак не могу.

— Я снова хочу выразить вам свою благодарность от имени детей и передать вам, как опечалена моя семья вашей трагедией. Вы были чрезвычайно добры, не забыв о нас даже во время вашей скорби.

— Спасибо, — говорю я. Я отправил ему полторы тысячи долларов через несколько недель после похорон. Моя игра с Теннисом в офисе кажется сейчас такой же далекой, как и Малая бейсбольная лига, в которой я играл в детстве. — Я получил фотографию, которую сделали дети. У Кейши все в порядке?

— О да. Она получила значительное повышение и очень этим взволнована.

— Хорошо. — Я рад узнать, что мое вмешательство в ее судьбу в результате принесло плоды. — Она это заслужила.

— Что я могу для вас сделать?

— Две вещи. Во-первых, я надеялся, что у вас, возможно, есть отдельная комната, где мне не будут мешать и где я смогу воспользоваться компьютером, подключенным к Интернету.

— Разумеется, — кивает мистер Розье. — И второе?

Я перекладываю чашку с кофе из одной руки в другую и выуживаю из кармана книжку Андрея.

— Эта книга принадлежит одному моему другу. Она написана на русском языке. Вы сможете сказать мне, что это за книга и есть ли у вас ее англоязычная версия?

Он вопросительно поднимает бровь, берет книгу, пролистывает ее и останавливается на фотографии на последней странице обложки.

— Толстой, — сразу же определяет мистер Розье. Он осторожно открывает книгу, его узловатые черные пальцы ласкают страницы. — Для романа — слишком коротко, для рассказа — слишком длинно. Вероятно, одно из философско-религиозных произведений, которые он писал. Пойдемте со мной. Это не займет много времени.

— Где я могу выбросить вот это? — спрашиваю я, поднимая свой кофе повыше.

— Вы можете взять его с собой наверх, если будете осторожны, — улыбается мистер Розье. — Мы стараемся идти навстречу друзьям нашей библиотеки.


Мистер Розье предоставляет мне потрепанное кресло в его кабинете без окон на втором этаже и уходит, чтобы поработать со справочной литературой. Древний ноутбук фирмы «Эппл» на его столе окружен тщательно рассортированной корреспонденцией и периодическими изданиями, на обложке каждого из которых прилеплен желтый стикер. Стены увешаны семейными фотографиями в пластмассовых рамках. Я вижу несколько фото Кейши: на одном она — высокий подросток на пони, на другом — в мантии выпускника, на третьем — под руку со своим женихом. Здесь еще есть фотография мистера Розье в колпаке Санта-Клауса и с младенцем на каждой руке, окаймленная веточками остролиста, символа Рождества. Дженна всегда хранила рождественские семейные фотографии, которые нам присылали. Она также вставляла фотографии с нашего отпуска в поздравительные открытки, после того как мы поженились, но несколько лет назад перестала делать это. Я так и не спросил ее почему.

— У вас чудесная семья, — говорю я мистеру Розье, когда он заходит в комнату, неся под мышкой парочку толстенных книг.

— Четверо детей, одиннадцать внуков и трое правнуков. Господь очень щедр ко мне. Вот. — Он протягивает мне чашку из пенопласта, наполненную кубиками льда, и небольшую пачку бумажных полотенец. — Вам необходимо приложить лед к ушибу на лице. Иначе у вас там будет синяк.

— Что это у вас? — спрашиваю я, помогая ему очистить пространство на столе для двух тяжелых томов.

— Русско-английский словарь и собрание сочинений Толстого. Мне понадобится пара минут, чтобы разобраться в кириллическом алфавите.

— Вам нужна моя помощь?

— Нет, — отказывается мистер Розье. — Я люблю отгадывать загадки. Я веду с детьми кружок по расшифровке кодов. В основном мы просто заменяем буквы цифрами, но нам нравится.

Я заворачиваю кубики льда в бумажное полотенце, а дедушка Кейши сосредоточенно изучает словарь, делая неразборчивым почерком пометки на обрывке бумаги.

— Так я и думал, — заявляет он, отрываясь от своего занятия. — Книга называется «Исповедь». Толстой написал ее — дайте-ка взглянуть… — Он открывает собрание сочинений и водит пальцем по титульной странице, — в тысяча восемьсот восемьдесят втором году.

— Вы ее читали?

— Много лет назад. Вам что-нибудь известно о Толстом?

— Вообще-то нет.

Мистер Розье прикладывает ко рту сложенные вместе ладони и задумывается.

— Толстой родился в русской аристократической семье в 1828 году. Прежде чем стать романистом, он служил в армии, а в юности был известным повесой, но в зрелые годы впал в депрессию. Первая половина «Исповеди» посвящена его борьбе с желанием покончить жизнь самоубийством. Вторая же описывает открытие им личной веры в Бога вне обрядов православной Церкви.

Никогда не знал, что Андрей религиозен. Поднимая книгу, я пролистываю страницы, пока не нахожу подчеркнутое и помеченное звездочкой предложение.

— Можете ли вы сказать мне, что здесь написано?

Мистер Розье одновременно просматривает английский и русский тексты, сравнивая названия глав и считая абзацы. Он снова обращается к своему словарю, а затем поворачивает ко мне русский вариант и отмечает предложение пальцем.

— «Есть ли в моей жизни смысл, который не будет разрушен неминуемой смертью?…»

У меня по спине бегут мурашки: зловещие слова почему-то вызывают в памяти дикие заявления Дэвиса о связи Андрея с террористами.

— И какой ответ предложил Толстой?

— Любовь к человечеству. Толстой отказался от богатства, высказывался против социального неравенства и стал выдающимся пацифистом. Произведения Толстого значительным образом повлияли на Ганди.

Я важно киваю, подозревая, что если я скажу мистеру Розье, что считаю подобные высказывания чушью, его отношение ко мне может измениться. Каждый отвечает за себя. Утопизм — философия для неудачников.

— Возможно, вы захотите взять это, — мистер Розье подталкивает книгу в мою сторону.

— Благодарю, но нет, я не очень интересуюсь религиозными текстами, — отвечаю я. Толстой никак не поможет мне разгадать тайну убийства Дженны. Я с большей пользой проведу время за файлами Андрея.

— Вероятно, основная идея здесь в том, что жизнь становится осмысленной только тогда, когда человек помогает другим, — говорит мистер Розье. — Например, жертвует деньги на библиотечные программы для детей, которых даже не знает.

— Хорошая мысль. — Мне не терпится продолжить свои исследования. — Я был бы вам благодарен, если бы вы показали мне, где я могу подключиться к Интернету.

— Разумеется. — Он встает. — Я здесь для того, чтобы помочь вам.

25

Мистер Розье отводит меня вниз по лестнице. Мы спускаемся на два пролета и оказываемся в плохо освещенном подвале, заполненном стеллажами с книгами. Здесь затхлый, но сухой и достаточно теплый воздух. В дальнем конце подвала, возле высокого решетчатого окна, стоит поцарапанный деревянный стол с компьютером и настольной лампой с потрескавшимся зеленым абажуром. Мистер Розье включает лампу, и на столешницу падает ромбовидное пятно желтоватого света.

— Вам нужно что-нибудь еще?

— Можно бумагу и ручку или карандаш?

Он открывает ящик стола, в котором лежат погрызенные ручки и несколько листиков дешевой писчей бумаги со штампом магазина, торгующего разными мелочами для катеров.

— Чего только люди не забывают у нас, — поясняет дедушка Кейши. — Финансирование очень ограничено. Мы стараемся жить чем Бог пошлет. — Он смеется скрипучим, резким смехом.

— Спасибо, — говорю я. — Я очень благодарен за все, что вы делаете для меня.

— Не за что. Я заскочу к вам немного позже.

Мистер Розье медленно поднимается по лестнице, а я вынимаю свой новый мобильный телефон и проверяю, как он здесь принимает. Сигнал слабый, но сгодится. Я набираю номер Гарвардского клуба, а затем — своей голосовой почты. По-прежнему ничего. Разочаровавшись, я включаю компьютер, захожу в почтовый ящик, который я создал на Yahoo, и скачиваю каталог Андрея. Я щелкаю на нем и натыкаюсь на диалоговое окно, требующее ввести пароль.

Дмитрий говорил, что код сигнализации Андрея совпадал с его паролем для входа в компьютерную сеть, просто цифры были заменены буквами. Если мой друг использовал тот же пароль, чтобы защитить свой каталог, я, вероятно, смогу вычислить его. Сначала я ввожу цифровой код сигнализации — 8657869 — надеясь, что мне повезет. Увы. Тогда, сверяясь с клавиатурой на мобильном, я записываю на листке бумаги группы букв, стоящие под каждой цифрой на клавиатуре, и внимательно рассматриваю их. TUV — MNO — JKL — PQRS — TUV — MNO — WXYZ. Надеюсь, слово-пароль Андрей загадал на английском, а не на русском или немецком языке. И хотя можно составить тысячи буквосочетаний, только ограниченное число комбинаций гласных, согласных и суффиксов будут обладать смыслом. Я молча артикулирую различные комбинации, решив быть терпеливым. Внезапно у меня с языка срывается знакомая комбинация, и я резко выпрямляюсь на стуле. Т-О-L-S-T-O-Y. Мое сердце колотится от радости, я ввожу имя в компьютер и нажимаю кнопку ввода. Перед моими глазами на экране открывается таблица Excel. Она включает десятки взаимосвязанных страниц, в каждой из которых — сотни записей. Это очень напоминает финансовую ведомость. Взволнованный тем, что наконец-то нашел что-то, что в состоянии понять, я беру ручку и начинаю делать записи. Возможно, в конце концов Толстой и поможет мне раскрыть убийство Дженны.

После получаса кропотливой работы с таблицей я понимаю, что страницы передо мной — записи торгов со стороны компании «Терндейл» и пяти клиентов. Около половины деятельности купли-продажи происходило в русских ценных бумагах, стоимость которых выражается в рублях, а вторая половина относится к торговле иностранной валютой, в основном между евро и долларом. Я откладываю данные о торговле иностранной валютой в сторону и решаю сконцентрироваться сначала на ценных бумагах. Им посвящена отдельная страница, на которой обозначается их ISIN[28] и где приводится средняя цена, определяемая на конец операционного дня в течение периода в четырнадцать месяцев. Последняя запись относится к августу. Записи торгов и цен связаны с отчетами о текущем положении дел и с совокупной стоимостью портфеля ценных бумаг клиента. Информации слишком много, чтобы разглядеть что-то конкретное помимо того факта, что компания «Терндейл», похоже, получала прибыль. К счастью, Андрей также связал всю отчетность по торговой деятельности с серией страниц, детализирующих движение денежных потоков. Один австралийский профессор, безумно влюбленный в свое дело, научил меня основам судебной бухгалтерии в мою бытность студентом Школы бизнеса, причем его основополагающее правило звучало так: всегда следуй за деньгами.

Я только начал следить за перемещением денег, но уже заметил странное и зловещее противоречие. Записи торгов относятся к компании «Терндейл» и пяти клиентам. Следовательно, деньги должны перемещаться между шестью банковскими счетами. Я еще раз все пересчитываю, зная, однако, что не ошибся. Денежные потоки перемещаются между семью счетами. Мой профессор по бухучету провел у нас одно занятие по мошенничеству, начав с рассказа о сети супермаркетов, которая по причине кражи постоянно теряла десять процентов выручки в одном из своих отделений. Только потратив много времени и денег на охранников и камеры слежения, они наконец обратились за помощью к своему бухгалтеру. Бухгалтер прошелся по магазину и сразу же заметил, что менеджер каждый день присылал информацию по проданному товару с девяти касс, в то время как в супермаркете их было десять. Мораль, согласно моему профессору, такова: любое мошенничество становится очевидным, стоит только признать его возможность. С тяжелым сердцем я снова поднимаю ручку, страшась того, что мне предстоит узнать.


Несколько часов спустя приглушенный кашель, донесшийся от темных стеллажей за моей спиной, вырывает меня из моих мрачных размышлений. Повернув голову, я вижу мистера Розье, приближающегося ко мне с белой керамической кружкой в руке.

— Вы здесь уже довольно долго сидите, — поясняет он, ставя передо мной кружку. Стершиеся золотые буквы на ней складываются в надпись: «Самый классный дедушка в мире». — И я подумал, что вам захочется попить свежего кофе.

— Спасибо.

Я откидываюсь на спинку стула и тру лицо обеими ладонями, стараясь не задеть синяк. Уже спустились сумерки, и через подвальное окно на уровне земли над моей головой в комнату падает мерцающий свет фонаря. У меня болит шея, и я поворачиваю голову влево и вправо, стараясь хоть немного снять напряжение в спине и плечах.

— У вас усталый вид, — обеспокоенно замечает мистер Розье. — Может, вам стоит сделать перерыв, перекусить чем-нибудь?

— Я уже почти закончил с этим делом. Мне осталось вычислить только один момент.

— Я могу помочь?

— Возможно, — отвечаю я, подняв на него глаза. — Был ли Толстой или кто-то из его последователей известен под именем «добрый отец»?

— Насколько мне известно — нет, — отвечает мистер Розье, подняв брови. — А что?

— Я пытаюсь получить доступ к счету на французском веб-сайте, но система требует ответить на дополнительный вопрос. — Я поворачиваю экран монитора так, чтобы мистеру Розье было видно, и прикасаюсь пальцем к экрану. — Вот здесь. Эта фраза переводится как «Введите свое личное слово», а если нажать на кнопку рядом с надписью, система дает подсказку.

— «Bon papa», — говорит он, и теперь, когда он читает с экрана, акцент, который я заметил раньше, становится более отчетливым.

— Вы говорите по-французски?

— Более или менее, — отвечает мистер Розье, все еще изучая монитор. — Я родился и вырос на Гаити, а там говорят по-креольски. Когда настоящие французы слышат мой выговор, они затыкают уши и стонут. — Он поднимает руки и изображает на лице культурный шок. Я устало улыбаюсь ему, но веселье уже уходит с его лица. — Вы пытаетесь получить доступ к банковскому счету в Люксембурге. Зачем вам это?

Это седьмой счет, тот самый, который разрушил мою веру в Андрея. «Терндейл» и их клиенты покупали и продавали ценные бумаги с бешеной скоростью, но почему-то все денежные потоки в результате оказывались в Люксембурге. Андрей вел электронную документацию по этому счету вплоть до августа, и у меня не оставалось сомнений по поводу того, кому данный счет принадлежал. Поездка, которую Андрей предпринял в Рим, где мы с ним виделись в последний раз, была оплачена карточкой, обслуживающей счет в Люксембурге.

— Я ищу старого друга, — отвечаю я, тщательно подбирая слова. — Того парня, которому принадлежит книга Толстого. Если я смогу получить доступ к его счету он-лайн, возможно, мне удастся понять, на что он в последнее время тратил деньги, и таким образом отследить его. Мне известны номер счета и пароль, но дополнительный вопрос поставил меня в тупик.

— Ваш друг сообщил вам пароль к своему счету?

— Я угадал его.

Мистер Розье хмурится, а затем поворачивается спиной к столу, хватается за его край и осторожно усаживается сверху. Сгибаясь, его колени громко хрустят, и он вздыхает.

— Иногда, когда я по утрам выбираюсь из постели, этот звук напоминает имена рисованных персонажей в рекламе сухих завтраков по телевизору — Щелк, Хрусь и Тресь. Вы не против, если я стану звать вас Питер?

— Пожалуйста.

— А меня зовут Руперт, — добавляет он. — Слегка старомодно, как и я. Я так понимаю, этот ваш друг исчез.

— Да.

— Есть какая-то причина?

— Он кое-что натворил, — прямо отвечаю я: только что полученная информация уничтожила все мои сомнения. Я знаю, почему Уильям Терндейл уволил Андрея.

— М-м-м, — задумчиво произносит мистер Розье. — Его разыскивает полиция?

— Если и нет, то скоро начнет.

— И что вы собираетесь делать, если найдете этого своего друга?

— Зависит от того, что он скажет в свою защиту.

Мистер Розье пристально смотрит на свои туфли и слегка подергивает ногами. Я слышу шум бегущих ног и пронзительный смех где-то наверху.

— Похоже, члены вашего кружка уже в сборе.

— Да. Мне нужно подняться к ним наверх, пока они тут все не разнесли. — Он хлопает ладонями по ляжкам и встречается со мной взглядом. — Вообще-то, bon papa переводится как «хороший отец», но это разговорное французское выражение. Когда я был маленьким, оно значило просто «дедушка», но в последнее время стало также означать свекра или тестя, а иногда — даже просто человека старшего возраста, особенно близкого младшему — возможно, приятного соседа или какого-нибудь наставника. Вы знакомы еще с каким-нибудь членом семьи вашего друга? Потому что на вашем месте именно родственника я бы и спросил.

— Знаком, — отвечаю я и достаю из кармана телефон.

— Кейша говорила мне, что вы хороший человек, Питер. — Мистер Розье наклоняется и кладет руку мне на плечо. — Все эти истории в газетах очень ее рассердили. Она сказала, что вы в жизни своей никого не обидели.

— Я благодарен ей за такую убежденность, — говорю я и встречаюсь с ним взглядом. И мне жаль, что она ошибается.

— Ну что ж. — Он с трудом встает. — Мне пора идти заниматься своими ребятишками. Могу я еще чем-то помочь вам?

— Возможно, да. — Я пробегаю глазами записи. — Я еще одного не понимаю. Я в состоянии проследить все денежные потоки, попадающие на счет моего друга и уходящие с него, кроме самого первого взноса. Счет был открыт полтора года назад телеграфным денежным переводом на сумму в четыре миллиона сто шестьдесят тысяч швейцарских франков, осуществленным организацией или человеком, называющим себя GPICCARDAG. Я предполагаю, что это еще один банк, но мне не удалось отыскать его в Интернете. Есть ли у вас доступ к какому-либо каталогу, который мог бы помочь мне?

— Возможно. — Мистер Розье протягивает руку и забирает у меня записку. — Я проведу небольшое исследование после того, как устрою детей.

— Я был бы вам чрезвычайно признателен, — говорю я. — Вы уже мне очень помогли.

— Вы тоже можете оказать мне услугу.

— И какую же?

— Глас Божий раздастся в вашем сердце, если только вы отринете суету, — говорит он и прикасается к моей грудной клетке. — Сбавьте обороты. Не делайте ничего такого, о чем впоследствии пожалеете.

— Я постараюсь поступать правильно, — отвечаю я, подавляя желание спросить его, говорит ли он о том самом Боге, который отнял у Дженны право иметь детей, а затем позволил двум головорезам убить ее в нашем гараже.

— Вот и хорошо, — резюмирует дедушка Кейши и отворачивается. — Большего ни от кого и ожидать нельзя. — Он идет к лестнице, громко хрустя суставами. — И выпейте кофе, пока он не остыл. Господь не терпит расточительства.

Набирая с мобильного номер Катиного офиса, я слышу, как посмеивается мистер Розье. Я поднимаю кружку и делаю глоток. Кофе горячий и превосходный на вкус.

— Офис Кати Жилина, — раздается голос Дебры после щелчка.

— Это Питер Тайлер, — представляюсь я и ставлю кружку на стол. — Мне необходимо срочно поговорить с Катей.

— Ее нет на месте.

— Где она?

— Я не могу вам сказать.

— Ладно. — Я стараюсь не показывать своего раздражения. — В таком случае, я лучше позвоню ей на мобильный.

— Как вам будет угодно, — и Дебра вешает трубку.

Я набираю номер Катиного мобильного и попадаю на голосовую почту. Весь чертов мир сегодня на голосовой почте!

— Катя. Это Питер. — Я делаю паузу, не зная, какое сообщение оставить. — Я выяснил, что натворил Андрей. Нам надо поговорить как можно скорее. Перезвони мне, когда сможешь.

Я оставляю ей свой новый номер, даю отбой, а затем в нетерпении стучу себя по лбу телефоном. Мне приходит в голову, что я могу попробовать обратиться еще к одному человеку, который, вероятно, сможет рассказать мне о bon papa Андрея, или даже о большем. Я набираю справочную и прошу дать мне номер Метрополитен-музея.

26

По понедельникам Метрополитен-музей закрыт для посетителей; в отсутствие толп туристов его гулкий, как пещера, холл кажется населенным призраками. Я стою в маленькой комнатке сразу за входными дверьми, с постера на стене на меня таращится забрызганный кровью святой, а охранник в это время разговаривает по телефону. Я смотрю на свои новые часы и обнаруживаю, что уже начало шестого.

— Миссис Жилина как раз заканчивает работу, — сообщает мне охранник. — Подождите минуту, и мой коллега проводит вас наверх.

— Спасибо.

Я сажусь на неудобную тяжелую скамью с массивными резными ножками и наклоняюсь как можно дальше вперед, сцепляя руки в замок под коленями, чтобы расслабить нижние мышцы спины. Катя уверяла меня, что задавать вопросы ее матери — пустая трата времени, но теперь, когда я узнал, что сделал Андрей, думаю, ситуация изменилась. Как только миссис Жилина поймет, под какой удар поставили Катю действия Андрея, мне, пожалуй, удастся уговорить ее помочь мне. А если она скажет мне, где сейчас Андрей, мне не придется больше возиться с его финансовой отчетностью.

— Сэр?

Изящная азиатка в белой рубашке и красном музейном галстуке с широкими концами делает мне знак рукой. Мы поднимаемся на два пролета по запасной лестнице и проходим через несколько длинных коридоров, пока не оказываемся перед белой дверью с табличкой, на которой написано: «А32: РЕСТАВРАЦИЯ». Женщина стучит в дверь, дожидается ответа с той стороны и открывает дверь пластиковой карточкой.

По правую руку от меня простирается прямоугольная комната без окон. Вдоль длинных стен выстроились застекленные этажерки, на которых размещены коричневые бутылочки с образцами и посуда строгих геометрических форм; на низких столах расположилось не знакомое мне электронное оборудование. В дальнем конце комнаты ярко светят выставленные полукругом лампы, отбрасывающие жуткие горизонтальные тени. Прикрыв глаза обеими ладонями, я замечаю стенд в самом центре световой дуги, а потом — и полускрытую за ним фигуру, окруженную ореолом.

— Сядьте, пожалуйста, — говорит миссис Жилина, тыча в меня каким-то прибором. — Или постойте. Я почти уже закончила.

— Не возражаете, если я взгляну? — спрашиваю я, подходя ближе.

— Возражаю, — твердо отвечает она и делает мне знак отойти. — И пожалуйста, помолчите.

Хорошее начало. Ее гортанное произношение вызывает у меня воспоминания о нашей первой встрече, которая практически сразу же определила тональность наших отношений. Миссис Жилина ушла со званого обеда, чтобы отпраздновать окончание Андреем Школы бизнеса; гостями были Катя, Дженна, я и горстка пожилых европейцев, а разговор шел почти исключительно об искусстве. Моей единственной репликой было признание, что я посетил только один музей в Нью-Йорке — Музей естественной истории. Но, похоже, никто и слышать не хотел о динозаврах.

Я сажусь на табурет возле высокого рабочего стола и тянусь к бинокулярному микроскопу, однако вовремя спохватываюсь и успеваю убрать руку, так что миссис Жилина не приходится просить меня ничего не трогать. Бросив взгляд через плечо, я замечаю створчатый деревянный диптих на короткой стене перпендикулярно двери: это два симметричных портрета бледных молодых женщин, изображенных в три четверти оборота; их иссиня-черные волосы сильно стянуты сзади. Обнаженные плечи и опущенные глаза создают впечатление печали и беззащитности. Лицо, которое ближе ко мне, принадлежит Кате, а то, которое подальше, достаточно на нее похоже, чтобы принять девушку за ее сестру. Наверное, это кузина Кати.

Рабочее освещение неожиданно гаснет, и комната погружается во тьму. Через мгновение загораются лампы, расположенные под столами, и резкие тени сменяются мягкими. Теперь я могу лучше рассмотреть миссис Жилина. Ее волосы еще сильнее поседели с нашей последней встречи, но в остальном она, похоже, не сильно изменилась — та же миниатюрная женщина с суровыми черными глазами и скептическим выражением лица.

— Итак, — начинает она, стягивая с рук хирургические перчатки. — Питер Тайлер. Шесть лет прошло, верно?

— Около того, — отвечаю я, не в силах вспомнить, когда мы в последний раз виделись. — Я как раз восхищался портретом Кати. А кто эта женщина справа?

— Это я, но много лет назад. — Миссис Жилина закрывает стенд тканью.

— Потрясающие портреты. — Я смущен, что сразу не догадался. Меня сбило с толку выражение лица женщины на картине. Трудно представить себе беззащитную миссис Жилина. — Вы автор?

— Да.


— Я и не знал, что вы так талантливы.

— Я рисовала то, что видела, — отмахивается она от моего комплимента. — Великие художники рисуют больше того, что видят. Не хотите ли чаю?

— Нет, благодарю вас.

Она подходит ко мне, прихрамывая и тяжело опираясь на трость. В руках у нее поднос с металлическими инструментами, похожими на стоматологические приборы.

— Разрешите, я помогу?

— Нет. — Миссис Жилина делает движение подносом, приказывая мне сесть. — Я не инвалид. Несколько месяцев назад какой-то идиот сунул мне под ноги свой зонтик, когда я шла по улице. Я упала и сломала бедро. Оно еще как следует не зажило, но я приспособилась.

Она цепляет палку за край раковины и наполняет водой электрический чайник, после чего тщательно чистит инструменты и кладет их в сетку для просушки. Со спины миссис Жилина кажется совсем крошечной, явно ниже полутора метров. На ней белый лабораторный халат, спускающийся до самых лодыжек. Повернувшись ко мне лицом, она садится на табурет напротив и, осторожно поднимая поврежденную ногу обеими руками, ставит обе ноги, обутые в красные тапочки, на специальную подставку.

— Итак, — снова говорит миссис Жилина, — позвольте передать вам, как глубоко огорчила меня весть о смерти вашей супруги.

— Благодарю вас.

Ее колени, покрытые халатом, сейчас расположены слегка выше талии, из-за чего миссис Жилина похожа на гнома, усевшегося на гриб. Однако пронизывающий взгляд ее глаз цвета обсидиана полностью нивелирует какую бы то ни было комичность.

— Катя рассказала мне, что вы ищете Андрея и почему вы это делаете.

— Я знаю. Я просил ее позвонить вам.

— Я надеялась больше не слышать вашего имени из ее уст. Ваша недавняя связь оказалась для нее очень болезненной.

Господи. Я чувствую, как краснею. Мне и в голову никогда не приходило, что Катя может поверять секреты своей матери.

— Вы очень плохо себя вели, — холодно продолжает миссис Жилина. — А теперь вы хотите еще и Андрея втянуть в свои проблемы?

— Я не хочу никуда втягивать Андрея, — сердито возражаю я. — Он сам себя во все втянул.

— Тем, что отправил посылку вашей жене?

— Тем, что мою жену, возможно, убил кто-то, искавший посылку.

Миссис Жилина невозмутимо смотрит на меня, а я стараюсь успокоиться. Все идет совсем не так, как я себе представлял. Электрочайник свистит, и она встает, чтобы заняться им. Затем она возвращается, неся на подносе две конические стеклянные мензурки с чаем.

— Пейте, — приказывает миссис Жилина, подталкивая одну из них ко мне. — Вам это необходимо.

Я поднимаю мензурку и осторожно принюхиваюсь — пахнет мятой. Я делаю глоток и ставлю мензурку обратно на стол.

— А теперь, — говорит миссис Жилина, — объяснитесь.

— Я многого еще не знаю, — начинаю я, раздраженный ее тоном. — Началось все с того, что Андрей украл деньги у Терндейла — много денег.

— Какая нелепость, — твердо замечает она. — Катя непременно сообщила бы мне.

— Кате ничего не известно. Но когда Андрей исчез, вы же не могли не почувствовать: что-то случилось.

— По его словам, у него проблемы в личной жизни и ему надо побыть одному.

— Какая нелепость. — Я использую для возражения ее же оружие. — Терндейл уволил его. И Катя это знает. Разве она вам ничего не сказала?

Миссис Жилина постукивает пальцем по столу. Катя тоже так делает, когда сердится.

— Расскажите мне все.

— Около полутора лет назад у Андрея появилась приличная сумма. Я пока не выяснил, откуда она у него взялась. Он использовал деньги для финансирования операций по торговле валютой с одним швейцарским банком. Андрей поставил большую сумму на то, что доллар подорожает по отношению к евро — сразу после этого доллар начал падать. За месяц Андрей потерял миллион долларов. Вместо того чтобы отказаться от такой ставки и покрыть расходы, он удвоил ее. Рынок снова сыграл против него, и неожиданно ваш сын понял, что потерял уже два миллиона. Швейцарцы готовы были разорвать с ним соглашение. Он нуждался в дополнительных средствах, чтобы сохранить контракт. Вы следите за моей мыслью?

— Да, — тихо отвечает миссис Жилина; ее руки, все в синих прожилках вен, судорожно вцепились в мензурку. — Откуда вам это известно?

— Я забрал записи с его компьютера в Москве. В обязанности Андрея в компании «Терндейл» входила скупка акций восточноевропейских компаний. Согласно его записям, он вложил пять миллионов долларов «Терндейла» в русскую компанию «Фетсов», но каким-то образом все деньги в результате оказались на его личном счету.

— Я не понимаю.

— Я подозреваю, что он, скорее всего, подделал сертификаты акций. Несколько лет назад то же самое проделал один тип в Гонконге. В Америке сертификаты акций уже практически не выпускаются — вся информация хранится в компьютерах. Однако огромное количество финансовых рынков второго и третьего уровня все еще используют печатные сертификаты акций. Андрей сообщил Терндейлу, что потратил его деньги на покупку акций «Фетсова», и в подтверждение предъявил поддельные сертификаты. Затем ваш сын переслал пять миллионов швейцарцам и снова удвоил ставку на доллар. Он потерял пять миллионов за семнадцать дней. Поэтому он снова подделал акции. После чего положение дел стало просто ужасным.

— Каким образом один-единственный человек мог надуть такую крупную компанию, как «Терндейл»? — скептически интересуется миссис Жилина.

— Такое происходит все время, — объясняю я, — Трудно обнаружить ловкое мошенничество, если его не искать, а Андрей умен. Он притворился, что выгодно продал поддельные сертификаты «Фетсова» другой компании, а якобы полученный доход использовал для того, чтобы скупить очередную партию фальшивых сертификатов. Он все время пускал в оборот якобы имеющиеся средства на счете и продолжал декларировать ложные доходы. С точки зрения «Терндейла», дела шли просто замечательно. Они так и не поняли, что их капитал в русских акциях постепенно превращался в кучку бесполезных фальшивых бумажек.

