Book: Человеческая гавань



Человеческая гавань

Йон Айвиде Линдквист

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ГАВАНЬ

Моему отцу Ингемару Петтерсону (1938–1998), который подарил мне море и которого море забрало у меня

Добро пожаловать на Думаре.

Этого места вы не найдете ни на одной географической карте, сколько бы ни искали. Оно находится примерно в двух морских милях к востоку от Ресфнеса в Рослагене, глубоко в шхерах от Седерарма и Шервена.

Проплывите мимо нескольких островов — и среди бескрайних просторов воды вы увидите Думаре. Еще вы увидите маяк Ховастен и другие части суши, которые появятся в этой истории.

Именно появятся, да, именно так. Это слово тут не случайно. Это правильное слово — «появятся». Мы отправимся в те места, которые являются абсолютно новыми для человека. Десятки тысяч лет они пробыли под водой, но затем острова поднялись к небу, и на них пришли люди. А с людьми пришли их истории.

Ну, начнем наш рассказ.

I. ИЗГНАННИК

Там, где море шумит и ревет прибой,

Там, где рыбой пропахли дни,

Там, где предок мой, потеряв покой,

Строил дом на краю земли.

Леннарт Алъбинссон. Родмансе

МОРЕ ДАЕТ, И МОРЕ ЗАБИРАЕТ

Кто летит, кто несется над черной водой?

Гуннар Экелеф — Шервен

Шиповник

Много тысяч лет назад Думаре был просто большой плоской скалой, торчавшей из воды и увенчанной валуном, который оставили после себя льды. На расстоянии морской мили можно увидеть камень, который позже поднимется из моря и получит имя Ховастен. И ничего больше, кругом только бескрайнее море. Должно было пройти целых три тысячи лет, прежде чем близлежащие острова и островки осмелились приподняться и начать образовывать архипелаг, который сейчас называется шхеры Думаре.

Тогда на Думаре появился шиповник.

Огромный отколовшийся кусок большого камня образовал береговую линию. В прибрежных камнях шиповник зацепился своими корнями, и среди гниющих водорослей вырос там, где ничего никогда не растет, цепляясь за камни. Шиповник. Самый дерзкий, самый смелый.

И он зацвел новыми побегами и вырос до такой высоты, что окружил необитаемые пляжи Думаре. Птицы ели огненно — желтые ягоды с горьковатым привкусом и летели на другие острова, даря шиповник другим берегам, и в течение нескольких сотен лет яркая зеленая ограда появилась повсюду.

Но шиповник сам подготовил себе собственную гибель.

Почва, которая образовалась в результате разложения листьев шиповника, оказалась богаче, чем могли предложить прибрежные камни. Свой шанс увидела ольха. В остатки шиповника она закинула свои семена и росла все яростнее и выше. Шиповник не вытерпел ни богатой азотом почвы, которую создала ольха, ни тени от ее листьев, и спустился ниже к воде.

Вслед за ольхой пришли другие, более терпимые к азоту растения, и они тоже стали бороться за пространство. Шиповник спустился к береговой линии. Он рос медленно, поднимаясь за сто лет всего лишь на полметра. Он помог другим растениям; сам же оказался на обочине.

Он стоит на берегу и ждет своего часа. А под тонкими шелковистыми зелеными листьями у него шипы. Острые шипы.

Дети и большой камень (июль 1984)

Они стояли рядом и держались за руки.

Ему было тринадцать, а ей двенадцать. Если бы кто — то в компании увидел их, они бы просто умерли от стыда и смущения. Они пробирались через еловый лес, прислушиваясь к каждому звуку и каждому движению, как будто находились на каком — то секретном задании. Они надеялись, что их никто не увидит.

Они хотели быть вместе, но еще не понимали этого.

Время близилось к девяти вечера, но небо оставалось достаточно светлым. Они не осмеливались смотреть в лицо друг другу. Если бы посмотрели — пришлось бы что — то сказать, а у них не было слов.

Они молча решили, что пойдут к камню. На узкой тропинке между елями они случайно взялись за руки и теперь шли, опасаясь ослабить пальцы.

Кожа Андерса горела так, как будто он просидел на раскаленном солнце целый день. Он боялся споткнуться о какой — нибудь корень, боялся, что у него вспотеют руки, боялся сделать что — нибудь не так.

В компании уже были ребята, которые серьезно встречались друг с другом. Например, Мартин и Малин. Раньше Малин встречалась с Жоэлем. Они могли лежать и целоваться у всех на виду, и Мартин всем рассказывал, что он и Малин обнимались около лодочных сараев. Так оно было или не так, не важно, — по крайней мере, они говорили об этом вслух, не скрываясь.

К тому же они были старше на целый год — и красивыми. Поэтому они позволяли себе множество того, о чем другие даже не осмеливались думать: над ними бы просто посмеялись всей компанией. Им даже подражать смысла не было.

Ни Андерс, ни Сесилия не были какими — то изгоями, типа Хенрика и Бьерна, или Хуббы и Буббы, как их называли в компании, но в то же время они не принадлежали к тем, кто устанавливал в компании правила игры и решал, какие шутки будут смешными, а какие нет.

Если бы Андерс и Сесилия стали ходить и держаться за руки, это было бы просто смешно. Они прекрасно знали это. Андерс был коротышкой, а его каштановые волосы — слишком тонкими, чтобы он мог изобразить какое — то подобие прически, и он просто не понимал, как это делают Мартин и Жоэль. Иногда он пытался зачесывать волосы назад при помощи геля, но это выглядело довольно — таки глупо, и он обычно смывал все свои старания под краном еще до выхода из дома.

Сесилия тоже не была красавицей. Угловатая, с широкими плечами, хотя и довольно худенькая, почти никаких бедер и никакой груди. Лицо казалось маленьким между широкими плечами. У нее были средней длины светлые волосы и очень маленький нос, покрытый веснушками. Когда она завязывала волосы в конский хвост, Андерс считал, что она очень миленькая. Ее голубые глаза всегда смотрели немного печально, и Андерсу это нравилось. Она выглядела так, как будто она знала что — то, о чем он тоже смутно догадывался.

Мартин и Жоэль ничего такого не знали. И Малин и Элин. Они говорили правильные вещи, но все равно они не знали. Сандра читала книги и была хорошенькая, но ничто в ее глазах не говорило о ее знании.

Сесилия знала, и Андерс четко это видел. Они чувствовали друг друга. Он не мог описать, что именно они знали, но тем не менее был уверен, что этот так — они знают то, о чем даже не подозревают другие.

Тропинка сузилась, ели почти закрыли проход. Им пришлось отпустить руки друг друга, чтобы суметь пробраться к камню. Тут было темно и прохладно.

Андерс посмотрел на Сесилию. На ней была футболка в желтую и белую полоску с таким вырезом, что была видна ключица. Он просто не мог поверить, что целых пять минут она прижималась к нему.

Она принадлежала ему. Она его.

Она принадлежала ему несколько минут. Скоро они разойдутся и снова станут чужими людьми. Что им тогда говорить друг другу? Как вести себя? Как быть?

Андерс посмотрел вниз. Под ногами стали попадаться камни, и он был вынужден смотреть, куда ставить ноги. Сесилия снова взяла его за руку и уже не отпускала.

Через две минуты они забрались на скалу. Тогда Сесилия чуть отодвинулась и отпустила его потную ладонь.

Андерс тайком вытер руку об штаны. Кровь стучала в висках, лицо пылало. Наверняка Мартин или Жоэль ни капли не смущались в таких случаях. Они знали, как себя вести, и никогда не испытывали неловкости. Он посмотрел на свою футболку, где красовалось маленькое привидение. Ghostbusters.[1] Это была его любимая футболка, которая стиралась так часто, что контуры привидения почти стерлись.

— Как тут прекрасно! Андерс, оглянись!

Сесилия смотрела с обрыва на море. Камень был таким высоким, что они стояли над вершинами елок. Далеко внизу виднелись летние домики, где жили их приятели. По морю скользил белый корабль под финским флагом, вдали виднелись другие шхеры. Имен их Андерс не знал.

Он приблизился к Сесилии и сказал:

— Это самое прекрасное, что только может быть.

И тут же пожалел о сказанном. Уж очень по — детски и наивно прозвучали его слова, и он попытался исправить положение:

— По крайней мере, можно так думать.

Затем он отошел от нее на другой край камня. Обойдя камень по кругу, снова приблизился к ней. Сесилия сказала задумчиво:

— Что — то странное, да? С этим камнем? Тебе не кажется?

Тут ему было что ответить.

— Этот валун… он называется эрратический. Так папа говорил, во всяком случае.

— Что это такое? Как ты сказал?

Андерс посмотрел на море, задержал взгляд на маяке Ховастен, пытаясь вспомнить, что рассказывал ему отец. Затем он обвел рукой окрестности. Старая деревня, новые домики дачников.

— Ну… тут повсюду был лед. Ледниковый период. И лед принес с собой камни. А когда все растаяло, то камни просто остались.

— А откуда они сначала появились? Ну, с самого начала?

Это папа тоже рассказывал, но Андерс все забыл. Откуда появились камни? Он пожал плечами:

— С севера, наверное. С гор. Оттуда, где много камней.

Сесилия посмотрела на край валуна. С одной стороны он был почти плоский, а в высоту метров десять.

— Должно быть, льда было много.

Андерс вспомнил еще один факт из рассказа отца:

— Много. Километр. Толщиной.

Сесилия сморщила нос, так что в груди у Андерса застучало.

— Не — е–ет, — протянула она недоверчиво, — ты шутишь, да?

— Папа так говорил.

— Километр? Целый километр?

— Да. А ты знаешь, что вот эти острова — они немного поднимаются из моря каждый год? — Сесилия кивнула. — Это потому, что лед такой тяжелый, он нажимает снизу и заставляет все подниматься. Потихоньку, но постоянно.

Теперь он вспомнил рассказ отца. Сесилия смотрела на него крайне заинтересованно, так что он продолжил, показывая на Ховастен:

— Примерно две тысячи лет назад тут была только вода. Единственное, что виднелось над ее поверхностью, — это маяк. Или, вернее, только скала. Никакого маяка, ничего. И только этот камень. Остальное тогда было под водой. Представляешь?

Андерс опустил взгляд вниз. Под ногами стелился мягкий мох, растущий вокруг камня. Когда он поднял взгляд, Сесилия внимательно смотрела на море и материк. Она прижала руку к груди, как будто боялась чего — то, и сказала негромко:

— Это правда?

— Думаю, да. Правда.

И тут для Андерса что — то поменялось. Он вдруг стал видеть то же самое, что и она. Раньше, слушая эти рассказы, он никогда не представлял себе все это наяву. Ему всегда было интересно слушать рассказы отца, но он никогда не видел мысленным взором то, о чем шла речь. Теперь он увидел, увидел по — настоящему.

Он увидел, что все вокруг — ошеломляюще новое. Он увидел, что тут было совсем недавно. Их остров, их дом, даже старые лодочные сараи — всего только кубики на древней горе. У Андерса даже засосало в животе, когда он подумал про глубину веков. Он почувствовал себя таким бесконечно одиноким во всем этом мире. Море, море до самого горизонта. Все вокруг было немым и бездушным.

Андерс почувствовал дыхание Сесилии. Он повернул голову и увидел ее лицо — совсем рядом. Она смотрела ему в глаза и быстро дышала. Ее рот была так близко от его, что он почувствовал легкий запах жвачки «Джуси фрут».

Потом Андерс не мог этого понять, как это случилось, но он не колебался ни секунды. Он нагнулся вперед и поцеловал ее, совершенно не думая, что он делает. Он просто сделал это, и все.

Ее губы были напряженными и твердыми. С той же самой непонятной для него самого решимостью Андерс засунул между ними язык и коснулся ее языка. Опьяненный совершенно новыми ощущениями, он ни о чем не думал, он просто не знал, как вести себя дальше.

Он лизал ее язык своим и чувствовал наслаждение, но в то же время думал — а вот потом люди начинают обниматься. Но даже если это и так, то все равно он не осмелился… Он не мог, он не знал и… нет, он не хотел.

Задумавшись, он перестал двигать языком, даже не заметив этого. Теперь это делала она. Андерс чувствовал благодарность и радость, все сомнения ушли. Когда она немного отстранилась и просто поцеловала его, он понял: все прошло хорошо.

Он первый раз поцеловал девочку, и все прошло хорошо. Его лицо пылало, ноги ослабели, но все прошло хорошо! Андерс посмотрел на Сесилию и увидел, что и она думает то же самое. Когда он увидел, что она улыбается, он тоже улыбнулся. Она это увидела и улыбнулась еще радостней.

Секунду они смотрели друг другу в глаза и просто улыбались. Затем, смутившись, они снова стали смотреть на море. Андерс больше не думал, что оно выглядит пугающе, и не понимал теперь, как он мог так думать.