— Но должны же компании как-то страховаться от подобных случаев, — возражает миссис Жилина.

— Разумеется. Восточноевропейские компании ведут реестры законных владельцев всех печатных акций, которые они выпускают. Клерк, работавший в филиале, которым руководил Андрей, должен был подтверждать положение «Терндейла» по каждой компании один раз в неделю по телефону. Только вот клерк Андрея с его благословения болтался в Италии, в доме своей мамочки в Салерно, и вся дополнительная проверка осуществлялась — или не осуществлялась — секретарем Андрея, русской женщиной, которую он нанял в Москве.

— Сколько? — шепчет миссис Жилина.

— Больше миллиарда, — отвечаю я, и размер суммы по-прежнему шокирует меня. Записи Андрея открыли мне почти невероятную цепь отчаянных торговых гамбитов и постоянных финансовых потерь, а дыра, в которой он оказался, с головокружительной скоростью превращалась в почти бездонную пропасть. Невероятно, как он умудрился так быстро потерять столько денег.

Миссис Жилина горбится над своим чаем, скрывая от меня лицо. Я могу только представлять себе, каково ей сейчас. Что касается меня, то моя дружба с Андреем умерла в подвале библиотеки мистера Розье, пав жертвой растущей уверенности в том, что беспорядочные метания Андрея каким-то образом привели к убийству Дженны. Слишком много совпадений, чтобы прийти к другому выводу.

— Но почему этого не обнаружили? — просто спрашивает миссис Жилина. — И почему Кате ничего не известно?

— Именно этого я и не мог понять сначала. А потом я вспомнил, как Катя говорила мне, что Уильям Терндейл продает свои акции в «Терндейл и компании». Думаю, он постепенно вычислил, что делает Андрей, уволил его и составил план, как возместить потери. Терндейл никому не рассказал о краже, потому что он собирается продать свою долю акций в «Терндейле» ничего не знающему покупателю, а потом использовать полученные деньги, чтобы выкупить поддельные акции — решить проблему с помощью собственных денег до того, как правда станет кому-нибудь известна.

— И опять-таки, — возражает миссис Жилина, — я не понимаю. Зачем ему это делать?

— По двум причинам. Во-первых, компанию можно продать гораздо дороже, если она будет работающим концерном, а не покалеченной громадиной, вокруг которой стягивается кольцо инспекторов. Если никто не узнает, что у компании проблемы, то доля акций Терндейла будет стоить гораздо больше миллиарда. В такой ситуации Уильяму Терндейлу хватит денег на то, чтобы выкупить поддельные акции, и при этом у него останется достаточно, чтобы уйти с честью, а возможно, и остаться в правлении в качестве члена совета директоров.

— А вторая причина?

— Гордость. Только представьте себе, что скажет пресса. Уильям Терндейл, один из умнейших и подлейших дельцов Уолл-стрита, потерял больше миллиарда долларов по вине одного-единственного работника, а компания, основанная его отцом, оказалась на коленях. Человек вроде Уильяма скорее покончит с собой.

Несколько минут проходят в молчании.

— Какие последствия это может иметь для Андрея? — удивительно спокойно уточняет миссис Жилина.

— Ответ на этот вопрос вам известен, — ровно отвечаю я. — На данном этапе ему совершенно ничем нельзя помочь. Я беспокоюсь о Кате.

— Почему? — резко спрашивает она.

— Если правда будет обнародована, компания рухнет, а Уильяму грозит тюремное заключение за ее утаивание. Катя второй человек в компании, а Андрей — ее брат-близнец. Кате придется основательно помучиться, пытаясь убедить всех и каждого, что она была совершенно не в курсе происходящего. В самом лучшем случае, Комиссия по ценным бумагам и биржам предъявит ей обвинение в неспособности делать финансовый прогноз и запретит работать в биржевых компаниях.

— А в самом худшем?

— Не хочу гадать на кофейной гуще. Тюрьма — вполне реальный исход.

— Понятно, — мягко говорит миссис Жилина. — Спасибо, что так хорошо все объяснили. Если допустить, что вы правы, может ли Уильям осуществить свой план?

— Вы хотите знать мое мнение? Ему и миллиона лет на это не хватит. Совершенно невозможно, чтобы более или менее осмотрительный покупатель не обнаружил фальшивых бумаг на миллиард долларов. Терндейл, должно быть, сошел с ума.

Твердой рукой миссис Жилина поднимает свою мензурку с чаем и крутит ее вокруг оси, наблюдая, как крошечные чаинки вращаются подобно листьям на сильном ветру.

— Вы предположили, что вашу жену убил человек, охотившийся за Андреем, — продолжает миссис Жилина. — Вы считаете, этим человеком был Уильям Терндейл?

— Нет. — Я рассмотрел эту возможность довольно давно. — Как бы ни сердился Терндейл, ему лучше, чтобы Андрей оставался в тени. Привлекать любое вмешательство извне — последнее, чего он сейчас хочет.

— Но тогда кто?

Я пожимаю плечами, не желая и дальше делиться своими соображениями. Первым номером в моем списке все еще идет Лиман, но я все больше и больше подозреваю в этом Владимира. Готов поспорить, что основной его задачей была подделка сертификатов акций для Андрея. Если так, то Владимир был жизненно необходим Андрею, чтобы его схема продолжала работать, и Владимир мог использовать эту зависимость, чтобы получить место в клинике. Нетрудно представить себе Владимира в роли наемника, работающего на террористов. Каким бы невероятным это ни казалось, но возможно, Дэвис все же говорил правду. Возможно, Андрей обнаружил, что делал Владимир, и потому сбежал, а в таком случае Владимир непременно должен разыскивать его.

— Итак, — ровно говорит миссис Жилина, — что я должна делать?

— Рассказать мне, где сейчас Андрей. Чем больше я узнаю о том, что случилось, тем больше я смогу помочь Кате.

Она снова вонзается в меня взглядом.

— Вами движет желание помочь Кате?

— Это одно из желаний. — Я не отвожу взгляда. — Я никогда не хотел обидеть ее. И я хочу загладить свою вину.

— А чего еще вы хотите?

— Отомстить. Кто бы ни убил мою жену, он должен заплатить за это.

— Око за око, зуб за зуб. — Миссис Жилина медленно кивает. — Вот это я называю справедливостью. Я помогу вам, чем смогу, но я не знаю, где находится Андрей. Раз в несколько недель он оставляет сообщения на моем домашнем автоответчике, где говорит, что у него все хорошо и что мне не стоит волноваться.

Я разочарован, но у меня есть другие варианты.

— Вы, вероятно, можете сказать мне еще кое-что, — заявляю я. — Был ли когда-нибудь у Андрея родственник или друг семьи, которого он называл bon papa?

Уголок ее рта дергается — движение такое незначительное, что я бы пропустил его, если бы моргнул. Она что-то знает.

— Почему вы спрашиваете?

— Андрей использует дебитную карту, связанную с номерным банковским счетом в Люксембурге, и оплачивает ею поездки по личным делам. Если я смогу добраться до его счета он-лайн, то возможно, сумею выяснить, где он находится. Выражение «bon papa» используется у него как дополнительный вопрос при введении пароля. Думаю, ответом может быть имя — имя кого-то, кого он знал в детстве или в студенческие годы. Мне обязательно нужно это вычислить, если я хочу помочь Кате.

— Мне никто в голову не приходит, — напряженно отвечает миссис Жилина.

Я наклоняюсь вперед, чтобы попытаться уговорить ее, когда меня внезапно осеняет. Андрей как-то раз признался мне, что первопричиной трений между Катей и ее матерью был отказ миссис Жилина рассказывать своим детям что бы то ни было о бросившем их отце. Все, что было известно Андрею и Кате, — это то, что он был американцем, с которым их мать познакомилась в Европе. Возможно, Андрею удалось узнать какие-то детали. Возможно, этот bon papa приходится ему родственником не по материнской линии.

— Я вовсе не пытаюсь всколыхнуть неприятные воспоминания, — отмечаю я, намеренно стараясь быть уклончивым, чтобы пощадить гордость миссис Жилина. — Если вы откроете мне имя, я никому не сообщу об этом.

— Я вам уже сказала, — заявляет она тем же напряженным тоном. — Никого нет.

Прежде чем я успеваю ответить, у меня звонит телефон. Я машинально проверяю номер и вижу, что это рабочий номер Кати.

— Одну секунду, — говорю я миссис Жилина и подношу трубку ко рту. — Алло?

— Катя хочет встретиться с вами в офисе как можно скорее, — сообщает мне Дебра.

— Хорошо. Уже еду.

Я выключаю телефон и встаю, раздумывая, стоит ли пытаться еще раз надавить на миссис Жилина. Что бы Андрей ни выяснил о своем отце, он наверняка поделился информацией с Катей, а следовательно, я узнаю об этом через считанные минуты.

— Мне позвонила секретарь Кати. Я должен встретиться с Катей прямо сейчас. Вы абсолютно уверены…

— Абсолютно, — холодно заявляет миссис Жилина.

Что там Катя говорила мне на днях? Что она годами пыталась заставить свою мать хоть что-то ей рассказать и что до сегодняшнего дня ей это не удалось. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Не забудьте, — говорит мне в спину миссис Жилина, — вы сказали, что хотите загладить свою вину. Я надеюсь, что вы присмотрите за Катей.

Это уже слишком с ее стороны — грубить мне, если учесть, что именно она утаивает информацию. Я подавляю желание съязвить ей в ответ, напоминая себе, сколько плохих новостей она услышала за сегодняшний день.

— Я так и сделаю, — отвечаю я от чистого сердца. — У меня теперь нет человека дороже.

27

Когда я выхожу из музея, на потемневшем небе собираются зловещие низкие тучи. Пахнет снегом. Оглянувшись в поисках такси, я замечаю белый микроавтобус, припаркованный во втором ряду на Пятой авеню, прямо перед старой гостиницей «Стэнхоуп-отель». Какой-то мужчина, курящий сигарету, смотрит на меня из открытого окна с пассажирской стороны. Свет от уличного фонаря падает на его лицо, и мое сердце начинает бешено колотиться, когда я понимаю: он похож на Владимира. Машина трогается с места, и мужчина выбрасывает сигарету на мостовую. Оранжевые искры очерчивают в темноте яркий полукруг. Автомобиль сворачивает на Сорок Девятую стрит, прежде чем я спохватываюсь записать его номер. Я вздрагиваю и повыше застегиваю пальто, размышляя, уж не привиделось ли мне все это. С какой целью Владимир мог приехать в Америку? Возможно, он связан с исчезновением людей, неожиданно понимаю я, и тут же вспоминаю о Лимане. Все, что случилось, каким-то образом взаимосвязано. Вероятно, Владимир заметает следы. Есть у меня разрешение или нет, лучше бы мне носить отцовский пистолет с собой.

Я ловлю такси и сажусь боком на заднее сиденье, ища глазами белый микроавтобус в потоке транспорта за спиной. Я снова набираю номер Тиллинг и раздражаюсь по поводу ее постоянной недоступности. Единственное новое сообщение на моем автоответчике — от Тенниса.

— Питер, ты где? Перезвони мне, как только сможешь.

Я даю отбой и звоню ему, радуясь хоть какому-то разнообразию. Он отвечает после первого же гудка.

— Это Питер, — говорю я.

— Что это за номер, с которого ты звонишь? — требовательно спрашивает Теннис.

— У меня новый мобильный. Это долгая история.

— Где ты сейчас?

— На Манхэттене. В такси.

— Ни за что не угадаешь, что случилось. — Теннис ликующе смеется. — Нам надо поговорить. Когда мы сможем пересечься?

Я мельком смотрю на часы.

— В семь в Гарвардском клубе. А что случилось?

— Расскажу позже, — обещает он. — Новости слишком хороши, чтобы сообщать их по телефону. Ты будешь в восторге.

28

Когда я выхожу из лифта и оказываюсь в старомодной приемной Терндейла, меня там уже ждет крепко сбитый мужчина лет тридцати пяти. У него крупное телосложение, голова на длинной шее нависает надо мной, темные глаза прячутся под густыми выступающими бровями. Он похож на хорька. На нем синий блейзер и серые слаксы, в ухе и на лацкане — микрофоны, как у работников спецслужб. Наверное, бывший коп, которого наняли начальником охраны.

— Вы должны носить это на пиджаке, — замечает он, глядя на одноразовый пропуск у меня в руке.

— У меня его нет, — отвечаю я, стараясь пройти мимо.

— Погоди секунду, умник. — Охранник хватает меня за рукав.

За эту неделю мне хамило слишком большое количество охранников. Крутнувшись волчком, я освобождаюсь от его хватки и впечатываю пропуск ему в грудь.

— Не прикасайся ко мне. Понял?

Охранник срывает пропуск со своего галстука и не глядя сгибает его пополам.

— У тебя уже есть один фонарь. — Он кивком указывает на мой синяк. — Будь ты поумнее, вел бы себя осторожнее.

Я не могу допустить, чтобы мелочное раздражение взяло надо мной верх.

— Я здесь, чтобы увидеться с Катей Жилина, — лаконично говорю я.

— Зал заседаний правления, — бормочет себе под нос бывший коп и указывает подбородком. — Вас ожидают.

Я иду по коридору, прохожу через пару больших открытых дверей и попадаю в зал заседаний правления. В центре комнаты на огромном восточном ковре стоит черный лакированный стол длиной метров девять; его сверкающая поверхность отражает свечение розоватых галогенных ламп вверху. Справа от меня находится горящий газовый камин, обрамленный резной деревянной рамой в восточном стиле. На то, чтобы получить на него разрешение у пожарных, наверняка ушло целое состояние. Над каминной полкой висит большой зимний пейзаж: голые деревья частично заслоняют запорошенные снегом деревянные здания, а закутанные крестьяне спешат по своим делам.

— Вы узнаете картину, мистер Тайлер?

Уильям Терндейл зашел в комнату за моей спиной в сопровождении скользкого типа, встречавшего меня в приемной. Уильям высок, никак не ниже меня, несмотря на легкую сутулость. Кожа на шее у него обвисла, словно он начал усыхать изнутри, как это иногда бывает с крупными мужчинами. Под шапкой снежно-белых волос яростно сверкают бледно-голубые глаза. Стареет он или нет, Уильям все еще внушителен.

— Я не очень хорошо разбираюсь в искусстве, — устало признаюсь я, удивляясь, что он заскочил, чтобы поздороваться. Мы виделись считанное количество раз, и всегда — только в присутствии Кати. У него нет никакой причины общаться со мной сейчас, когда я стал персоной нон грата на Уолл-стрит.

— У этой картины удивительная история, — заявляет Уильям, приближаясь ко мне. — Гитлер увлекался искусством. Он собирал полотна по всей оккупированной Европе. Планировал открыть музей в Линце, своем родном городе, и выставлять в нем самые ценные приобретения. Вам об этом что-нибудь известно?

— Нет, — отвечаю я, не понимая, куда могла подеваться Катя. Уильям уже стоит рядом со мной и пристально рассматривает пейзаж.

— Сердце коллекции составила группа из восьмидесяти полотен, хранившаяся в Нойшванштайне, замке девятнадцатого столетия в Баварских Альпах. Там было по одной работе да Винчи, Караваджо, Рафаэля и Каналетто, а также две работы Вермеера. Только представьте: во всем мире знают лишь тридцать пять картин кисти Вермеера, и к тому же авторство десяти из них сомнительно. В конце войны вся коллекция пропала неизвестно куда. Советы обвиняли в краже американцев, а американцы обвиняли в том же Советы. Никому так и не удалось раскрыть эту тайну.

— Представить только! — эхом отзываюсь я, начиная раздражаться.

— В этой коллекции есть одна картина, необычная сразу по двум причинам. «Деревня зимой» кисти Питера Брейгеля Младшего. Во-первых, это единственное полотно, приобретенное Гитлером законным путем: он получил его в пользование от одной немецкой аристократической семьи. А во-вторых, это единственная картина из всей группы, которую видели после войны.

Терндейл наклоняет голову набок и улыбается, раздвигая фиолетовые губы так, что обнажаются клыки.

— Потрясающе, — говорю я. — Но позвольте откланяться. Я надеялся перемолвиться словечком с Катей.

— Она в Чикаго, — заявляет Уильям. — Вы сообщили ей, будто вам известно, что такого совершил Андрей. И я подумал, что мы с вами вполне можем поболтать.

Я чувствую, что краснею, как только понимаю, что произошло. Катя проработала на Уильяма двадцать лет, и хотя нет никакой причины, по которой она должна была бы проявлять лояльность по отношению ко мне, все равно больно осознавать, что она сразу же передала мое послание Уильяму, даже не попытавшись сначала связаться со мной.

— Не злитесь, — примирительно говорит Уильям, очевидно заметив мое расстройство. — Она ничего мне не сказала. Я прослушиваю ее телефон с того самого момента, как ее брат исчез. И я слышал вашу голосовую почту.

— Катя будет просто в бешенстве, — заявляю я, моментально испытывая и облегчение от того, что она не выдала меня, и шок от коварства Уильяма.

— У нас с ней случались вещи и похуже, — безразлично бросает он. — На меня работать нелегко.

— Большинство людей считают вас самовлюбленным болваном, — парирую я, желая стереть с его лица довольное выражение.

— Как по мне, вы слишком сочно выражаетесь, — возражает Уильям и легкомысленно улыбается. — Я только что беседовал по телефону с вашим бывшим начальником, Джошем Крамером. Описывая вас, он использовал термин «примадонна», что означает то же самое, но в более вежливой форме. И конечно же, существует небольшая проблемка с убийством вашей жены, которое, по мнению полиции, совершили вы. Люди, живущие в стеклянных домах, не должны бросаться камнями, мистер Тайлер. — Терндейл подмигивает мне, как будто мы мило беседуем.

Когда я еще работал на Джоша, он иногда вспоминал один случай, о котором ему рассказывал Уильям. В начале шестидесятых, прежде чем заняться семейным бизнесом, Терндейл работал в военной разведке в Берлине. Однажды он вел допрос трех братьев, подозреваемых в шпионаже в пользу Советов. Поскольку Терндейл никак не мог заставить ни одного из них говорить, он решил прибегнуть к старому фокусу следователей: указал на старшего брата и приказал немецкому охраннику вывести его из комнаты и расстрелять. Через несколько секунд Уильям и оставшиеся два брата услышали выстрел. Тогда Терндейл указал на младшего брата и заявил, что тот будет следующим. Оба парня сразу же раскололись и сознались во всем. Самое забавное во всей истории было то, что недогадливый охранник, только заступивший на службу, на самом деле застрелил старшего брата. Джош матерился, описывая, с каким гомерическим хохотом закончил свой рассказ Уильям. Мой бывший босс был поражен и шокирован его бездушностью.

— Хотите поговорить? — спрашиваю я, глядя прямо в глаза Терндейлу. — Так говорите.

— Давайте сначала присядем, — предлагает он. — Эрл!

Охранник обходит бочком вокруг стола и отодвигает стул для Уильяма. Я сажусь рядом с Терндейлом, спиной к камину. Кажется, я уже знаю, о чем он собирается беседовать.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить, мистер Тайлер?

— Нет, спасибо.

— Тогда к делу. Одна птичка напела мне, что вы переписали некоторые файлы с принадлежащего мне компьютера.

У меня уходит пара секунд на то, чтобы сложить два и два. Только один человек, связанный с компанией «Терндейл», мог знать, что я взял файлы Андрея.

— Вам звонил Дмитрий.

— Превосходно, мистер Тайлер. Вы очень сообразительны. Джош говорил мне, что вы умны.

— Вы не знали, что Дмитрий пользуется ноутбуком Андрея?

— К сожалению, Дмитрий не был таким разговорчивым, каким казался, когда мы с Эрлом занимались ликвидацией нашего московского офиса. Как, увы, и большинство людей. У него, очевидно, какие-то проблемы с российскими законами. Что на этот раз, Эрл?

— Сводничество, — отвечает Эрл. — Педики.

— Странно, не правда ли? — Вопрос чисто риторический. — Сводничество — опора большинства экономик восточноевропейских стран. Как бы там ни было, Дмитрий подумал, что, возможно, сумеет продать мне информацию в обмен на некоторую помощь.

— У вас есть связи в российской полиции? — подозрительно спрашиваю я. — Вы случайно не просили их найти Андрея?

— Боже мой, ни в коем случае! — Похоже, мой вопрос развеселил Терндейла. — Последнее, чего я хочу, — это позволить шайке русских головорезов задавать Андрею вопросы. Дмитрий нуждался в финансовой помощи.

— Вы перезванивали Джошу в сентябре и интересовались фондом, с которым был связан Андрей. Значит, вы его искали, верно?

— Меня интересовали финансовые дела Андрея, а не он сам по себе, — возражает Уильям, пристально глядя на меня. — Возможно, вам известно почему?

— Известно, — отвечаю я. — И могу догадаться, почему вас так интересуют файлы из компьютера Андрея. Но они не помогут вам найти пропавшие деньги. Денег больше нет. Андрей потерял ваши деньги вместе со своими, играя на бирже.

— Ну что ж. Вы ответили на мой первый вопрос. Вам известно о краже.

— Андрей тщательно вел записи.

— Документация всегда была одной из его сильных сторон, — сухо отмечает Уильям, качая головой, как будто речь идет о детских проказах. — Он отправил мне записи вместе с признанием. Я знаю, что денег не вернуть. Мы с вами разговариваем не по этому поводу.

Уильям ответил на один из моих главных вопросов: откуда ему стало известно о совершенной Андреем краже. Должно быть, Андрей обнародовал все тогда, когда его финансовые потери стало уже невозможно скрывать.

— Тогда по какому?

— Вы же у нас умник, — ехидно отвечает Терндейл. — Вот вы и скажите мне.

— Вы хотите, чтобы я молчал о фальшивых сертификатах. Тогда вы сможете продать свои акции в компании за хорошую сумму.

— Абсолютно верно. — Он снисходительно улыбается.

— Замалчивать происшедшее — это же безумие. Растрату таких размеров скрыть невозможно. Вы же просто разрушите свою компанию и создадите серьезные проблемы для Кати и для Бог знает скольких еще людей.

— Вы, Андрей, Эрл и я — единственные, кому известно о случившемся. Если только вы не рассказали кому-то еще.

— Это же не детские шуточки. У вас фальшивых акций на миллиард долларов.

Уильям вытягивает шею и, как птица, смотрит на меня одним холодным глазом.

— Вы должны понимать, что у меня есть план.

— Разумеется. Вероятно, вы собираетесь использовать доход от продажи акций компании, чтобы выкупить фальшивые акции до того, как кто-то поймет, что произошло.

— Браво, мистер Тайлер. — Он тихо хлопает в ладони.

— Вы бредите. Покупатель не может не вычислить ситуацию, и когда это произойдет, вы попадете в тюрьму, а возможно, и Катю за собой потянете.

— Если бы я продавал акции публично, вы были бы абсолютно правы. Однако в случае очень тихой, чрезвычайно тщательно обговоренной частной продажи, с покупателем, который панически боится спугнуть меня и считает, что ловко надул уставшего пожилого человека, вы бы удивились. Я не намерен позволить Андрею, инспекторам или кому бы то ни было еще разрушить мою компанию, — горячо говорит Уильям, и его голос неожиданно гулко отдается в огромном пустом помещении. — Компания «Терндейл» станет независимым дочерним предприятием более крупной финансовой корпорации, и во главе его станет Катя. По-моему, все должны остаться довольны.

Все должны остаться довольны. Я встаю, подхожу к газовому камину и протягиваю к нему озябшие руки. Но огонь почти не дает тепла. Продать семейную компанию — это почти то же самое, что лишиться родительских прав. Уильям не говорит мне всей правды, но у меня нет ни времени, ни желания разбираться, что он скрывает.

— Давайте перейдем к делу, — предлагаю я. — Вы не хотите, чтобы я рассказывал Кате или кому-нибудь еще о том, что я узнал. Вы хотите, чтобы я молчал. Предлагаю вам сделку. Катя — мой друг. Я должен удостовериться, что она не пострадает. Поэтому предоставьте мне расписку, написанную от руки, в которой гарантируется, что вы берете на себя ответственность за укрывательство информации, и в деталях описываются шаги, которые вы предприняли для того, чтобы Катя оставалась в неведении, — и тогда я буду держать рот на замке. Если все пойдет согласно вашему плану, никто никогда ничего не узнает. Если же это дерьмо всплывет, я передам расписку Кате и расскажу все, что мне известно.

— Интересное предложение. — Терндейл прикасается к спинке стула, который я освободил. — Пожалуйста, садитесь.

— Нам больше не о чем разговаривать.

— Всегда есть о чем поговорить. Вы ведь ищете Андрея, не правда ли? Сядьте.

Я делаю неуверенный шаг вперед, пытаясь решить, действительно ли ему что-то известно о местонахождении Андрея.

— Эрл, — говорит Терндейл, — выключи чертов камин.

Я снова сажусь на свое место, а Эрл проходит за моей спиной.

— Я не заключу с вами соглашения, если оно не защитит Катю, — предупреждаю я.

— Пожалуйста, не надейтесь опередить меня, мистер Тайлер, — отвечает Терндейл, наклоняясь ко мне и хватая меня за руку. — Это оскорбительно.

Я дергаю рукой, пытаясь освободиться, и краем глаза замечаю быстрое движение у себя за спиной. Мое левое плечо взрывается болью, а из груди вырывается неконтролируемый громкий стон. В ушах у меня гудит, и я с трудом различаю голос Уильяма.

— Эрл, локоть.

Я снова пытаюсь вырваться, но только провоцирую очередной приступ боли в плече. И тут взрывается мой локоть: от белого жара слезы наворачиваются мне на глаза, невыносимая мука парализует мышцы груди. Меня рвет черным кофе и желчью прямо на лакированный стол, и тут я снова слышу голос Терндейла:

— Положи его на пол.

Эрл хватает меня за волосы и вытаскивает из кресла. Не в состоянии устоять на ногах, я тяжело падаю на левый бок и снова кричу от боли.

— Лежите смирно, мистер Тайлер, — говорит Уильям. — Если только не хотите, чтобы Эрл поработал и над второй рукой.

Эрл все еще держит меня за волосы, острым коленом прижимая мою голову к полу. Я открываю глаза и вижу носок черной кожаной туфли в паре сантиметров от своего лица.

Кашляя, я выдавливаю из себя:

— Меня сейчас опять вырвет.

— Сомневаюсь, — возражает Уильям. — Обычно желудок полностью опорожняется за один раз. Это одна из причин, почему заключенных лучше держать на строгой диете. С вашей стороны любезно было пропустить обед. Эрл, ударь его еще раз. Он недостаточно внимателен.

— Нет! — кричу я. — Я весь внимание.

Оба смеются. Я отчаянно моргаю: пот заливает мне глаза. Ощущение в руке такое, будто она пронизана огненной проволокой от локтя и до плеча, боль просто невероятная.

— Вопрос, ответ на который я хотел бы получить, — продолжает Уильям, — следующий: кому еще известно, что произошло?

— Никому.

Эрл нажимает предплечьем на мое правое плечо, своим весом вдавливая в ковер всю левую часть моего тела. Я пронзительно кричу, из моих глаз снова льются слезы.

— Ш-ш-ш, — говорит Уильям. — Еще одна попытка.

Я едва могу дышать: горло забито слезами и слизью. Если они прослушивали Катину голосовую почту, им уже известно, что я ходил к миссис Жилина.

— Катиной матери, — признаюсь я. — Только ей.

— Ей все известно?

— Нет. — Я пытаюсь защитить ее. — Только то, что Андрей обокрал вас. Она ничего не знает ни о сумме, ни о том, что это значит для Кати или для компании.

— Эрл.

Этот кретин хватает меня за правое бедро, и боль пронзает сначала мой таз, а потом — позвоночник. Мне удается выдохнуть:

— Это правда.

— Но какой смысл рассказывать ей только половину всей истории? — спрашивает Уильям.

— Ее это совершенно не касается. Я просто хотел, чтобы она помогла мне найти Андрея.

— Эрл, нос.

Эрл сгибает руку в локте, а я кричу:

— Нет! Я говорю правду.

— Подожди, — приказывает Уильям Эрлу. Тот смотрит на меня сверху вниз, спокойно сложив руки на коленях. — Вам больше нечего добавить, мистер Тайлер?

— Нет, — жалко шепчу я.

— Ну что ж. — Уильям опирается на стол и встает. — В таком случае, полагаю, мы пока что оставим все как есть. Вам повезло, мистер Тайлер, что у нас с Эрлом намечены и другие дела на сегодняшний вечер. Считайте это предупреждением. Не лезьте в мои дела, иначе я организую нам более длительную беседу, и тогда вы поймете, каким ублюдком я могу быть. Ясно?

— Ясно.

— Хорошо, — резюмирует он. — Эрл, проводи, пожалуйста, мистера Тайлера.

Эрл поднимает меня, хватает за поврежденную руку и выворачивает ее мне за спину. Я иду, согнувшись пополам, и стараюсь не стонать. В помещении есть неприметная дверь, ведущая в служебный коридор; в нее мы и выходим. Эрл вызывает грузовой лифт и все время, пока мы спускаемся, крепко прижимает мою голову к стенке кабины. Сил у меня едва хватает на то, чтобы устоять на ногах. Мое отражение в тусклых алюминиевых дверях размыто и деформировано, однако это, скорее, плюс, так как шок у меня проходит и начинает уступать место стыду. На первом этаже Эрл вытаскивает меня из лифта, распахивает моей головой дверь запасного выхода и швыряет меня на сырую аллею.

— У меня для тебя кое-что есть, — заявляет он, отпуская мои волосы. Он бьет меня открытой ладонью по виску, вызывая звон в ушах, и я вижу, как на землю падет сложенный одноразовый пропуск. Схватив меня за плечи, Эрл бросает меня о кирпичную стену напротив двери и возвышается надо мной, когда я падаю на землю.

— Простите, что прикоснулся, — говорит он. — Надеюсь, вам у нас понравилось.

Он бьет ногой по моему многострадальному плечу, и я проваливаюсь в темноту.

29

На мое тридцатилетие мы с Дженной поехали кататься на лыжах. До этого я никогда не катался с гор и потому взял утром несколько уроков на склоне для новичков. Два часа спустя, когда я сделал три поворота подряд и ни разу не упал, инструктор назвал меня прирожденным лыжником. После обеда я поднялся на верхушку холма на фуникулере и начал спускаться по трассе средней сложности, а Дженна ехала рядом со мной. Через несколько сотен метров склон сделался круче, я зацепился задним концом лыжи, упал на спину и хлопнулся головой о наезженный снег с таким звуком, как будто у меня вместо головы — скрученное полотенце. Когда я открыл глаза, Дженна баюкала меня на руках, и ее горячие слезы капали мне на лицо.

— Похоже, я еще жив, — заплетающимся языком произнес я. Лазурное небо вокруг Дженны казалось далеким теплым морем; у меня закружилась голова, и на какую-то долю секунды я испугался, что упаду прямо в эту синеву. Я с трудом поднялся на локтях, и мир принял правильное положение в пространстве.

— Почему ты плачешь? — спросил я.

— Ты так сильно ударился головой… Ты был такой бледный…

— И ты подумала, что я умер. — Я был слишком ошеломлен, чтобы понять, как сильно она расстроилась. Дурачась, я высунул язык и свесил голову набок.

— Прекрати! — закричала Дженна и, как рассердившийся ребенок, замолотила кулачками по моей груди.

— Ну-ка перестань, — приказал я, садясь ровно и поднимая руку, чтобы защититься.

Она молча стояла на коленях; ее длинные волосы закрывали лицо, а плечи бурно вздымались. Рядом с ней находились воткнутые в снег лыжи.

— Дженна?

Одним пальцем я завел волосы ей за ухо, прикоснулся к подбородку и повернул залитое слезами лицо к себе.

— Я так испугалась, — призналась она глухим от волнения голосом. — Мне стало так одиноко…


Я прихожу в себя на аллее за зданием компании «Терндейл», чувствуя щекой холодный тротуар, и какое-то мгновение мне кажется, будто я вернулся в те горы и Дженна опять стоит на коленях возле меня. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на нее. Ее здесь нет, и внезапно меня охватывает такое чувство страха и одиночества, что я роняю голову на асфальт и плачу. У меня звонит телефон. С трудом перевернувшись на спину, я выуживаю его из кармана здоровой рукой.

— Да, — хрипло каркаю я.

— Это Руперт, — говорит мистер Розье. — Я не вовремя?

— Все нормально.

— Я узнал кое-что интересное о том вкладе на счете вашего друга. Может, заскочите ко мне попозже? В семь тридцать детей уже не будет. Я ухожу в восемь.

Я не в состоянии поднять левую руку, поэтому убираю телефон от уха и смотрю на экран. Сейчас шесть сорок.

— Увидимся в семь тридцать, — соглашаюсь я.

Он прощается. Я сбрасываю звонок и набираю Тенниса.

— Алло? — Звук такой, как будто он говорит по громкой связи.

— Это Питер. Ты где?

— Еду вокруг Таймс-сквер, пытаюсь найти гараж, который не дерет сорок баксов за два часа стоянки. Почему бы тебе не стать членом клуба, у которого есть собственная парковка?

— Я в пробке, — отвечаю я. — Можешь забрать меня?

— Ты где?

Я снова поднимаю голову и осматриваюсь, пытаясь сориентироваться.

— На Сорок седьмой. Между Шестой и Седьмой. На нечетной стороне улицы.

— Буду через пять минут.

Я роняю голову и неподвижно лежу на спине. Прямоугольная полоса ночного неба подсвечивается фонарями на аллее, и низкие облака мерцают золотыми и розоватыми бликами. Было бы хорошо упасть в небо и оказаться далеко-далеко. Еще не время, говорю я себе, переворачиваюсь на живот и сантиметр за сантиметром поднимаюсь на четвереньки. Еще не время.

30

— Если ты не хочешь рассказывать, что происходит, — дело твое, — говорит Теннис, ведя машину одной рукой и обвиняюще тыча в меня другой. — Но тебе надо бы в больницу.

— Я тебе уже говорил. Все кости целы.

— Да ты еле в машину забрался.

— Я не хотел залезать в твою машину. Здесь же собачий холод. Кому в голову придет ездить по городу в середине зимы со сломанной печкой?

— Может, мне вообще машину выкинуть, из-за того что вытяжной вентилятор сломался?

— Может, тебе стоило бы починить его, скряга?

— У них не было нужных деталей. И не меняй тему.

Я шутливо ругаюсь с Теннисом, и мне становится лучше, хотя зуб на зуб не попадает. Дело не в одной только печке. Подобрав меня, Теннис настоял на том, чтобы мы остановились у корейского магазина, где он купил гигантскую упаковку ибупрофена и заплатил торговцу-подростку, чтобы тот загрузил через окно со стороны пассажира пузыри со льдом, обложив ими мою руку, плечо и бедро, как свежую рыбу. Боль можно кое-как терпеть, только если сидеть не шевелясь, но в таком случае можно замерзнуть до смерти. Я изо всех сил стараюсь не вспоминать, как Эрл и Уильям смеялись надо мной, пока я валялся на полу, корчась от боли. Сначала мне нужно расплатиться по другим счетам, но я чертовски надеюсь, что мне удастся добраться и до них.

Теннис тормозит перед библиотекой и паркуется во втором ряду. Минуту мы тихо сидим, наблюдая, как крупная негритянка в форме водителя трамвая ведет по ступенькам маленького сонного мальчика. Сейчас семь пятнадцать.

— Серьезно, Питер, — говорит Теннис, — какого черта происходит?

— Я тебе уже объяснял. Я пытаюсь разобраться, кто убил Дженну.

— Ты не хочешь предоставить это полиции?

— Я сотрудничаю с полицией, но в деле замешаны и другие люди. Все так запутано. Я пока что не могу рассказать полицейским все.

— И не можешь объяснить мне почему.

Я ничего не хочу так сильно, как рассказать обо всем Теннису, но я не могу рисковать, открывая все, что сделал Андрей, пока не поговорю с Катей и не буду уверен, что она в безопасности.

— Точно.

— То, что ты мне наговорил, похоже на кучу дерьма.

— Мы уже это проходили. — Я громко вздыхаю.

— Напомни мне, кто тебе синяков наставил? Ах да, я и забыл, ты же выпал из кроватки. — Теннис бормочет что-то на идиш — смысл неясен, но интонация вполне красноречива.

— Ты мне так и не сказал, что тебя взволновало. — Я пытаюсь отвлечь его, пока он снова не начал выпытывать у меня информацию. — Что случилось?

— У тебя и так голова забита, — уклончиво отвечает он, не желая менять тему.

— Хорошие новости пошли бы мне на пользу.

Теннис угрюмо смотрит в окно, наверное, размышляя, стоит ли наказать меня, не раскрыв секрета, точно так же, как я не раскрываю своего. Однако через несколько секунд на лице моего друга появляется знакомая ухмылка, а пальцы начинают барабанить по рулю.

— Уверен, что хочешь это знать? — уточняет он.

Мистер Розье освободится только через пятнадцать минут.

— Безусловно, — отвечаю я.

Теннис садится боком на сиденье и, улыбаясь, начинает тихонько раскачиваться от удовольствия.

— Тебе это понравится. Мой адвокат…

— Твоя дочь Рейчел.

— Ну да, но мне нравится так ее называть. Так вот, мой адвокат провел все выходные, перечитывая твою электронную почту. Для женщины, которая занимает должность начальника отдела кадров в «Кляйн», да и сама юрист, Лемонд слишком сильно напортачила.

— Ева? — Мне нравится возбуждение Тенниса. — Да я бы об заклад побился, что она никогда и запятой неверной не поставит.

— Да, о которой ей известно.

— Что ты имеешь в виду?

— Рейчел разбирается во всей этой компьютерной мути. Она сказала, что Ева не просто регулярно отсылала письма тебе и остальным членом комитета отдела кадров. Она отправляла тебе прикрепленные файлы — таблицы и кучу другого барахла.

— Ну и что с того?

— В простом e-mail’e ты что видишь, то и получаешь. Но если тебе отправляют файл, например документ Microsoft Word, ты получаешь с ним массу других вещей. Есть такая штука, называется «метаданные», благодаря которой можно определить, кто написал текст, когда его написали и как долго над ним работали. Если к письму прилагаются таблицы, иногда их можно взломать и увидеть скрытые данные. А иногда, — тут он начинает раскачиваться быстрее, — можно даже увидеть любые изменения, которые вносились в текст — скажем, если человек работал поздно вечером на домашнем компьютере и психовал из-за чего-то. То, что человек писал, а потом стирал и думал, что об этом никто не узнает.

— Да не гони. — У меня перехватывает дух; Теннис очень меня заинтересовал. — И что нашла Рейчел?

— Квартальные отчеты по персоналу, которые Лемонд рассылала членам комитета, были файлами в Word, и к ним прилагались таблицы в Excel. В таблицах была масса скрытой информации — имена и фамилии служащих, и по каждому человеку — возраст, пол, раса, статистика выплат, даты найма и увольнения. Все. Рейчел говорит, это просто карта дороги, ведущей к коллективному иску. — Он умолкает и корчит неодобрительную рожу. — У «Кляйна» действительно есть список нарушений по отношению к женщинам и представителям меньшинств. Я был шокирован.

— Да у всех на Уолл-стрит есть такой список. — Я смеюсь над его наивностью, но смех отдается резкой болью в плече, и я тут же замолкаю. — Мы тратили кучу денег на семинары по политкорректности (на которые ты никогда не ходил), потому что до смерти боялись получить иск. А так у нас будут факты, свидетельствующие в нашу пользу.

— Еще бы, — отвечает Теннис. — Я просто никогда не думал, что ситуация настолько паршивая.

— Ты знал. Тебе просто надо было оглянуться по сторонам. Ты старался не забивать себе голову.

— Верно. — Он смотрит куда-то мне за спину, хмурится и беспокойно постукивает пальцами по колену. — В любом случае, это еще не все. За пару недель до того, как ты ушел…

— До того как меня выперли.

— Точно. За пару недель до того как тебя выперли, ты ругался с Лемонд по поводу повышения Кейши, из-за того, что с точки зрения Лемонд, у девочки не было достаточно хорошего образования.

— Как будто это на что-то повлияло бы. Лемонд заявила мне, что не собирается переводить выпускников училищ на должности, требующие специального образования, только потому, что эти выпускники жизнерадостны. Она произнесла слово «жизнерадостны» так, как будто хотела сказать: «потому что у них классные сиськи». Она жутко меня взбесила. Я посмотрел сайт школы Кейши в Интернете и выяснил, что они специализируются на искусстве меньшинств.

— Искусство меньшинств? — переспрашивает Теннис, и его лицо освещается улыбкой предвкушения. — Что такое искусство меньшинств?

— Ну, может, они портреты там рисуют. Или учатся танцевать хору.[29] Да откуда мне знать?

— Вот это правильная позиция. — Похоже, он разочарован. — Откуда тебе знать? В любом случае, ты же, наверное, отправил письмо юристу.

— Точно. Я поинтересовался, можем ли мы получить иск за дискриминацию выпускников программ для меньшинств, и отправил копию Лемонд. Я подумал, ей это немного соли на хвост насыпет.

— Да у нее просто крыша поехала, — заявляет Теннис и возбужденно качает головой. — Ты не поверишь. Помнишь ту записку, которую она тебе отправила, — ту, где она обещает пересмотреть ситуацию с Кейшей?

— Сейчас будет бомба, да? — Я помогаю ему подготовить удар. Как бы ни захватил меня его рассказ, Лемонд и «Кляйн» кажутся мне древней историей. Но мне нравится смотреть на счастливого Тенниса.

— О да, — говорит он. — Согласно метаданным, Лемонд писала записку в два часа ночи в пятницу на своем домашнем компьютере. Она вырезала целый абзац — тираду против подлых руководителей среднего звена…

— Это, наверное, про меня.

— Точно. Тираду против тебя за то, что ты «нарушаешь политику фирмы по работе с персоналом, защищая гериатрических работников с поведением неандертальцев»…

— А это, наверное, про тебя.

— Перестань перебивать меня. Тираду против подлых руководителей среднего звена, нарушающих политику по работе с персоналом, защищая типов вроде меня и пытаясь продвинуть — ты готов?

— Давай, удиви меня.

— Длинную желтую шлюху в коротком желтом платье.

— Нет! — Я смеюсь, не веря своим ушам. — Кто бы мог подумать, что Лемонд способна ввернуть словечко?

Теннис так сильно раскачивается, что машина трясется, и рот у него растянут до ушей.

— Рейчел говорит, «Кляйн» покойники, если хоть что-то из этого попадет в суд. С помощью расового пятна на документах компании можно мгновенно включить денежный станок. Документы доказывают, что компания недоплачивала, отказывала в найме и увольняла слишком много женщин, представителей меньшинств и людей старше сорока, а их начальник отдела кадров написала записку, в которой порочит пожилых людей, негров и женщин. Рейчел говорит, «Кляйн» до такой степени покойники, что даже не верится.

— Я никак не могу поверить, что Лемонд действительно такое написала. — Я снова смеюсь.

Теннис пожимает плечами.

— По словам Рейчел, всем давно известно: люди пишут много чего такого, что они никогда бы не произнесли. По этому поводу психиатры даже исследования проводили.

— Удастся ли Рейчел использовать хоть что-то из этого как улику? — спрашиваю я. — «Кляйн» наверняка будут сражаться как бешеные.

— Вот теперь я перехожу к хорошим новостям.

— Ты переходишь к хорошим новостям только теперь?

— Просто новости одна лучше другой, — отвечает Теннис, хихикая, как ребенок. — Рейчел сегодня утром подала письменное предложение судье, где сообщается, что ты присоединился к иску и отказался от своего права на молчание и она требует принять электронную переписку в качестве доказательств. Адвокаты «Кляйна» перезвонили буквально через полчаса и попросили о встрече. Рейчел говорит, они, должно быть, ждали, когда мы подадим это предложение. Они согласились на все.

— То есть как это — на все?

— У нас есть выбор. Мы можем вернуться в компанию, нам оплатят вынужденный простой и повысят, или они оплатят нам моральный ущерб. Начальная сумма — два миллиона баксов каждому. Рейчел считает, сумму можно легко повысить до пяти, а то и больше.

— Ух ты. — Я пытаюсь осознать размер выплат. — А что они хотят взамен?

— А как ты считаешь? Подписи на соглашениях о неразглашении, отказ от прав на любую обнаруженную нами информацию, и так далее, и так далее. И еще одно, — неожиданно робко добавляет Теннис. — Если ты захочешь вернуться, а потом тебя признают виновным, скажем, в уголовном преступлении, они могут заставить тебя уйти и ничего не заплатят.

— Звучит справедливо, — говорю я, не желая, чтобы он чувствовал себя виноватым. — А что с Евой?

— Она уже ходячий труп. И поделом ей.

— Так что ты думаешь?

— Что я думаю по поводу того, стоит ли заставлять Еву Лемонд и Джоша Крамера лизать нам зад? Ты издеваешься? Да у меня такое ощущение, будто я проглотил целую упаковку «Виагры», — отвечает Теннис, кладя руку на промежность.

— Значит, ты хочешь вернуться на старое место?

— Только если вернешься ты.

Я смотрю в сторону. Когда Ева уволила меня, я был в смятении и не знал, что мне с самим собой делать. Я до сих пор этого не знаю, но почему-то я и представить себе не могу, как я вернусь в «Кляйн». То воплощение меня самого кажется мне сейчас таким же нереально далеким, как вымышленный персонаж.

— Сначала я должен выяснить, что произошло с Дженной, — тихо отвечаю я.

— Значит, пошли они! — быстро реагирует Теннис. — Мы возьмем наличными.

— Ты именно этого хочешь?

— Я бы задал тебе такой же вопрос, — замечает он, — но тогда мы будем похожи на двух девочек-подростков, пытающихся решить, стоит ли им делать на лобке эпиляцию воском.

— На данный момент, Теннис, все, что я могу сказать: мне абсолютно наплевать на все это. И на работу, и на деньги.

— Ты чувствуешь себя просветителем вроде Мастера Кана, адепта кунг-фу, с его знаменитой фразой «попробуй выбить камень у меня из руки», или развенчателем иллюзий вроде Джорджа Бейли?

— Я чувствую, что если бы я был в состоянии поднять руку, я бы врезал тебе по башке. — Я слабо улыбаюсь ему.

— Тебе действительно все равно?

— Я об этом просто не думаю. Не сейчас. Ведь убийцы Дженны все еще разгуливают на свободе…

— Мы могли бы дать им прикурить, — неуверенно предлагает Теннис. — Сказать «Кляйну», что не собираемся успокаиваться, и предоставить Рейчел свободу действий, чтобы она начала подключать к делу как можно больше народу и создала парочку чудовищных коллективных исков. Я считаю, это будет только справедливо.

— «Кляйн» удалит электронную переписку, и весь твой иск может обернуться в противоположную сторону.

— Они удалят электронную переписку, они удалят электронную переписку, — передразнивает меня Теннис и пожимает плечами. — Но ведь это только начало. Когда я говорил, что так будет справедливо, — я имел в виду этическую точку зрения.

— Быть этичным на Уолл-стрит — значит съесть только половину обеда того, кто вышел посрать. Ты сам меня этому научил.

— И не дуть свою секретаршу в день рождения своей жены, — автоматически реагирует мой друг. — Точно. Но то, что у нас есть на «Кляйн», имеет отношение к очень многим людям. Может, нам стоит мыслить как доверенным лицам?

— Доверенным лицам? — Меня разбирает смех. — Доверенное лицо — этот тот, кто…

— Получает бабки зато, что имеет других, заканчивает за меня Теннис. — Перестань цитировать мне меня же. Все, что я хочу сказать, — может, нам стоит пару дней подождать. Пусть «Кляйн» понервничает, пока мы решим, что нам делать. Нет большой беды в том, чтобы придержать лошадей.

— Согласен. — Я протягиваю ему руку дружбы. — Слушай. У меня такое чувство, что мне удастся во всем разобраться. Я ищу одного парня, а полиция ищет еще одного парня. Если хоть одного из них найдут, я смогу выяснить, что на самом деле случилось с Дженной. А потом, возможно, я смогу более серьезно поразмыслить над тем, что делать дальше.

— Да без проблем, — заявляет Теннис. — Делай что должен. Где сегодня ночуешь?

— Думаю, в Гарвардском клубе.

— Черт. — Теннис смотрит на часы. — Совсем забыл. Я попросил Рейчел встретиться с нами. Она уже, наверное, торчит в вестибюле и закипает. Знаешь что? Я поеду встречусь с ней и расскажу, о чем мы тут с тобой говорили. Когда ты здесь закончишь, позвони мне, и я вернусь за тобой. Можешь сегодня переночевать у меня дома. У меня есть домашний куриный суп, он сразу поставит тебя на ноги.

— Договорились. — Я открываю дверь и пытаюсь вылезти наружу.

— Погоди секунду. — Теннис выходит из машины, обходит ее спереди и протягивает мне руку. — Ты в жутком состоянии. Завтра ты не сможешь выбраться из постели.

— Это не страшно. — Я опираюсь на машину, пока он закрывает дверь. — Потому что тебе придется помочь мне, а значит, тебе будет чем заняться.

— Точно. — Он берет меня за руку. — Ты сделаешь мне одолжение.

31

Я сижу в потертом кресле за столом мистера Розье, задрав ноги на выдвинутый ящик. Пара мешков со льдом из корейского магазина по-прежнему холодит мое тело. В комнату заходит мистер Розье с двумя дымящимися кружками в руках и протягивает одну из них мне. Горячий шоколад. Я с благодарностью делаю большой глоток, стараясь шевелить только здоровой рукой.

— Ваш друг мистер Мейер прав, — говорит Руперт, усаживаясь напротив меня. — Глупо не обращаться в больницу. — Он берет карандаш и прикасается острым концом к моему плечу. — Травма сустава может привести к артриту. У вас появится внутренний барометр, как у нас, стариков, вы узнаете, каково это — принимать триста двадцать миллиграммов ибупрофена каждый день и сосать из бутылки нейтрализатор кислотности, чтобы не прожечь дыру в желудке.

— Все будет хорошо, — говорю я. — У меня просто синяки.

— Должно быть, из вас выбили здравый смысл.

— Спасибо, что хотя бы считаете, что он у меня был. Вы говорили, что узнали некоторые интересные факты о том депозите.

Мистер Розье прикасается к подбородку тупой стороной карандаша и хмурится, как будто я нахамил ему.

— Поймите меня правильно, — поспешно говорю я, — я благодарен за все, что вы сделали для меня, и я знаю, что вы с Теннисом правы, мне действительно следует посетить врача, но мне очень нужно найти этого моего друга.

— Теннис? — переспрашивает Руперт, подняв брови.

— Мистер Мейер. Теннис — это его прозвище. Мы прозвали его так, потому что он часто подпрыгивает, как теннисный мячик, даже когда сидит.

— Понятно. — Судя по тону, мистер Розье считает, что у меня сотрясение мозга. — Но перейдем к этому депозиту. Вы были правы: нет никакого банка с названием GPICCARDAG, так что я прогнал название через поисковик несколько раз в разных вариантах и нашел учреждение под названием «Galerie Piccard AG».

— И что это такое?

— Известный швейцарский аукционный дом. Такой же, как «Sotheby’s». Торгуют картинами, мебелью, антиквариатом.

— Вы считаете, мой друг продал что-то на аукционе? — с сомнением в голосе спрашиваю я.

— Картину, — отвечает он, вытаскивая каталог из пачки журналов на столе. На обложке напечатана глянцевая репродукция «Мадонны с младенцем», вверху золотыми буквами написано: «Galerie Piccard». — Я вам сейчас ее покажу.

— Где вы умудрились найти это? — Я просто поражен.

Улыбаясь, он просматривает записи в блокноте.

— Один мой друг работает в комнате номер триста в центральной библиотеке. Помимо всего прочего, у них есть собрание каталогов аукционов и их результатов. Я сообщил ему дату аукциона и сумму на счете, и он сумел сразу же определить проданную картину. Он сказал, что больше ни одна не подходит. Мой друг забросил мне каталог по пути домой. Вот он.

Мистер Розье поднимает открытый каталог. На левой стороне расположен текст на четырех языках, а на правой — цветная фотография картины. От неожиданности я ахаю.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Я уже видел эту картину, — изумленно отвечаю я. — Всего пару часов тому назад. Что-то там зимой, автор — какой-то голландец, верно?

— «Деревня зимой», — уточняет Руперт, поворачивая каталог к себе, чтобы прочитать надпись. — Автор — Питер Брейгель Младший. Он был фламандцем, а значит, скорее бельгийцем. Где вы ее видели?

— В офисе «Терндейл и компании». Именно там я был перед тем, как приехать к вам.

— Ага. — Он пролистывает каталог до конца и рассматривает страницы, прикрепленные к последней странице обложки. — Покупатель не указан, дана только сумма сделки. Одна целая шестнадцать сотых миллиона швейцарских франков без комиссии. Это точная сумма, лежащая на счету вашего друга.

— Уильям Терндейл рассказал мне странную историю. — Я в полном смятении. — По его словам, эта картина была частью коллекции, собранной фашистами для какого-то музея, который Гитлер планировал открыть в Линце.

— Точно, — соглашается мистер Розье, берет со стола еще один журнал и протягивает его мне. Это экземпляр «Тайм» восьмилетней давности. На обложке напечатан портрет женщины в белом чепце, на ее лице играет свет из невидимого окна. Заголовок гласит: «КОЛЛЕКЦИЯ ЛИНЦА».

— Продажа Брейгеля с аукциона всколыхнула весь мир искусства, — продолжает мистер Розье, — потому что остальную часть коллекции никто больше не видел. Люди подозревали, что продавцу может быть известно местонахождение и остальных картин. — Он постукивает пальцем по журналу в моей руке. — Это одна из картин Вермеера. В коллекции их было две.

— Уильям Терндейл сказал мне то же самое. А кто продал Брейгеля?

— Этого никто не знает. Картина была зарегистрирована как собственность Фредерика фон Штерн…

Звонок моего телефона не дает ему закончить.

— Простите. — Я боюсь пропустить звонок от кого-то из тех, кому оставлял сообщения. Я подношу трубку ко рту. — Питер Тайлер.

— Я в Гарвардском клубе, — говорит Тиллинг. — Где вас черти носят? Я же просила вас быть на связи, чтобы с вами можно было встретиться.

— Я вам весь день звоню, — поспешно заверяю я. — Узнали что-нибудь о Лимане?

— Это не телефонный разговор. Скажите мне, где вы сейчас.

— Рядом. — Я не хочу, чтобы Тиллинг встречалась с мистером Розье. Она запросто может спросить, что со мной стряслось, а я еще не решил, какую часть информации об Андрее ей стоит открывать. — Встретимся там. Через пятнадцать минут.

— Не опаздывайте, — говорит она и вешает трубку.

— Похоже, появились новые известия, — сообщаю я мистеру Розье, осторожно вставая на ноги. На данный момент гораздо важнее узнать, что случилось с Лиманом, чем выяснить, как Андрею удалось раздобыть исчезнувшую картину. — Мне надо идти. Вы будете здесь завтра?

— Я работаю с двенадцати до восьми, с понедельника по пятницу. Но придержите на секунду лошадей.

— Вы еще что-то хотите мне сказать? — Я пытаюсь осторожно потянуться. Левый локоть и плечо все еще слишком сильно болят, чтобы шевелить ими, но бедро, похоже, начинает приходить в норму. Я уже, наверное, в состоянии поймать такси.

— Хочу. — Руперт берет со стола один-единственный листок бумаги с очень нечетким, размазанным текстом. — Это распечатка с микрофильма, — извиняется он и надевает очки. — Фон Штерн, владелец картины, до и после войны был профессором истории искусств в университете Гумбольдта в Берлине. Очевидно, этот старик был значительной личностью. Институт реставрации музейных ценностей при Смитсоновском институте[30] напечатал о нем статью в честь его столетнего юбилея, написанную старшим реставратором музея Уффици во Флоренции. Очевидно, фон Штерн научил современным технологиям реставрации ценностей целое поколение европейцев. Автор статьи упоминает, что фон Штерн относился к студентам по-отечески и что они придумали ему прозвище. — Мистер Розье поднимает на меня глаза и широко улыбается. — Попробуйте угадать какое.

— Bon papa? — Я едва верю, что это возможно.

— В яблочко.

— Вы удивительный человек.

— Я библиотекарь, — скромно отвечает он. — Хотите еще раз попробовать получить доступ к счету в Люксембургском банке?

— Да, пожалуйста.

Мистер Розье ищет нужную веб-страницу на старом ноутбуке «Эппл», а я пытаюсь усвоить информацию, которую он мне предоставил. И сразу же мне приходит в голову одна мысль: ведь миссис Жилина — реставратор в Метрополитен-музее. Я готов побиться об заклад, что когда-то она была студенткой фон Штерна в университете Гумбольдта. Я так и знал, что она что-то недоговаривает.

— У вас есть номер этого счета и пароль? — спрашивает меня мистер Розье.

Я диктую ему номер и пароль, и он вводит их с клавиатуры. Веб-сайт требует дать ответ на дополнительный вопрос, и мистер Розье вводит имя: «фон Штерн». Выскакивает окно, которое мы еще не видели: гипертекстовое меню на французском, с логотипом банка в правом верхнем углу.

— Мы вошли, — говорит он.

У меня снова звонит телефон, и мистер Розье делает любезный жест в мою сторону:

— Ответьте на звонок, если хотите. Я никуда не тороплюсь.

— Питер Тайлер, — смятенно отвечаю я, снова поднося трубку к уху.

— Это Теннис, — шепчет мой друг.

— Я тебя еле слышу.

— Послушай, я сейчас в Гарвардском клубе. Ты собираешься встречаться здесь с полицейскими?

— Ага. С детективом Тиллинг, той женщиной, которая была с Ромми на похоронах, и с ее напарником, невысокой негритянкой. А что?

— Они здесь, — торопливо говорит Теннис. — И они привели с собой друзей. Человек шесть. Парочка сидит в вестибюле, прикидываясь, что читает газету, и еще несколько копов стоят у входа, изображая из себя туристов. Менеджер минуту назад устроил скандал и запретил им пользоваться рацией в вестибюле, потому что в этом клубе нельзя звонить по мобильному телефону. Подожди секунду.

Я жду и чувствую, как холодная рука сжимает мое сердце.

— Извини, — минуту спустя говорит Теннис, — я тут сижу в одной из телефонных кабин возле гардероба, и прямо напротив меня остановился какой-то полицейский. Ты бы лучше выяснил, что тут происходит, прежде чем приезжать.

— Я проверю. — Я с трудом шевелю губами.

— Перезвони мне. Буду ждать от тебя вестей.

Я кладу трубку и тупо смотрю на телефон в руке, размышляя, зачем это Грейс подкарауливать меня вместе с шестью полицейскими в штатском.

— Могу я попросить вас еще об одной услуге? — обращаюсь я к мистеру Розье.

— Разумеется.

— Мне нужно сделать срочный звонок. Вы же умеете читать по-французски. Вы не могли бы просмотреть информацию на счете вместо меня? Меня интересуют любые недавние финансовые перечисления, которые могли бы помочь мне выяснить, где сейчас находится мой друг.

— Никаких проблем. Вам нужно побыть одному?

— Если вы не против.

— Я возьму компьютер с собой вниз и поработаю там, — говорит Руперт, поднимаясь и подмигивая мне. — Вообще-то мне все это нравится.

32

Я сажусь в кресло у стола мистера Розье, набираю номер Тиллинг со своего телефона и жду ответа, бездумно глядя на переполненную доску объявлений на стене. Я пытаюсь понять, какое значение может иметь тот факт, что миссис Жилина, вероятно, училась у фон Штерна и что в результате у Андрея оказалась картина, возможно, принадлежавшая профессору. Я устал, запутался и избит. Ребята из офиса в Лондоне, бывало, присылали нам 3-D головоломки — иллюзии, созданные из множества точек и, на первый взгляд, изображавшие НАСАвские снимки многоцветных звездных скоплений, пока вы не фокусировали взгляд на правильном расстоянии перед или позади образа. В результате таинственные узоры мгновенно превращались в яркое трехмерное изображение дерева, или водопада, или несущейся галопом лошади. Каждый факт, который я узнал за последнее время, похож на брызги таких вот цветных точек на картинках, и вместе они составляют рисунок, увидеть который я пока, похоже, не могу. Я бы хотел получить пару простых ответов на свои вопросы — так, для разнообразия. Тиллинг снимает трубку на пятом гудке.

— Где вы? — требовательно спрашивает она, ее резкий голос вонзается мне в ухо.

— Задерживаюсь. Мы можем поговорить по телефону?

— Не можем.

Она закрывает микрофон ладонью, и я слышу приглушенный разговор на заднем плане.

— Я приеду, — наконец говорит она. — Говорите куда.

— Только вы? Или вместе со всеми друзьями?

Проходит пять секунд, в течение которых я слушаю ее дыхание.

— Кое-что случилось, — заявляет она. — Я не могу обсуждать это по телефону.

— Это касается Лимана?