Это самое прекрасное, что только может быть. Самое прекрасное в мире.

Он сказал это вслух. И это на самом деле так.

Они спустились с камня и пошли по ельнику, держа друг друга за руки. Андерсу хотелось кричать и петь от счастья.

Внутри его кипела радость, такая, что становилось больно в груди.

Мы вместе. Я и Сесилия. Мы теперь вместе.

Ховастен (февраль 2004)

— Ты только посмотри, какой день. Просто невероятно!

Сесилия и Андерс стояли около окна в гостиной и смотрели на фьорд. Лед был покрыт снегом, солнце ярко светило, на небе не было ни единого облачка. Пейзаж напоминал искусную фотографию.

— Дайте, дайте и мне посмотреть! Пустите!

Из кухни, топая ножками, примчалась Майя. Андерс едва успел открыть рот, чтобы в сотый раз предупредить ее, но опоздал: на гладком деревянном полу ее ножки в вязаных носочках поскользнулись, и она со всего маху хлопнулась на спину около его ног.

Андерс бросился вперед утешить дочку, но она немедленно откатилась в сторону. В ее глазах стояли злые слезы. Она закричала:

— Чертовы носки!

Затем она яростно сдернула их с ног и швырнула об стену, поднялась и снова убежала на кухню.

Андерс и Сесилия посмотрели друг на друга. Они слышали, как Майя что — то ищет в ящиках на кухне.

Что?

Сесилия побежала на кухню, пока Майя не вывалила все содержимое кухонных шкафов и не повредила себе что — нибудь. Андерс снова повернулся к окну и продолжил смотреть на сияющий день.

— Нет, Майя! Подожди! Майя!

Майя выбежала из кухни с ножницами в руках, Сесилия спешила за ней. Пока никто не успел остановить ее, Майя схватила свой носок и стала его резать.

Андерс схватил ее за руки и отобрал ножницы. Майя вся дрожала от гнева и пинала носок:

— Дурацкие глупые носки! Я вас ненавижу!

Андерс обнял дочь и зажал ее руки:

— Майя, это не поможет. Носочки ведь ничего не понимают.

Майя гневно забилась в его объятиях:

— Я их ненавижу! Дурацкие носки!

— Да, но все равно нельзя…

— Разорву, разорву! Отдай их мне!

— Ну, успокойся, малышка. Успокойся.

Андерс сел на диван, не отпуская Майю. Сесилия села рядом. Они мягко начали уговаривать Майю, гладили ее по волосам. Через пару минут Майя перестала дрожать, ее сердечко стало биться спокойней, тельце расслабилось. Андерс сказал весело:

— Давай наденем ботиночки, если хочешь?

— Я хочу ходить босиком.

— Нет, босиком нельзя. Пол очень холодный.

— Босиком!

Сесилия пожала плечами. Майя почти никогда не мерзла. Даже при минусовой температуре она могла носиться в одной футболке, если ее никто не останавливал. Спала она обычно не больше восьми часов. Ну, разве что когда болела или очень уставала, то могла проспать больше.

Сесилия взяла ножки Майи в свои руки и подула на них:

— Сейчас тебе в любом случае придется одеться. Мы пойдем на прогулку.

Майя села на коленях у Андерса:

— Куда?

Сесилия показала рукой в сторону окна:

— На Ховастен. На маяк.

Майя подскочила и бросилась к окну. Старый маяк возвышался над горизонтом. До него было километра два, и они так ждали подходящего дня, чтобы дойти до него, что говорили об этом всю зиму.

Плечи Майи опустились.

— Мы туда пешком пойдем?

— Мы думали пойти на лыжах, — сказал Андерс, и едва он успел договорить последнее слово, как Майя соскочила с его колен и помчалась в коридор.

Две недели назад она получила в подарок на день рождения свои первые лыжи и уже через день бегала на них довольно ловко. Видимо, она была очень одарена от природы. Через две минуты она примчалась обратно, одетая в куртку, шапку и рукавицы.

— Ну пойдемте!

Несмотря на ее бурные протесты, родители собрали пакет с едой — кофе, шоколад и бутерброды. Затем они собрали лыжи и вышли к заливу. Ветра не было уже несколько дней, и свежевыпавший снег лежал на ветках елей. Куда ни глянь — все кругом было белым — белым — белым. Невозможно было даже представить себе, что когда — то снова настанет тепло и все вокруг позеленеет. Наверное, даже из космоса Земля выглядела как снежок, белый и круглый.

С лыжами Майи пришлось повозиться — она никак не могла стоять спокойно. Когда крепления были застегнуты, а резинки палок надеты на руки, она немедленно заскользила вперед, крича:

— Посмотрите на меня! На меня посмотрите!

Благодаря ее ярко — красной куртке родителям не приходилось волноваться: даже когда она отбежала на добрую сотню метров, ее все равно было видно — яркое красное пятно на белом.



Да, в городе все было совершенно по — другому. Там, когда Майя убегала вперед, чтобы посмотреть что — то, Андерс и Сесилия шутили, что им нужно поставить на нее GPS — приемник. Шутки шутками, но в некоторых случаях это и впрямь было бы нелишним. Но уж слишком эпатажным.

Продвигались они быстро. Далеко впереди Майя пару раз падала, но быстро поднималась на ноги и шла дальше. Андерс и Сесилия двигались по ее следам. Когда они прошли примерно пятьдесят метров, Андерс обернулся.

Их дом стоял далеко на мысу. Из трубы поднимался дым. По обе стороны от домика — две занесенные снегом сосны. Дом был довольно паршивый, плохо построенный и плохо прибранный, но с этого расстояния он смотрелся настоящим раем на земле.

Андерс достал из рюкзака свой старый «Никон», приблизил изображение и сделал кадр на память, затем убрал камеру и поспешил вслед за своей семьей. Ну и что, что в доме кривые стены и покосившийся пол. Все равно это рай на земле — их собственный рай.

Через пару минут он нагнал своих. Сначала он думал, что пойдет первым — будет прокладывать лыжню для Майи и Сесилии: снег был толщиной в десять сантиметров. Но Майя отказалась: это она будет прокладывать путь, она будет указывать им дорогу!

Лед был прочным, так что беспокоиться было не о чем. С материка послышался негромкий шум — это какая — то машина направлялась на Думаре. Издалека автомобиль казался маленьким, как муха. Майя остановилась и уставилась вперед:

— Это настоящая машина?

— Да, — сказал Андерс, — а как может быть иначе?

Майя не ответила: она продолжила смотреть на машину, которая направлялась на мыс с противоположной стороны острова.

— А кто ее ведет?

— Какой — то дачник, наверное. Может, искупаться хочет.

Майя улыбнулась и посмотрела на него с непередаваемым выражением лица — удивленным и ироническим одновременно.

— Папа. Искупаться? Сейчас?

Андерс и Сесилия засмеялись. Машина исчезла за мысом, оставив за собой только дымок.

— Из Стокгольма. Хотят посмотреть на свой летний домик и на лед, наверное.

Майя удовлетворилась ответом и пошла дальше. Как вдруг она снова повернулась к родителям:

— Почему мы не стокгольмцы? Мы ведь живем в Стокгольме.

— Ну, мы — то с тобой настоящие жительницы Стокгольма, — сказала Сесилия, — а вот папа нет. Потому что его папа был не из Стокгольма.

— Мой дедушка?

— Да.

— А кто же он тогда?

Андерс ответил серьезным тоном:

— Рыбак.

Майя кивнула и посмотрела на маяк, выступавший на светлом небе.


Симон стоял на застекленной веранде и смотрел на свою семью в бинокль: вот они остановились и разговаривают, а Майя бегает поблизости. Он улыбнулся. Ох уж эта Майя! Девочка с маленьким моторчиком внутри, вечно в движении. Что ж, хорошо, что она такая активная, энергии нужен выход.

Да, она его настоящая внучка, хоть и не по крови. И Андерсу он настоящий отец. Он знал их всех еще тогда, когда они оба и взгляда — то не могли сфокусировать. Надо же, как он прирос, прикипел к этой семье. Его семье.

Пока заряжал кофеварку, он по старой привычке все время поглядывал на дом Анны — Греты.

Анна — Грета отправилась на материк за покупками. Хотя прошло совсем немного времени, Симон уже начал беспокоиться. Сорок лет вместе, а он все еще скучает, когда она куда — то уходит, все время думает о ней и волнуется.

Может, это потому, что они живут отдельно. Сначала его задело, когда Анна — Грета твердо сказала, что да, она его любит, но совершенно не хочет с ним съезжаться. Пусть он ее извинит. Он может, как и раньше, арендовать у нее свой домик. Но жить вместе они не будут.

Симону ничего не оставалось делать, как смириться. Поначалу он надеялся, что время все изменит. Но время шло, и теперь Симону тоже стало казаться, что это было очень разумным решением. Он по — прежнему платил за домик символическую плату. С тех самых пор, как он снял его в 1955 году, плата не повысилась ни на крону. Все как раньше — тысяча крон в год. На эти деньги они обычно ездили в маленькие путешествия на финских паромах, а иногда покупали что — нибудь особо вкусное — еду или дорогой алкоголь. Передача платы давно превратилась в некий ритуал — собственный ритуал их маленькой семьи.

Они не были женаты: Анна — Грета как — то сказала, что она уже один раз побывала замужем и ей того вполне хватило. Симон спокойно отнесся к такому решению: на самом деле именно он был ей настоящим мужем, считал себя отцом ее ребенка и дедушкой ее внука, поэтому свадьба ничего бы не изменила.

Симон снова вышел на застекленную веранду и посмотрел в бинокль. Вот они, уже почти рядом с маяком. Почему — то остановились, и он никак не мог разглядеть, что они делают. Он начал крутить колесико бинокля, чтобы увидеть лучше, как тут входная дверь открылась.

— Здорово!

Симон вздрогнул. Ему потребовалось несколько лет, чтобы привыкнуть к тому, что местные жители не стучат, перед тем как войти. Когда он только поселился на острове, то, подходя к чужим дверям, сперва стучал, а потом стоял и подолгу ждал, пока хозяева наконец откроют, а его наградят удивленным взглядом: ну и что ты стоишь? давно бы зашел.

Позади послышались шаги, и в комнату вошел сосед Элоф Лундберг в своей вечной кепке. Он оглядел внимательно комнату, как будто хотел что — то сказать, но слов не нашлось, и приветливо кивнул Симону:

— Здорово, вождь.

— Здорово.

— Что новенького?

Симон покачал головой:

— Да ничего особенного, все по — старому.

Иногда ему казалось, что поболтать с Элофом достаточно забавно. Но сегодня настроение у него было другим, и он перешел сразу к делу:

— Ты за буром, да?

Глаза Элофа расширились от удивления. Обычно они балагурили, перекидываясь фразами так, как фокусники в цирке кидают друг другу кольца. Сегодня же, по его мнению, Симон повел себя несколько неожиданно. Элоф поразмышлял пару секунд, а затем сказал:

— Да. Хотел пойти, — он кивнул на лед, — решил попытать немного счастья.

— Под лестницей, как обычно. Можешь взять.

Когда три года назад была такая же суровая, снежная зима, Элоф как — то одолжил у Симона его ледяной бур. С тех пор он повадился одалживать его примерно пару раз в неделю. Симон просил только, чтобы Элоф брал его сам в привычном месте, а потом ставил туда же, не задавая лишних вопросов. Элоф всякий раз согласно кивал, а потом приходил и спрашивал по новой. Иногда это раздражало.

Казалось, на этот раз с делом покончено, но Элоф и не собирался уходить. Может, он хотел немного погреться, перед тем как отправиться в путь. Тут он заметил бинокль в руке Симона:

— Что такое ты там рассматриваешь?

Симон показал на маяк:

— Да семейство мое отправилось погулять по льду… вот, присматриваю за ними.

Элоф тоже выглянул в окно:

— И где они? Никого не вижу.

— Пошли к маяку.

— Они пошли к маяку?

— Ну да.

Элоф пристально вглядывался в даль. Симону захотелось, чтобы он поскорее ушел. А то он вполне мог напроситься на чашечку кофе. Элоф нервно облизал губы и внезапно спросил:

— У него есть мобильник? У Андерса?

— Что?

Элоф тяжело дышал и напряженно смотрел в окно.

— Почему ты спрашиваешь про мобильник?

Элоф повернулся и уставился в пол. Затем, не поднимая глаза, он пробормотал:

— Я думаю, тебе стоит позвонить им и заставить побыстрее вернуться.

— Почему это?

Элоф помолчал, потом выдавил:

— Ну… лед уже недостаточно крепок.

Симон недоверчиво фыркнул:

— Лед? Да там полметра по всему фьорду!

Элоф глубоко вздохнул и продолжил рассматривать пол. Затем он поднял голову, посмотрел Симону прямо в глаза и твердо сказал:

— Сделай то, что говорю, и побыстрее. Позвони Андерсу. И скажи ему, чтобы быстро собирал семью и возвращался. Немедленно!

Симон внимательно посмотрел в голубые глаза Элофа. Никогда еще тот не разговаривал таким серьезным тоном. Симон взял телефон и набрал номер Андерса.

Здравствуйте, это Андерс. Пожалуйста, оставьте свое сообщение после сигнала, я вам перезвоню.

Элоф снова посмотрел на фьорд. Затем он крепко сжал губы, как будто принял какое — то нелегкое решение.

— Ну, я пойду, — сказал он наконец и вышел из комнаты.

Симон услышал, как наружная дверь открылась и снова закрылась. По ногам пронесся холодный воздух. Он снова поднял бинокль и посмотрел в окно. Три маленькие фигурки карабкались к каменной громаде маяка.


— Подождите!

Андерс жестом показал Майе и Сесилии, чтобы они остановились, и быстро сделал два снимка. Майя все время порывалась убежать вперед, но Сесилия ее удерживала.

Две маленькие фигурки были еле заметны на снегу, над ними возвышалась башня маяка.

Майя и Сесилия направились к двери. Андерс остановился и посмотрел на двадцатиметровую каменную башню. Не из кирпича, из обычного серого камня. Такая стена выдержит все, что угодно.

Какая это, должно быть, тяжелая работа — собрать все эти камни, поднять их, сложить…

— Папа, папа! Иди сюда!

Майя уже стояла у дверей и нетерпеливо махала руками.

— Что такое?

— Посмотри, дверь отперта!

Андерс подошел ближе. Перед дверью — стойка с ящичком для сбора пожертвований и брошюрами. На щите рядом была указана информация о маяке Ховастен. «Добро пожаловать на Ховастен» было написано большими яркими буквами.

Андерс порылся по карманам и нашел пятьдесят крон. Он засунул их в отверстие ящика.

Ничего себе, вот уж никогда не думал, что маяк может быть открыт зимой. Еще ладно летом, но зимой? Зачем? Кто мог его открыть?

Майя уже была внутри, Андерс и Сесилия последовали за ней. Сразу за дверью начиналась ведущая наверх узкая спиральная лестница. Сесилия остановилась. Она схватила Андерса за руку и глубоко задышала.

— Что случилось?

— Нет — нет, все в порядке. Небольшой приступ клаустрофобии. Сейчас пройдет.

Иногда Сесилия начинала бояться замкнутых пространств. А тут, на маяке, было чего испугаться.

Майя тем временем вскарабкалась по лестнице. Откуда — то сверху доносился ее оживленный голосок:

— Идите сюда! Посмотрите!

Лестница заканчивалась открытым люком в деревянном полу. Они стояли в круглой комнате с несколькими маленькими окошечками. Стекла в них были настолько толстые, что свет почти не проникал внутрь. В комнате была еще одна дверь.

Сесилия опустилась на пол. Андерс успокаивающе похлопал ее по плечу:

— Не бойся. Тут не опасно!

Майя все еще звала их, и Сесилия сказала, что Андерсу нужно идти наверх. Когда она немножко посидит и успокоится, то поднимется тоже. Андерс погладил ее по волосам и начал взбираться по темной лестнице.

Наверху было светло. После темноты глаза никак не могли привыкнуть к свету. Андерс непроизвольно прикрыл глаза рукой. В этой комнате по кругу шли довольно большие окна. За ними была белизна — кругом снег и лед, и ничего больше. Андерс потер глаза и сделал шаг вперед.

Майя стояла около окна, прижавшись носом к стеклу. Услышав шаги Андерса, она обернулась:

— Папа, что там такое?

Андерс зажмурился от яркого света и посмотрел на лед. Ничего, до самого горизонта — белый лед.

— Где?

— Там. На льду.

Андерс присмотрелся внимательнее. Ничего.

— Да где? Что ты там увидела?

Сесилия поднялась наверх, и они вместе стали смотреть на лед. Они съели свои припасы, глядя на шхеры. Вдали виднелись разные очертания, и они пытались узнать знакомые места. Потом Майя заинтересовалась надписями на стене, но так как часть из них требовала пояснений, не вполне подходивших для ушей ребенка, Андерс взял информационный листок, прихваченный снизу, и начал читать.

Нижние части маяка были построены еще в шестнадцатом веке. Они использовались в качестве платформы для сигнальных огней, по которым ориентировались суда, следовавшие в Стокгольм. Позднее построили и саму башню. Сначала в ней был установлен самый примитивный фонарь, который раньше работал на масле.

Майя повернулась и направилась к дверям.

— Куда ты?

— Посмотрю, что там такое.

— Не отходи далеко!

— Не буду.

Майя затопала вниз по лестнице, и Сесилия проводила ее взглядом.

— Ничего, что она…

— Да все в порядке, куда она денется? Не волнуйся.


Когда они спустилась, Майи нигде не было. Дул сильный ветер, снег летел хлопьями. Андерс подумал, что теперь точно пора домой.

— Майя! — позвал он, но ответа не услышал.

Андерс обежал вокруг маяка. Майи не было.

— Майя — а–а — а! — крикнул он громче, чувствуя, как сердце начинается колотиться от страха.

Где же она? Девочка никуда не могла уйти. Он почувствовал руку Сесилии на своем плече.

— Посмотри, никаких следов! Только те, что ведут сюда! Она что, не выходила?

Андерс глянул на снег. Все около дверей было истоптано, вот его следы — ведут вокруг маяка, но следов от маленьких ножек Майи не было.

— Наверное, она спряталась на маяке! Я сейчас проверю.

Андерс снова бросился внутрь и прокричал ее имя, но ему никто не ответил.

Куда же она могла деться?

Снизу он слышал отчаянный голос Сесилии, выкликавший имя дочери.

Где она?

Ее нет, ее нигде нет. Вообще нигде!

Перестань. Немедленно перестань!

В голове зазвучал голосок Майи:

Папа, что там такое?

Что такое она видела? Что там было?

Он бросился к окну и принялся напряженно высматривать хоть что — нибудь вдали, выхватил камеру, поднес ее к глазам и приблизил изображение. Ничего. Абсолютно ничего, только белый снег и лед, куда не посмотри. Руки Андерса задрожали. Майя исчезла.

Он снова обежал комнату, распахнул два шкафа, хотя они были такими узкими, что вряд ли Майя уместилась бы там. Не было ничего, кроме каких — то металлических штуковин и бутылок с надписями, сделанными от руки. Майи там точно не было.

Андерс бросился к дверям, которые вели еще выше — на верхнюю башню. Перед тем как открыть дверь, он остановился и зажмурился.

Сейчас она окажется там, наверху. Сейчас она точно там. Тогда мы быстренько отправимся домой и все забудем. Забудем, как едва не потеряли ее. Забудем те страшные мгновения, когда ее не было рядом с нами.

Около лестницы была расположена целая система креплений и цепей, а также машинный шкаф. Андерс проверил, что все запоры стоят на своих местах, и убедился, что Майя никак не могла попасть внутрь. Он медленно обошел лестницу, выкрикивая дочкино имя. Никакого ответа. Ноги его предательски задрожали. Сердце колотилось как безумное.

Он снова зашел в первую комнату.

Нет, Майи там нет.

Всего полчаса назад он фотографировал ее тут. А сейчас тут нет даже ее следов. Ничего. Андерс закричал:

— Майя! Иди сюда! Это уже не смешно, Майя! Хватит шутить!

Звук гулко разнесся по пустой комнате.

Андерс снова обошел комнату, глядя на лед. Внизу он видел Сесилию, которая бегала по льду, пытаясь отыскать какие — то следы. Особенно внимательно она рассматривала следы, по которым они пришли сюда. Но нет, ничего не было видно. Красная курточка Майи сразу была бы заметна. Андерс перевел дыхание. Как такое может быть? Это же невозможно. Такого просто не может быть. В отчаянии он принялся крутить головой во все стороны, пытаясь увидеть хоть малейший ее след.

Андерсу казалось, что где — то внутри он знает ответ. В душе он понимал, что это должно было случиться.

Около двух часов зазвонил телефон. Последний час Симон сидел и пытался повторять старые трюки и фокусы, которыми он когда — то удивлял публику. Делать это было трудно: пальцы плохо гнулись от ревматизма.

Симон поднял трубку после второго сигнала и едва успел произнести «алло», как услышал взволнованный голос Андерса:

— Симон! Привет, это я! Ты не видел Майю?

— Она же была с вами? Андерс, что случилось?

Андерс помолчал. Симону показалось, что в этом молчании он слышит, как умирает надежда.

— Она исчезла. Я понимаю, что вряд ли она могла дойти до дома, но я подумал… Симон! Я не знаю, что случилось! Она исчезла. Просто исчезла… понимаешь, пропала, нигде ее нет!

— Вы на маяке?

— Да. Она не могла никуда деться. Тут просто некуда деться! Но ее нет. Где же она? Где?

Симон накинул верхнюю одежду и выбежал из дома. Схватив мопед, он помчался на нем к причалу. На льду около причала сидел Элоф и бурил лунку. Услышав шум мотора, он обернулся. Симон остановился около него.

— Ты не видел Майю, дочь Андерса?

— Когда? Сейчас? Здесь?

— Да! За последний час?

— Нет, здесь не было ни души. И рыба не ловится. А что случилось?

— Она исчезла. На маяке.

Элоф посмотрел на маяк и наморщил лоб:

— И они нигде не могут ее найти? Я сейчас соберу народ, пойдем на поиски.

Симон поблагодарил и рванул с места. Через несколько минут он уже был на маяке. Поиски продолжались. Симон вспомнил слова Элофа о том, что лед мог быть непрочен. Он обежал все вокруг, но лед был крепкий, действительно почти полметра толщиной.

Чуть позже к маяку подошли Элоф со своим братом Йоханом, Мате с женой Ингрид и Маргарета Бергвалль. Они обыскали на маяке каждый миллиметр, но ничего не нашли. Через час совсем стемнело. Андерс и Сесилия сидели на пороге маяка, одинаково обхватив головы руками.



Симон почувствовал щемящую боль в сердце. Бедные несчастные родители, каково им сейчас?

Симон осторожно коснулся безжизненной руки Сесилии:

— А следы были? Хоть какие — нибудь?

Она вздрогнула:

— Нет. Только наши. А ее — нет. Вообще. Как будто бы она стояла и взлетела в небо.

Андерс всплеснул руками:

— Ну, такого же не может быть. Ведь такого не может быть? — И он беспомощно взглянул на Симона.

Тот поднялся и снова пошел на лед. Хоть бы какой — нибудь знак, что — нибудь, что показало бы, в каком направлении искать.

Симон сунул руку в карман куртки и достал оттуда маленький спичечный коробок. Затем он положил вторую руку на лед и мысленно попросил его растаять.

Сначала стаял снег, через двадцать секунд появилась большая черная дыра во льду. Симон отложил коробок и осторожно опустил пальцы в ледяную воду.

Нет, лед был очень толстым. Вряд ли существовала вероятность того, что Майя провалилась под воду.

Но что же в таком случае могло произойти?

Майя просто исчезла.

Про Думаре и время

В течение этого рассказа необходимо время от времени отступать назад во времени, чтобы пояснять кое — что в настоящем. Жаль, конечно, но это неизбежно. По — другому никак не получится.

Думаре не очень большой остров. И все, что там происходило, все еще живо, не выветрилось и влияет на события настоящего. Места и предметы несут какое — то свое знание, которое не забывается. Мы не в силах избежать этого. Никто этого не избежит.

В удаленной перспективе это совсем небольшой рассказ. Он вполне может поместиться в спичечном коробке.

Кот и его добыча (май 1996)

Наступила последняя неделя мая, и пошел окунь. У Симона был очень простой способ рыбачить. После нескольких лет экспериментов с различными приемами он установил, что очень удобно закреплять один конец сети веревкой к причалу и тянуть другой конец лодкой. Сеть растягивается, ее просто закинуть и еще проще осматривать. Он доставал сеть с причала, вынимал рыбу и бросал сеть обратно в море.

Семь утренних окуней, уже вычищенных, лежали в холодильнике. Симон выбирал водоросли из сети, пока чайки заканчивали трапезу рыбьими потрохами. Утро было теплым и ясным, солнце палило так, что он вспотел.

Кот Данте ходил за ним целое утро. Он никак не мог понять, что рыба в сети — совершенно обычное дело. Всякий раз, когда он получал рыбинку, надежда на следующую подачку вспыхивала в его глазах, и он всюду ходил за Симоном — от дома к мосткам и обратно.

Когда Данте обнаруживал, что в это утро больше рыбки получить не удастся, он садился на мостках посмотреть на чаек. Он никогда не осмеливался атаковать чайку, но совершенно явно у него были свои фантазии, как, наверное, у всех живых существ.

Симон достал сеть. По дороге к сараю он заметил кота, который так и сидел на мостках.