— Нет. Над его делом работают городские полицейские. Кое-что другое.

— Связанное с убийством Дженны?

— Да.

— Что?

— Не по мобильному телефону.

— Я в плохом настроении, Грейс. — Меня бесит ее непреклонность. — Намекните.

На том конце снова слышен приглушенный разговор.

— Перезвоните мне через десять минут в семнадцатый участок. — Она диктует мне номер. — Записали?

— Да, — отвечаю я, быстро записывая его на отрывном листке.

— Позовите меня к телефону как Грейс и не пользуйтесь своим мобильным.

Она кладет трубку. Я наклоняюсь вперед, по-прежнему сидя в кресле мистера Розье, и закрываю лицо ладонью, пытаясь понять, почему она собрала столько полицейских в Гарвардском клубе. Что-то здесь не так. Нет никакой причины, по которой она не могла бы рассказать мне все по мобильному. Я выдохся и настолько устал, что мне уже почти все равно.

Подняв глаза, я вижу выцветший листок с молитвой о ясности ума, приколотый к доске объявлений, а из-под него выглядывает потрескавшаяся черно-белая фотография. Я осторожно тянусь к ней и снимаю листок с молитвой, открывая фотографию. На ней изображен молодой мистер Розье на ступеньках перед входом в библиотеку, окруженный улыбающимися детьми. Дети на переднем плане держат в руках плакат: «БИБЛИОТЕКА АДСКОЙ КУХНИ ОТМЕЧАЕТ НЕДЕЛЮ НЕГРИТЯНСКОЙ ИСТОРИИ». Вдоль краев снимка нацарапаны подписи. Я прикасаюсь к ним пальцем и ощущаю неровности, сделанные шариковыми ручками тридцать или сорок лет назад. Дженне мистер Розье понравился бы; жаль, что они не были знакомы.

У меня звонит телефон.

— Это Теннис. Все уехали, кроме трех полицейских, болтающихся у входа. Какого черта тут происходит?

— Еще не знаю. Я буду говорить с Тиллинг через несколько минут. Где ты сейчас?

— На другой стороне улицы, в баре.

— Я здесь скоро закончу. Не против подобрать меня?

— Сначала надо заправиться, — отвечает он. — Приеду, как только смогу.


Несколькими минутами позже я набираю тот номер, который дала мне Тиллинг. Я все еще сижу в кресле мистера Розье.

— Семнадцатый участок.

— Грейс Тиллинг, пожалуйста. Это Питер Тайлер.

Телефон щелкает несколько раз и проходит целая минута, прежде чем она отвечает.

— Вы звоните с городского телефона? — спрашивает она. — Да.

— Мистер Тайлер, этот звонок записывается. Ранее вы отказались от своего права на адвоката. Вы можете подтвердить, что вы сами изъявили желание ответить на некоторые вопросы и что на вас не оказывается давление?

— Какие еще вопросы? — подозрительно уточняю я.

— Это значит «да»?

— Сначала расскажите мне о Лимане.

— Я уже все сказала. Этим занимается городская полиция. Ничего нового.

Мне интересно, врет она или нет.

— Скажите, почему вы устроили засаду на меня в Гарвардском клубе?

— После того как вы ответите на мои вопросы. Клянусь, вам будет небезынтересно узнать о том, что произошло. И вам ведь нечего скрывать, верно?

— Вы что, совсем меня идиотом считаете, Грейс?

— Вы хотите узнать, кто убил вашу жену?

— То есть вам это известно? — Ее слова рывком поднимают меня на ноги. Мое бедро резкой болью выражает протест против порывистых движений.

— Если вы не хотите говорить со мной, я кладу трубку, — ровным тоном заявляет Грейс. — Выбор за вами.

Она манипулирует мной. Я бы послал ее куда подальше, если бы не нуждался так отчаянно в информации. Я медленно сажусь обратно в кресло, понимая, что собираюсь заглотнуть наживку. Я хочу знать, кто убил Дженну. Все остальное не имеет значения.

— Что вы хотите, чтобы я рассказал вам?

— Все, что вы делали после того, как ушли из отеля «Мариотт» вчера вечером, — отвечает она. — Где вы были, когда пришли туда, и кого видели.

— День был суматошный, — отвечаю я, пытаясь наконец понять, на что она намекает. — Дайте мне более узкие временные рамки.

— Между шестью и десятью сегодняшнего утра.

— Я был в постели в Гарвардском клубе до половины двенадцатого. Спал.

— Может кто-нибудь подтвердить это?

— Нет. — Меня возмущают ее намеки. — Я спал один.

— Поздно же вы проснулись. Может быть, кто-то звонил вам? Или горничная стучалась?

— Горничная пыталась открыть дверь, — отвечаю я, думая, успела ли Тиллинг опросить служащих клуба. — Именно она меня и разбудила.

— Подробнее.

Я кратко описываю ей приход горничной и то, как я упал с кровати.

— Значит, вы ранены?

— У меня синяк. На лице. А что?

— Другие повреждения есть?

— Никаких, происхождение которых я не мог бы объяснить.

— Это значит «да»?

— Следующий вопрос, Грейс, — зло говорю я. Похоже, она пытается вписать меня в какой-то сценарий.

— Не кладите трубку. — Она отключается на несколько секунд. — Вы солгали, — укоризненно заявляет Тиллинг. — Вы сейчас на мобильном. Просто включили анти-АОН.

— А зачем вам отслеживать мои звонки? — интересуюсь я. — Связано ли это с тем, что вы нагнали толпу полицейских к нашей встрече?

Снова молчание. Я так и знал, что если Грейс не хочет говорить по мобильному, то что-то здесь не так.

— А вы чертовски умны, мистер Тайлер, — тихо говорит Тиллинг, и в ее голосе слышна злоба. — Всегда на один шаг впереди.

Ее слова для меня как пощечина и дают мне понять, что те отношения, которые, как я считал, у нас завязались во время охоты за Лиманом, исчезли. Она просто полицейский, напоминаю я себе. Главное, чтобы она помогла мне найти убийцу Дженны.

— Будь я умен, я бы вообще с вами не разговаривал.

— Еще несколько вопросов, — продолжает Тиллинг. — После чего я сообщу вам, что случилось. Вы вчера ездили в Уэстчестер?

— Нет. — Вопрос ставит меня в тупик.

— Вы знакомы с человеком по имени Джон Франко?

— Насколько мне известно, нет. А должен?

— У вас есть огнестрельное оружие?

— Пропускаю. — Я нервничаю, думая, что она обыскала мой дом и нашла отцовский пистолет.

— Что вы хотите этим сказать? — настаивает она.

— То, что я не хочу отвечать на этот вопрос. Задавайте следующий.

— Вы хотите, чтобы окружной прокурор сделала соответствующие выводы?

— Следующий вопрос, Грейс.

— Для вас я детектив Тиллинг, — заявляет она. — Заряжали ли вы огнестрельное оружие и стреляли ли из него в последнее время?

— Снова пропускаю, детектив Тиллинг, — холодно отвечаю я.

— Били ли вы рукоятью пистолета человека по имени Джон Франко в его трейлере в Кротоне сегодня утром?

— Нет. — Абсурдность обвинений приносит мне чувство облегчения. — Никоим образом. Почему вы решили, что я в этом замешан?

— Позвольте мне закончить. Вы застрелили мистера Франко?

— Нет.

— Нанимали ли вы или любым иным способом вовлекали других людей в причинение вреда мистеру Франко?

— «Нет» на все вопросы, касающиеся мистера Франко. Я не знаком с ним, и у меня нет ни малейшей причины желать ему зла. Я никоим образом не был вовлечен в то, что произошло в Кротоне сегодня утром. А теперь расскажите, к чему все эти вопросы.

— Сегодня утром из дома мистера Франко поступил звонок в службу спасения 911. Трубку оставили снятой. Местные полицейские выехали на место. Все было в жутком беспорядке и наводило на мысль о том, что в доме происходила борьба. Мистера Франко обнаружили мертвым на полу в кухне. Он скончался от выстрела в голову.

— Какой ужас. — Я пытаюсь уловить ход ее мысли. — А я — то здесь при чем?

— В его записной книжке обнаружили ваше имя и номер рабочего телефона. Можете ли вы это объяснить?

— А чем он занимался? — Я старательно роюсь в памяти. — Кротон находится недалеко от моего дома. Может, этот Франко однажды убирал листья у нас в саду или делал еще какую-нибудь случайную работу.

— Он работал охранником в Уингдейле в колонии для малолетних преступников.

— Ничего в голову не приходит. — Я озадачен.

— Что ж, тогда еще один интересный факт. Мы наконец достали записи телефонных звонков с того номера, который вы нам дали — того, который Понго получил от Лимана. За сорок восемь часов до убийства вашей жены между этим телефоном и домом Франко зафиксировано шесть разговоров.

Сердце у меня заколотилось.

— Вы думаете, Франко был тем самым вторым человеком и именно с ним Лиман пришел ко мне в дом в день убийства Дженны? — дрожащим голосом уточняю я.

— В трейлере Франко мы нашли слесарные инструменты и открытую коробку перчаток из латекса. У него есть пара ботинок, соответствующая некоторым отпечаткам в вашем доме. Сейчас мы исследуем его волосы и одежду. Весьма вероятно, что он один из тех грабителей.

Лиман убил Дженну, а Франко был его сообщником. Я онемел. Я должен бы чувствовать облегчение от того, что узнал правду, но если Лиман тоже мертв, моя месть накрылась медным тазом. И мне по-прежнему неизвестно, на кого они работали.

— Надеюсь, его смерть была мучительной. — Я с силой сжимаю телефон. — Жаль, что не я его убил.

— Вы бы с радостью избили и застрелили его?

— Совершенно верно.

— Мы обнаружили отчеты о состоянии банковского счета Франко, — продолжает Тиллинг. — Он открыл депозит на следующий день после убийства Дженны. Положил на него пять тысяч долларов наличными.

— Кто-то заплатил ему. — От ненависти у меня перехватывает горло.

— Возможно, — соглашается она. — Но я кое-чего не понимаю. Как ваш рабочий телефон оказался в записной книжке Франко?

— Я уже сказал, что даже не слышал об этом человеке. Может быть, у него была информация обо мне, потому что ее дал ему Лиман.

— Может быть. Надеюсь, нам все же удастся расспросить самого мистера Лимана. Однако на данный момент мы должны арестовать убийцу мистера Франко.

— Вы знаете, кто его убил? — Я затаил дыхание.

— Знаем, — отвечает она. — Его убили вы. У вас есть час на то, чтобы сдаться, мистер Тайлер. Если вы этого не сделаете, то вы будете главной темой новостей в одиннадцатичасовом выпуске.

— Так вот чего вы от меня хотели?! — в бешенстве кричу я. — Вот почему вы ждали меня в Гарвардском клубе? Я думал, у вас есть хоть капля мозгов, Грейс. Мой номер в его записной книжке ничего не доказывает. Это подстроил Ромми. Просто окружной прокурор хочет хорошо выглядеть в глазах телезрителей. Мы должны и дальше концентрировать внимание на Лимане. Мы должны найти его и вычислить, на кого он работал.

— Я забыла упомянуть еще одну деталь, — зловеще добавляет Тиллинг. — Стрелявший пользовался автоматическим оружием, и он забыл собрать гильзы. С одной из них нам удалось снять отпечаток пальца. Наш эксперт определил, кому он принадлежит. Это ваш отпечаток. Вы можете это объяснить?

— Это невозможно. — У меня такое чувство, будто меня огрели кувалдой.

— Один час. А потом каждый полицейский в этом штате начнет искать вас. Мы считаем вас вооруженным и очень опасным и разрешаем в случае необходимости применять по отношению к вам силу.

33

Так и не придя в себя окончательно, я открываю дверь кабинета мистера Розье и начинаю свой путь вниз по лестнице, опираясь на перила. Я чувствую себя одновременно невесомым и свинцово-тяжелым: голова будто парит в воздухе, а ноги приходится тащить, как каменные колонны. Достигнув подножия лестницы, я замечаю мистера Розье — он сидит во главе длинного стола в пустом читальном зале. Когда я, прихрамывая, подхожу к нему, он поднимает голову.

— Вы как-то осунулись, — обеспокоенно говорит мистер Розье. — Когда вы в последний раз ели?

— Я не помню, — отвечаю я, обессилено падая на деревянный стул рядом с ним.

— Я принесу вам шоколадный батончик, — предлагает он, вставая. — Девушка на абонементе — жуткая сладкоежка.

Мне нужно сосредоточиться. Кто-то подставил меня. Но кто? И зачем? Господь свидетель, у меня очень веские мотивы для убийства Франко и никакого алиби. Тиллинг настроена против меня. Если полиция меня сейчас арестует, я, скорее всего, проведу остаток жизни в тюрьме.

— Вот, — говорит через несколько минут мистер Розье: он принес мне «Сникерс». — Поешьте.

Я пытаюсь придумать, что бы посоветовал мне отец, но в голову ничего не приходит. Меня охватывает дикое желание скрыться.

— Мне надо идти, — говорю я. Я не имею ни малейшего представления о том, куда бежать, но скоро должен подъехать Теннис.

— Сначала поешьте, — настаивает мистер Розье, очищая обертку на батончике, как кожуру на банане, и глядя на меня поверх очков. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Конечно, — отвечаю я, отчаянно пытаясь казаться бодрым. Я беру «Сникерс» и вонзаю в него зубы. Рот у меня пересох от страха, и шоколад прилипает к нёбу.

— Я распечатал банковский отчет по дебитной карте вашего друга. — Мистер Розье садится и придвигает ко мне несколько листков бумаги. — Вчера он дважды пользовался карточкой. Первый раз — на станции Гесс на Монтокском шоссе, а второй — в гостинице под названием «Оушн Вью инн», собственно в Монтоке, на Лонг-Айленде. Думаю, он заправил машину, а потом либо переночевал, либо хорошенько поел.

Я поддеваю комок шоколада языком и проглатываю его, не жуя и лишь чудом не подавившись. До Монтока ехать всего часа три с половиной, он находится на крайней точке южной оконечности Лонг-Айленда. Может ли Андрей находиться так близко?

— Я также взглянул на его телеграфные денежные переводы, — добавляет мистер Розье. — В последнее время ваш друг регулярно перечисляет деньги. Один из получателей — организация под названием «Нью-Йоркские пакгаузы». В примечаниях указан адрес: они находятся в Истгемптоне, возле аэропорта.

Истгемптон расположен примерно в часе езды по эту сторону от Монтока. Мы с Дженной однажды арендовали в том районе домик на лето. Я беру бумаги и изучаю тщательно выписанные слова и цифры. Мистер Розье указал все переводы и распечатал карту, на которой даны подъездные пути к заправке, гостинице и пакгаузам.

— Мне нужно идти, — снова говорю я.

— Вы действительно хорошо себя чувствуете? — переспрашивает он и недоверчиво смотрит на меня.

— Абсолютно, — отвечаю я. Андрей — моя единственная надежда. Я должен поехать на Лонг-Айленд и найти его, прямо сейчас, до того как меня найдет полиция.

— Я провожу вас на улицу, — говорит мистер Розье. — Пошел снег, так что ступеньки скользкие.

34

Подгоняемый ветром, снег кружится в свете моих фар, а я быстро, но осторожно еду на восток по пустынному Монтокскому шоссе. По обе стороны от дороги на бывших картофельных полях стоят безжизненные однообразные домики, и призрачные олени включают автоматическое сторожевое освещение, передвигаясь от одного двора к другому, чтобы попировать, поедая фигурно подстриженные кусты. В машине Тенниса жуткий холод. Мои руки, лежащие на руле, уже онемели. Если бы не обогреватель сиденья, у меня уже была бы гипотермия. Теннис очень неохотно отдал мне ключи, заявляя, что я не в состоянии вести машину, и повторяя, что он был бы счастлив поехать со мной. Я был резок с ним; я слишком торопился убраться из города и даже не пытался объяснить ситуацию.

У меня тихо работает радио, настроенное на волну новостей. Электронные часы пищат одиннадцать, и задыхающаяся от волнения ведущая читает пресс-релиз окружного прокурора Уэстчестера, в котором меня называют вооруженным преступником, разыскиваемым в связи с подозрением в двух убийствах. Бдительных граждан просят звонить по указанному телефону, если они заметят кого-нибудь, подходящего под мое описание, и предупреждают, что я опасен. Диктор обещает интервью с окружным прокурором в прямом эфире завтра, в восемь часов утра. В кровь у меня выбрасывается мощная порция адреналина, и мне приходится приложить усилия, чтобы не вдавить акселератор, как только мое подсознание начинает визжать об опасности, как сработавший сигнал пожарной тревоги. Трясущейся рукой я выключаю радио, и на меня снова наваливается чувство нереальности происходящего. Как моя жизнь докатилась до этого?

Телефон в машине Тенниса звонит, и я подпрыгиваю от неожиданности. Свой телефон я выключил, боясь, что полицейские отследят сигнал. Телефон звенит шесть раз, замолкает и снова звонит. Это, должно быть, Теннис — хочет, чтобы я объяснил ему только что прозвучавшие новости. Я неохотно нажимаю на кнопку микрофона на руле, поскольку больше не могу выносить этот звон.

— Я сейчас не могу говорить, Теннис.

— Питер, это ты?

Я не угадал. Это Катя.

— Откуда у тебя этот номер? — Я не ожидал услышать ее голос. Как бы я ни хотел избежать обсуждения убийства Франко, я все же рад, что она позвонила. Позже у меня может не быть возможности рассказать ей то, что она должна знать.

— Мне дал его Теннис.

— Почему ты решила позвонить ему?

— Он единственный друг, о котором ты когда-либо упоминал, — устало отвечает Катя. — Где ты?

— В его машине.

— Очень смешно. А где его машина?

— На Лонг-Айленде. А ты где?

— В Чикаго. В гостинице «Четыре сезона». Погода нелетная, и аэропорт закрыли, так что домой я доберусь не раньше чем завтра. Возьми трубку.

— Не могу. Я веду машину одной рукой. Ушиб левую руку.

— Сильно?

— Пустяки, пара синяков.

— У меня тоже был дурацкий день, — отвечает она, произнося некоторые слова невнятно. Похоже, она еще не знает, что меня разыскивает полиция.

— Ты получила голосовую почту?

— Нет. Только e-mail от Дебры о том, что ты звонил, и срочное сообщение от матери. Она хотела, чтобы я поговорила с ней, прежде чем звонить тебе. А что?

Мне становится немного легче от того, что Катя позвонила мне до того, как связалась со своей матерью.

— Поскольку я не смог отыскать тебя, я поехал к ней. И сказал ей, что знаю, почему Андрея уволили.

Катя вполголоса ругается.

— Расскажи мне все.

Я начинаю говорить, но потом замолкаю. Катя — руководитель высокого ранга в «Терндейл». Чем больше ей станет известно, тем меньше свободы маневра у нее будет.

— Будет лучше, если я изложу все как гипотезу — никаких имен и никаких деталей.

— Все настолько плохо? — Она сразу же понимает меня.

— Да.

На том конце провода лед звенит о бокал: это Катя сжимается, чтобы не дать себя разжалобить.

— Давай продолжай, — решительно говорит она.

— Предположим, что руководитель высшего звена, работающий на акционерную компанию, занимающуюся инвестициями, начинает использовать деньги компании для покупки ценных бумаг, которые он предварительно подделал. Предположим, что суммы выросли до такой степени, что ситуация угрожает уничтожить репутацию и бизнес компании.

— Не верю, что руководитель высшего звена мог так поступить, — возражает Катя.

— Предположим, у него были личные инвестиции, которые не были успешны. Возможно, он позаимствовал небольшую сумму и играл на рынке, пытаясь покрыть траты. Возможно, ему не повезло.

Катя молчит. Растратчик, действующий из лучших побуждений, — слишком часто встречающаяся фигура в финансовом мире: доверенный работник похищает пару баксов для покрытия насущных потребностей, возвращает их, а потом снова похищает деньги, но честно собирается компенсировать все, что взял, даже несмотря на то что «позаимствованные» суммы уже значительно выходят за рамки того, что он может выплатить.

— Однако если бы этого руководителя уволили, — медленно говорит Катя, — скажем, после того как глава компании понял, что произошло, тогда глава компании, согласно закону, должен был бы пригласить инспекторов и все им честно рассказать. И мошенничество стало бы известно всем.

— Может быть, глава компании не хочет отвечать за последствия. Может быть, он решил умолчать о мошенничестве, считая, что если никто не узнает о случившемся, он сумеет продать свои акции в компании по завышенной цене, а затем использовать вырученную сумму, чтобы покрыть необъявленные растраты.

Снова воцаряется длительное молчание.

— Я вешаю трубку, — заявляет Катя. — Я должна связаться с Уильямом.

— Подожди. Я уже с ним поговорил.

— Когда? — Похоже, она в замешательстве.

— Сегодня. Он перехватил голосовую почту, которую я тебе оставил, и приказал Дебре пригласить меня к тебе в офис. Мы встретились в зале заседаний правления в «Терндейл», и он все подтвердил.

— Уильям отслеживает мою голосовую почту?

— С тех пор как исчез Андрей. Ты должна быть осторожной, Катя. Терндейл опасен.

— Не преувеличивай, — резко отвечает она. — И так все просто ужасно. Что бы Уильям ни сделал, он не гангстер.

Я не хочу расстраивать ее больше, чем это необходимо, но она должна понимать, с чем ей придется столкнуться.

— На Уильяма работает один здоровяк по имени Эрл. Бывший полицейский?

— Бывший фэбээровец. А что?

— Уильям очень хотел убедить меня помалкивать о том, что я узнал. Эрл ему помог. Вот почему я веду машину одной рукой.

— Ты хочешь сказать, что Эрл тебя ударил? — недоверчиво переспрашивает Катя.

— По приказу Уильяма.

— Боже мой… Ты как?

— Жить буду. — Я не хочу признаваться ей, как сильно я пострадал.

— Погоди минутку.

Я слышу, как она кладет трубку на твердую поверхность, а потом раздается звук льющейся воды. Снег идет еще сильнее, и я пытаюсь разобраться с рычагами на рулевой колонке, чтобы заставить «дворники» работать быстрее.

— Я вернулась, — говорит Катя.

— Все нормально?

— Сейчас не важно, как я себя чувствую, — кратко отвечает она. — Что ты делаешь на Лонг-Айленде?

— У меня появилась ниточка к Андрею.

— Питер, послушай меня. Я хочу, чтобы ты поехал домой.

— Это даже не обсуждается.

— Не спорь со мной, — просит Катя. — Не надо было мне впутывать тебя. Я повела себя, как трусиха. Надо было самой встретиться с Уильямом лицом к лицу.

— Я рад, что ты этого не сделала. Потому что если бы Уильям или Эрл обидели тебя, мне пришлось бы что-то со всем этим делать и это сорвало бы все мои планы.

— Это ты так шутишь?

— Никоим образом.

В моем поле зрения показывается черно-бурая лисица, она неспешно бежит вдоль обочины, держа что-то в зубах. Я резко поворачиваю руль влево, чтобы дать ей побольше места.

— Питер… — Катя вздыхает. — Можешь мне поверить. Не стоит тебе волноваться, что меня обидит Уильям или кто-то из его сотрудников.

— Но я волнуюсь. Никто не поверит, что ты не участвовала в махинациях, если только ты не поднимешь тревогу. Ты должна нанять юриста и уведомить инспекторов. Скажи им, что наверняка тебе ничего не известно, но из-за того, что ты узнала, ты оказалась замешана в эту историю.

— Все не так просто.

— Все именно просто, — настаиваю я. — Ты несешь ответственность только за себя.

— А как же Андрей?

— Ты ничем ему не поможешь. Будет неправильно, если ты подставишь под удар себя.

— Ты действительно в это веришь?

Ее вопрос повисает в воздухе. Я не знаю, во что я сейчас верю.

— Я думаю, так или иначе все откроется, — говорю я, стараясь избежать прямого ответа. — Главное, уцелеешь ли ты.

— А как же Андрей? — Она не собирается отпускать меня с крючка.

— Лучшее, что ты можешь для него сделать, — быть рядом с ним и помочь ему склеить все заново.

— Но что, если глава нашей компании прав? Что, если Уильяму удастся возместить потери без того, чтобы инспектора или кто-то еще догадался о случившемся?

— Катя, неужели ты не понимаешь? У Терндейла на карту поставлено все — его компания, его богатство, его репутация и его свобода. Это жест отчаяния: я бы ожидал от него в такой ситуации чего угодно. Ты должна обезопасить себя.

— Я тебе уже сказала, — возражает она, — он никогда не обидел бы меня.

— Да что ты из меня идиота делаешь? — Я не понимаю ее уверенности. — Он ведь прослушивает твою голосовую почту. Он…

В зеркале заднего вида появляются фары. Сзади меня пристроился полицейский.

— Не вешай трубку, — прошу я.

Полицейская машина следует за мной, а я медленно еду через пустой центральный район Бриджгемптона, пытаясь двигаться не слишком быстро и не слишком медленно. Пульс у меня как минимум сто шестьдесят ударов в минуту, и я практически не чувствую руля. На перекрестке полицейский поворачивает направо, и я облегченно выпускаю воздух из легких.

— Катя?

— Да, я слушаю. Что там у тебя стряслось?

— Ничего. — Я вытираю лоб рукавом пальто.

— Зачем ты поехал к моей матери?

— Не пытайся сменить тему.

— Не знала, что меняю.

Я на секунду замолкаю, не понимая ее. Сквозь снегопад неясно вырисовывается знак, сообщающий, что аэропорт Истгемптона находится в нескольких километрах дальше по дороге, слева.

— Просто скажи мне, — просит Катя.

— О’кей. — Я как можно короче рассказываю ей о люксембургском банке. — Я пришел к твоей матери, чтобы спросить ее, не знает ли она кого-нибудь, к кому можно было отнести вопрос системы безопасности о bon papa. Она ответила отрицательно, но потом я выяснил, что этого человека звали Фредерик фон Штерн. Ты о нем слышала?

— Моя мама была его студенткой, когда училась в университете, — отвечает Катя с непонятной интонацией. — Он был ее наставником. Как ты это выяснил?

Я рассказываю ей о картине и о таланте мистера Розье к разгадыванию загадок.

— Только я так и не понял, почему твоя мать соврала мне.

— Я же тебе о ней много лет рассказываю. Почему она все время врет?

Чтобы скрыть имя отца Кати и Андрея.

— Ты же не предполагаешь, что фон Штерн на самом деле…

— Нет, конечно. — Катя невесело смеется. — То немногое, что мама сообщила нам об отце, правда. Он был американцем, они познакомились, когда она была студенткой в Восточном Берлине и училась в группе фон Штерна. Подумай, ты ведь так близок к разгадке.

Крошечный кусочек непостижимой головоломки, над которой я столько времени бьюсь, неожиданно становится на свое место, и связь между некоторыми фактами кажется потрясающе очевидной.

— Уильям Терндейл, — говорю я. — Он был в Берлине, служил в армии, когда твоя мать там училась, и увлекался живописью. Возможно, он встречался с твоей матерью.

— Да, они встречались. И он помог ей бежать на Запад, и поддерживал ее и детей, когда мы были маленькими, и устроил так, чтобы моя мать получила работу в Метрополитен-музее. А потом, когда мне исполнился двадцать один год, он нашел меня и предложил работу.

— Потому что он твой отец.

— Это так.

Хоть я и ошарашен, мне приходит в голову, что такой поворот может все изменить. Возможно, Андрей хотел навредить отцу, который никогда его не признавал, и Уильям скрыл факт кражи, чтобы защитить сына. Представить Андрея в роли мстителя так же сложно, как Уильяма Терндейла — в роли альтруиста, но когда речь идет о семье, многие перестают руководствоваться простой выгодой. Как бы там ни было, они оба поставили Катю в невыносимое положение.

— Когда ты это выяснила?

— Я не выясняла. — Она умолкает, и на ее конце провода снова звенит лед. — С подросткового возраста я подозревала, что моя мать не разрывала связи с отцом. Слишком многое не сходилось. Моя мать работала реставратором в Метрополитен-музее, но мы жили в прекрасном доме в Верхнем Вест-Сайде на Манхэттене. Она отправила нас в хорошие частные школы, покупала нам дорогую одежду и возила нас в Европу на каникулы. Было очевидно, что по счетам должен платить кто-то другой, и именно этот человек, по идее, был нашим отцом. Я постоянно следовала за матерью по всему дому, кричала на нее, требовала открыть правду. Но я никогда не задумывалась о том, что моим отцом может быть Уильям, до того момента — несколько месяцев назад — когда Андрей прислал мне письмо. Сразу после этого мой брат исчез.

— Этого не может быть. — Я все еще пытаюсь отгадать ее настроение. — И что было в письме?

— Только то, что Уильям — наш отец. И мне надо сказать маме, что мне это известно, и попросить ее объяснить все подробно.

— И ты это сделала?

— Что я сделала?

— Сказала матери, что тебе все известно?

— Да ты издеваешься надо мной! Я бы ни за что не доставила ей такого удовольствия. Это одна из причин, по которой мне очень нужно поговорить с Андреем: я хочу узнать всю историю целиком.

— Тогда зачем ты рассказала своей матери о нас? — Вопрос срывается у меня с губ прежде, чем я успеваю прикусить язык.

— Я не рассказывала ей, — горячо возражает она. — Что она говорила?

— Сослалась на нашу «связь».

— Единственный человек, которому я призналась в этом, — Андрей. — Похоже, Катя смущена. — Как-то раз я расстроилась, потому что не могла связаться с ним, и поздно вечером отправила ему e-mail. Андрею не следовало ей все рассказывать.

— Это не имеет значения, — говорю я, а сам думаю: не этот ли e-mail стал причиной того, что Андрей не отзывался на мои звонки и письма после того, как исчез. — И совершенно ничего не меняет. Ты все равно должна позаботиться о себе.

— Ты не прав, Питер. Разве ты не понимаешь? Речь идет о моей семье. Мой брат растратил деньги моего отца, и именно я должна решать, что со всем этим делать.

— Катя…

— Не надо, — просит она срывающимся голосом. — Все, кого я любила, предали меня, Питер. Даже ты. Но это не означает, что я могу повернуться к ним спиной.

— Мне жаль, — беспомощно говорю я.

— Если тебе действительно жаль, — говорит она, — если ты действительно хочешь что-нибудь для меня сделать, то, пожалуйста, просто поезжай домой и позволь мне самой все уладить. Я хотя бы буду знать, что ты в безопасности.

— Жаль, что я не могу этого сделать. — Я не хочу признаваться ей, что безопасного места для меня теперь нет.

— Я серьезно, Питер, — умоляюще говорит Катя. — Пожалуйста.

— Я не могу.

— Как поучительно. — Ее почти не слышно. — Я всегда могу рассчитывать на то, что ты подведешь меня.

В трубке что-то щелкает, и связь обрывается.

35

После того как Катя кладет трубку, машина становится в два раза более холодной и пустой. Я бы все на свете отдал за возможность перезвонить Кате и исправить ситуацию, но с моей стороны будет нечестно нагружать ее сегодня вечером еще и моими проблемами, и я не могу делать вид, что между нами ничего плохого не произошло. Ее обвинения попали в точку. Я обидел ее, я ее подвел.

Прошло меньше недели с того дня, как я поднял руку на Дженну возле офиса психолога. Одно из посольств стран Персидского залива устраивало прием в честь своего нового министра финансов, и мы с Катей натолкнулись друг на друга в банкетном зале, оформленном как покои шейха, где шелковые цвета слоновой кости драпировки спускались с богато украшенной позолоченной рамы, обрамляющей ледовые макеты танкеров. Мы пили шампанское и сплетничали о состоянии рынка и об общих знакомых, пока военный оркестр не начал играть попурри из Эндрю Ллойда Вебера и полдесятка серебряных флейт не запели его «Memory».

— Мне плевать на шикарную еду, — прошептала Катя, подметая с тарелки очередной блин с красной икрой. — Давай удерем отсюда.

В результате мы оказались в Гарвардском клубе. Одинокий бармен полировал стаканы и с нетерпением ждал, когда же часы пробьют полночь, а мы с Катей сидели за угловым столиком в почти пустом зале, прихлебывали виски и играли в триктрак. Побитые молью чучела и портреты давно почивших членов клуба таращились на нас со стен, а Катя задумчиво вращала чашечку с игральными костями.

— Я сейчас усну — эта игра слишком медленная. Как насчет того, чтобы поиграть в кости на деньги, прежде чем закончить вечер? Скажем, сто баксов за круг?

Я рассмеялся.

— В чем дело? — поддразнивая, спросила Катя. — Ты не знаешь, как играть?

— Я знаю, как играть. Просто я не думал, что это игра для девушек.

— «Игра для девушек»! — Она продолжала посмеиваться надо мной. — Надеюсь, ты всего лишь пытаешься отделаться от меня, потому что если ты такой бестолковый, я в тебе разочаруюсь.

— Прости меня. — Я снова рассмеялся. — Само собой разумеется, что ты бы сыграла.

— Хм-м-м. — Она откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. — Это прозвучало как-то двусмысленно. Ты считаешь меня своим парнем?

На Кате было черное льняное платье с глубоким овальным вырезом спереди, а на плечи она небрежно набросила богато вышитую белую шаль. Ее наряд, наверное, стоил больше, чем весь мой гардероб, но я по-прежнему легко мог представить ее в джинсах и ботинках, которые были на ней в день нашей первой встречи. Катя совершенно не изменилась.

— Никогда. — Я прикоснулся коленом к ее ноге. — Ты прекрасна. Я всегда так считал.

— Ха. Для тебя я всего лишь сестра Андрея.

— Не вышло из тебя прорицательницы. — Алкоголь и семейные неурядицы придали мне безрассудства. — Даже у женатиков бывают фантазии.

— Думаю, я должна поблагодарить тебя, — ответила Катя и слегка улыбнулась. Она перевернула чашку с костями на доску и задумчиво постучала по донышку пальцем, будто наколдовывая нужную комбинацию на костях. — Мне всегда интересно было узнать, как все было бы, если бы ты познакомился со мной до того, как встретил Дженну.

Когда прозвучали эти слова, я почувствовал, что мое будущее угрожающе накренилось. Последние несколько дней были для меня нелегкими. После нашей последней ссоры Дженна почти не разговаривала со мной, и я не был уверен, что нам еще есть о чем говорить. Возможно, Дженна с самого начала была права. Возможно, для таких разных людей, как мы, было ошибкой строить совместную жизнь.

— Прости, — сказала Катя, неверно истолковав мое молчание. — Не следовало мне этого говорить.

— Ничего страшного.

— Я была не права, — настаивала она. — Лучше мне уйти.

Она встала и закуталась в шаль, а я боролся с некстати накатившими рассуждениями: если Дженна и я действительно не можем больше быть вместе, если это конец моего брака…

— Останься, — предложил я. — Я могу снять здесь номер.

Долгое время Катя молчала, опустив глаза.

— Мне не нужна твоя жалость.

Я встал и приблизился к ней. Наши тела почти соприкоснулись. Я чувствовал ее дыхание на своем горле, когда наклонился, чтобы прошептать ей на ухо:

— Признаю´, я сейчас немного запутался, но я знаю, что хочу тебя. Жалость не имеет к этому никакого отношения.

— В чем ты запутался? — еле слышно спросила Катя.

— Запутался в наших отношениях. Я хочу тебя с того самого дня, как мы познакомились. — По мере того как я говорил, я понимал, что это правда. — Я не мог себе в этом раньше признаться, но сейчас все изменилось.

— Андрей сказал мне, что у вас с Дженной трудный период, — ответила Катя и подняла глаза. — Он сказал, что ты пытаешься все исправить. Ты должен понять, Питер. Я не могу позволить себе стать между вами.

Я на мгновение задумался — как много Андрей рассказал ей? Но это не имело значения. Достаточно малейшего колебания с моей стороны — и Катя уйдет.

— А ты и не станешь. Между мной и Дженной все кончено. Мы собираемся разойтись.

В тот момент это не было ложью. Я ждал ответа Кати, и мне казалось, что в руках у меня по пудовой гире. Я не осмеливался протянуть к ней руку. Катя снова опустила глаза, а затем, очень медленно, подалась ко мне, и ее голова легла мне на плечо.

— Тогда пойдем наверх, — сказала Катя.


Я проснулся в темной спальне. В ванной лилась вода из душа, а через жалюзи пробивалось достаточно света, чтобы понять: уже утро. Моя первая мысль была о Дженне. Я не позвонил ей и не предупредил, что меня не будет. Как бы она ни сердилась на меня, она будет беспокоиться.

Более полное понимание того, что я наделал, накатило на меня, как волна, и я в панике сел в постели. Как бы мы с Дженной ни отдалились друг от друга, я знал, какую боль и унижение она испытает, если ей станет известно, что я провел ночь с Катей. Моя неверность окончательно докажет, что Дженна вышла замуж за эгоистичного ублюдка, все обещания которого ничего не стоят.

Душ выключился, и меня снова охватила паника. Я не имел ни малейшего представления о том, как теперь уладить все с Катей. Дверь в ванную открылась, и меня ослепил луч света.

— Эй, — сказала Катя. На ней не было ничего, кроме белого полотенца, оставлявшего голыми блестящие влажные плечи. Я не смог прочесть выражение ее лица. — Когда ты проснулся?

— Несколько минут назад.

— В твоем шкафчике в ванной была только одна зубная щетка, и я ею воспользовалась. Надеюсь, ты не возражаешь.

— Вовсе нет. — Я попробовал улыбнуться.

Повисло неловкое молчание.

— Я понимаю, у тебя, должно быть, сейчас трудный период, — сказала Катя. — Прошлая ночь вовсе не должна стать чем-то большим. Никаких обид, никакой грязи, о’кей?

— Наверное. — Я ощутил укол боли, сразу перекрывший чувство вины.

— Наверное. — Она заплела волосы в свободную косу и перебросила ее через плечо. — Я стою здесь в одном полотенце, Питер, с мокрыми волосами и совершенно без макияжа. Ты можешь сказать что-нибудь еще, кроме «наверное»?

— Ты прекрасна, — ответил я, решив придерживаться истин, в которых я был уверен. — Я не шутил, когда сказал это там, в баре. Я всегда тебя хотел.

— А я в этом и не сомневалась, — заявила Катя, печально качая головой. — У меня нет комплекса неполноценности. Но если прошлая ночь случилась только потому, что тебе было одиноко, то продолжения быть не может.

Когда она закончила, ее голос дрожал лишь самую малость и она нервно переступала с одной голой ноги на другую. Логика предыдущего вечера вернулась: Дженна ни за что меня не простит. Мои проблемы с ней не давали мне права причинять боль Кате. Я встал как был, голый, и пошел к Кате через всю комнату, протягивая руку к верхнему краю ее полотенца.

— Не надо, — попросила она, не отрывая от меня глаз.

— А что, если я хочу продолжения?

Крепко схватив ее за полотенце, я попятился к кровати. Она шла за мной, мелко переступая ногами, готовая с минуты на минуту сбежать. Когда мы добрались до кровати, я поцеловал Катю, и она ответила на мой поцелуй, сначала неуверенно, а затем более твердо. Она убрала мои пальцы с полотенца и прижала мою ладонь к своей груди. Ее сердце под толстой тканью колотилось как бешеное.

— Я доверяю тебе, Питер, — сказала Катя. — Ты ведь понимаешь это?

— Конечно, — ответил я, поглощенный желанием.

Она развязала полотенце и позволила ему упасть.


Какое-то время спустя включился кондиционер, обдувая прохладным воздухом мои обнаженные плечи и торс. Катя лежала, прижавшись ко мне, закинув на меня руку и ногу. Когда пот начал испаряться с моего тела, я вздрогнул.

— Все нормально? — спросила она.

— Все чудесно, — успокоил ее я. — Как ты?

— Немного ошарашена, но счастлива. Мне уже надо идти.

Моя рука поползла ниже ее талии.

— Перестань. — Катя рассмеялась, отползая от меня. — У меня собрание. — Она села в постели. Черные, как вороново крыло, волосы и смуглые соски контрастировали с мраморной кожей, по груди вились тонкие голубые жилки. — А ты как? Занят сегодня утром?

— Ничего такого, где меня не мог бы подменить Теннис.

— Тебе повезло, что он у тебя есть.

— Большую часть времени. Теннис для меня как семья, и это и хорошо, и плохо одновременно. Он все время сует нос в мои дела, и у него на все есть собственное мнение.

— Ты расскажешь ему о нас?

— Не сразу, — осторожно ответил я.

— Он знает, что вы с Дженной расходитесь?

— Я же еще не пил кофе, Катя. — Я начинаю беспокоиться о том, куда нас может завести этот разговор. — Может, нам удастся встретиться попозже, выпить чего-нибудь?

Она подумала пару секунд, прежде чем кивнуть.

— Я проверю свое расписание и позвоню тебе. — Катя поцеловала меня, выбралась из кровати и подняла полотенце с пола. — Мне, похоже, опять надо в душ.

Ее рука была на двери в ванную, когда зазвонил мой мобильник. Катя стояла справа от стола, на котором лежал телефон. Она подняла его и взглянула на дисплей.

— Это Дженна. — Катя была поражена.

Звонок продолжал разрывать тишину комнаты. Катя подтолкнула телефон ко мне, и я стал нащупывать кнопки на его ребре, пытаясь отключить его. Последовавшее молчание показалось мне очень громким.

— Мне жаль, — наконец сказал я.

— Не жалей. Мне действительно нужен был звонок, чтобы проснуться. — Катя снова обернула вокруг себя полотенце, подошла ко мне и села на краешек кровати. — «Попозже» меня не устраивает, Питер. Мне нужно точно знать, что происходит между тобой и Дженной.

— Непримиримые противоречия, — ответил я, прикидываясь хладнокровным. — По-моему, это так называется?

Одно долгое мгновение Катя выдерживала мой взгляд.

— Ты переезжаешь?

— Я точно не уверен.

— Почему?

— Потому что мы еще не во всем разобрались. — Я сел, опершись на изголовье и стараясь подобрать простыни повыше, чтобы укрыться. Одеяло было придавлено ее телом.

— Ты сказал, что вы расходитесь.

— Катя, дай мне дух перевести! — взмолился я. — Я же говорил тебе вчера, что запутался.

— Но не в том, что касается Дженны, — мгновенно отреагировала она. — Ты сказал, что между вами все кончено.

— Так и есть. — Я пытался быть убедительным. — Мы просто еще не все обговорили.

Я потянулся к ее ноге. Катя схватила меня за запястье и не отпускала.

— Отвечай на вопрос. Что ты будешь делать, если Дженна попросит тебя остаться?

— Она не попросит.

Катя еще крепче сжала мою руку.

— Но если все-таки попросит?

Я не знал, как сказать правду, и не мог осмелиться солгать. Как бы я ни хотел Катю, я и представить себе не мог, что сумею противостоять притягательности Дженны. Секунда проходила за секундой. Катя сняла мою руку со своей ноги и отбросила ее.

— Дай-ка я скажу тебе, что я думаю. — У нее дрожал голос. — Дженна сердится, а ты обиделся на нее, поэтому ты затащил меня в постель, чтобы отомстить ей и чтобы потешить свое самолюбие.

— Ты не права! — горячо запротестовала я. — Я выясню отношения с Дженной сегодня вечером и позвоню тебе завтра утром.

— Не стоит беспокоиться.

— Мы спорим попусту, — умоляюще сказал я и снова потянулся к Кате. — Дженна не попросит меня остаться.

Катя резко хлопнула меня по руке и встала, ее лицо было искажено гневом.

— Как лестно. Ты отчаянно хочешь быть со мной, но сначала тебе надо удостовериться, что жене ты больше не нужен. Что ж, позволь мне кое-что тебе сказать, Питер: я никогда не была на вторых ролях и не собираюсь начинать сейчас. Я доверяла тебе, а ты меня обманул. Я не хочу, чтобы ты звонил мне, и не хочу, чтобы ты ко мне приближался. Ты причинил мне уже достаточно боли.

36

Я поворачиваю налево у второго знака «Аэропорт Истгемптона» и начинаю медленно ехать на север по длинной, извилистой, покрытой снегом дороге. Она переваливает через железнодорожный переезд и оканчивается напротив служебного въезда в аэропорт. Ворота в аэропорт закрыты на цепь, здания за забором не освещены. Покрытый льдом знак говорит о том, что узкая улица вокруг периметра называется «Промышленный проезд». Согласно указаниям, распечатанным мистером Розье, арендуемая собственность Андрея находится вниз по улице, по правой стороне. Я медленно еду на восток, ища взглядом номера домов, и с трудом различаю тускло освещенные низкие строения, виднеющиеся сквозь густые насаждения виргинских сосен. Заметив номер здания, принадлежащего Андрею, я сворачиваю к краю дороги.

Мне опасно здесь находиться. Богатый немноголюдный курортный городок наподобие Истгемптона наверняка патрулируется огромным количеством скучающих полицейских, и одно лишь мое присутствие здесь в такой час неминуемо вызовет подозрения. Я бы подумал о том, чтобы провести ночь где-нибудь еще и вернуться сюда утром, если бы существовало такое место, где я был бы в безопасности. Проехав очередные несколько метров в поисках подъездного пути к принадлежащему Андрею зданию, я замечаю свежие следы шин на снегу. Моя нерешительность исчезает, и я въезжаю на стоянку перед фасадом, оставляя машину в тени.

Я устало возвращаюсь по подъездной дорожке и становлюсь на колени, чтобы осмотреть следы шин с помощью фонарика, которым пользовался еще в квартире Андрея. Я не могу разобрать, приезжала ли оставившая их машина или уезжала. Выключив свет, я иду к дому — длинному строению из листовой стали, с небольшим количеством окон, и останавливаюсь на его дальнем конце, за пятнадцать метров до погрузочных ворот, чтобы осмотреться. Вокруг царит молчание, нарушаемое лишь свистом ветра в кронах деревьев. Я делаю нерешительный шаг вперед. Вдали звенит колокол, и я вижу, как в нескольких сотнях ярдов от меня вспыхивают красные огни. Сердце выпрыгивает у меня из груди, и я мчусь к своей машине, уже через пару секунд понимая, что это всего лишь семафор на железной дороге сигнализирует о том, что поезд недалеко.

Однако облегчение длится недолго. Прямо у меня за спиной кто-то стоит. Я неловко отпрыгиваю в сторону, теряю равновесие и тяжело падаю на раненый бок. С моих губ срывается хриплый стон. Человек, возвышающийся надо мной, похож на призрак в своем серовато-белом камуфляже. На его лице мне удается разглядеть прибор ночного видения. В руках у него автомат, направленный мне в грудь.

— Вставай, — гортанно, с сильным акцентом, говорит он и для убедительности показывает мне оружием.

— Я друг Андрея, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно и делая попытку сесть.

— Вставай, — повторяет он и пинает меня ботинком. — Сейчас же.

Где-то вдалеке свистит поезд, и человек в камуфляже поворачивает голову в ту сторону. Карманный фонарик все еще у меня в руке. Может быть, конечно, этот тип и работает на Андрея, но я не вижу причин, по которым стоит отдавать себя на его милость. Когда он снова поворачивается ко мне, я включаю фонарик и направляю луч света прямо в объектив его прибора ночного видения. Человек тут же отшатывается, ослепленный светом, и я перекатываюсь на бок, одновременно сильно ударяя его левой ногой. Подъем моего ботинка точно впечатывается ему в колено, и он, крича, падает на бок. Я сразу же тянусь одной рукой за его автоматом. Но внезапно кто-то с силой бьет меня в основание позвоночника, и я приземляюсь лицом в снег. Еще один удар врезается мне в почки. Скрючившись от боли, я замечаю второго парня в камуфляже: он стоит надо мной, держа автомат дулом вверх. Парень снова поднимает автомат, нацелившись прикладом мне в голову, и я внезапно понимаю, что сейчас умру. Однако прежде чем он наносит удар, в боковой стене склада открывается дверь, заливая светом двор, и оттуда кто-то кричит что-то неразборчивое. Мужчина надо мной сердито опускает автомат и рывком поднимает меня на ноги. Он грубо тащит меня к складу, а я корчусь от боли, как старый паралитик. Когда мы подходим к двери, я поднимаю глаза и вижу здорового мужика в синем комбинезоне, загораживающего собой свет. Владимир. Черт.

Мы уже почти у двери, когда мимо нас с ревом проносится поезд, и в ярко освещенных окнах я успеваю разглядеть немногочисленных сонных пассажиров. Никто из них и не смотрит в мою сторону. Владимир грубо хватает меня за плечо и швыряет внутрь, используя инерцию моего движения, чтобы впечатать меня лицом в ближайшую стену. Шум поезда затихает вдали, а я тяжело приваливаюсь к стене, гадая, во что же я вляпался.

— Не двигаться, — приказывает мне Владимир, протягивая руку у меня из-за спины, чтобы расстегнуть, а затем сорвать с меня пальто. Он обыскивает мою одежду, после чего хватает меня за воротник, тянет назад и роняет на складной стул.

— Сядь, — командует Владимир.

С нами в комнате находятся еще двое крупных, внушительного вида парней со славянскими чертами лица. На них такие же синие комбинезоны, как и на Владимире, и у обоих автоматы. Я кладу здоровую руку на колени и стараюсь успокоить дыхание, в то время как Владимир и ударивший меня тип снова выходят на заснеженный двор — скорее всего, чтобы позаботиться о том парне, которого я лягнул. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что нахожусь в маленьком офисе из шлакоблоков. Серый бетонный пол покрыт сигаретными окурками, а воздух тяжелый от дыма. Помятый железный стол, пара складных стульев и небольшой керамический обогреватель — вот и вся мебель, а поперек единственного окна, выходящего наружу, скотчем примотан картонный планшет. Дверь снова открывается, и внутрь заходит Владимир. Один.

— Ты — большая гребаная проблема, — заявляет он и вытряхивает сигарету из пачки на столе. Владимир зажигает спичку, и огонек освещает темные круги у него под глазами и трехдневную щетину на щеках. — Мое мнение: тебя надо пристрелить.

— Вы застрелили Андрея? — спрашиваю я, нарочито подчеркивая спокойствие, которого не испытываю.

— Ты не понимаешь. — Он отмахивается от вопроса.

— Я знаю, что Андрей исчез и что пара типов, ищущих его, убила мою жену. Возможно, вы могли бы сообщить мне больше.

— Тебе известно, что это за место? Что здесь должно произойти?

— Все, что я знаю, — это что Андрей оплачивает ренту. Он здесь?

Владимир поворачивает голову к одному из мужчин в комнате и повторяет слово «рента». Тот, другой, отвечает ему одним-единственным русским словом.

— Рента, — говорит Владимир. — Да. Откуда ты знаешь?

— Пошел к черту, — голос у меня дрожит. — Я хочу поговорить с Андреем.

— …твою мать, — рычит Владимир и садится на стол. Он проводит рукой по бритому затылку. — Кто знает, что ты здесь?

— Где Андрей?

Он вынимает из кармана мобильный и, скосив глаза на кнопки, большим пальцем набирает номер. Я с трудом различаю еле слышный шепот по ту сторону трубки. Владимир начинает говорить по-русски и дважды произносит мое имя. У меня дрожат коленки, а я сижу и пытаюсь отгадать, с кем он разговаривает и, что важнее, просит ли он разрешения действовать на свое усмотрение и пристрелить меня. Владимир несколько раз повторяет «да» и нажимает кнопку отбоя.

— Ты останешься здесь до утра, — говорит он, роняя сигарету на пол и поднимаясь, чтобы раздавить ее ботинком. — Из-за тебя мы потеряли одного человека, так что поможешь нам с нашим делом. Если ты будешь мешать, тебе будет больно. Завтра я скажу тебе, куда ехать, чтобы увидеть Андрея.

— Почему я должен доверять вам? — подозрительно интересуюсь я, и облегчение от возможности дожить до встречи с Андреем смешивается с опасением при мысли, что Андрей и Владимир могут по-прежнему работать вместе.

— Потому что я тебя не пристрелил, — раздраженно отвечает Владимир. — А это проще всего.

В логике ему не откажешь.

— И что вы хотите, чтобы я сделал?

— Идем, — говорит он, направляясь к двери. — Я покажу тебе.

37

Дверь открывается в обширное, похожее на ангар помещение с железными стенами, покрытыми ржавчиной, и замазанными краской окнами. Открытый кондиционер над головой пышет жаром и громко ревет, заглушая все остальные звуки. С южной стороны здания припаркованы три микроавтобуса, а с северной тянутся четыре длинные деревянные рейки с треугольными рамами. Каждая рейка длиной по меньшей мере пятнадцать метров, и на всех четырех плотно развешаны картины, как на малобюджетной выставке, размещенной в учебном манеже Национальной Гвардии. С того места, где я стою, мне видно многочисленные пейзажи, натюрморты, портреты и сценки на религиозную тему; некоторые из них помещены в богатые рамы, другие рам не имеют. Мое внимание привлекает картина на третьей треугольной раме слева. Это средних размеров портрет маслом сидящей женщины в белом чепце. Картина Вермеера, которую я видел на обложке журнала «Тайм» в кабинете мистера Розье.

— Это же картины из коллекции Линца! — изумленно говорю я.

Владимир кладет два пальца в рот и громко свистит, и не думая отвечать мне. Я делаю один шаг к полотнам, но он грубо оттаскивает меня назад за здоровую руку.

— Никакого туризма, — хрипло заявляет он.

Еще один мужчина в синем комбинезоне появляется из-за грузовика, и Владимир кричит ему пару фраз по-русски.

— Что произойдет здесь сегодня ночью? — спрашиваю я.

— Что-то или ничего, — отвечает Владимир не допускающим возражения тоном, пока мужчина идет к нам. — Больше никаких вопросов. Это Лев. Ты делаешь, что он тебе говорит, или у тебя будут большие проблемы.

Лев несет два автомата и еще один комбинезон. Он передает автомат Владимиру, а затем помогает мне натянуть великоватую одежду поверх моей собственной, продевая поврежденную руку в рукав с удивительной мягкостью после того, как я вздрагиваю. Владимир снимает изогнутый магазин с одного из автоматов и вынимает патроны, после чего ссыпает их в свой карман. Он ждет, пока Лев застегнет на мне комбинезон, затем перебрасывает ремень незаряженного оружия мне через голову и кладет мою поврежденную руку на затвор.

— Хорошо, — говорит Владимир. — Теперь ты похож на Рембо.

У него звонит мобильный. Взглянув на часы, он протягивает Льву заряженное оружие и отходит на пару шагов, чтобы ответить на звонок.

— Зачем нужны комбинезоны? — тихо спрашиваю я у Льва. Он недоуменно смотрит на меня. Я поддергиваю синюю ткань на груди и оттягиваю ее. — Зачем?

— А, — говорит он. — Чтобы знать, в кого не стрелять.

— А что, будет стрельба?

Лев загадочно улыбается и явно выглядит уже не таким мягким. Владимир сбрасывает звонок, снимает рацию с пояса и рявкает в нее что-то на русском языке.

— Пошли, — говорит Лев, делая мне знак рукой. — Пора.


Владимир стоит в одиночестве и без оружия на первом этаже, когда поднимается погрузочная дверь и в здание врывается холодный воздух. Лев и я находимся на черной железной рабочей платформе, свешивающейся с потолка в трех метрах от пола. Нас на ней пятеро, все с оружием на изготовку. Нас более чем достаточно, чтобы, если понадобится, уничтожить любого, кто зайдет через дверь гаража. Лев стоит сразу за мной, и я физически ощущаю, как он напряжен. В помещение медленно въезжает тягач с прицепом. Лев снимает оружие с предохранителя. Мое сердце начинает бешено стучать, и я понимаю, что задерживаю дыхание. Я хватаю ртом холодный воздух и вижу, как из кабины тягача спускаются трое мужчин. Никто пока не стреляет. Владимир прикасается к кнопке на стене, и погрузочная дверь начинает опускаться.

Двое из трех приехавших быстро идут к задней части прицепа, а третий присоединяется к Владимиру. Этот последний — крупный парень в джинсах и черном свитере, его лицо спрятано под синей бейсбольной кепкой. Воздух, вырывающийся из кондиционера, заглушает их слова, но язык жестов кажется мне достаточно мирным: они обмениваются рукопожатием, прежде чем начать дискуссию — кажется, по поводу трудностей доставки товара; оба показывают на различные части здания. Мужчина в кепке смотрит на платформу, и я четко вижу его лицо. Я инстинктивно вжимаюсь в Льва, как только узнаю Эрла.

— Какого черта здесь происходит? — шепотом спрашиваю я у Льва.

— Торговая сделка, — отвечает он, отталкивая меня прикладом автомата. — Не шуми.

Платформа находится в тени, и взгляд Эрла проходит мимо меня, не задерживаясь: похоже, он меня не узнал. Несмотря на внешнюю любезность Владимира и Эрла, Лев все еще держит оружие на изготовку, вытянув указательный палец и положив его на спусковой крючок. Сзади прицепа появляются еще двое. Все четверо начинают разгружать оборудование: столы, стулья, прожекторы на треногах, компьютерные мониторы и другую аппаратуру, — и устанавливают их рядом с тягачом с помощью Эрла и Владимира. Повсюду змеятся кабели. Несмотря на шум вентилятора, можно расслышать обрывки реплик, когда мужчины обращаются друг к другу. Говорят они по-французски. Мы со Львом молча наблюдаем за всем сверху.

Француз в вязаном жилете начинает медленно ходить вдоль реек с рамами, справляясь с толстым блокнотом каждый раз, когда осматривает очередное полотно. Он останавливается возле большого пейзажа, засовывает блокнот под мышку и громко хлопает в ладоши, привлекая внимание Эрла. Эрл и Владимир подходят к нему, снимают пейзаж с треугольной рамы и относят к столу. Два других француза ловко снимают раму. Один из них осторожно скребет открытый край полотна и собирает то, что наскреб, на тарелочку, в то время как второй оперирует каким-то сканирующим устройством на колесах, слушая указания третьего, сидящего за монитором.

Похоже, что люди, приехавшие с Эрлом, исследуют картины, проверяя, подлинные ли они, прежде чем согласиться купить их. Я бросаю взгляд на их прицеп. Если я присутствую при акте купли-продажи, то что, интересно, Эрл привез в качестве платы?

Проходят часы. Мужчина с блокнотом выбирает для проверки примерно каждое десятое полотно. Эрл и Владимир заворачивают отобранные им и проверенные его коллегами картины, не прижимая упаковку, и выставляют их вдоль дальней стены склада, возле тягача. Я выжат как лимон, и физически, и психологически, к тому же у меня болит все тело. Я дважды ходил отлить в ведро в дальнем конце платформы, и моя моча была красной от крови.

Наконец рейки пустеют: все картины упакованы. Эрл и Владимир неловко топчутся возле них, пока французы тихо совещаются. Лев пристально, как хищная птица, наблюдает за ними, и его палец все время постукивает по спусковому крючку.

Мужчина с блокнотом поворачивается к Эрлу и показывает ему поднятые вверх большие пальцы. Эрл вынимает из кармана телефон и звонит. Три долгие минуты спустя звонит телефон Владимира. Владимир отвечает на звонок, слушает и выключает телефон. Эрл и Владимир обмениваются рукопожатием, а Лев ставит автомат на предохранитель и опускает его дулом вниз.

— И все? — разочарованно спрашиваю я. — Что тут было?

— Торговля, — отвечает Лев.

— Какая еще торговля? Что вы получили в обмен на свой товар?

Лев хмурится:

— Никаких вопросов.

Французы заводят машины, а Владимир и Эрл загружают картины в прицеп Эрла. Через полчаса погрузочные двери опускаются за уехавшим тягачом и русские разражаются нестройными поздравлениями. Мы со Львом присоединяемся к остальным в маленьком офисе, где Владимир извлекает из ниоткуда бутылку ледяной водки и раздает всем сигареты. Меня мгновенно обволакивает русскоязычная речь и сизый дым. Лев настаивает на том, чтобы я с ним выпил; я соглашаюсь, и огненная жидкость обжигает мне горло. Я жду, пока веселье затихнет, и обращаюсь к Владимиру:

— Теперь я могу уехать?

— Скоро, — отвечает он, взглянув на часы. — Сначала уедем мы. Подожди пятнадцать минут и не преследуй нас.

Преследовать их — последнее, что мне хочется сделать.

— Где Андрей?

— Езжай в гостиницу «Оушн Вью инн», — говорит Владимир, затушив окурок о столешницу. — Это в Монтоке. Там доктор Андерсон.

— Эмили там? — Я удивлен.

— Да, — отвечает он по-русски. — Она отвезет тебя к Андрею.

38

Моя голова падает, я резко просыпаюсь и смотрю на часы. Владимир и остальные уехали всего лишь десять минут назад, но если я и дальше буду сидеть в этом прокуренном помещении, я засну. Спотыкаясь, я выбираюсь на холод и вижу, что утреннее солнце уже показалось над горизонтом, заливая стоянку фиолетовым светом. Не обращая внимания на перестук зубов и отчаянные протесты всего тела, я иду к машине Тенниса. Когда я отпираю дверь, замерзший металл обжигает мне руки, но мотор заводится сразу же — хороший знак. Кристаллический снежный гребень волной вырывается из-под задних колес, когда я на полном ходу вылетаю со стоянки. На данный момент выбор действий у меня невелик. Если Андрей не сумеет мне помочь, я могу или сдаться полиции и похоронить надежды на то, что Тиллинг вытащит правду на свет божий, или закончить то, на что у меня не хватило духу за кухонным столом.