Вернее, не сидел, а скорее сражался с кем — то. Данте метался туда и сюда, подпрыгивал в воздухе, яростно бил лапами кого — то невидимого. Казалось, что кот танцует. Симон видел его таким, когда Данте играл с мышью, но сейчас это явно была не игра, как с мышками или лягушками.

Шерсть на спине Данге поднялась, и его поведение можно было истолковать только одним способом: он встретился с кем — то, кто, несомненно, заслуживает уважения и является достойным противником. Хотя, с другой стороны, в это, казалось, трудно поверить: никого не было видно на расстоянии двадцати метров, а уж зрение у Симона сохранилось хорошее, даже слишком хорошее для его возраста.

Он развесил сеть, чтобы она не спуталась, и пошел посмотреть, что там делает кот.

Вернувшись на мостки, Симон по — прежнему не понял, что же так раздражает кота. Хотя нет, там лежал обрезок черной лески, вокруг которого кот ходил кругами. Это было так непохоже на Данте: ему уже одиннадцать лет, и он давно вышел из того возраста, когда забавляются бумажками или мячиками. Но эта леска, по всей видимости, привлекла его внимание.

Данте подпрыгнул и бросился обеими лапами на нее, но тут же отпрыгнул обратно, как будто леска была электрической, и лег на мостках.

Когда Симон подошел, кот лежал тихо. То, с чем он играл, оказалось вовсе не леской, потому что шевелилось. Это было какое — то насекомое, похожее на червя. Симон проигнорировал его и наклонился к коту.

— Данте, старик, ты чего? Что с тобой?

Кот закатил глаза, его тело пару раз дернулось, как от всхлипываний. Что — то вытекло из его рта. Симон поднял его голову и увидел, что это вода. Данте закашлялся, и вода потекла быстрее. Глаза потеряли всякое выражение, он вытянулся и окончательно затих.

Краем глаза Симон уловил какое — то движение. Насекомое ползло по мосткам. Симон нагнулся, чтобы рассмотреть его. Насекомое было совершенно черным, припухлым и длиной с мизинец. Его кожа блестела на солнце. Когти Данте оставили на коже след, и виднелись розоватые царапины.

Симон огляделся. Забытая чашка кофе стояла на мостках. Симон схватил чашку и накрыл ею насекомое. Затем он пару раз моргнул и закрыл лицо руками.

Это невозможно. Этого просто не может быть…

Такого насекомого не было ни в одной книге, и, скорее всего, Симон был единственными человеком на много миль вокруг, который знал, что это такое. Он видел его прежде, в Калифорнии, сорок лет назад. Но тогда оно было мертвым. Высушенным. И если бы не было того, что случилось с котом, он бы никогда об этом и не вспомнил.

Данте.


Тот самый Данте, в честь которого все коты Симона получали свое имя. Тот самый Данте, который после годов турне и съемок в фильмах удалился на покой на ранчо в Калифорнии. Там — то Симон и получил у него аудиенцию. Симону было тогда всего двадцать четыре.

Данте показывал ему свой музей — сделанные собственными руками реквизиты разных эпох: китайские фонтаны, которые были его популярнейшим номером, сундуки и шкафы, в которых Данте сжигал себя во время представлений, и многое другое.

Когда экскурсия была закончена, Симон показал на маленькую стеклянную витрину, стоявшую в углу. В середине находилась небольшая подставка, на которой лежало что — то, похожее на кожаный шнурок. Симон спросил, что это такое. Данте драматически изогнул бровь хорошо отрепетированным жестом и задумался. Затем на своем ломаном датском спросил Симона, что тот думает про магию.

— Ты имеешь в виду… настоящую магию?

Данте нетерпеливо кивнул.

— Ну, я бы сказал, что я… агностик, наверное. Я не видел никаких доказательств магических воздействий, но я не исключаю возможности существования магии. Это достаточно разумно звучит?

Данте, казалось, удовлетворился ответом и поднял стекло. Симон понял, что ему надо посмотреть внимательнее. Он увидел, что этот шнурок — не что иное, как высушенное насекомое, которое походило на сороконожку, хотя ног у него явно меньше.

— Что это такое?

Данте долго смотрел на Симона изучающим взглядом. Затем он кивнул, поставил обратно стекло и начал листать книгу в кожаном переплете. Цветные картинки мелькали перед глазами Симона, пока Данте не остановился на одной странице и не протянул книгу вперед.

Картинка, занимавшая всю страницу, была раскрашена от руки. Она представляла собой червеобразное насекомое, которое было расположено так, что свет освещал его блестящую черную кожу. Симон покачал головой. Данте вздохнул и закрыл книгу.

— Это Спиритус,[2] — сказал он.

Симон посмотрел на витрину, на фокусника, снова на витрину. Затем он сказал:

— Он настоящий?

— Да.

Симон недоверчиво приблизился к стеклу. Высушенное создание в витрине вовсе не выглядело так, словно обладало какими — то особенными силами. Симон продолжал смотреть на него:

— Как же тогда это насекомое может быть мертвым? Оно ведь мертвое?

— Я не знаю. Я получил его уже в таком виде.

— Как? Откуда?

— Не хочу вдаваться в подробности.

Данте сделал жест, показывающий Симону, что аудиенция в музее окончена. Симон успел задать лишь один вопрос:

— Какая у него стихия? Я имею в виду — чему он принадлежит?

Фокусник улыбнулся кривой улыбкой:

— Стихия? Вода, конечно же.

Кофе был выпит, все разговоры договорены. И Симон покинул дом иллюзиониста. Через два года Данте умер, и Симон прочел в газете, что все его имущество будет выставлено на аукцион. Симон хотел было поехать и еще раз посмотреть на ту вещицу в витрине, но, во — первых, он был в это время на гастролях, а во — вторых, поездка выходила довольно накладной. И он оставил эту мысль.

В последующие годы он иногда думал про эту встречу. Коллеги, которые слышали, что он встречался с Данте, хотели знать все до малейших подробностей. Симон рассказывал обо всем, кроме того, о чем он помнил лучше всего, — о Спиритусе. Об этом он предпочитал молчать.

Конечно, все это могло быть просто шуткой. Фокусник был известен не только своими фокусами, но и тем, что он создал некую ауру таинственности вокруг своей персоны. Его внешность, борода и темные глаза очень подходили к образу мага. Так что это вполне могла быть шутка.

Но все — таки? Данте никогда не заявлял, что он владелец Спиритуса; Симон никогда не слышал, чтобы кто — то об этом упоминал. Данте охотно делился с газетчиками тем, что он заключил союз с дьяволом, что он во власти темных сил. Разумеется, это был просто хороший пиар, и ничего больше, другими словами, просто нонсенс.

Но тогда в музее Данте сказал, что получил своего Спиритуса уже мертвым. Это была ложь. Или шутка.

Вода. Разумеется.

Данте больше всего увлекался водной магией. По длительности пребывания в наполненном водой сосуде его не смог переплюнуть даже Гудини. Говорили, что он может задерживать дыхание самое меньшее на пять минут. Он умел перемещать воду: коронным номером было, когда в пустом сосуде внезапно появлялась вода.

Вода. Разумеется, вода…

Если Данте был владельцем Спиритуса как элемента воды, это было легко объяснить: это была настоящая магия, и Данте старательно так выстраивал свои фокусы, чтобы люди ничего не заподозрили, не догадались, что тут что — то неладно.

Или силы Спиритуса были ограниченны?

Симон по — настоящему увлекся, он внимательно прочел все, что смог найти по этой теме.

Хоть он и считал себя агностиком, но все больше начинал верить в фантастическое, по крайней мере тогда, когда дело касалось Спиритуса. Казалось, что лишь несколько людей на протяжении всей истории человечества были владельцами настоящего чуда. Во всех книгах, легендах и преданиях говорилось о черном насекомом, примерно таком, какое Симон видел в музее Данте, и эти существа были элементами земли, огня, воздуха или воды.

Он пытался узнать, что случилось со Спиритусом, которого он видел, но из этого ничего не вышло. Он никогда больше не увидит его снова.

Так он думал.


Он глянул на мертвого кота и кофейную чашку. Какая ирония судьбы, что именно Данте нашел ему Спиритуса и умер.

Через несколько часов Симон выстругал ящик, положил туда Данте и закопал под ореховым деревом, где кот так любил сидеть, охотясь на маленьких птичек. Симон не был сентиментальным, у него было четверо разных котов с таким же именем, но все же вместе с этим, четвертым котом прошла целая эпоха его жизни. Маленький свидетель, который крутился около его ног в течение одиннадцати лет, теперь лежал в ящике.

— Прощай, приятель. Спасибо за это время. Ты был прекрасным котом. Надеюсь, тебе теперь хорошо. Надеюсь, что там есть рыба, которую ты сам сможешь наловить. И что там есть кто — то… кто будет тебя любить. Прощай.

В горле собрался комок, и Симон почувствовал подступающие слезы. Он кивнул, произнес «аминь», повернулся и пошел в дом.

На кухонном столе лежал пустой спичечный коробок.

Не касаясь насекомого, Симон переложил его в спичечный коробок и плотно закрыл крышку, затем осторожно приблизил коробок к уху, но ничего не услышал.

Он много читал об этом, и он знал, что его ждет. Вопрос в том, как ему это сделать. Нелегко выяснить из прочитанных книг, что там правда, а что нет. Но он твердо знал одно: связать себя со Спиритусом означало принять на себя долг перед некой могущественной силой. И это уже навсегда.

Стоит ли оно того?

Нет, совершенно нет.

В молодости он сошел бы с ума от одной такой возможности, но сейчас ему было семьдесят три, и свой реквизит фокусника он сложил в шкаф еще два года назад. Он показывал фокусы только для домашних или когда об этом просили знакомые. Простенькие фокусы. Сигарета в кулаке, солонка, исчезающая сквозь столешницу. Ничего особенного. У него не было нужды в настоящей магии.

Симон мог рассуждать сколько угодно, он все равно знал, что он это сделает. Он посвятил жизнь магии. Неужели он снова вернется к своим простеньким фокусам?

Идиот. Идиот. Ты же все равно сделаешь это. Не так ли?

Он осторожно приоткрыл коробок и посмотрел на насекомое. Ничего не говорило о том, что это существо — звено между миром людей и магией. Просто мерзкая, отвратительная на вид тварь.

Симон кашлянул и собрал слюну во рту.

И затем он сделал это.

Сплюнув в коробку, он наклонил голову над коробком. Слюна достигла цели и растеклась по глянцевой коже насекомого.

Струйка слюны как тонкая нить соединила Симона и насекомое, и он почувствовал вкус. Он немедленно проник в тело, странный, ни на что не похожий вкус. Хотя нет, скорее, он напоминал вкус ореха, который долго пролежал и испортился в своей скорлупе. Горький и сладкий одновременно. Отвратительный вкус.

Симон проглотил слюну и коснулся языком нёба. Вкус остался. Насекомое дернулось, рана на его коже стала затягиваться. Симон поднялся, чувствуя подступающую тошноту.

Это было ошибка. Ужасная ошибка.

Симон пошел к холодильнику, достал оттуда пиво и прополоскал рот. Стало немного лучше, но тошнота все еще осталась, и в горле щипало, тело ломило, как будто у него поднималась температура.

Насекомое явно чувствовало себя лучше, оно стало выползать из коробки на кухонный стол в направлении Симона. Тот отпрянул к мойке и смотрел на существо, которое уверенно двигалось к краю стола, а затем упало на пол с мягким звуком.

Симон отодвинулся в сторону, к печке. Насекомое изменило направление и последовало за ним. Симон почувствовал, что его сейчас стошнит. Он глубоко вздохнул пару раз и закрыл глаза руками.

Надо успокоиться. Ты же знаешь это. Просто успокоиться.

Все — таки он был не в силах стоять спокойно, пока насекомое находилось прямо около его ног. Он вышел в холл и сел на сундук, в котором хранилась одежда на случай дождя, сжал руками виски и попытался оценить ситуацию. Вкус во рту стал слабее и почти не чувствовался.

Насекомое выползло через порог из кухни и двинулось к Симону. Оно оставляло за собой след слизи. Теперь Симон понял то, чего еще не знал пять минут назад. Это знание появилось откуда — то изнутри.

То, что он чувствовал как вкус, насекомое чувствовало как запах. Это его и направляло. Быть около него —

пока смерть не разлучит нас, —

делиться с ним своей силой. Симон знал теперь, что слюной он закрепил союз, который уже никогда не разорвать.

Никогда…

Теперь насекомое стало его. Навсегда.

Симон быстро сделал шаг в сторону, и насекомое немедленно изменило направление. Симон схватил коробок с кухонного стола, накрыл им насекомое, задвинул крышку и перевернул коробку.

Симон крепко сжал губы, борясь с дурнотой, когда насекомое шевелилось в своем коробке, и он чувствовал на ладони его тепло. Да, оно было теплым. Теперь Симон явно ощущал это тепло, ведь отныне он был его хозяином.