Когда я приближаюсь к дороге в аэропорт, мне машет регулировщик, приказывая остановиться. Нетерпеливо ударив по тормозам, я отворачиваю лицо, делая вид, что ищу что-то на пассажирском сиденье. В утренних газетах наверняка есть моя фотография. Кто-то трижды стучит в окно со стороны пассажира, и я вздрагиваю от неожиданности. Подняв глаза, я вижу улыбающегося Эрла. На нем по-прежнему бейсбольная кепка и черный свитер, но теперь у него в руке пистолет. Он показывает мне дулом, чтобы я опустил стекло.

— Ты хорошо смотрелся в комбинезоне, — говорит он и ухмыляется. — Из того, что я слышал, очень скоро ты все время будешь носить похожую одежку, с номером на спине.

— Что тебе надо? — спрашиваю я, а мой мозг работает с бешеной скоростью. Я слегка убираю ногу с педали тормоза, пытаясь заставить себя направить машину на регулировщика. Может, мне и удастся удрать, прежде чем Эрл сможет хорошенько прицелиться.

— Час твоего времени. На разговор с мистером Терндейлом. Он сейчас в своем доме в Саутгемптоне, до него минут пятнадцать езды.

— Прямо сейчас я не могу, — кратко замечаю я, глядя в дуло его пистолета. — Мне нужно быть в другом месте.

— Мне жаль, — заявляет Эрл, опуская пистолет. — Я не предполагал, что у вас могут быть назначены другие встречи. Я уверен: мистер Терндейл поймет. Ральф, отойди от машины мистера Тайлера, не загораживай ему дорогу.

Фальшивый регулировщик отходит в сторону и машет мне рукой, предлагая проезжать.

— И все? — неуверенно спрашиваю я.

— Разумеется. — Эрл пожимает плечами. — Знаешь что? Я даже выжду пару минут, прежде чем звонить полицейским и сообщать им номер твоей машины. Просто чтобы дать тебе фору.

Эрл широко улыбается, а я обдумываю ситуацию. Мне ни за что не удастся добраться до Монтока, если полиция будет знать, что я пользуюсь машиной Тенниса.

— Полиции, наверное, будет интересно узнать, в чем замешаны ты и твой босс.

— Вчера, может быть, ты и сравнял бы счет, — отмахивается он от угрозы. — Но это в прошлом. Так что делай выбор.

Становится ясно: торговаться он не намерен.

— О чем Уильям хочет поговорить? — спрашиваю я.

— Я уверен: он тебе расскажет. Один час. Да или нет?

Как и в случае с Владимиром, самый сильный аргумент в пользу правдивости Эрла — то, что он меня пока не пристрелил.

— Один час, — соглашаюсь я. Я смогу позвонить в «Оушн Вью инн» с телефона в машине Тенниса и сказать Эмили, что задерживаюсь. — Но не больше. Показывайте дорогу.

— Это очень любезно с вашей стороны, — саркастически замечает Эрл. — Мистер Терндейл будет вам благодарен. Однако было бы лучше, если бы я ехал в вашей машине. Просто на всякий случай: вдруг вы потеряетесь?

Я колеблюсь. Если я начну спорить, он станет настаивать, но я не могу рисковать и звонить Эмили из машины, если в ней будет сидеть Эрл. Уильям не должен узнать, что я нашел Андрея.

— Давай, — Эрл дергает за ручку двери. — Открывай. Я тут себе всю задницу отморожу.

Признавая поражение, я нажимаю кнопку, чтобы открыть дверь.

— Почему здесь так холодно? — спрашивает Эрл, захлопывая за собой дверь.

— А я и не заметил, — отвечаю я. — Не стесняйся, включай печку.


Эрл несколько минут играет с климат-контролем, затем сдается и дрожит всю дорогу до Саутгемптона. Я не сообщаю ему о том, что можно включить обогрев сидений.

Дом Уильяма — одинокий особняк на улице, выходящей к океану, подъездная дорога к которому перекрыта воротами с системой сигнализации, а за ними идет двор, окруженный высокой изгородью. Эрл провожает меня в шестиугольную комнату, большую часть которой занимает резной деревянный стол искусной работы. Три стеклянные стены выходят на океан. На полу нет ковра, а в книжных шкафах высотой в половину стены — книг. Голые крючки и темные прямоугольные пятна на обоях говорят о том, что когда-то здесь висели картины.

— Похоже, Уильям съезжает отсюда, — высказываю предположение я.

— Жди здесь, — произносит Эрл посиневшими губами. — Мистер Терндейл сейчас придет.

На столе нет телефона, а я не хочу включать мобильный, боясь, что сигнал могут отследить. Я падаю в зачехленное кресло, повернутое к океану: у меня очень болят ноги. Синяя вода пенится белыми гребнями у линии прибоя, солнечный свет раннего утра отражается в водяных брызгах. Я гадаю, что Уильям отдал за картины и почему он хочет поговорить со мной. Я слишком устал, чтобы бояться. Моя голова бессильно свешивается набок, солнце ласково греет лицо. Я закрываю глаза и погружаюсь в сон.


— Мистер Тайлер, — говорит чей-то голос.

Я резко просыпаюсь и вижу, что Уильям уже сидит за столом, а солнце ярко светит за его правым плечом. На Терндейле темно-синий гольф и угольно-черный свитер, закатанные рукава обнажают неожиданно мощные предплечья.

— Извините, что разбудил, — продолжает Уильям, раздвигая губы и показывая длинные желтые зубы. — Но, как я понимаю, вы торопитесь. Не хотите ли кофе?

Кто-то поставил поднос на стол между нами. Я наклоняюсь вперед, наполняю фарфоровую чашку и выпиваю ее одним большим глотком.

— Не стесняйтесь, наливайте себе еще, — предлагает Терндейл. Он вынимает из ящика стола бутылек с аспирином и ставит его рядом с кофейником. — Это вам тоже может понадобиться. Должен сказать, выглядите вы отвратительно.

Я снова наполняю чашку и сражаюсь с накрепко закрытой пробкой на бутыльке с аспирином. Я чувствую себя скованно из-за заботливости Уильяма, но не собираюсь прикидываться этаким стоиком. Я достаю четыре таблетки, кладу их в рот и запиваю горячим кофе.

— К делу, — говорит Терндейл. — У меня к вам три вопроса. Как бы плохо вы ко мне ни относились, вы ответите на них, потому что вы не хотите, чтобы я позвонил в полицию Саутгемптона. Согласны?

Не тратя лишних слов, я делаю движение чашкой в его сторону.

— Хорошо, — резюмирует он. — Первый вопрос. Что вы делали с этими русскими вчера вечером?

— Я нашел адрес склада в одном из файлов Андрея, — отвечаю я, инстинктивно решая не говорить о получении доступа к банковскому счету Андрея. — Я решил, что туда стоит заглянуть, поэтому поехал по этому адресу вчера вечером, и именно тогда русские меня и схватили. Они не хотели рисковать и задержали меня, чтобы я никому ничего не рассказал.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что нашли адрес в одном из файлов Андрея? — Терндейл выглядит обеспокоенным. — В каком файле?

— Он был похож на список неотложных дел. Позвонить этому, позвонить тому, сходить в банк. И адрес.

Уильям пару секунд размышляет, а потом качает головой, как будто отбрасывая нелогичную мысль.

— Что-то в вашем рассказе не сходится, мистер Тайлер, но не думаю, что это стоит более пристального внимания. Считайте мой вопрос чем-то вроде разминки: я его задал из чистого любопытства. А вот теперь мне нужна правда. Катя звонила мне вчера поздно вечером. Она была чем-то расстроена и требовала встречи со мной. Думаю, вы с ней разговаривали.

— Она мне звонила, — устало признаюсь я.

— Вы рассказали ей о том, что сделал Андрей?

Уильям предупреждал меня, чтобы я не лез в его дела. Я поглядываю на дверь и гадаю, где сейчас Эрл. Еще одно избиение — и я не смогу вести машину.

— С момента нашего последнего разговора обстоятельства изменились, — нетерпеливо заявляет Уильям. — Сейчас для меня уже не важно, сказали вы ей об этом или нет. Я просто хочу знать, как она отреагировала.

— Она огорчилась, — отвечаю я, не совсем понимая, что происходит. — Что конкретно вы имеете в виду?

— Было ли известие о краже, совершенной Андреем, новостью для Кати? Или она уже и без того все знала?

При упоминании о Кате его голос начинает дрожать, и неожиданно все мне становится ясным. Высокомерный старый болван не в состоянии и мысли допустить, что Катя могла быть замешана в предательстве со стороны Андрея.

— Вам это должно быть лучше известно, чем мне, — презрительно говорю я. — Вы ведь шпионили за ней, разве нет?

— Верно. Но она очень умна.

— Вся в родителя? — Я не могу удержаться и не уколоть его.

— Ага. — Он откидывается на спинку стула и проницательно смотрит на меня. — А вы не теряли времени зря, верно, мистер Тайлер? И где именно вы откопали этот кусочек информации?

— Какой еще кусочек информации? — запинаясь, переспрашиваю я, слишком поздно осознав, что чересчур открыл карты. Кофеин почти мгновенно проник из моего пустого желудка в кровь, развязав мне язык и притупив чувство опасности.

— Не прикидывайтесь дураком, — заявляет Уильям, пристально глядя на меня. — Откуда вы узнали, что Катя — моя дочь?

— Она сама мне сказала, — отвечаю я, загнанный в угол собственным безрассудством.

Уильям встает и идет к окну, где, заложив руки за спину, смотрит на море.

— И давно ей известно?

— Лишь несколько месяцев. Почему вы ей этого сами не сказали?

— Политика разрядки, — уклончиво отвечает он. — Соглашение, о котором я сожалею. А теперь я хотел бы получить ответ на свой первоначальный вопрос. Знала ли Катя, что Андрей крадет мои деньги?

— Конечно же, нет. Вам не следовало задавать мне такие вопросы.

— И снова вы правы, — тихо замечает Терндейл, удивляя меня такой неожиданной поддержкой. — С моей стороны глупо было подозревать ее.

Минуту он молчит, и единственный звук в комнате — шум волн, разбивающихся о пляж за окном.

— Что ж, — говорит Уильям наконец, поворачиваясь спиной к окну и снова усаживаясь за стол. — Перейдем к моему последнему вопросу, который можно скорее назвать просьбой или одолжением, если угодно.

Да он, должно быть, шутит. Я бы не снизошел к просьбе помочиться на него, если б он горел.

— Одолжение, от которого выиграет Катя, — добавляет он, правильно прочтя выражение моего лица. — Следующие несколько недель будут для нее очень тяжелыми. Ее ожидает небольшое волнение, а меня не будет рядом, чтобы помочь ей. Я бы хотел, чтобы вы объяснили ей некоторые обстоятельства от моего имени.

— Следующие несколько недель будут очень тяжелыми и для меня, — отвечаю я, недоверчиво отнесясь к его предположению. — Разве вы не читали газет?

— О ваших проблемах мне все известно, мистер Тайлер. Мне также известно, что вы неравнодушны к Кате. Вы дали мне это понять вчера, когда настаивали на ее безопасности как цене любого соглашения со мной. Больше никому на данный момент я ничего открыть не могу, а вам и так известна большая часть всей истории. Я уверен, вы найдете способ поговорить с Катей.

— О каком волнении вы говорили? — спрашиваю я, чувствуя тревогу за Катю.

— Вообще-то, их несколько видов, — спокойно отвечает он. — Я перевел свои акции в компании «Терндейл» в швейцарский банк-депозитарий, а вчера вечером отдал их русским, после того как подлинность картин из коллекции Линца была установлена.

— Вы не можете так поступить, — перебиваю я. — Ведь вам принадлежит контрольный пакет акций. Мелкие акционеры просто с ума сойдут.

— Ни в уставе нашей организации, ни в действующем законодательстве нет ничего, что могло бы воспрепятствовать мне, — заявляет Уильям, беззаботно махнув рукой. — А у мелких держателей акций есть масса других поводов для беспокойства.

— Потому что вы не намерены покрывать убытки, причиненные Андреем. — Я неожиданно понимаю, что он запланировал. — Вы собираетесь оставить картины себе и позволить компании «Терндейл» стать банкротом.

— Именно так. — Он снова обнажает зубы в улыбке. — Вот почему мне так важно было удостовериться в том, что вы никому не рассказали о поступке Андрея. Я не хотел, чтобы русские узнали о том, что акции ничего не стоят, прежде чем мы совершим обмен.

39

Одна из любимых баек Тенниса о трейдинге — это описание его первой деловой поездки в Лондон. Он проснулся утром в понедельник, полный стремления отправиться на работу, посмотрел налево, когда делал первый шаг с тротуара на мостовую возле гостиницы, и очнулся тремя часами позже в реанимации в больнице Черинг Кросс, оказавшись жертвой левостороннего движения. Зеркало бокового вида проезжавшего мимо грузовика впечаталось ему прямо в висок и непременно убило бы его, если бы не было складывающимся. «Чем больше у тебя опыта, — говаривал Теннис, бывало, нашим стажерам, — тем больше ты начинаешь делать предположений о том, как все должно происходить. А чем больше предположений ты делаешь, тем больше у тебя шансов очнуться в больнице со срезанной одеждой и бумажником, который ушел погулять».

Глядя на самодовольную ухмылку Уильяма, я понимаю, что в последнее время допустил слишком много предположений, и самое глупое из них — то, что Уильям мог действовать исключительно из-за желания защитить сына.

— Мне достаточно тяжело поверить, что вас так беспокоит судьба Кати.

— Да я и сам удивлен, — добродушно отвечает он. — Но это правда. Она так предана мне. Поэтому я постарался защитить ее, насколько возможно.

— Защитить ее? Каким образом?

— Несколькими путями, — заявляет он. — И наш сегодняшний разговор — один из них. Я хочу, чтобы Катя поняла меня, поняла мои мотивы. Что касается остального, то я вместе с юристами своей компании подготовил несколько документов, реабилитирующих Катю. У нее будет более чем достаточно доказательств своей непричастности к краху «Терндейла».

Я проглатываю еще две таблетки аспирина, запивая их остатками кофе. Мне приходит в голову, что положение Андрея ничуть не хуже, чем я предполагал, а Катино, похоже, что и получше.

— Значит, вы выменяли у русских бесценную коллекцию украденных картин на пачку ничего не стоящих акций, — кисло говорю я. — Прекрасный ход. Разумеется, теперь за вами будет гоняться не только инспекция, жаждущая засадить вас в тюрьму, но и русские, желающие снять с вас мерку для тесной деревянной квартирки.

— Великие люди оставляют за собой следы великими деяниями, — с явным удовлетворением произносит Уильям. — А великие деяния редко удаются без риска.

— Вот уж не знал, что мошенничество, оказывается, считается великим деянием. Возможно, вы перепутали след с пятном, — ровно говорю я.

— Вы здесь для того, чтобы слушать, — резко заявляет он, и его великосветские манеры неожиданно исчезают. — Если же вы хотите поговорить, то я прикажу Эрлу вызвать полицию.

Я молча смотрю на него, жалея, что не в состоянии сейчас задать ему такую же хорошую взбучку, какую Эрл задал мне накануне.

— Еще в молодости я решил, что дело всей моей жизни — собрать не имеющую аналогов коллекцию живописи, коллекцию, которая даст мне возможность основать захватывающий личный музей, по примеру Фрика[31] или Гарднер.[32] И один раз я уже почти достиг своей цели, но коллекция выскользнула у меня из рук. Я постепенно свыкся с мыслью, что моим наследием останется «Терндейл и компания». Кража, совершенная Андреем, стала неожиданным и подлым ударом. Но затем, как раз когда все казалось хуже некуда, удача улыбнулась мне, и возможность, упущенная мною в юности, вновь предстала передо мной. «Терндейл и компания» погибнет, но «Терндейл-хаус» — мой музей — будет жить.

— Насколько я помню, картины из коллекции Линца были украдены, — отмечаю я, начиная сомневаться в его психическом здоровье. — Вы не думаете, что для «Терндейл-хаус» это может превратиться в большую проблему? Скажем, через шестьдесят минут после того, как вы откроете парадные двери?

— Прекрасное замечание, — говорит Уильям, соединяя кончики пальцев. — Давайте посмотрим на мое положение со стороны логики, согласны? Американское правительство захочет предъявить мне обвинение в спекуляции акциями, русские начнут охотиться за моей головой, и — как вы изволили отметить — необъятное количество физических лиц, не говоря уже о правительствах стран Западной Европы, подадут иски против «Терндейл-хаус» с требованием вернуть их произведения искусства. А есть ведь еще израильтяне, которые всюду суют свой нос. И мне понадобится защита от них ото всех. Что бы вы сделали на моем месте?

— Застрелился.

— Не будьте таким легкомысленным, — отрезает Терндейл. — Попробуйте еще разок.

— Я вовсе не шутил. Это лучшее из того, что приходит мне в голову.

— Вы меня ужасно разочаровали. С таким же успехом я мог бы говорить с Эрлом, с той лишь разницей, что он бы предложил застрелить кого-нибудь другого. Назовите мне заинтересованную страну, которая не боится сказать «нет» Америке.

У меня на это уходит секунда.

— Франция, — отвечаю я, заинтригованный помимо своего желания.

— Именно, — говорит Уильям и снова награждает меня этим своим подмигиванием, как у ящерицы. — Если обстоятельства вынуждают вас выбрать партнера, необходимо удостовериться, что ваши интересы совпадают. Подумайте, каким соблазнительным для галльского ума было мое предложение: ведь они могли одновременно вернуть себе потерянные произведения искусства, получить контроль над собственностью соседей и натянуть нос Соединенным Штатам. Тройная выгода, с их точки зрения. Переговоры были молниеносными. Они даже предложили наградить меня Орденом Почетного легиона. Неофициально, разумеется. Как будто мне нужна медаль от нации жирных трусов.

— Международный прессинг будет огромным, — говорю я, захваченный его фантазией.

— У меня есть пара тузов в рукаве. «Терндейл-хаус» будет размещен на острове Святого Варфоломея в Карибском море. Формально это территория Франции, но она находится достаточно далеко, чтобы французы могли действовать в двух направлениях одновременно: апеллировать к международному суду и гарантировать отсутствие каких бы то ни было судебных решений. Возникнет целая тысяча незначительных, но не разрешаемых моментов, пойдет бесконечное обсуждение юрисдикции, прав владения, теорий собственности и так далее — возникнет тот бюрократический обструкционизм, в котором французам нет равных. И все это время они будут втихаря проводить идею о том, что, в конце концов, картины находятся в музее, им предоставляется надлежащий уход и они полностью доступны для ученых. Я даже согласился время от времени пускать в музей и простонародье, хотя предпочел бы не делать этого. Музей станет получать кредиты, символические пожертвования, ему предоставят концессии в совершенно других областях деятельности, — все в таком роде. Мой личный музей станет процветать.

— А что вы хотите лично для себя?

— Полный иммунитет от экстрадиции и конфискации имущества и круглосуточная охрана. А ее гораздо проще обеспечить на острове.

— Вы же знаете, французы выдадут вас быстрее, чем вы глазом успеете моргнуть, если у них возникнут серьезные проблемы, что бы вы им там ни наобещали.

— У меня есть документальные подтверждения их соучастия, — небрежно говорит Терндейл. — Они знают, что я не уйду без шума, и знают, что я предпринял шаги, чтобы защитить себя на случай непредвиденных осложнений.

— Примите мои поздравления. Вы все предусмотрели. И если Кате придется расплачиваться за вас, — тем хуже для нее. Да, в тюрьму она не попадет, но скандал поставит крест на ее карьере.

Уильям закрывает глаза, вздыхает, как бойцовский петух после драки, и устало опускает плечи.

— Я сделал для нее все, что мог.

— Сделали все, что могли? — презрительно повторяю я. — Да вы ее уничтожили.

Уильям наполовину выпрямляется и ударяет открытой ладонью о стол.

— Вы думаете, я хотел, чтобы компания моего отца обанкротилась? — вопрошает он, швыряя в меня слова, как камни. — Хотел, чтобы моя дочь оказалась замешана в скандале? «Терндейл» пойдет на дно, меня будут поливать грязью, но Кате удастся избежать официальных обвинений. Это лучший результат, которого я мог добиться.

— Вы убегаете и оставляете ее разгребать все самой.

— Неправильно, мистер Тайлер, — говорит он, снова усаживаясь и одергивая свитер. — Это вы убегаете. А я бегу к чему-то другому.

Я не отвечаю ему, понимая, что и так сильно на него надавил. Я смотрю на часы, намекая, что мне пора.

— Мы уже почти закончили, — уверяет Уильям, снова взяв себя в руки. — Я покидаю страну сегодня же вечером. Я оставил Кате записку, но некоторые вещи лучше обсуждать лично. Ваша роль — заполнить пробелы.

— Не думаю, что она станет вам сочувствовать, — презрительно отвечаю я.

— Катя похожа на меня. Она умна и амбициозна. Все хорошенько обдумав, она поймет, почему я предпринял эти шаги. Единственная ошибка, которую я действительно допустил, это то, что я нанял Андрея на работу. В этом я виню только себя. Надо было мне все предвидеть.

— Почему вы должны были все предвидеть?

— Потому что он извращенец, — отвечает Терндейл, и на его лице появляется отвращение. — Мой сын. Я узнал о его сексуальных предпочтениях, когда он уезжал учиться. Вот почему я нанял только Катю, когда она закончила колледж. В разведке было такое правило: никогда не задействовать гомосексуалистов. Им нельзя доверять. Когда несколько лет назад Андрей пришел ко мне и попросил взять его на работу, я позволил сантиментам взять верх над рассудком. Мораль здесь такова: никогда не поступайся своими принципами.

Мораль здесь такова: эгоизм оправдает что угодно.

— И еще одно напоследок, — говорит Уильям, глядя на свои руки. — Я сохранил за собой право назвать преемника на должность главы «Терндейл-хаус». Я был бы счастлив передать эту должность Кате через несколько лет, если ее это заинтересует.

— Как мило. — Меня уже тошнит от него. — Вы хотели бы выкупить назад любовь Кати с помощью места председателя вашего музея, который будет поносить весь свет.

— Ваш сарказм так же неуместен, как и легкомыслие. — Его голос снова становится резким. — Хотите высказать предположение?

— Катя никогда вас не простит.

— Как забавно. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Мне никогда не было никакого дела до других. Посетите Метрополитен-музей как-нибудь в выходные — вы увидите сотни невежественных туристов, чихающих и кашляющих на шедевры, и каждый из них мысленно подсчитывает, сколько цветных телевизоров он мог бы купить, если бы хоть одна картина принадлежала ему. Я презираю их. Однако кровь говорит, хотя данное известное всем высказывание я начал понимать лишь после того, как в мою жизнь вошла Катя. Вы и представить себе не можете, как это неожиданно взбадривает, когда в другом человеке видишь себя. Волшебство какое-то. Катя вольна презирать меня, но я от нее не откажусь.

Мой отец все время повторял, что кровь говорит. Но он также утверждал, что кровь себя покажет, что яблоко от яблони недалеко падает. Я поднимаюсь на ноги и чувствую, что вот-вот потеряю сознание, обзор у меня сужается, как тоннель, пока мне не начинает казаться, что комната находится где-то далеко. Я мотаю головой, стараясь вернуть себе чувство перспективы.

— В Кате нет ничего от вас, — утверждаю я.

— Вам пора идти, — отвечает Терндейл и прикасается к чему-то под столешницей. Открывается дверь, и Эрл, с моим пальто, переброшенным через руку, подзывает меня кивком головы. — Прощайте, мистер Тайлер. Не думаю, что мы снова встретимся.

40

До машины Тенниса идти недалеко, но я шатаюсь, как пьяный; я слишком устал, чтобы сосредоточиться на чем-то еще, помимо того, как переставлять ноги. Шум в ушах от кофеина сменился глухой головной болью, и во рту у меня ощущается явственный металлический привкус. Моих сил хватает лишь на то, чтобы вставить ключ в зажигание. Эрл провожает меня, явно забавляясь моим состоянием, и насмешливо советует мне не очень гнать по трассе.

Не успев проехать и нескольких кварталов, я притормаживаю у бордюра, чтобы набрать номер «Оушн Вью инн» на телефоне в машине, опасаясь, что не смогу сделать этого и не улететь с дороги. Цифры на телефоне кажутся расположенными чересчур близко друг к другу. Эмили действительно остановилась в этой гостинице, но телефон в ее номере не отвечает. Администратор бормочет что-то неразборчивое, однако я понимаю, что он не хочет проверять, нет ли ее в ресторане гостиницы. Он трижды просит меня повторить сообщение, в котором всего восемь слов. Господи.

Администратор советует мне ехать по Монтокскому шоссе до самого конца. Голова у меня опять клонится на грудь, и я открываю все окна, надеясь, что холодный воздух не даст мне заснуть. Перед машиной Тенниса простирается бесконечная черная дорога — мне требуется все мое внимание, чтобы держаться на нужной полосе и двигаться с одинаковой скоростью. У меня возникает ощущение, что это кошмар, раскрашенный в цвета детских рисунков: белая земля, синее небо, желтое солнце, а впереди меня поджидает невидимый враг.

На часах уже почти десять, когда я наконец заезжаю на парковку гостиницы «Оушн Вью инн». Преодолев несколько ступенек на крыльце, я обнаруживаю, что задыхаюсь, и по моим впечатлениям, ноги мои находятся где-то далеко-далеко внизу. Я слишком сильно толкаю входную дверь, и она ударяется о стену. Администратор, трое посетителей у стойки и женщина в кресле с высокой спинкой у камина, — все оборачиваются и смотрят на меня. Женщина в кресле — Эмили. Никогда я не испытывал подобного облегчения, увидев кого-то. Когда я вхожу, она встает и берет меня за руку.

— Вы ужасно выглядите, — озабоченно замечает Эмили. — Вы такой бледный! Что с вами стряслось?

Я пытаюсь пожать плечами и морщусь, когда больное плечо напоминает о себе.

— Идемте со мной, — предлагает она. — Я хочу получше рассмотреть вас.

Эмили помогает мне подняться по лестнице и проводит в спальню с низким потолком, дощатым полом и потускневшими коричневыми обоями. Стол, платяной шкаф, ночник и кровать с четырьмя столбиками — вот и вся мебель. Я сажусь на краешек кровати и не сопротивляюсь, когда она снимает с меня одежду: я слишком измучен, чтобы смущаться. Она достает какое-то медицинское оборудование из оранжево-розовой сумки на ремне, меряет мне давление, слушает сердце и прощупывает живот.

— У вас серьезные гематомы на руке и плече, — говорит Эмили. — Вас били в верхнюю часть туловища?

— Ногой, — отвечаю я.

— Вас рвало кровью? Была ли кровь в моче или стуле?

— В моче.

— Вы принимали обезболивающее?

— Аспирин, примерно час назад.

— В каком количестве?

— Несколько таблеток.

— Это плохо. Аспирин является антикоагулянтом. У вас внутреннее кровотечение и состояние легкого шока. Я сейчас вызову вам «скорую».

— Не надо, — прошу я, хватая ее за руку. — Меня ищет полиция.

— Но я врач, — возражает Эмили. — Моя первоочередная забота — ваше физическое здоровье. Шок очень коварен. Не исключен даже летальный исход.

— Я просто устал.

— У вас синие ногти, бледная влажная кожа, учащенный пульс и низкое кровяное давление. Не учите меня ставить диагноз.

— Пожалуйста. Полиция считает, что я убил человека по имени Франко. Если меня найдут, у меня может не быть шанса оправдаться. Мне необходимо поговорить с Андреем.

— У вас галлюцинации, — заявляет она, и ее рука безвольно выскальзывает из моей.

— Вовсе нет. Почитайте газеты. Все, что мне нужно, это поговорить с Андреем. Ну пожалуйста.

Ее лицо расплывается у меня перед глазами, но я четко вижу прищуренные глаза под нахмуренными бровями. Когда Эмили наклонилась послушать мое сердце, я уловил сладковатый запах ее волос, как от только что скошенного сена. В колледже у Дженны на стене висела репродукция картины Эндрю Уайета,[33] на которой была изображена молодая женщина, полулежащая на покрытом травой склоне, со взглядом, устремленным на дом на вершине холма. Раньше я, бывало, воображал себя там, на холме, вместе с ней, нас окружала высокая трава, и теплый ветерок доносил запах земли.

— Питер! — резко зовет меня Эмили.

— Что? — Я выныриваю из воспоминаний.

— Ложитесь в постель. Немедленно. Я буду следить за вашими показателями. Если ваше состояние хоть немного ухудшится, мне придется вызвать «скорую». Здесь я не смогу обеспечить вам надлежащий уход.

— Сначала я должен поговорить с Андреем, — настаиваю я, и мой голос звучит как будто издалека.

Эмили отворачивает стеганое одеяло на кровати и твердо берет меня за руку.

— Спите, — приказывает она, укладывая меня в кровать. — Андрей недалеко, и он никуда от вас не денется. Повидаетесь попозже.

У меня к ней огромное количество вопросов — о Владимире, об обвинениях Дэвиса, о Лимане. Эмили укутывает меня в одеяло и нежно гладит мой лоб. Ее подушка пахнет цветами. Глаза у меня закрываются сами собой, и я проваливаюсь в темноту.

41

Меня будит сильный стук в дверь.

— Приходите позже! — кричу я, думая, что нахожусь в Гарвардском клубе.

— Открывайте, Питер, — требует женский голос. — Это Тиллинг.

Охваченный паникой, я рывком сбрасываю с себя покрывало и делаю инстинктивное движение по направлению к окну. Уже почти полностью стемнело, и на пляже мигает ярко-красными огнями патрульная машина округа Саффолк. Вот черт. Тиллинг снова стучит.

— Давайте, Питер. Не вынуждайте нас взламывать дверь.

Я отодвигаю задвижку. Тиллинг и Эллис стоят в коридоре, позади них маячит какой-то высокий полицейский. Я удивлен, что они не достали оружие из кобуры.

— Как вы меня нашли? — спрашиваю я, и в моем голосе звучит отчаяние.

— Администратор сообщил нам, что вы ввалились сегодня утром и выглядели, как бродяга. Он видел вашу фотографию в утренней газете. Глупо было убегать от нас. — Она окидывает меня взглядом. — Симпатичные «боксеры». Отвратительные синяки.