Симон положил коробок в карман.

ВОКРУГ ДОМА

Ибо много трудностей ожидает в жизни молодых коней, которые не знают ни шпор, ни хлыста. Впервые почувствовав боль, они несутся вскачь по диким тропам прямо к зияющей пропасти.

Селъма Лагерлёф. Сага о Йесте Берлинге

Папоротник (октябрь 2006)

Андерс сидел и смотрел на высохший кустик папоротника целых двадцать минут, выкурив уже две сигареты. Он смотрел на папоротник через легкий дым и частицы пыли, которые медленно спускались вниз в луче солнечного света. Стекло не мыли давным — давно, и на нем явственно выступали пятна и подтеки — память от тех вечеров, когда Андерс стоял, прислонившись к окну лбом, ожидая чего — нибудь, что сможет все изменить. Чего — нибудь. Чего угодно, какого — то чуда. Все равно чего.

Папоротник стоял на подоконнике над батареей. Листы были маленькие и коричневые, явно пересушенные и совсем увядшие.

Андерс зажег еще одну сигарету, чтобы помочь мыслям двигаться в правильном направлении. Дым ел глаза, он закашлялся и продолжил смотреть на папоротник.

Он засох.

Большинство веток лежали по бокам горшка, светло — коричневые или красные. Земля в горшке была такая сухая, что казалась белой. Андерс вздохнул и попытался вспомнить: как выглядел папоротник раньше?

Он порылся в памяти и вспомнил, что когда он сидел на диване, или бродил по квартире, или стоял у окна, то не замечал на окне никаких растений. Когда он стал думать еще, то никак не мог вспомнить, как он достал папоротник, — вообще, откуда у него дома живые цветы.

Может, ему его кто — то подарил?

Возможно.

Андерс встал с дивана, ноги его не слушались. Он решил взять бутылку, чтобы полить папоротник, но вспомнил, что в мойке столько посуды, что он не сможет наполнить бутылку из — под крана. Может, попробовать набрать воды в душе?

Да он все равно засох.

Кроме того, Андерс просто был не в силах подняться и совершать какие — то действия.

В горшке он нашел восемь окурков, вдавленных в твердую землю. Должно быть, он все — таки вставал и курил. Когда он коснулся пальцами сухих веток, несколько листков упали на пол.

Откуда ты?

К нему пришла мысль, что растение появилось точно так же, как исчезла Майя. Просто взяло и появилось, а его дочь пропала. Взяла и пропала.

Что там говорил Симон, показывая им фокусы?

Ничего здесь, ничего там… затем показывал на свою голову… и абсолютно ничего там.

Андерс вспомнил выражение лица Майи, когда Симон в первый раз показывал ей фокусы. Это было примерно за пару месяцев до ее исчезновения. Резиновый мячик в одной руке превратился в дым, а другой мячик превратился в два. Майя продолжала смотреть все так же удивленно на Симона: ну? А сейчас?

Для пятилетнего ребенка магия совсем не является чудом. Скорее, это что — то естественное и обыденное, то, что так и должно быть.

Андерс затушил сигарету в горшке, добавив к девяти окуркам еще десятый, и в то же самое мгновение вспомнил: мама.

Точно, это же его мать принесла с собой растение, когда навещала его тут в последний раз. Она приезжала примерно четыре месяца назад. У него в тот момент была полная апатия, он просто лежал на кровати и смотрел на нее. Она убрала квартиру и поставила сюда папоротник. Затем она ушла, чтобы вернуться к своей обычной жизни в Гетеборге.

Папоротник не входил в число необходимых вещей, и поэтому он просто забыл про него, обращая на растение внимания не больше, чем на узор на ковре.

Но сейчас он его увидел. И посмотрел на него. И появилась мысль, которая не давала ему покоя.

Да это же самое худшее из всего, что я видел. Самое отвратительное, ужасное, противное.

Да. Мысль засела у него в голове. Сухой папоротник на пыльном подоконнике, на фоне немытого окна. Да, это самое страшное из всего, что он видел когда — либо.

Эта мысль привела к другой: вот что является результатом всей его жизни, это его жизнь такая страшная и безнадежная, пыльная, никому не нужная.

Он мог терпеть, что его жизнь такая страшная. Он знал, он принял это, и он был готов умереть через несколько лет такой жизни.

Но папоротник — Папоротник — это было уже слишком. Просто ужасно. Почти невыносимо.

Андерс закашлялся и пошел в спальню. Ему казалось, что его легкие просто разрываются, точно завязанные в большой узел. С ночного столика он взял фотографию Майи и подошел с ней к окну.

Фотография была сделана на ее шестом дне рождения, за две недели до исчезновения. На лбу у нее была маска, которую она сделала сама в детском саду и называла Жутким Троллем. Он поймал ее в объектив как раз в тот момент, когда она подняла маску и смотрела на него любопытными глазами, чтобы увидеть, какой эффект произвело ее «пугание», как она говорила.

Майя улыбалась, ее тонкие каштановые волосы были так затянуты маской, что торчали уши. Глаза напряженно смотрели прямо на него.

Он знал эту фотографию наизусть. Он представлял ее себе постоянно.

— Майя, — сказал он, — я не могу больше. Посмотри, — он повернул фотографию так, чтобы глаза Майи смотрели на папоротник, — так ведь нельзя. Так нельзя, правда?

Андерс поставил фотографию около папоротника и открыл окно. Его квартира была на четвертом этаже, и когда он высовывался из окна, то видел площадь Ханинге и железнодорожную станцию. Он посмотрел вниз. Примерно десять метров до асфальта, и поблизости никого нет. Очень хорошо.

Он снова взял фотографию и прижал ее к сердцу:

— Я так больше не могу!

Андерс решительно схватил горшок за край и швырнул папоротник в окно, затем отпрянул вглубь квартиры. Через секунду послышался звук удара об асфальт. Андерс повернул лицо к солнцу и зажмурился:

— Должен же этому быть какой — то конец.

Якорь

Недалеко от берега, на церковном дворе в Нотене, лежит якорь. Гигантский якорь с перекладиной из просмоленного дерева. Он куда больше любого надгробного камня, больше, чем вообще что — либо на церковном дворе. Почти каждый, кто оказывается рядом, рано или поздно подходит к якорю, останавливается и внимательно изучает надпись на нем: «В память об исчезнувших в море» — вот что там написано. Этот якорь лежит здесь в память о тех, чьи тела не преданы земле. Он лежит, как память о тех, кто ушел и больше никогда не вернулся домой.

Якорь четыре с половиной метра в длину, весит он примерно девятьсот килограммов.

Разве можно представить себе корабль, которому потребовался бы такой якорь!

Быть может, существует невидимая цепь от якоря, что лежит на церковном дворе в Нотене. Она поднимается к небу, затем опускается к земле и уходит в море. И тут, на другом конце цепи, мы найдем корабль. Команда и пассажиры — исчезли. Невидимые, они бродят по палубам и смотрят на пустой горизонт.

Они ждут того, кто найдет их. Они ждут звука мотора или хоть чего — нибудь. Может, где — то вдали на них смотрят чьи — то глаза и их найдут?

Они не хотят продолжать больше свое путешествие, они хотят прийти куда — то, хоть на кладбище, они хотят лечь в могилу. Но они привязаны к земле неведомой цепью и могут только смотреть на бескрайнее пустынное море.

Дорога домой

Когда пассажирский паром пристал к причалу, Андерс поднял руку, приветствуя Рогера. Они были примерно одних лет, но никогда тесно не общались, хотя всегда здоровались. Впрочем, тут, на острове, было принято приветствовать всех, кто встречался по пути. Кроме, может быть, тех, кто приезжал только на лето.

Андерс сел на сумку и проводил паром взглядом. Паром развернулся и взял курс на южный мыс, обратно в сторону Нотена. Андерс снял куртку. На острове температура была на пару градусов выше, чем в городе, морская вода еще держала летнее тепло.

Для Андерса посещение Думаре всегда было связано с запахом, в котором чувствовалась смесь соленой воды, водорослей, сухого дерева и дизеля из цистерн на причале. Он глубоко задышал через нос. Ничего. Еще бы, два года постоянного курения сделали свое дело. Он достал из кармана пачку «Мальборо», зажег сигарету, продолжая рассматривать паром, который как раз огибал мыс в опасной близости от берега, как могло бы показаться новичку.

Андерс не был здесь с тех самых пор, как исчезла Майя. Он по — прежнему сомневался — не ошибка ли то, что он сюда приехал. Пока он чувствовал меланхолическую радость от возвращения домой, туда, где он знал каждый камень.

Куст шиповника перед причалом выглядел как обычно. Как и все остальное на острове, он был вечным. Тут они играли в прятки, а позже пробовали выпивать. Прятались, чтобы отец не заметил.

Андерс взял свою сумку и пошел по южной дороге. Застройка тут состояла в основном из старых вилл, которые в большинстве своем были обновлены или перестроены. Благосостояние Думаре держалось в основном на лоцманской деятельности. Так было в течение девятнадцатого и в начале двадцатого столетий.

Андерс ни с кем не хотел встречаться, так что он пошел окольной дорожкой мимо маленькой гостиницы, которая была закрыта — не сезон. Дорога сузилась и поделилась на две тропинки. Он поставил сумку и заколебался. Левая вела к дому бабушки, правая — к его дому, который носил название Смекет.

Симон был единственным, с кем Андерс поддерживал контакт последние годы, единственный, кому можно было позвонить, даже если нечего сказать. Бабушка иногда звонила сама, мать реже, но Симон был первым, чей номер он сам набирал, когда хотел услышать человеческий голос.

Симон сгребал листья. Он, казалось, не изменился с той самой зимы, как исчезла Майя. В таком уж он был возрасте. Кроме того, Андерс всегда считал его старым, даже слишком старым. Только если он смотрел на фотографии из своего детства, где Симону было шестьдесят, то мог заметить, что двадцать лет все — таки оставили свой след на лице старика.

Симон увидел его и радостно заспешил навстречу. Он обнял его и похлопал по спине:

— Добро пожаловать домой, дорогой.

Длинные белые волосы — гордость Симона — спустились на лоб Андерса, когда он прижался щекой к плечу Симона и закрыл глаза. Какое сладкое мгновение, когда не надо чувствовать себя взрослым, не надо ни о чем думать и брать на себя ответственность.

Они вошли в дом, и Симон поставил кофе. На кухне почти ничего не изменилось с тех пор, как Андерс приезжал сюда маленьким. Только бойлер появился над мойкой, да еще микроволновка. Но огонь в печи трещал так же и распространял тепло по той же самой комнате. Андерс почувствовал себя лучше. У него была история, был дом, который никуда не исчез, теперь, когда все остальное провалилось в ад. У него есть возможность существовать, потому что у него есть память.

Симон накрыл на стол все для кофе, Андерс взял свою чашку:

— Я помню, когда ты… что это такое ты делал? У тебя были такие три чашки и был такой клочок бумаги, который перемещался туда и сюда. А затем в конце была тянучка под каждой чашкой. Как у меня сейчас. Как ты это делал?

Симон покачал головой и отбросил волосы назад:

— Тренировка, тренировка и еще раз тренировка.

И тут тоже ничего не изменилось. Симон никогда не раскрывал никаких тайн. Правда, он как — то порекомендовал книгу, которая называлась «Увлекательная магия». Андерс прочитал ее в десятилетнем возрасте и абсолютно ничего не понял. Конечно, там описывалось, как делать разные фокусы, и Андерс попробовал сам сделать парочку, но все равно это было не то же самое, что вытворял Симон. То, что делал он, казалось подлинным волшебством.

Симон грустно вздохнул:

— Так я сегодня показать уже не смогу. — Он посмотрел на свои искривленные пальцы и взял кофейную ложку. — Сейчас мне остались только самые простые фокусы.

Он дунул и потер руки друг о друга, а затем открыл ладони. Ложка исчезла.

Андерс улыбнулся, а Симон, который в свое время выступал на больших сценах, выступал перед королями и королевами, довольно откинулся назад на стуле и тоже заулыбался. Андерс посмотрел на руки Симона и стол, затем нагнулся и стал осматривать пол:

— И где она?

Когда он поднял голову, Симон уже помешивал кофе своей ложкой. Андерс фыркнул:

— Обман зрения, да?

— Ага.

Это было, кажется, единственное, что Андерс уяснил из той книги про волшебство — что всякий фокус построен на обмане зрения. Надо просто указать неверное направление. Заставить зрителя смотреть не туда, где что — то происходит, и позволить ему обернуться только тогда, когда фокус уже завершен. Как с кофейной ложкой. Но все это было теоретическим знанием. Умнее от него Андерс не стал. Он отхлебнул кофе и прислушался к треску в печи. Симон положил руки на стол:

— Как у тебя дела?

— На самом деле?

— Да.