— Вы не против, если я оденусь?

— Вы не против, если мы войдем?

— Как пожелаете. — Да она просто смеется надо мной.

— Подождите здесь, — приказывает Тиллинг высокому полицейскому и вместе с Эллис заходит в комнату. Эллис закрывает дверь, прислоняется к ней спиной и злобно таращится на меня. Тиллинг садится на стул у стола. На обеих та же одежда, что и две ночи тому назад — на Эллис — ее аргентинский наряд, на Тиллинг — длинная куртка с капюшоном. Нас всего трое, но свободного места в комнате совсем не осталось. Я открываю шкаф напротив стола, чтобы взять одежду, смущенный тем, что за мной наблюдают. Я все еще не могу двигать левой рукой, и мне приходится сесть на кровать, чтобы надеть брюки.

— Кто вас избил? — спрашивает Тиллинг.

— Я не собираюсь делать заявления в отсутствие адвоката.

— Здесь какая-то записка, — говорит Тиллинг, поднимая со стола листок бумаги. — Подписана кем-то по имени Эмили.

— Это совершенно не ваше дело, — слабо протестую я, зная, что стоит им захотеть, и они смогут даже порыться в моих вещах.

— «Вернусь в шесть, — читает Тиллинг. — Состояние стабилизировалось. Не перенапрягайтесь».

Она поднимает листок, чтобы Эллис тоже могла прочитать его. Эллис достает из кармана небольшой цифровой фотоаппарат и фотографирует записку; вспышка ослепляет меня.

— Сними также и пару его синяков, — командует Тиллинг.

Эллис направляет фотоаппарат на меня и делает еще несколько снимков. Я не в той ситуации, чтобы возражать.

— Итак, — Тиллинг кладет записку обратно на стол, — Эмили — та самая, кого мы искали? Та женщина, с которой вы изменяли Дженнифер?

— Она тут ни при чем, — сердито отвечаю я. — Я с ней недавно познакомился. Она врач, работает в Москве.

— Быстро же вы справились. У вас явно талант охмурять женщин.

— Вам что, нравится издеваться надо мной? — Я встаю с кровати, чтобы застегнуть пояс.

— Я скажу вам, что бы мне действительно понравилось, Питер, — горячо произносит Тиллинг. — Мне бы действительно понравилось, если бы вы ответили на пару вопросов. Мне бы хотелось, чтобы хотя бы раз разговор с вами не стал бы пустой тратой времени.

Ее слова застают меня врасплох.

— Разговор? Что вы имеете в виду? — уточняю я. — Разве вы не арестовываете меня?

— Может быть, — ровно отвечает она, бросив быстрый взгляд на Эллис.

— Я не понимаю.

— Есть вероятность того, что вам удастся улучшить свое положение. Но вы должны поговорить со мной. Прямо сейчас.

Трудно сдерживаться, когда у тебя неожиданно появляется надежда. Я должен быть осторожен; я хочу верить в то, что из создавшейся ситуации есть выход, а Тиллинг достаточно умна, чтобы суметь воспользоваться моей уязвимостью. Я снова опускаюсь на кровать, надеваю рубашку и пытаюсь придать себе спокойный вид.

— Вы можете задавать свои вопросы, — заявляю я. — Однако я ничего не обещаю.

Тиллинг достает из карманов диктофон и маленький блокнот, включает диктофон и ставит его на кровать между нами.

— Детективы Тиллинг и Эллис допрашивают Питера Тайлера в гостинице «Оушн Вью инн» в Монтоке, Нью-Йорк. Десятое декабря, семнадцать часов двадцать три минуты. Мистер Тайлер, вам уже зачитывали ваши права. Вы помните эти права?

— Да.

— Вы и сейчас отказываетесь от права на адвоката?

— Только на время этого допроса.

— Вы знакомы с Энтони Ромми, бывшим детективом полиции округа Уэстчестер?

— Да. Но при чем тут может быть Ромми? — Я чувствую какой-то подвох.

— Пожалуйста, просто отвечайте на мои вопросы. Когда вы в последний раз видели мистера Ромми?

— Не знаю. Может быть, месяц назад. В машине на улице возле моего дома.

— И после этого вы его не видели?

— Нет.

— Вам известно что-либо о передвижениях мистера Ромми или о его действиях за последние двадцать четыре часа?

— Нет. Он звонил мне три или четыре дня тому назад и сообщил, что находится в городе Брансуик, Огайо, где я вырос. С тех пор я ничего о нем не слышал.

Тиллинг делает пометку в блокноте: «Брансуик».

— Платили ли вы или любым другим способом поощряли кого-либо следить за передвижениями мистера Ромми или за его действиями в какой-либо момент за последние три месяца?

— Нет. Я нанимал частного детектива, чтобы он проверил досье Ромми, еще до похорон моей жены, но с тех пор — нет.

— Известно ли вам, кто бы мог желать зла мистеру Ромми?

— Да. Думаю, этого желают все, кто с ним когда-либо сталкивался, включая меня и вас. А почему вы задаете все эти вопросы о Ромми?

— Известно ли вам, кто особенно желал зла мистеру Ромми?

— Нет.

— Можете ли вы сообщить мне, где вы находились вчера между одиннадцатью часами утра и семью часами вечера?

— Да.

Она ждет ответа, а затем вздыхает.

— Вы скажете мне, где вы находились вчера между одиннадцатью часами утра и семью часами вечера?

— Нет, — отвечаю я, чувствуя, как исчезает надежда. От этого допроса мне не стоит ждать ничего хорошего. — Пока нет. Но со мной были люди. Разные люди. У меня надежное алиби на большую часть времени.

— Бывали ли вы когда-нибудь в зоне отдыха между выездами номер пятьдесят один и пятьдесят два на экспресс-шоссе Лонг-Айленда, в городе Хантингтоне?

— Возможно. Я не знаю. Я провожу не много времени на Лонг-Айленде, но я наверняка проезжал это место.

— Вчера вечером водитель грузовика обнаружил мистера Ромми в картонной коробке на этом участке. Мертвого. Известно ли вам что-нибудь о его смерти, есть ли у вас предположения о том, кто бы мог убить его?

Я открываю рот, чтобы сказать, как я шокирован, но снова закрываю его. Тиллинг все это время водила меня за нос. Она собирается арестовать меня за два убийства: Франко и Ромми.

— Так как? — прерывает мои размышления Тиллинг. — Вы хотите сделать заявление?

— Хочу, — тихо отвечаю я. — И после этого вы от меня ни слова не услышите. Я не имею никакого отношения к смерти Ромми. Я не имею никакого отношения к смерти Франко. И я не убивал свою жену. Вот и все. А теперь давайте, арестовывайте меня.

— Не надо так спешить. — Тиллинг выключает диктофон и кладет его в карман. — Официальная часть на этом закончена. А неофициальная… Думаю, вам интересно будет узнать, что благодаря Ромми с вас снимаются все обвинения в смерти Франко.

— Что вы имеете в виду? — Я уверен, что она по-прежнему играет со мной. — Вы вроде бы сказали, что когда его нашли, он был уже мертв.

— Да. Но вместе с ним в коробке находилась видеокассета. Кто бы его ни убил, сначала убийца допросил Ромми. И записал все на пленку.

— Господи. — Я шокирован. — Как его допрашивали?

— Убийца сорвал с Ромми всю одежду, связал ему руки за спиной и подвесил его вниз головой. Ромми били железным прутом до тех пор, пока не переломали ему почти все кости и не превратили его внутренности в желе.

Мне едва удается сдержаться, чтобы не вырвать, и какое-то время я не в состоянии говорить.

— Этого не заслуживал даже Ромми, — наконец удается произнести мне.

— Никто этого не заслуживает, — просто говорит Тиллинг. — Пленку очень тяжело смотреть.

— И что Ромми сообщил?

— Что один из его дружков в отделении копировал для него все наши записи по вашему делу. Таким образом он получил телефонный номер, который Лиман дал Понго. Мы послали запрос мобильному провайдеру на предмет получения соответствующей информации, но Ромми дал служащему взятку, чтобы получить ее раньше нас. Ромми увидел список звонков от Лимана к Франко и понял, что Франко, должно быть, что-то известно, поэтому он поехал в Уэстчестер и выбил из Франко правду рукояткой пистолета. Как выяснилось, Лиман несколько лет назад работал в службе безопасности швейцарской фармацевтической компании, а Франко был его охранником. По словам Ромми, Франко признался, что Лиман позвонил ему ни с того ни с сего и нанял его, чтобы тот помог ему обчистить ваш дом. Они искали посылку «Федерал экспресс».[34] Ваша жена неожиданно пришла домой и натолкнулась прямо на них, когда они были в кухне. Лиман загнал ее в гараж и ударил ломом.

— Господи, — повторяю я; грубое описание убийства Дженны вызывает у меня слезы. Я закрываю лицо руками и молюсь, чтобы Лиман все еще был жив. — Вы знаете, на кого работал Лиман?

— Ромми сказал, что Франко это не было известно. Франко имел дело только с Лиманом, а тот ему не много рассказывал.

Андрей по-прежнему остается ключом к загадке: он должен знать, кто искал пакет.

— Что? — Тиллинг пристально смотрит на меня.

— Простите?

— Вы о чем-то думали. О чем?

— Вы все еще не объяснили, каким образом Ромми снял с меня обвинения в убийстве Франко.

— Он сделал это, сознавшись в том, что Франко убил он. Ромми прекрасно понимал, что рассказ Франко скорее снимет вас с крючка, чем наоборот, поэтому он убил Франко выстрелом в затылок и записал ваше имя и адрес в его записной книжке.

— Неужели Ромми так сильно меня ненавидел? — Я не верю своим ушам.

— Из-за вас его уволили. И он ожидал большую прибыль от книги о вас, над которой он работал с этим грязным писакой. У Ромми были серьезные финансовые проблемы: игорные долги, алименты, расписка ростовщику на двадцать кусков. Если бы ваша невиновность была доказана, он был бы конченым человеком. — Тиллинг качает головой. — Бедный дурак даже верил, что его могут пригласить сниматься в кино.

— Но как насчет пуль? Вчера вечером вы сказали, что мои отпечатки были обнаружены на гильзах.

— Так и есть. Несколько недель назад Ромми забрался в ваш дом. Он нашел ваш револьвер, прикарманил патроны и заменил их патронами из собственного оружия. Их калибр совпадал.

— Да за каким чертом ему могло это понадобиться? И откуда он мог знать, что ему пригодятся патроны с моими отпечатками?

— Очевидно, Ромми любил фабриковать дела, — презрительно замечает Тиллинг. — Ему представилась возможность взять подходящие улики из вашего дома, и он воспользовался ею. На пленке Ромми говорит, что он также разбросал волосы и нитки из вашего дома в доме Франко, но ребята из лаборатории пока что их не анализировали. Он заявил, что поступил аналогичным образом пять лет назад, чтобы упрятать какого-то несчастного ублюдка в тюрьму. Окружной прокурор просто в бешенстве. Каждый человек, осужденный вследствие деятельности Ромми за восемнадцать лет его работы в полиции, теперь получил уникальный шанс подать апелляцию.

— Так значит, с меня снимаются все обвинения? — с надеждой спрашиваю я.

— Официально? — уточняет Тиллинг. — Черта с два. Если раньше вы были главным подозреваемым в двух убийствах, то теперь стали им же, но в трех. Признание Ромми было в полном смысле слова выбито из него типом в лыжной маске, который обработал Ромми, как кусок мяса, а большая часть признаний говорит в вашу пользу.

— А неофициально?

— Никто, просмотрев пленку, не скажет, что Ромми лгал. Запись ни разу не прерывается, и Ромми спонтанно упоминает с десяток деталей убийства Франко, которые очень легко проверить. Совершенно невозможно, чтобы он говорил по чьей-то указке, и еще менее вероятно, чтобы он ни разу не сбился, пока его обрабатывали. К тому же мы изъяли револьвер из вашего дома в Уэстчестере — кстати, разрешение на него у вас отсутствует. У вас есть коробка на пятьдесят патронов для «ремингтона», в которой не хватает семи штук, но в револьвере у вас стоят заряды для «винчестера». Возможно, именно из этого «винчестера» был убит Франко. Ромми признался, что украл патроны из хранилища для улик, и нам уже удалось отследить их. Слишком многое указывает на Ромми, чтобы вам когда-нибудь предъявили обвинение в убийстве Франко. А информация, которую Франко передал Ромми, дает достаточно вескую причину считать, что вашу жену убил кто-то другой. Возможно, это и показание с чужих слов, но окружной прокурор начала сомневаться. И это уже не говоря о том, что Ромми был главным следователем по делу об убийстве вашей жены, а все добытые им доказательства сейчас подвергаются сомнению. Потому единственная роль, на которую вы более или менее подходите на данный момент — это роль убийцы Ромми, но окружной прокурор не торопится предъявлять вам обвинения по этому делу, поскольку она уже дважды ошибалась. Хотя все равно было бы неплохо получить от вас информацию об алиби.

— Я хочу уточнить: я не арестован? — Я с трудом верю в то, что говорю.

— Нет, — отвечает Тиллинг. — Вы не арестованы.

Я падаю навзничь на кровать: от чувства облегчения у меня закружилась голова.

— Питер, — продолжает Тиллинг, — как вы думаете, зачем я вам все это рассказываю?

— Не знаю, — отвечаю я, поворачивая к ней голову. Тиллинг сильно наклонилась вперед, уперев локти в колени. Волосы у нее кое-где спутались, глаза покраснели и опухли, и она выглядит такой же уставшей, каким сегодня утром выглядел я.

— По двум причинам, — объясняет она. — Во-первых, максимум через сорок восемь часов вся эта история попадет в печать. Эту пленку смотрело огромное количество людей. Такие новости скрыть не удастся. А во-вторых, я хотела, чтобы вы знали: я верю в вашу невиновность. Я хочу, чтобы вы доверились мне.

— Почему? — Как ни странно, в моем голосе нет сарказма.

— Потому что мне нужно, чтобы вы все мне рассказали. Думаю, вам известно больше, чем вы говорите.

— Все, что у меня есть, — это вопросы, Грейс.

— Скажите мне, кто вас избил, — упрашивает она. — Это было бы неплохим началом.

Я тупо смотрю в потолок, пытаясь обдумать, что ей можно открыть.

— Вчера вечером, примерно с шести до половины седьмого, я был в офисе «Терндейл и компания», — медленно начинаю я. — Это часть моего алиби. Я зарегистрировался в вестибюле и показал охраннику паспорт. Я встретился с Уильямом Терндейлом и его телохранителем, бывшим фэбээровцем, крупным типом по имени Эрл, в зале заседаний совета директоров.

— Встретились, чтобы поговорить — о чем?

— Уильям уволил Андрея. Я хотел выяснить почему. — Я по-прежнему считаю, что не следует упоминать о Кате до тех пор, пока это возможно.

— И что сказал Терндейл?

— Не много. Он посоветовал мне не совать нос в его дела и приказал Эрлу избить меня дубинкой.

— Черт. — Тиллинг что-то царапает в блокноте. — Кто-нибудь это видел?

— Нет. Когда с этим было покончено, Уильям приказал Эрлу спустить меня вниз на служебном лифте и выкинуть на аллею с другой стороны здания. Возможно, камеры записали это.

— Выясни, где живет Уильям Терндейл, — дает Тиллинг задание Эллис.

— Не нужно, — говорю я. — Я могу сказать вам, где он сейчас, или, по крайней мере, где он был сегодня утром. Они с Эрлом находятся в доме Терндейла в Саутгемптоне, на Джин-лейн. Они собираются скрыться из страны.

— Но зачем?

— Кое-какие махинации с ценными бумагами. — Я не хочу открывать ей ничего, что указывает на Андрея, пока я не смогу поговорить с ним. — Детали мне неизвестны.

— Черт, — повторяет она. — Все происходит слишком быстро. Какого дьявола вы мне не рассказали об этом раньше?

— Может, и рассказал бы, — произношу я, — вчера вечером, в Гарвардском клубе. Но я узнал, что вы ждете меня вместе с кучей копов и хотите арестовать за убийство, которого я не совершал.

— Садись на телефон, — приказывает Тиллинг напарнице. — Позвони Джексону в Семнадцатый участок. Попроси его, чтобы он послал кого-нибудь в «Терндейл» проверить записи камер наблюдения за вчерашний вечер. Возможно, нам удастся арестовать этого Эрла за нанесение побоев, а там посмотрим. — Она поднимается и смотрит на меня сверху вниз. — Вы едете с нами.

— Не еду. — Я полон решимости никуда не двигаться, пока не поговорю с Андреем.

— Едете, — настаивает она. — У вас в доме обнаружили незарегистрированное огнестрельное оружие. Это уголовное преступление. Вы поедете со мной добровольно, или я вас арестую.

— Если вы меня арестуете, я отказываюсь выдвигать обвинения против Эрла. — Я тоже встаю. — И у вас не будет никакого повода задерживать его.

— Да что ж это за дерьмо такое? — Тиллинг делает шаг вперед, и теперь мы стоим нос к носу. В этих ботинках она одного со мной роста, а изо рта у нее пахнет вчерашним кофе. — Наверное, у Терндейла были причины уволить Андрея и избить вас до полусмерти. Возможно, именно он послал Лимана в ваш дом. И возможно, именно он виноват в смерти Дженны.

Да, все это возможно, но Лиман никак не вписывается в схемы Уильяма. Я по-прежнему печенкой чую: происходит что-то еще, и объяснить это может лишь Андрей.

— В этом деле так много уровней. — Я очень хочу, чтобы она верила мне. — Мне нужно время, чтобы задать несколько вопросов, на которые вы вряд ли получите ответ. Поэтому, если хотите, чтобы я вам доверял, доверьтесь мне.

Рука Тиллинг лезет под куртку и выныривает оттуда с парой наручников. Она поднимает их, показывая мне.

— Поступайте так, как считаете нужным, Грейс. — Я смотрю ей прямо в глаза. — Но если вы верите в мою невиновность, вы должны знать, что мы по одну сторону баррикады.

Она поворачивает голову и смотрит на Эллис.

— Я ни черта не понимаю, — признается Тиллинг. — А ты что думаешь?

— Почему бы тебе не поверить ему? — спрашивает Эллис. — Ты же до этого ему верила.

42

После ухода Тиллинг и Эллис я рывком открываю окно спальни и высовываюсь наружу, в холодный соленый воздух, испытывая несказанное облегчение. Океан спокоен, на берег ритмично накатывают небольшие волны, а луна отбрасывает на воду мерцающую дорожку серебряного света. Где-то вдалеке воет собака; я делаю глубокий вдох и вою в ответ, держа одну ноту, пока легкие не начинают гореть, а горло — саднить. Полицейский в джипе внизу опускает окно в машине и смотрит вверх.

— Какого черта, по-твоему, ты делаешь?!

Я дружески машу ему рукой и втягиваю голову обратно в комнату. На часах возле кровати почти шесть. Скоро должна прийти Эмили. Порывшись в тумбочке, я нахожу свой кошелек, часы и телефон. Я включаю его и вздрагиваю, когда он сразу же начинает звонить.

— Алло?

— Питер, ты где? — Это Катя.

— На Лонг-Айленде, — отвечаю я. — В Монтоке.

— С тобой ничего не случилось? — голос у нее приглушенный.

— Все хорошо. — Я рад, что она позвонила. Я должен сказать ей, что нашел Андрея и что Уильям сбежал, продав свою часть акций в «Терндейл».

— Я весь день тебе звоню, — горячо шепчет она. — Тебя ищет полиция.

— Уже не ищет. — Я тоже перехожу на шепот. — Так что можно говорить нормально.

— Что ты имеешь в виду? — Катя повышает голос. — Да ты во всех новостях!

— Извини, — отвечаю я. — У меня голова идет кругом. Полиция только что уехала. С меня сняли подозрения.

— Как такое может быть?

Я пересказываю ей весь мой разговор с Тиллинг, умалчивая лишь о том, что спустил полицейских на Уильяма и Эрла.

— Поверить не могу, — говорит Катя. — Ты действительно совершенно свободен?

— Почти. Меня все еще подозревают в убийстве Ромми, но не думаю, что это будет большой проблемой.

— Они ошибались насчет тебя два предыдущих раза, поэтому начали преследовать в третий? — резко спрашивает она.

— Вообще-то их можно понять. Эта видеозапись оказалась слишком уж удачной для меня.

— И слава богу. Не могу передать тебе, как я волновалась.

— Не больше, чем я волновался за тебя. — Я тронут ее заботой. — Извини, что не сказал тебе всего вчера вечером, но я хотел, чтобы ты прежде всего побеспокоилась о собственной безопасности. Ты говорила с юристом?

Снаружи резко хлопает дверца машины, и я слышу, как уезжает полицейский джип. Катя откашливается.

— Поговорим обо мне чуть позже, — предлагает она. — Кто на самом деле убил Ромми?

— Никаких предположений. Вероятно, тот самый человек, который послал Франко и Лимана ко мне в дом. Возможно, они решили, что Ромми слишком близко подобрался к правде.

— Видеозапись этого не объясняет.

— Ты права, но сейчас у меня нет времени этим заниматься. Я нашел Андрея.

— Где? — нетерпеливо спрашивает Катя.

— Недалеко отсюда. Скоро я с ним увижусь.

— Андрей в Монтоке? — Похоже, она удивлена. — Когда я говорила с ним сегодня утром, то думала, что он в Европе.

— Ты с ним говорила? — Настал мой черед удивляться. — Он тебе звонил?

— Нет. Я была еще в постели, когда мне позвонил глава нашего представительства в Лондоне. Он сообщил мне, что Андрей подключился к нашей внутренней системе текстовых сообщений и хочет поговорить со мной. Я вошла в систему со своего ноутбука, и мы поболтали.

— Не понимаю. Почему он не позвонил тебе? И как он вошел в вашу систему?

— Он сказал, что не может звонить. Почему, не знаю. А система открыта для внешнего доступа, к ней могут подключаться клиенты. Я спросила Андрея, где он сейчас, а он пошутил, что у него не хватит согласных на клавиатуре, чтобы написать название места. Этот факт и то, что было очень рано, заставили меня думать, что он находится в Восточной Европе.

— Как-то странно, — отвечаю я. Что-то тут не так. — Ты уверена, что говорила именно с Андреем?

— Когда мы были маленькими, то пели одну русскую песенку, когда принимали ванну: «Тише, мыши». Я спросила его об этой песенке, и он ответил правильно. Это точно был он.

— Что именно он тебе сказал? — Я все равно чувствую какой-то подвох.

— Что он путешествует, что очень хочет повидаться поскорее и, — она говорит медленнее, — что он нашел покупателя на весь пакет русских ценных бумаг, принадлежащих «Терндейл».

— Там нечего продавать. — Очередная ложь Андрея сердит меня. — Эти ценные бумаги — фальшивки.

— Немедленно прекрати! — пылко требует Катя. — Во-первых, уж мне-то никто не говорил, что бумаги фальшивые.

Она замолкает, вероятно ожидая возражений с моей стороны, но Катя всего лишь разыгрывает сейчас ту самую карту, которую дал ей я, представив совершенную Андреем кражу как гипотетическую.

— Верно.

— И во-вторых, сегодня утром я попросила наше представительство в Лондоне проверить бумаги. Весь пакет недавно был зарегистрирован нашим внешним аудитором во время подведения годичного баланса. У меня нет ни единой причины подозревать, что ценные бумаги не настоящие.

— И кто проводил аудит? — скептически уточняю я.

— Одна небольшая русская фирма, — слишком небрежно отвечает Катя. — Они новенькие. Уильям нанял их сразу после увольнения Андрея.

— О Господи, Катя! Не обманывай себя. Ты же знаешь, почему Уильям сменил аудиторов. Андрей просто хочет заморочить тебе голову, чтобы ты не разоблачила его аферу. Он не позвонил, потому что знал: ты по голосу поймешь, что он лжет. Нет никакого покупателя.

— Ты не прав. Мы совершили сделку. Андрей перевел миллиард долларов в фунтах стерлингов по текущему курсу в наш банк-корреспондент, и я передала права собственности на эти ценные бумаги. Вся трансакция заняла примерно полчаса.

— Как ты могла так поступить? — Я поражен ее безрассудством.

— Разве я могла поступить иначе? — воинственно спрашивает Катя. — Ведь именно Андрей собрал этот пакет. Он знал его лучше, чем кто бы то ни было. Если он нашел покупателя за наличные, почему я не должна была подтверждать акт купли-продажи?

Мне плохо; я чувствую, что она совершила непоправимую ошибку.

— И кто покупатель?

— Один люксембургский фонд, который Андрей привел к нам в качестве клиента года полтора назад. Когда мой брат еще работал на «Терндейл», он регулярно имел с ними дело, и в нашей базе данных Андрей проходит как их полномочный представитель.

— Андрей являлся полномочным представителем клиента, когда работал на вашу компанию?

— Я сейчас с этим разбираюсь, — раздраженно отвечает Катя. — Но ведь самое главное, что у него были полномочия.

Дела идут все хуже и хуже: должно быть, Андрею каким-то образом удалось обмануть люксембургский фонд, точно так же, как он обманул «Терндейл». Катя лишь отсрочила неминуемый крах компании, одновременно оказавшись замешанной в подозрительную трансакцию.

— А что ты будешь делать, если тебе позвонят из фонда — на следующей неделе, или в следующем месяце, или в следующем году — и скажут, что акции ненастоящие?

— Я спросила у Андрея, могут ли здесь возникнуть проблемы, и он сказал, что все будет нормально.

— И ты ему поверила?

— Он мой брат, — просто отвечает она.

Я не знаю, что на это сказать: было время, когда я бы тоже поверил Андрею.

— Со всей этой затеей что-то не так.

— Не то чтобы у меня не возникали вопросы, Питер, — уточняет Катя. — Как быстро я смогу доехать?

— Думаю, часа за три с половиной. Если выедешь прямо сейчас, доберешься часам к десяти.

— Я не могу ехать немедленно. Глава отделения Института федеральных управляющих в Сент-Луисе сейчас в городе, и мы с ним ужинаем. Если мне удастся уйти пораньше, я приеду к полуночи. Твой телефон будет включен?

— Да.

Эмили уже в холле. Я слышу, как она разговаривает с кем-то.

— Я должен сообщить тебе еще кое-что, — неохотно признаюсь я. — Сегодня утром я говорил с Уильямом. Вчера вечером он продал свой пакет акций в «Терндейл».

— Что он сделал? — Ее голос становится высоким и резким. — Кому?

— Я пока точно не знаю.

— Не скрывай от меня ничего, Питер, — умоляет Катя. — Пожалуйста.

— Русским. Возможно, деньги грязные.

— Ты ведь шутишь, правда?

— Не шучу.

— Господи. — Она оглушена новостью. — Как, ну как это могло произойти? Мелкие акционеры нас уничтожат. Нас просто завалят исками.

— Думаю, Уильяму абсолютно наплевать на судебную тяжбу, — отвечаю я, глядя, как Эмили открывает дверь. На плече у нее большая оранжево-розовая сумка, и похоже, она чем-то обеспокоена. — Он собирается покинуть страну.

— Расскажи мне все, что тебе известно, — просит Катя.

— Сейчас не могу. Я должен повидаться с Андреем.

— Погоди секунду. Уильям сказал тебе, что продал свой пакет акций русским. Думаешь, Андрей в этом как-то замешан?

— Может быть.

— К черту ужин, — заявляет она. — Я выезжаю немедленно.

43

— В холле стоит полицейский, — говорит Эмили. — Он потребовал у меня предъявить паспорт. Ничего не случилось?

— Все в порядке, — отвечаю я, ничуть не удивляясь, что Тиллинг оставила здесь кого-то, чтобы проверить данные Эмили. Несмотря на мой вотум доверия от Эллис, Тиллинг вряд ли станет доверять мне.

— Я думала, что полиция хочет арестовать вас за убийство.

— Мне повезло.

Мгновение Эмили пристально смотрит на меня, но постепенно сомнение на ее лице сменяется озабоченностью.

— Вы снова бледны, — заявляет она. — Сядьте на кровать. Можете рассказывать, что произошло, а я пока осмотрю вас.

Эмили проводит осмотр, а я докладываю ей о нашей с Тиллинг беседе. Эмили, кажется, не очень вникает в мои слова, задает мало вопросов, но это не важно. Я должен обсудить с ней одну вещь, прежде чем повидаться с Андреем.

— И еще одно, — говорю я, пока она снимает манжету тонометра у меня с предплечья. — На днях, когда я возвращался в Соединенные Штаты, меня задержали. Федеральный агент по фамилии Дэвис выдвигал совершенно нелепые обвинения в адрес Андрея и вашей клиники.

Эмили прикасается пальцем к моим губам, качает головой и указывает на дверь.

— Наш друг находится в доме, расположенном всего лишь в паре минут отсюда, если идти вдоль пляжа. — Порывшись в сумке, она извлекает оттуда банан. — Съешьте, чтобы поднять уровень сахара в крови, и мы сразу же отправимся туда. Поговорим по дороге.

Я с жадностью набрасываюсь на сочный плод и одним движением заглатываю его треть, а Эмили в это время достает мое пальто из шкафа. Она отбирает у меня банан, чтобы я смог продеть здоровую руку в рукав, подносит фрукт ко рту, чтобы я откусил еще кусок, а затем придвигается поближе, чтобы помочь продеть в рукав и вторую, больную руку. У Эмили светлые ресницы, а на носу россыпь бледных веснушек. Меня охватывает неловкость, когда я вспоминаю, что вчера она раздевала меня.

— Скажите-ка, — я ищу возможность просто поболтать, — вы всегда держите в сумке фрукты?

— Я взяла этот банан внизу, в холле, специально для вас, — отвечает Эмили улыбаясь и снова протягивает мне банан, чтобы я его доел. — Но раз вы спрашиваете, то да. Дети цыган в Москве все недоедают, а младшие не получают ничего из тех денег, которые им удается выпросить у прохожих. Я покупаю то, что могу себе позволить, а остальное потихоньку краду из гостиниц для иностранцев. Бананы — самые питательные фрукты.

— А персонал гостиниц не возражает? — интересуюсь я, развеселившись от такой сценки: Эмили прячется в роскошных вестибюлях и тайком ворует фрукты с серебряных подносов.

— Никаких проблем с ними не возникает. — Она выбрасывает кожуру в корзину для мусора и начинает ловко застегивать на мне пальто. — Все меня знают. Я — тот самый американский врач, который собирает бананы и раздает презервативы. И пожалуйста, не надо шутить. Я все эти шутки уже слышала, причем в двух вариантах: по-английски и по-русски. Хотя совершеннейшая правда: бананы иногда выполняют двойную функцию — они являются прекрасным дидактическим материалом в моей работе.