Андерс опустил взгляд на свой кофе. Свет из окна оставлял на полу колеблющийся прямоугольник. Андерс глядел на него и ждал, когда тот остановится. Когда прямоугольник остановился, сказал:

— Я решил, что буду жить. Несмотря ни на что. Сначала я тоже хотел исчезнуть. Но… теперь мне кажется, что это неверно. Да, это неверно. Теперь я хочу попытаться снова. Я опустился на самое дно, а теперь мне надо наверх. Хотя бы попытаться.

Симон хмыкнул и ждал. Андерс больше не произнес ни слова, и тогда он спросил:

— Ты по — прежнему много пьешь?

— Что?

— Я просто думаю…. Тебе будет тяжело отвыкнуть.

У Андерса задергалась щека. Обсуждать это он совсем не хотел. Пока была Майя, они с Сесилией выпивали умеренно. После исчезновения Майи Сесилия перестала употреблять алкоголь вообще, говоря, что даже после стакана вина ей становится плохо. Андерс стал пить за двоих. Так начались молчаливые вечера перед телевизором. Стакан за стаканом. Потом он перешел на водку. Таким образом, он прогонял свои мысли.

Андерс не знал, какую роль выпивка сыграла в том, что через полгода Сесилия сказала: она не в силах больше терпеть, их совместная жизнь — как болото, в которое ее затягивает все больше и больше. И она боится никогда оттуда не выбраться.

После этого выпивка стала для Андерса главным в жизни. Он установил для себя границу — не начинать пить до восьми вечера. Через неделю граница спустилась до семи. И так далее. Последнее время он пил постоянно.

За те три недели, которые прошли после того, как он избавился от засохшего папоротника, Андерс огромным усилием воли заставил себя вернуться к восьмичасовой границе. Его лицо и глаза постепенно приобретали нормальный, обычный цвет. До этого они уже почти год были красными.

Он постарался улыбнуться и хрипло выговорил:

— Все под контролем.

— Правда?

— Да, а что, черт возьми, ты хочешь услышать?

В лице Симона не дрогнул ни один мускул. Андерсу стало стыдно, и он тихо сказал:

— Я работаю над этим. Я действительно стараюсь.

Снова наступила тишина. Андерсу было нечего добавить. Проблема была его, и только его. Одной из причин его приезда на Думаре была попытка избавиться от привычной рутины. Он мог только надеяться, что все получится. Сказать ему больше было нечего.

Симон спросил, слышал ли он что — либо про Сесилию, и Андерс пожал плечами:

— Ничего не слышал о ней уже полгода. Странно, да? Вроде были вместе… а потом — пшик. Но так и есть, к сожалению.

Он почувствовал подступающую грусть. Посиди он тут еще чуть — чуть, и он расплачется. Нехорошо. Дай он себе волю, и он наплачет целое ведро слез.

Ведро?

Да. Он уже наплакал целое ведро. Огромное десятилитровое ведро слез. Во рту солоно, нос хлюпает. Ведро. Голубое пластиковое ведро слез. Он наплакал. И наплачет еще.

Но сейчас ему нельзя плакать. Он не может начинать новую жизнь, жалуясь на то, что исчезло. Так ничего не выйдет.

Андерс допил кофе и поднялся:

— Спасибо. Пойду посмотрю, стоит ли еще мой домик.

— Стоит, — ответил Симон, — с ним все в порядке. Ты повидаешься с Анной — Гретой?

— Завтра. Точно.

Когда Андерс снова стоял в том месте, где дорога делилась на две, его внезапно обожгла мысль: Новая жизнь? Ее не существует.

Это только в приложениях к еженедельным газетам люди начинают новую жизнь. Быстренько завязывают с алкоголем или наркотиками, снова влюбляются. Но жизнь остается той же самой, какой и была.

Андерс посмотрел в направлении Смекета. Он мог бы поставить там новую мебель, покрасить его в голубой цвет и поменять окна. И все равно это будет тот же самый дом, на том же самом плохом фундаменте. Разумеется, можно его просто разобрать и построить новый, но разве можно сделать такое с собственной жизнью?

Не расслабляться. Он выдержит, несмотря ни на что. Он справится, только расслабляться никак нельзя.

Андерс покрепче взял сумку за ручку и зашагал к Смекету.

Смекет

Странное название — этот самый Смекет.[3] Такое не напишут на деревянном щите, это не Шесала или Фридлунда.

Но имя Смекет придумал не архитектор, и в документах домик назывался совсем не так. Там он проходил как Скалистый домик. Имя Смекет домику дали люди, и даже Андерс стал называть его так. Уж больно это имя ему подходило.

Прадед Андерса был последним лоцманом в семье Иварссонов. Когда его сын Торгни унаследовал дом, он достроил его и прибавил верхний этаж. Вдохновленный успехом, он с помощью своего брата построил и тот дом, в котором теперь постоянно жил Симон.

Когда в начале двадцатого века на остров стали приезжать первые дачники, многие местные жители решили перестраивать и расширять свои дома. Братья перестроили старые курятники в две дачки, добавили еще флигель и поменяли крышу. Потом на месте старого дома текстильного фабриканта из Стокгольма появилась маленькая гостиничка.

Когда дед Андерса Эрик в середине тридцатых годов захотел построить свое собственное жилье, он обратил внимание на место в горах, и, хотя у него были определенные сомнения, стройкой он решил заняться сам.

Отец предложил ему свою помощь, но Эрик отказался: он хотел все делать самостоятельно. Он по характеру был решительным, не терпел никаких возражений, и, как он считал, как раз постройкой собственного дома он мог доказать всему миру, что твердо стоит на ногах.

Эрик закупил на материке древесину, распилил ее на лесопилке и отправил на Думаре. Поначалу все шло хорошо. Летом 1938–го Эрик заложил фундамент. Еще до осени он закончил с балками и коньком крыши, а потом начал крыть кровлю. Он не только не советовался с отцом, более того, он ни разу не позволил ему зайти и поглядеть на новый дом.

И произошло то, что и должно было произойти. Однажды в субботу в середине сентября Эрик поехал в Нотен. Он и его невеста Анна — Грета собирались приглядеть обручальные кольца. Свадьба была запланирована на весну, и молодая пара редко видела друг друга в течение лета, когда Эрик был так занят строительством. Ему очень хотелось завершить дом к свадьбе и сразу же переехать туда.

Когда лодка Эрика завернула за южный мыс и исчезла из виду, его отец тихонько подошел к дому с лотлинем и ватерпасом.

У него засосало в животе, когда он достал масштабную линейку и замерил расстояние между углами стен. Они были расположены чересчур далеко друг от друга, и расстояние между ними было далеко не одинаковым: в некоторых местах семьдесят сантиметров, в других — больше восьмидесяти. Сам он обычно делал пятьдесят, максимум шестьдесят. Горизонтальные перекрытия были тоже чересчур малы.

Торгни пошел и осмотрел бревна. И увидел он именно то, что и думал увидеть. Эрик сэкономил на покупке строительного материала.

Подсасывание в животе переместилось к груди, когда он опять начал мерить ватерпасом. Фундамент слабо наклонен на восток, а каркас, наоборот, сильнее наклонен на запад. Наверное, Эрик заметил, что положил фундамент не ровно, и попытался компенсировать это, нагнув дом в другую сторону.

Торгни обошел фундамент и постучал по нему камнем. Катастрофы никакой не было, но звук шел глухой. Значит, там воздушные пузыри. Никаких вентиляционных отверстий. Если Эрик положит крышу на кривой дом, то вопрос будет только в том, треснет дом изнутри или снаружи.

Торгни тяжело опустился на порог и походя отметил, что дверной проем сделан неверно. И он подумал то, что потом говорили все остальные: какой — то треснутый, ушибленный домик.

Что он мог сделать? Как поступить?

Если бы это было в его силах, он развалил бы всю постройку и поставил Эрика перед свершившимся фактом. На какое — то мгновение ему пришла в голову мысль о том, что не худо бы подержать Эрика вдали от дома в течение недели, а за это время развалить дом. Но это было бы не так — то легко.

Торгни осмотрел внутреннюю планировку. Она тоже показалась ему довольно странной. Длинный узкий коридор, спальня и кухня неправильных пропорций. Казалось, как будто Эрик начал с гостиной, которая предполагалась совершенно нормальной, а потом просто стал лепить все остальное, насколько хватало дерева.

Торгни сел на пол. Ему было стыдно. Ему придется доживать свои дни неподалеку от этого чудовища, которое построил его родной сын. Этот кошмарный дом стал как бы частью семьи.

Торгни собрал вещи и покинул дом Эрика не оглядываясь. Вернувшись домой, он налил себе большую чашку кофе и сел на террасе. Осеннее солнце уже заходило.

Его жена Майя вышла и села рядом. Она принесла с собой ведро яблок, которые собиралась почистить.

— Ну что там? — спросила она, ловко снимая с яблок кожуру.

— Что именно?

— Дом Эрика.

— Он прекрасно защищен от ветра. По крайней мере, я на это надеюсь.

Майя ловким движением собрала очистки и выкинула их в ведро. Оно было почти переполненным.

— Все так плохо?

Торгни кивнул и посмотрел на дно чашки, разглядывая кофейную гущу. Ему представилась вавилонская башня, она рушилась, под ней кричали люди. К гадалке не ходи, и так понятно, что это значит.

— И ты ничего не можешь сделать?

Торгни качнул чашку, и видение исчезло.

— В принципе, можно взять керосин и спички… но, боюсь, это будет неверно понято… Нет, Майя, тут ничего не поделаешь…

Эрик вернулся домой ночью, донельзя счастливый. Он и Анна — Грета договорились о самых простых кольцах, так что этот вопрос оказался чисто формальным. Но они провели такой прекрасный день в Нотене, посидели на канале, лишний раз поведали друг другу о своих чувствах, помечтали о планах на будущее.

Торгни сидел за кухонным столом и чинил сети. Он выслушал рассказ сына, кивнул, признавая, что девочка ему попалась просто класс.

Майя стояла у плиты и перемешивала яблочное пюре. Через минуту Эрик заметил, что что — то не так. Он перевел взгляд с одного на другую:

— Что — то случилось?

Торгни, не отрываясь от работы, спросил ровным голосом:

— Что ты думаешь о стройке?

— Какой стройке?

— Твоего дома.

— В каком смысле?

— Я задал конкретный вопрос. Спросить — то можно?

Эрик посмотрел на мать, которая упрямо не хотела поворачиваться, затем перевел взгляд на отца. Тот по — прежнему возился с сетью. Помолчав, Эрик спросил:

— Там что — то не так? — и, когда отец не ответил, он спросил еще раз: — Что — то не так, да?

Торгни отложил сеть:

— Не так. Все не так. Если ты, конечно, предполагаешь, что в доме будут жить люди. — (Эрик молча смотрел на него.) — Ты знаешь, вместе мы могли бы…

Эрик прервал его:

— Ты думаешь, я должен снести весь домик?

Торгни открыл было рот, но Эрик хлопнул ладонью по столу и закричал:

— А не пошел бы ты сам знаешь куда?

Майя повернулась от печки так быстро, что несколько капель яблочного пюре попало на рубашку Эрика.

— Эрик, — прикрикнула она, — немедленно прекрати! Ты не смеешь так разговаривать с отцом!

Эрик бросил на нее яростный взгляд, затем опустил голову и начал разглядывать желтые пятна от пюре на своей рубашке.

— Я скажу тебе две вещи, — сказал Торгни, глядя на понурого Эрика, — только две. Выслушай меня и делай что хочешь. Ты не положил достаточно кирпича на обвязку. И ты забыл про вентиляционные отверстия в фундаменте. А теперь, я повторяю, делай что хочешь.

Торгни отрезал кусок грубой нитки для ремонта сети. Руки у него так дрожали, что он поранил себе большой палец. Рана была неглубокой, но выступили несколько капель крови.

Торгни смотрел на кровь. Эрик смотрел на пятна от яблочного пюре, оставшиеся на его рубашке. Майя все еще стояла с наполненным ковшиком. Так прошло несколько томительных секунд.

Затем Эрик вышел из кухни. Родители слышали его громкие шаги. Он поднялся по лестнице, распахнул дверь в свою комнату и захлопнул ее. Торгни отсосал кровь из пальца. Майя машинально помешала что — то в кастрюле.

Так все и произошло.

После того вечера Эрик, казалось, потерял к дому всякий интерес. Он продолжал стройку всю осень и покрыл крышу еще до зимы. Он просверлил вентиляционные отверстия, которые вышли довольно уродливыми, но, по крайней мере, пропускали воздух.

Он делал все, что надо, но делал это без былой радости и охоты. Он молча обедал, односложно отвечая на вопросы матери и отца. Иногда он ездил в Нотен навестить Анну — Грету и старался не пропускать этих визитов — виделись они редко.

Торгни больше не ходил к Смекету. Если его кто — то спрашивал о стройке сына, он отвечал, что дела Эрика его не касаются. Он дал совет, а теперь пусть все будет как будет, и хватит об этом.

Зима пришла поздно. Несмотря на холода в начале ноября, январь был мягким и бесснежным. Эрик вставил стекла в рамы и теперь все время проводил в своем доме. Большая керосиновая лампа излучала свет над скалами, и снаружи дом выглядел очень уютно.

В середине января Эрик перевез кровати и основные предметы домашнего обихода. Торгни и Майя были на кухне и смотрели на это через окно. Майя положила руку на плечо Торгни:

— Ну вот он и уходит, наш мальчик.

— Да, — сказал Торгни и отвернулся.

Он сел за кухонный стол и начал набивать трубку. Майя все еще стояла у окна и смотрела на Эрика.

— В любом случае у него своя голова, — задумчиво сказала она, — этого у него никто не отнимет.

Дом был готов в начале мая. Еще через две недели состоялась свадьба. Обряд бракосочетания должен был проходить под открытым небом, на скалах Нордюдден, а затем гости приглашались на обед по поводу свадьбы и новоселья в новый дом Эрика.

День был ветреный. Люди оставались в шляпах, а когда невеста бросила букет, его тут же унесло в море, прежде чем кто — то успел поймать его. Люди поспешили в дом молодых, их одежды развевались, и ветер вышибал слезу.

Анна — Грета подумала, что Эрик слишком сильно держит ее за руку, когда они шли к дому. Наверное, он нервничает. Она и сама была напряжена, потому что Эрик до сих пор не показал ей дом, где им отныне придется жить. Жить вместе, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит их. Эрик продолжал сжимать ее руку изо всех сил, у нее даже пальцы заболели.

Мать Эрика с подругами готовили столы на открытом воздухе с самого утра, но из — за непогоды им пришлось перебраться в помещение. Столы сервировали уже при гостях.

Эрик выпустил наконец руку Анны — Греты и начал приветствовать гостей. Ей была предоставлена возможность осмотреться. Все выглядело очень красиво, но все же кое — что показалось ей странным: хотя окна были закрыты, шторы раздувались. И…

Что это такое? Что — то странное…

Она оглядела холл, кухню, гостиную, окна, двери, потолок. Ей казалось, что у нее начинается что — то вроде морской болезни. Но подумать оказалось некогда, речь Эрика была закончена, и гости сели за стол. Анна — Грета решила, что она просто волнуется — еще бы, такой день.

Эрик все больше и больше хмурился. Разговор шел о рыбной ловле, летних постояльцах, о Гитлере и возможном захвате Аландских островов, но по углам люди шептались о чем — то своем. Было слышно что — то про стены и углы. Некоторые реплики услышал Эрик.

Анна — Грета заметила, что он наливает себе чересчур много водки. Она пыталась отвлечь его от выпивки, но муж уже достиг той кондиции, что превратился просто в рот для выпивки. Уже был вечер, гости больше не шептались, а разговаривали вслух. Эрик сидел на стуле и смотрел на одну из стен.

Трое детей играли. Они взяли вареные яйца и соревновались, кто дольше прокатит свое яйцо по полу. Пол был с наклоном, так что соревноваться было особенно интересно.

Вдруг Эрик встал и громко откашлялся. Атмосфера уже накалилась, но Эрика это не волновало. Он прислонился к стене, чтобы не упасть, и громко сказал:

— Тут столько всего уже переговорено, а теперь я скажу, что такое этот ваш Гитлер.

И он начал говорить, но его речь была очень странной. Основной смысл был в том, что таких, как Гитлер, надо стереть с лица земли, потому что он вмешивается не в свои дела и душит свободу. Он почему — то считает, что он знает лучше других, что кому нужно, и потому, мол, вправе всех поучать и умничать.

И только тогда, когда Торгни через минуту извинился и увел Майю, Анна — Грета поняла, что речь в действительности шла о ком — то другом.

Нет, это была не самая удачная свадьба. Ночь была не лучше. Эрик был пьян, и к утру Анна — Грета ушла на берег и искала утешения у чаек, которые с криком носились вокруг скал.

Что же за жизнь будет в этом доме?

Пластмассовые бусинки

Сосны стояли прямо рядом с крыльцом и шумели, как всегда. Андерс поставил сумку на ступеньку и стал смотреть на Смекет. Старая жесть кровли была заменена на гофрированное железо, в его изгибах лежали иголки. Желоба, вероятно, забились.

Причал протянулся в воду, окруженный прибрежной полынью. Бабушка Андерса привезла с собой растение много лет назад, и оно медленно разрослось около дома.

Андерс отправился на прогулку вокруг дома. С суши дом выглядел прекрасно, но со стороны моря краска совсем стерлась и в стенах были видны большие трещины. Телевизионной антенны не было, — наверное, ее снесло порывом ветра. Дом казался запущенным и одиноким, и чем больше Андерс его разглядывал, тем сильнее было это ощущение.

В груди невыносимо болело. Обходя угол, он увидел что — то красное в кустах шиповника. Это была лодочка Майи. Надувная дешевая игрушка, с которой они играли вместе в то последнее лето. Он, Майя и Сесилия.

Теперь она, сдутая и брошенная, лежала в зарослях шиповника. Он вспомнил, как он посоветовал Майе не таскать ее по острым камням… а теперь она была проколота сотнями шипов. Все в прошлом. Слишком поздно. Все прошло.

Именно из — за этой лодки он не приезжал на Думаре почти три года. Из — за лодки и других вещей, с которыми было связано столько воспоминаний. Вещи ведь все равно существовали. Хоть они и не были больше нужны, они никуда не исчезли, они лежали на своих местах и напоминали о том, чего никогда больше не будет.

Андерс ожидал этого. Он приготовился. Он не плакал. Резиновая лодка так и бросалась в глаза, светилась ярким красным светом. Андерс завернул за угол, дошел до садового столика и плюхнулся там на скамейку. Ему было трудно дышать, казалось, невидимые руки сжали горло, перед глазами плясали пятна, сердце глухо ныло.

И что мне тут делать? Зачем я тут?

Наконец боль и отчаяние немного отпустили его. Андерс встал и пошел к дому. В полиэтиленовый пакет, в котором хранились ключи, заползли какие — то улитки. Андерс присел на корточки, взял сумку и выпрямился. Он почувствовал головокружение. Шатаясь как пьяный, он подошел к двери, отпер ее, поплелся в ванную и выпил несколько глотков воды из — под крана. Она сильно отдавала ржавчиной.

Дверь из прихожей в гостиную была открыта, и свет моря и неба освещал диван под окном. Андерс мрачно огляделся, прошел в гостиную и лег на диван.

Сколько времени прошло, боже мой, сколько времени….

Андерс лежал на диване с открытыми глазами и чувствовал, как быстро он замерзает. Но ему было все равно. Он смотрел прямо перед собой в темный экран телевизора, но ничего перед собой не видел.

Он знал здесь все, и все ему теперь было чуждо. Зачем он только возвращался сюда. Никакого чувства родины, он был как вор в чужой памяти. Все это принадлежало кому — то другому, не ему.

Стемнело. Андерс встал с дивана и затопил камин. Надо было открыть дверь спальни, чтобы и там стало тепло, и он направился было туда, но остановился на полпути.

Дверь.

Дверь была закрыта.

Кто — то закрыл дверь.

Андерс стоял на месте и громко дышал, как животное, почувствовавшее опасность. Он смотрел на дверь. Это была обычная дверь. Светлая сосновая дверь, даже не лакированная. Он сам купил ее в Нотене и провел целый день, меняя старые кривые двери. Совершенно обычная дверь, ничего особенного. Но она почему — то была закрыта.

Он был уверен, что дверь не была закрыта, когда он и Сесилия, измученные своим горем и слезами, уезжали домой.

Успокойся. Наверное, Симон закрыл ее.

Но почему он это сделал? Больше нигде не было никаких признаков того, что в доме кто — то был. Симон зашел только для того, чтобы закрыть дверь в спальню? Зачем он это сделал?

Наверное, все двери были закрыты, когда они уезжали. Он просто не помнит.

Нет, помню.

Он помнил все слишком хорошо. Сесилия ушла к машине, она унесла с собой летние вещи Майи. Андерс остался и смотрел на дом, а потом он закрыл его и повесил замок. Он прощался с домом, он был уверен, что никогда больше сюда не вернется. Он помнит, как жгло тогда в груди, как болело сердце.

И дверь в спальню была открыта. Это точно.

Он положил руку на ручку двери. Было холодно. Сердце яростно колотилось в груди. Он осторожно нажал ручку вниз и потянул. Дверь открылась. Несмотря на холод, Андерс чувствовал, что весь вспотел.

Ничего.

Там ничего не было, конечно. Двуспальная кровать у двери, все как раньше. Он повернулся, чтобы найти выключатель, но комната и так была освещена маяком. Все как обычно. Двуспальная кровать с белым пододеяльником, над ней картина, изображающая корабль в бурном море.

Андерс подошел к окну. Свет маяка был виден через бухту, он слабо освещал причал и лодки. Людей не было, все казалось пустым и вымершим.

Андерс повернулся к другой стене. Гардероб и кровать Майи. Неубранная, как и была. Ни он, ни Сесилия не нашли в себе сил убрать следы ребенка. Одеяло сбилось так, как будто под ним кто — то лежал. Андерс быстро отвернулся.

Кровать. Неубранная постель. И ничего больше. Маленькая неубранная кровать, наволочка с медведем Бамсе, несущим бочонок с медом. Выпуски про Бамсе продолжали приходить, и он читал их. Читал всегда вслух, хотя больше их слушать было некому.

Андерс тяжело сел на постель. В груди все по — прежнему болело. Он представил себе, как эту комнату видела Майя.

Вот большая двуспальная кровать, где спят мама и папа, и я могу туда пойти, если чего — то испугаюсь. А вот моя красивая кровать, где мой Бамсе. Мне шесть лет. Меня зовут Майя. Я знаю, что меня очень любят.

Майя… Майя…

Комок в груди был так велик, что Андерс не смог сдержать слез. Ему было некуда пойти, могилы Майи не существовало. Только с этим местом она была как — то связана. Раньше он этого не понимал. А теперь понял — он сидел на ее могиле.

На полу валялись ее бусинки. Двадцать, тридцать. Она делала бусы из этих пластмассовых шариков, это было ее любимое развлечение. У нее было целое ведро таких бусинок всех цветов, сейчас оно стояло под кроватью.

Андерс взял несколько шариков в руки. Красный, желтый, три синих.

В голове всплыло воспоминание последнего дня перед отъездом: он стоит на коленях у ее кровати, прислонившись головой к матрасу, пытается вдохнуть ее запах, слезы льются на простыню.

Да, он стоял на коленях. Но бусинок не было, это он помнил точно. Он многое забыл за эти годы, но это помнил точно. Никаких бусинок не было.

Точно? Бусинок не было?

Да. Точно. Совершенно точно.

Андерс сполз на пол и заглянул под кровать. Ведро с бусинами стояло в дальнем конце. Оно было заполнено на две трети. Андерс провел рукой по полу. Несколько бусин прилипли к руке.

Крысы. Мыши.

Он засунул обе руки в ведро и высыпал содержимое на пол. Нет, крысиного помета нет.

Андерс вновь задвинул ведро под кровать и огляделся. Двадцать или тридцать бусин лежали под кроватью. Он внимательно посмотрел по углам. Нет, больше нигде и ничего. Только пыль. И под их кроватью тоже.

Погодите — ка…

Он залез обратно под кровать Майи. Как такое могло быть — на бусинах совсем не было пыли? Что там еще? Коробка с «Лего» стояла как раз за ведром с бусинами. Еще медвежонок Бамсе. Андерс достал коробку с «Лего». На ярких строительных детальках толстым слоем лежала пыль. Как такое могло быть — всюду пыль, и только бусинки выглядят так, как будто с ними играли самое позднее вчера?

Андерс сел на полу, прислонившись спиной к кровати Майи. Его глаза были прикованы к гардеробу. Это была громоздкая, нелепая вещь, которую построил дед Андерса. Широченный, из грубо выструганных досок. Наверняка сделанный из оставшегося строительного материала. В дверь вставлен ключ.

Сердце Андерса бешено заколотилось, он покрылся холодным потом. Он знал, что в шкафу есть ручка с внутренней стороны. Майя любила сидеть там под одеждой и прятаться от родителей…

Перестань. Перестань!

Он сжал губы, стараясь унять сердцебиение. На улице яростно задувал ветер.

Андерс поднялся на ноги и прижал руки к вискам. Его нижняя челюсть начала мелко дрожать.

Ключ был неподвижен. Естественно, неподвижен.

Перестань. Перестань же! Успокойся!

Не оглядываясь, Андерс вышел из комнаты, выключил свет и закрыл двери. Его пальцы были ледяными, зубы стучали. Он бросил в печку несколько старых журналов и протянул руки к огню.