— Я встретился с парочкой цыганских детишек в подземном переходе, — кисло сообщаю я. — Один из них стянул у меня часы.

— Надеюсь, вам, по крайней мере, удалось сохранить кошелек, — сочувственно говорит она. — Они удивительно проворны. Несколько лет назад один такой ребенок и у меня часы украл, а также кольцо, которое было мне очень дорого. С тех пор я не ношу украшений.

— Но вы собираете для них фрукты.

— Никогда не отчаивайтесь, если речь идет о детях. — Эмили осторожно поднимает мою больную руку и засовывает ее в пальто между двумя пуговицами. — Это мой руководящий принцип. Если и есть хоть что-то, что заставляет меня продолжать свою работу, так это то, что большинство моих пациентов — дети. Вы готовы?

У меня такое чувство, что я прождал целую вечность.

— Полностью, — отвечаю я. — Ведите меня.


Полицейского в холле уже нет, точно так же как нет и следа джипа на пляже. Мы с Эмили идем к океану, пока не доходим до сырого песка у самой воды, где сворачиваем налево. Луна освещает наш путь. Мое страстное желание увидеть Андрея быстро сменяется чувством неловкости. Я был слишком занят его поисками, чтобы продумать предстоящий разговор. Самое худшее — ему уже известно, что наемники Лимана ответственны за убийство Дженны, и он так и не рассказал мне об этом из чисто эгоистических соображений или по причине собственной виновности. Если это так, я никогда его не прощу. Но если он не знал о Лимане, я просто не могу понять, почему Андрей так и не связался со мной, вне зависимости от того, что произошло между мной и Катей, или от того, насколько он стыдился своей кражи.

— Андрей ведь никогда не говорил вам, что он гей, верно? — спрашивает Эмили, прерывая ход моих мыслей.

— Нет. — Я смущаюсь.

— И из-за этого вы на него сердитесь.

— Мне все равно, кто с кем спит, — натянуто отвечаю я. — Но мы долгое время были друзьями. Он должен был рассказать мне.

— Он хоть раз солгал вам? — уточняет она. — Или вы просто сделали предположения, которые вам больше нравились?

Я вспоминаю, что Андрей говорил мне во время нашей встречи в Риме: мой взгляд на мир настолько закоснелый, что я далеко не всегда вижу людей и вещи такими, какие они на самом деле.

— Дело не только в том, что Андрей не признался в своей ориентации, — оправдываюсь я. — Есть и другие вещи, о которых он умолчал, куда более важные.

— А вы никогда ничего от него не скрывали?

Только тот факт, что я предал Дженну, одного из его близких друзей, переспав с Катей, его сестрой. Я не отвечаю.

— Позвольте задать вам один вопрос. — Эмили отскакивает в сторону, так как волна норовит залить ей туфли. — Вы с Андреем были в одном бизнесе, верно?

— Более или менее. — Я с облегчением меняю тему разговора.

— Он упоминал, что часто звонил людям, которых никогда в жизни не видел, и договаривался об обмене акций или облигаций стоимостью в сотни миллионов долларов всего лишь на основе одного телефонного звонка.

— Примерно так финансовые рынки и работают на уровне крупных предприятий.

— Мне трудно понять это. Когда клиника купила ксерокс, мне пришлось подписать договор, в котором было тридцать страниц.

— Верхушка финансового рынка похожа на английский мужской клуб, — отвечаю я, радуясь возможности наконец-то и себя показать специалистом. — Ваше слово — вот ваши облигации. Нет ничего хуже, чем поставить под удар свою репутацию.

— Именно к этому я и веду. Андрей не считал, что ваш мужской клуб готов принять людей, отличающихся от большинства. Ваш друг боялся за свою репутацию.

— Но, похоже, он преодолел этот страх, — раздраженно возражаю я.

— Мне не нравится ваш тон.

— А мне не нравится, что вы пытаетесь оправдать Андрея.

— Я не пытаюсь его оправдать. Я пытаюсь объяснить. — Эмили делает глубокий вдох, а потом громко выпускает воздух из легких. — Прежде чем мы доберемся до дома Андрея, я должна вам кое о чем сообщить.

— И о чем же?

— У Андрея СПИД.

— О Господи. — У меня такое ощущение, будто мне заехали ногой в живот. — Но он в нормальном состоянии?

— Нет. Иначе меня бы здесь не было. В августе я поставила ему диагноз: африканская лимфома. Это тяжелый рак лимфы, связанный с ВИЧ/СПИДом. Лечение в США лучше, чем в Москве, поэтому я определила Андрея в больницу при университете Стоун Брук — здесь, на Лонг-Айленде. У них хорошая программа лечения онкологии, вызванной СПИДом, и я знакома с некоторыми сотрудниками.

— Но почему он тогда не в больнице? — Я задаю этот вопрос, но растущее чувство непоправимого уже подсказывает мне ответ.

— Лечение не помогло ему, — мягко говорит она. — Врачи в Стоун Брук выписали Андрея в качестве любезности, чтобы он мог умереть в более комфортной обстановке.

Слезы брызнули у меня из глаз. В памяти всплывает образ из тех далеких дней в «Кляйн», еще до Школы бизнеса: Андрей улыбается во весь рот, после того как я не глядя передал ему пас, его волосы мокрые от пота, а лицо раскраснелось от удовольствия. Не знаю, сумею ли я пережить еще одну утрату.

— Вон там. — Эмили показывает на оранжерею вдалеке, на вершине покрытой травой дюны, и берет меня за руку, чтобы отвести туда. Я не хочу идти, боясь увидеть побежденного болезнью, умирающего Андрея.

— Идемте же, — настаивает она. — Очень важно попрощаться.

Ступеньки ведут к крыльцу. Я вытираю лицо рукавом, а Эмили открывает раздвижную дверь, и мы оказываемся в кухне с цементным полом. За шестиугольным металлическим столом сидит крупный негр в зеленом костюме хирурга, пьет диетическую колу и читает газету при свете голой лампочки без абажура. На столе, у его локтя, находится крошечный монитор. Звук приглушен, но я слышу, как женский голос выводит незамысловатую мелодию а капелла. Когда мы заходим, мужчина смотрит на нас.

— Никаких изменений. Я дал ему лекарство двадцать минут назад. Сознание то возвращается, то пропадает.

Эмили проводит меня в гостиную с очень высоким потолком. Стены из шлакоблоков пересекает ржавая труба, ее ответвления изогнуты под немыслимыми углами и усеяны датчиками с разбитыми стеклами. Мы поднимаемся по алюминиевым ступеням на затемненный балкон, где Эмили тихо стучит в дверь, прежде чем открыть ее.

Андрей лежит на больничной кровати, рядом с ним, на стойке, висит капельница, а к металлическому изголовью прикреплен баллон для газа. Прозрачные полиэтиленовые стенки кислородной палатки размывают черты его лица. Он будто съежился, на глазах у него повязка, а на голове — бледно-голубая вязаная шапочка. Приоткрытое окно впускает морской воздух, марлевые занавески трепещут на ветру. Церковные свечи мерцают на подоконнике, на мраморной полке над фальшивым камином и на полу из мореного дуба. У дальнего конца кровати сидит миссис Жилина; она сжимает руку Андрея в своих руках и тихо напевает.

— Я вас уже не раз предупреждала, — шепчет Эмили, присаживаясь на корточки, чтобы подобрать две еще яркие, но уже оплывающие свечи с пола возле кровати. — Кислород тяжелее воздуха. Он опускается вниз. Вы же пожар устроите.

— В этом доме гореть нечему, — холодно отвечает миссис Жилина. — Арендовать его было ошибкой. Он уродлив.

— Вы уже встречались? — спрашивает Эмили, переводя взгляд с миссис Жилина на меня.

— Встречались, — говорит миссис Жилина и бросает на меня равнодушный взгляд.

Я собираюсь спросить ее, почему во время нашей последней встречи она сказала, что не знает, где находится Андрей, но понимаю, что сейчас неподходящий момент. Я пришел сюда повидаться с Андреем, а не разбираться в ее постоянной лжи.

— Пойду приготовлю чаю. — Миссис Жилина встает с кресла, опираясь на палку. — Думаю, вы вдвоем сможете составить компанию Андрею, пока я не вернусь.

— Разумеется, — говорит Эмили. — Нам с Питером еще о многом надо поговорить.

44

— Садитесь сюда, — говорит Эмили, указывая на кресло миссис Жилина. — А я придвину себе табурет.

Я обхожу кровать и падаю в освободившееся кресло, глядя на Андрея через полиэтиленовые стенки кислородной палатки. Кожа на его лице сильно натянута, щеки стали впалыми, губы потеряли цвет. Только еле заметное движение накрахмаленной простыни у него на груди говорит, что он еще жив.

— Возьмите его за руку, — предлагает Эмили. — Только не сжимайте.

Рука Андрея лежит на кровати ладонью вверх, его пальцы слегка согнуты. Я колеблюсь, боясь прикоснуться к нему.

— Ему не будет больно, — говорит Эмили. — И вы не заразитесь.

Кожа у Андрея горячая и сухая, как будто внутри него горит огонь. Я кладу два пальца на его ладонь, накрываю его руку своей и чувствую, как он в ответ слегка пожимает мне руку.

— Он в сознании? — испуганно спрашиваю я.

— Не совсем. Сознание то возвращается к нему, то снова исчезает. Я стараюсь держать его подольше без сознания, потому что ему очень больно.

— Как это ужасно. — Я с трудом сдерживаю всхлип. Я смотрю на своего друга, лежащего в постели, ничего не видящего, находящегося под воздействием лекарств, и понимаю, что он уже никогда не поправится. — Разве вы ничего не можете сделать?

— Решать не мне, — отвечает Эмили. — За него отвечает миссис Жилина. Знаете, трудно отпустить ребенка. Когда она будет готова, она мне скажет.

— Я вовсе не это имел в виду, — подавленно возражаю я, понимая, что не знаю, что же именно я имел в виду. Сидя здесь, у смертного одра Андрея, сжимая его ослабевшую горячую руку, я понимаю: единственная правда состоит в том, что скоро я потеряю еще одного из очень немногих людей, которые мне дороги.

— Я не могу сотворить чудо, — мягко оправдывается Эмили. — Все мы смертны. Я сидела у десятков таких же кроватей. Нам просто повезло, что у нас достаточно лекарств, чтобы облегчить его страдания. Такое случается не всегда.

— Когда миссис Жилина будет готова, — запинаясь, произношу я, — вы ведь…

— Разумеется, — отвечает она. — В моей области не так уж много врачей, которые ни разу не пересекали эту черту.

На Андрее больничная пижама, расстегнутая у ворота, и мне виден краешек его шрама от игры в регби — неровной линии вокруг плеча. После Школы бизнеса мы перестали играть в баскетбол, поскольку наше расписание, казалось, было слишком сложно скоординировать. Когда я оглядываюсь назад, то моя преданность «Кляйн» кажется мне пустой тратой времени. Мне следовало уделять больше внимания людям, которых я любил.

— У вас есть вопросы, — прерывает мои размышления Эмили. — Мне жаль, но Андрей не сможет ответить на них. Однако я попробую сделать это вместо него.

— Андрея искал человек по фамилии Лиман, — начинаю я, взяв себя в руки. — Вам известно, с какой целью? И на кого он работал? Думаю, он заодно с теми людьми, которые преследовали меня в Москве.

— Фамилия мне не знакома, — отвечает она. — Все, что Андрей рассказывал мне, — это то, что у него возникли проблемы, за ним начали охотиться какие-то люди и мне надо быть осторожнее с телефонными разговорами и электронной перепиской. Он сказал, что они в состоянии задействовать местную полицию и создать трудности его друзьям, но Владимир может использовать связи клиники, чтобы защитить меня, поэтому я должна разрешить Владимиру или кому-то из его ребят сопровождать меня по Москве.

Значит, Андрей до последнего доверял Владимиру. Если бы это было не так, он бы ни за что не посоветовал Эмили искать у Владимира защиты.

— Когда это было?

— В начале сентября.

— Но вы же, наверное, спрашивали Андрея, что происходит, — не отступаю я.

— Я вам уже говорила, — отвечает Эмили, заправляя пряди волос за уши. — У нас с Андреем был уговор. Существовали детали, которые мне не следовало знать, иначе я бы поставила под удар свою репутацию врача.

— Какие детали? — спрашиваю я, размышляя, не намекает ли она на кражу денег у «Терндейл», совершенную Андреем.

— Помните, я рассказывала вам о проблемах, с которыми мы столкнулись, когда обнаружили туберкулез, устойчивый ко многим лекарствам, и выяснили, что ни одна из фармацевтических компаний не желает проводить исследования из-за отсутствия платежеспособного рынка?

— Помню, — неуверенно отвечаю я, не понимая, к чему она клонит.

— Чуть больше года тому назад я разговаривала с коллегой на конференции в Вене. До него дошли слухи, что некая швейцарская компания случайно наткнулась на курс лечения, который воздействовал на бациллы совершенно с другой стороны.

Андрей ворочается в постели, его рот приоткрывается, и он бормочет несколько слов. Эмили берет его за другую руку и гладит ее. К его предплечью прикреплен пучок пластмассовых трубочек.

— Как можно случайно наткнуться на курс лечения? — не понимаю я.

— Это происходит чаще, чем вы думаете. Геномика в конце концов изменит существующее положение вещей, но на данный момент разработка медикаментов достаточно беспорядочна. Швейцарцы работали над проблемой лечения акне. Как и туберкулез, серьезные случаи акне лечат антибиотиками, и так же, как и с туберкулезом, использование антибиотиков привело к случаям привыкания к ним. Швейцарцы экспериментировали с лекарством, которое препятствовало синтезу ферментов метаболизма — в результате бациллы акне умирали от голода. В лаборатории все работало хорошо, поэтому швейцарцы стали проводить клинические испытания в России.

— Почему именно в России?

— Да ладно вам. Потенциальные покупатели товаров, связанных с акне, — родители подростков. Вы бы записали своего ребенка на медикаментозное лечение акне, если бы могли себе позволить другие варианты?

— Нет, — признаюсь я.

— Русские не могут позволить себе другие способы лечения, а уровень клинического обслуживания в этой стране достаточно высок, хотя денег и не хватает. Один врач, просматривая результаты обследования, проведенного после применения препарата, заметил нечто необычное. До проведения лечения у сорока процентов подопытных наличествовал латентный туберкулез, то есть бациллы у них в организме были, но симптомы болезни отсутствовали. В этом ничего странного нет: туберкулез в латентной форме наблюдается у трети населения земного шара. Однако после окончания курса лечения акне у всех подопытных бациллы туберкулеза полностью исчезли. Врач сообщил о своей находке по инстанциям, и компания организовала второй курс испытания лекарства, на этот раз на заключенных, что было весьма умно с их стороны. Таким образом они получили группу подопытных, вероятнее всего, больных активной формой туберкулеза, и одновременно у них не было необходимости открывать кому бы то ни было истинную причину исследований. Результаты оказались аналогичными: лекарство, похоже, было панацеей от всех разновидностей туберкулеза и не имело никаких значительных побочных эффектов.

— И все это вы услышали как сплетню? — Я все еще пытаюсь понять, зачем она мне об этом рассказывает.

— Нет, как сплетню мне преподнесли информацию о появлении нового лекарства, которое компания решила не производить. Все остальное я узнала позже.

— Но почему компания решила не производить лекарство?

— Швейцарцы решили выждать, — с горечью объясняет Эмили. — Если устойчивый к медикаментам туберкулез попадет в развитые страны, лекарство принесет миллиарды. Они считают, что это произойдет, и я с ними согласна. Десять лет назад во Флориде была вспышка такого туберкулеза, и справиться с ней удалось лишь через два с половиной года. Из восьмидесяти одного пациента умерли двадцать шесть, а ведь к их услугам было лучшее медицинское обслуживание. Представьте себе уровень спроса, если случится более обширная вспышка болезни.

— И вы рассказали Андрею об этом слухе. — Я внезапно начинаю понимать.

— Рассказала. Через пару месяцев он дал мне несколько дисков, содержавших данные клинических исследований нового антибиотика — и результаты как они есть, и комментарии врача. Лекарство, проходившее испытание, блокировало синтез ферментов метаболизма и в некоторых случаях было эффективно против туберкулеза. Андрей спросил мое мнение. Я провела независимый анализ результатов и сказала ему, что это лекарство, похоже, настоящая находка.

Должно быть, он подкупил кого-то в компании, понимаю я, и это вызывает у меня противоречивые чувства. Занавески начинают громко хлопать, и я встаю, чтобы прикрыть окно. Свечи на подоконнике и каминной полке уже догорели.

— Недели через две после этого, — продолжает Эмили, — Андрей сообщил мне, что он входит в состав совета директоров благотворительной организации, в руки которой попала формула нового лекарства от туберкулеза, и они хотят провести клиническое исследование эффективности лекарства против туберкулеза, не поддающегося стандартному лечению. Он попросил меня все организовать.

— Погодите-ка, — снова садясь в кресло, прерываю ее я: мой мозг работает по слишком многим направлениям. — На лекарства нужно получить патент, верно?

— Верно. Иногда — только на основную молекулу, иногда — и на молекулу, и на процесс производства.

— А разве компания не патентует лекарство, прежде чем проводить по нему клинические исследования?

— Вне всякого сомнения.

— Тогда в том, что вы мне рассказали, нет никакого смысла. Если швейцарцы уже запатентовали лекарство, зачем фонду Андрея проводить по нему независимые исследования?

— Мне неизвестно, что лекарство Андрея — то самое, которое открыли швейцарцы, — отвечает Эмили, напоминая мне, что Андрей не посвящал ее в детали.

— Предположим, что так оно и есть.

— Тогда я бы сказала, что фонд Андрея собирался опубликовать результаты своих исследований, чтобы общественность вынудила швейцарцев начать производство.

— Но у вас ведь уже были результаты клинических испытаний.

— Те испытания касались лекарства от акне, — терпеливо объясняет она, — а не открытого туберкулеза. Они очень помогли, но по ним нельзя было делать выводы.

Я сильно взволнован, мой мозг работает с той же скоростью, что и во время биржевых торгов.

— Этот слух, который до вас дошел… Как называлась та швейцарская компания?

— «Цайц». Это огромная компания. Входит в европейский конгломерат, который чем только не занимается.

Тиллинг говорила мне, что Лиман несколько лет назад работал на крупную швейцарскую фармацевтическую компанию. Очередные кусочки мозаики попадают на нужные места. Я готов держать какое угодно пари на то, что Лиман работал именно на «Цайц».

— Если фонд Андрея получил лекарство, принадлежавшее «Цайц», могло ли это стать известно швейцарцам?

— Клинические исследования должны пройти подтверждение, — отвечает Эмили. — И в зависимости от того, куда вы обратитесь, данный процесс может быть прозрачным, а может и не быть. Если предположить, что у «Цайц» есть лекарство от туберкулеза, они должны быть особенно заинтересованы в контроле над любыми патентными заявками на аналогичные средства. Даже если заявка Андрея не предполагала открытого рассмотрения, они могли узнать о ней. В заявке, без сомнения, было бы указано мое имя, а возможно, — и имя Андрея.

Если бы в «Цайц» выяснили, что Андрей проводит испытания их лекарства, они бы пошли на все, чтобы остановить моего друга. Как только эффективность лекарства против устойчивых форм туберкулеза была бы доказана и обнародована, швейцарцам пришлось бы начать выпускать его, невзирая на отсутствие платежеспособного рынка. «Цайц» потеряла бы миллиарды.

— Предположим, что люди, искавшие Андрея, работали на «Цайц». — Я возвращаюсь к началу нашего разговора. — Чего они надеялись добиться?

Эмили пожимает плечами.

— Возможно, они хотели убедить Андрея, что для него будет лучше, если он отменит исследования и сообщит им, сколько принадлежащих им данных у него есть и откуда он их получил. Один из способов достичь этого — запугать Андрея, избить и пригрозить, что будет еще хуже.

— «Цайц» когда-нибудь угрожала вам или вашей клинике?

— Я в этом не уверена, но кто-то сообщил в Министерство здравоохранения, что чеченские террористы используют мою клинику для проведения испытаний мощной разновидности туберкулеза, устойчивой к лекарствам, которая была украдена из швейцарской лаборатории. — Эмили негодующе качает головой. — Я пошла прямо к министру и предложила предоставить всю мою документацию на рассмотрение любой компетентной комиссии. Больше я об этом ничего не слышала. Потом кто-то взломал нашу компьютерную сеть. Кто бы это ни был, ему удалось обмануть первый уровень нашей системы защиты, но он не смог преодолеть второй уровень, охраняющий конфиденциальную информацию.

Я встаю из кресла и начинаю мерять шагами комнату; я слишком взвинчен, чтобы спокойно сидеть. «Цайц» пыталась надавить на Эмили, используя ту же дерьмовую историю о терроризме, которую Лиман скормил Дэвису и Де Нунцио. Все кусочки мозаики становятся на свои места. Я подхожу к окну и смотрю на волны, накатывающие на берег. «Цайц» виновна в убийстве Дженны. Интересно, как же я смогу отомстить целому конгломерату?… У меня за спиной Эмили начинает что-то тихонько напевать.

— Что? — Я поворачиваюсь к ней.

— Извините, — говорит она, прижимая к лицу руку Андрея. — Мелодия, которую пела миссис Жилина, врезалась мне в память. Это русская детская песенка.

— «Тише, мыши». — Я неожиданно называю песенку, которую упоминала Катя, еще не понимая, почему я это делаю.

— Совершенно верно. — Эмили удивленно смотрит на меня. — Вы ее знаете?

Будто пелена падает у меня с глаз. Я был так расстроен, увидев Андрея, прикованного к постели, что не сделал никаких выводов из его слабости. Он не мог обмениваться сообщениями с Катей сегодня утром. Должно быть, поддельные бумаги выкупила миссис Жилина, выдав себя за Андрея.

— Ее упоминала сестра Андрея. Помните, когда мы разговаривали с вами по телефону в Москве, вы пообещали позвонить по моей просьбе и сказали, что позже, вероятно, сможете сообщить мне больше о преследовавших меня людях. Скажите: кому вы звонили?

— Миссис Жилина, — отвечает Эмили. — Она тоже входит в состав совета директоров благотворительного фонда Андрея.

Дверь спальни открывается. В проеме двери стоит Владимир; на нем такой же зеленый хирургический халат, как и на мужчине внизу. Владимир манит меня пальцем.

— Идем, — говорит он, — миссис Жилина хочет говорить с тобой.

Я смотрю на Андрея и замечаю передающую часть маленького монитора, подключенную к розетке под кроватью. Похоже, миссис Жилина слушала нас; она ничего не упускает из виду.

— Можно поднять край кислородной палатки? — спрашиваю я у Эмили.

— Да.

Шум океана становится еле слышным, когда я просовываю голову под полиэтилен. Все сомнения в отношении Андрея, мучившие меня последние несколько дней, рассеялись. Я наклоняюсь вперед и нежно целую его в щеку.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Прощай.

45

Дальняя дверь гостиной ведет на темный застекленный балкон, выходящий на океан. Миссис Жилина сидит в кресле-качалке, ее трость стоит у стены позади нее. Миссис Жилина медленно качается, и по ее лицу бегают серо-голубые тени. Ее ноги укутаны пледом. На маленьком мониторе, лежащем у нее на коленях, горит красная лампочка.

— Не хотите ли чаю, Питер? — спрашивает миссис Жилина, глядя на нас с Владимиром.

— Нет, — отвечаю я, переполненный нетерпением. Если кто-то и знает ответы на оставшиеся у меня вопросы, этим человеком должна быть миссис Жилина.

— Вы уверены? Это единственное место во всем отвратительном доме, которое не давит на меня, но здесь все время холодно. А чай согрел бы вас.

— Все нормально, — говорю я. По сравнению с машиной Тенниса, на балконе жарко, как в бане.

— Тогда только одну чашечку, Владимир, — приказывает она. — И пожалуйста, закрой за собой дверь.

Он безмолвно повинуется ей; судя по ее тону, они довольно близко знакомы — я этого не ожидал.

— С Владимиром вас познакомил Андрей? — спрашиваю я.

— Нет. Я работала вместе с отцом Владимира. Это я познакомила его с Андреем. Сядьте.

На соседнем кресле-качалке лежит еще один плед, и я тщательно укутываюсь в него, стараясь не задеть поврежденную руку. Я слышу, как шелестят страницы, а потом до меня доносится голос Эмили, тихо и мелодично говорящей по-русски.

— Она читает ему Толстого, — замечает миссис Жилина, выключая монитор. — Меня уже тошнит от Толстого.

— Никогда его не читал.

— Идеалист, — пренебрежительно заявляет она. — Я нахожу религию и философию такими же скучными, как и современное искусство и архитектуру. Наши с Андреем взгляды расходятся.

— Но у вас ведь было взаимопонимание.

— Было, — соглашается она. — И наши действия привели к таким последствиям, которых мы никогда не желали. Я глубоко скорблю о вашей супруге.

— Я должен знать, что произошло, — мрачно заявляю я. — Расскажите мне о «Цайц».

— Расскажу. Хотя «Цайц» — это уже конец истории. Эмили поведала вам середину. Думаю, мы можем обратиться к началу.

— Начало мне уже известно.

— Правда? — Миссис Жилина поднимает одну бровь. — Тогда просветите меня.

— Андрей заболел, и это изменило его приоритеты, — нетерпеливо начинаю я, собирая вместе кусочки мозаики, которые мне удалось обнаружить. — Он хотел большего, хотел помогать людям, не имеющим доступа к уровню медицинского обслуживания, открытого для него. Он нашел Эмили и основал клинику, финансируя ее из собственного кармана и из пожертвований, получаемых на месте. Как-то раз, примерно год назад, Эмили сообщила Андрею о лекарстве, по слухам, найденном «Цайц». Неожиданно ему понадобилось много наличных денег — во-первых, чтобы заплатить тому, кто продал ему лекарство и все необходимые данные, а во-вторых, чтобы организовать клинические исследования этого лекарства. И Андрей начал воровать деньги у «Терндейла».

— Вы считаете Андрея вором? — От слов миссис Жилина веет ледяным холодом.

— Хорошо, пусть будет растратчик, — предлагаю я, не желая вдаваться в подробности. — На эти деньги он играл на бирже, думая, что выигрыш пустит на содержание клиники и вернет основную сумму до того, как кто-нибудь догадается о его поступке. Он ошибся с прогнозами, поэтому удвоил ставку. К тому моменту, когда он перестал играть, он проиграл миллиард долларов. Он запаниковал. Его репутация, работа Кати, компания Уильяма — все висело на волоске.

Я замолкаю, выжидая, не отреагирует ли она на упоминание имени Уильяма. Мне любопытно, что же на самом деле произошло между ними.

— Продолжайте, — говорит миссис Жилина бесцветным голосом.

— Думаю, именно на этом этапе Андрей обратился к вам. Он сознался в том, что сделал, и вместе вы придумали, как все исправить. Выход из ситуации подсказали картины из коллекции Линца. Должно быть, вы узнали, где они спрятаны, когда учились у фон Штерна. Вы договорились с Уильямом обменять коллекцию на его пакет акций, а затем либо продали акции, либо заняли под них деньги, чтобы выкупить фальшивые ценные бумаги. И проблема решена — или вы так посчитали.

— Что вы имеете в виду, когда говорите «вы так посчитали»?

— Уильям владел контрольным пакетом акций. Мелкие держатели акций «Терндейл» непременно подадут коллективный иск на чудовищную сумму, чтобы выяснить, что именно Уильям выручил за свои акции, и будут настаивать на получении соответствующей компенсации. Может всплыть вся комбинация. Андрей мог бы и догадаться об этом. Ему бы следовало сначала проконсультироваться с юристом, специализирующимся на законодательстве по ценным бумагам.

— А если Уильям просто пожертвовал свои акции благотворительной организации?

Ее вопрос нарушает ход моих мыслей.

— Вы отдали картины Уильяму, — неуверенно начинаю я. — А затем поручили банку-депозитарию передать его акции этой организации, в правление которой входил Андрей — «Fondation l’Etoile»?

Миссис Жилина утвердительно кивает.

— А затем «l’Etoile» выкупила поддельные русские акции, — продолжаю я, тщательно взвешивая каждое слово. — Итак, в зависимости от того, с какой точки зрения смотреть на это дело, Уильям либо получил картины как компенсацию, либо он получил миллиард долларов, оформленный как ответный дар, и на эти деньги купил картины.

— Или ни то ни другое. Возможно, Уильям просто проявил щедрость. И в таком случае, как объяснил Андрею чрезвычайно дорогой юрист, специализирующийся на законодательстве по ценным бумагам, никакой мелкий акционер не может потребовать соответствующей компенсации.

— Вы куда хитрее меня, — признаю я. — Я не юрист. Но я точно знаю, что вы слишком вольно обходитесь с правилами. Если комиссия обнаружит хотя бы половину из того, что произошло, у всех, кто в этом замешан, будут большие проблемы.

— «l’Etoile» — частная организация. Единственные директора — я и Андрей, и только нам известно, что именно произошло.

Комиссия не сможет обнаружить ничего, если только я лично не сообщу им это. Но вы ведь не об этом хотите поговорить, верно?

— Верно, — отвечаю я, решая утолить любопытство позже. — Расскажите мне о «Цайц».

Дверь на балкон открывается, и появляется Владимир с чашкой чая на блюдце. Они с миссис Жилина беседуют по-русски, а я места себе не нахожу, так мне хочется узнать, что же ей известно.

— Итак, — продолжает она, когда Владимир уходит. — Вернемся к «Цайц». Эмили не ошиблась в своих предположениях: они действительно получили копию прошения Андрея о разрешении на проведение исследования. Поняв, что Андрей обладает образцом их лекарства, они отправили Лимана, чтобы припугнуть его. Андрей должен был лечь в больницу, поэтому он зарегистрировался под вымышленным именем и исчез. В «Цайц» знали, что исследования финансирует фонд Андрея, и им также удалось выяснить, что я тоже вхожу в состав совета директоров. Однажды, когда я шла на работу, — а лил сильный дождь, — меня догнал Лиман. Он заявил, что если мы будем настаивать на проведении исследований, у нас возникнут неприятности. Я попыталась прошмыгнуть мимо него. Пока мы разговаривали, он закрыл зонт, и когда я пошла прочь, сунул мне его под ноги.

— Когда это случилось? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Двенадцатого сентября.

За четыре дня до убийства Дженны.

— И что вы сделали?

— Андрей был в больнице, а я сконцентрировалась на разработке деталей сделки с Уильямом. Врем