Успокоившись, Андерс открыл чемодан и вытащил одну из бутылок с красным вином, выбил пробку и залпом выпил треть. Он посмотрел на дверь спальни. Ему по — прежнему было страшно.

Огонь в печи погас. Андерс закурил. Вино подействовало как надо, сердце уже не колотилось как бешеное. Андерс встал и подошел к окну с бутылкой в руке. Вдали мигал Ховастен.

— Твое здоровье, урод. Твое здоровье.

Он выпил и стал смотреть на маяк.

Море вечно, а мы просто маленькие бедные людишки со своими жалкими огоньками.

Предчувствие беды

В половине четвертого Андерс проснулся потому, что кто — то заколотил в дверь. Он открыл глаза. В комнате было темно. Голова у него была тяжелая и болела.

Он лежал с открытыми глазами, размышляя, действительно ли он слышал стук, или это было во сне. Огонь маяка освещал комнату, море тяжело накатывалось на берег.

Андерс снова закрыл глаза, стараясь заснуть, когда в дверь опять постучали. Три удара во входную дверь. Он быстро сел на диване и огляделся в поисках какого — нибудь оружия. Ему стало страшно. Что — то жуткое и зловещее было в этом стуке.

Как будто… как будто…

Как будто кто — то пришел за ним. Кто — то с ордером на арест. Тот, кто имел право взять его под стражу. Андерс был готов удариться в бегство. Соскочив с дивана, он бросился к камину и схватил кочергу.

Он крепче сжал ее, поднял и стал ждать, не повторятся ли стуки. Нет, больше ничего слышно не было, только море бушевало внизу. И наполовину облетевший сад шелестел листьями.

Успокойся. Это возможно, только…

Только что? Несчастный случай, кто — то нуждается в помощи? Да, так, скорее всего, и было, но он все — таки был смертельно напуган. Андерс сделал несколько шагов к двери, по — прежнему держа кочергу в руке.

— Эй! — крикнул он. — Кто там?

Сердце в груди бешено колотилось.

Со мной что — то не так.

У кого — то в шторм отказал двигатель, и он добрался до скалы и теперь стоит перед дверью Андерса, мокрый, замерзший и напуганный.

Но почему стучат так яростно?

Не зажигая света, Андерс выглянул наружу через окно. На крыльце, насколько он мог видеть, никого не было. Он зажег наружный фонарь. Никого. Он открыл дверь и боязливо выглянул:

— Да кто здесь, черт возьми?

Ветер поднимал и кружил сухие листья. Андерс осторожно прикрыл дверь, вышел на крыльцо и огляделся.

Ему показалось, что где — то в деревне слышен звук двигателя. Какой — то небольшой мотор, типа бензопилы. Но кто мог что — то пилить в середине ночи? Правда, это вполне мог быть скутер, но где он?

Качели Майи двигались туда и обратно. Казалось, на них кто — то катался, но он не мог видеть, кто это был. Он сделал шаг вперед, в груди и животе похолодело, когда он прошептал в пустоту:

— Майя?

Ответа не последовало. Ничего не изменилось. Лишь по — прежнему качались качели. Андерс провел по лицу дрожащей рукой. Он, наверное, все еще пьян. Конечно пьян. Звуки двигателя — если они, вообще, были — смолкли, только ветви елей шуршали в темноте.

Андерс вернулся к двери и посмотрел на улицу. Никаких следов того, кто стучит. Он криво ухмыльнулся.

Я знаю, что это значит.

Его бабушка рассказала о том времени, когда ее отец решил переночевать в сарае на одиноком островке в море. У него было «дело», что попросту означало контрабанду. Может быть, он назначил встречу перед рассветом с какой — нибудь эстонской шаландой на расстоянии трех миль от границы и решил, что самое безопасное будет переночевать в шхерах.

Посередине ночи отца разбудил стук в дверь, которая, казалось, сейчас рассыплется под мощными ударами. Сначала он подумал, что это пришли те, кого он ждал, но просто пришли слишком рано, так что он и не подумал прятаться, а спокойно открыл дверь.

Но там никого не было. Отец решил обойти островок с ружьем, но ему удалось поднять лишь пару всполошившихся уток в тростниковых зарослях, но не более того.

На рассвете он отправился к месту встречи. Через несколько минут он должен был увидеть корабль, стоявший на якоре недалеко от границы.

И тут послышался взрыв.

Сначала прадед подумал, что это его собственная лодка напоролась на мину, но затем понял, что дело не в этом. Он взял бинокль и стал смотреть туда, где должна была произойти их встреча. Сначала ничего не было видно, но он понимал: что — то случилось. Он не мог видеть, что именно, но, приблизившись, понял: судно только что взорвалось и идет ко дну.

— Четверо мужчин и тысяча бутылок водки канули в пучине морской, — говорил после этого отец Анны — Греты. — Это мне тогда беда постучалась в дверь. Этот стук означал, что несчастье близится.

Бабушка Андерса пересказывала ту историю одними и теми же словами, и они всегда возникали в голове у Андерса, когда описывалось нечто подобное. Вот оно и пришло.

Он посмотрел на ели, чьи раскачивающиеся верхушки почти исчезли в темноте. Вот что все это значит. Теперь он это знал.

Несчастье близится.

Заснуть больше не удалось. Андерс затопил печь, а затем сел за кухонный стол и стал смотреть в стену. Мысли его путались.

Ветер свистел за окнами. Андерс почувствовал себя уязвимым и беззащитным, как нежеланный, ненужный ребенок, брошенный в лесу. Его хрупкий домик стоял один на мысу, открытый всем ветрам, море гнало к нему волны, стараясь захлестнуть берег.

Несчастье близится. Оно приближается ко мне. Оно ищет меня.

Какое именно несчастье, он не знал. Но это было что — то большое и сильное, и оно хотело его погубить.

Сладкое вино, выпитое вечером, отдавало привкусом гнилых фруктов во рту, и Андерс хлебнул воды прямо из — под крана. Вода оказалась ненамного лучше. Наверное, соленая морская вода проникала в питьевую, отсюда и привкус. Андерс вымыл лицо и утерся полотенцем.

Не думая о том, что делает, он пошел в комнату Майи, взял ведро с бусинами и вернулся обратно к кухонному столу.

Сначала он сделал сердце красного цвета, внутри его — синего, внутри синего — желтое и так далее. Как русская матрешка — одно в другом. Закончив свою работу, он встал и подбросил дров в печь.

Количество бусин в ведре почти не уменьшилось. Если захотеть, можно выложить целую мозаику.

Если сложить их все вместе…

Андерс достал ножовку для работы по металлу из ящика с инструментами и приступил к работе. Выпилив девять плиток, он потер их наждачной бумагой, чтобы поверхность была совершенно гладкой. Работа заняла все его мысли, и он даже не заметил, что над морем рассвело.

Только тогда, когда все края были ровными, Андерс поднялся, чтобы поискать тюбик с клеем. Он знал, что клей точно где — то был. Он бросил взгляд через кухонное окно и увидел, что из — за первых лучей солнца свет маяка начал блекнуть.

Утро. Кофе.

Он старательно отмыл накипь и налил в кофеварку воду. В шкафчике стоял открытый пакет с кофе, откуда, скорее всего, уже выветрился весь кофейный запах. Андерс постарался компенсировать этот недостаток тем, что насыпал кофе вдвое больше обычного, и запустил кофеварку.

Покончив с кофе, он нашел клей и еще с полчаса заглаживал неровности. Утреннее солнце косо светило в кухонное окно, когда он наконец поднялся и начал рассматривать свою работу.

Девять плиточек, и на каждой аккуратно сложены и пригнаны друг к другу четыреста бусинок. Белая поверхность с бусинками — их ровно три тысячи шестьсот. Андерс остался очень доволен собой. Было чем заняться.

Но что делать теперь?

Пока он курил сигарету и потягивал кофе, который и на самом деле на удивление напоминал превосходный утренний кофе, он рассматривал белую поверхность, пытаясь представить картинку.

Изобразить бы что — нибудь вроде морских пейзажей Стриндберга. Нет, там много нюансов, с которыми он не справится. Надо что — то более наивное, вроде детской картинки. Коровки, лошадки. Домик, может быть.

Детская картинка…

Андерс посмотрел на маяк и задумался. Затем он отодвинул кофейную чашку и начал копаться в коробках. Где — то ведь он был, куда — то они его спрятали.

Он нашел его в ящике, в котором были всякие полезные вещи. Фотоаппарат. Счетчик показал, что было отснято двенадцать фотографий. Острием карандаша Андерс нажал на кнопку обратной перемотки, и камера начала крутиться, мерно жужжа. Батареи были почти исчерпаны. Послышался звук, Андерс достал пленку и сел за кухонный стол с маленьким цилиндриком в руках.

Там внутри были они — последние семейные фотографии. Он согрел их в своих руках, согрел маленьких людей на льду, у которых скоро случится несчастье.

Он зажал кассету между большим и указательным пальцами и внимательно рассмотрел, как будто он мог увидеть то, что на ней. Может быть, оставить семью там, внутри?

Они нас ненавидят

Налив первую чашку утреннего кофе, Симон сел за кухонный стол, глядя на полуоткрытый спичечный коробок. Насекомое лежало неподвижно, как мертвое, но Симон знал, что оно живое.

Он собрал во рту побольше слюны и плюнул в коробок. Насекомое слабо зашевелилось, впитывая влагу. Симон плюнул еще — гладкая черная кожа всосала слюну.

Это был каждодневный утренний ритуал, такой же, как посещение туалета и чашка кофе.

Через неделю после появления Спиритуса Симон утром оставил коробок в кухонном ящике, не плюнув на него. Он взял лодку и поехал на материк за покупками. Едва он оказался в лодке, как почувствовал вкус во рту, который все усиливался и усиливался, — вкус старого дерева или гнилых орехов. Вонь, казалось, распространялась по всему организму.

Симона тут же вырвало. Он понимал, отчего это, но все — таки надеялся пересилить неведомую силу. Но становилось только хуже — желудок корчился в судорогах.

Симон был убежден, что умирает, и всю дорогу обратно на Думаре он сидел скорчившись в позе зародыша, чувствуя себя уже полутрупом.

Ему не хватило сил втащить лодку на берег, он дополз до берега по мелководью, забрался в дом. Там он с трудом собрал слюны во рту и почти без чувств плюнул на Спиритуса. До его полного выздоровления прошло несколько дней.

С этого времени Симон стал достаточно осторожен и никогда не забывал каждое утро плюнуть в спичечный коробок. Он не знал, чего ожидать в конце договора, который он заключил, но он знал, что должен выполнять условия до самой смерти.

А потом?

Больше он ничего не знал, но боялся худшего. И он чувствовал раскаяние в том, что не сбросил тогда Спиритуса с мостков, обратно в море, откуда он и появился. Но было уже слишком поздно об этом думать.

Симон сделал глоток кофе и посмотрел в окно. Небо было бескрайним и ясным, каким оно может быть только осенью. Береза уже вся пожелтела. Никаких признаков надвигающейся бури, но Симон точно знал, что она будет, как знал многое другое: сколько воды будет после того, как растает снег, сколько выпадет дождя летом.

Допив кофе и вымыв чашку, Симон надел сапоги и вышел. Надевать сапоги в любую погоду — это была одна из островных привычек. Ведь никогда не знаешь, что случится вечером.

Может быть, почту и газеты доставили сегодня с ранним паромом. Такого почти никогда не бывало, но ведь всегда находятся несколько стариков, которые просто обожают прийти и проверить: а вдруг в этот раз все иначе?

По пути к почтовым ящикам он бросил взгляд на дорогу к Смекету. Там было чем себя занять, и, наверное, это хорошо для Андерса. Занятые руки помогают от грустных мыслей, он знал по собственному опыту. В худшие времена с Маритой, его первой женой, от паники и тревоги его спасали только тренировки, вечные упражнения с картами, платками и другими предметами.

С Анной — Гретой все было по — другому. Совершенно по — другому.

Симон знал, что у Андерса не было никакого хобби, чем бы он мог занять себя, поэтому хлопоты по дому должны помочь ему отвлечься.

Еще с расстояния ста метров он увидел, что сегодня около почтовых ящиков дежурят Хольгер и Йоран. Выглядели они оба грустно. Хольгер стал таким после разочарований юности, Йоран — после сорока лет службы в полиции.

Но что это?..

Мужчины о чем — то оживленно разговаривали. Хольгер качал головой и показывал рукой в сторону моря. Йоран стоял и пинал землю, — видимо, он был чем — то ужасно раздражен. Но не это было странным.

Почтовые ящики исчезли.

Стена закрытого магазина была пуста. Остался только желтый ящик для исходящей почты, и это было по меньшей мере странно.

Они убрали почтовые ящики? Кто? Зачем?

Когда Симон подошел ближе, то понял, что проблема носит совершенно иной характер.

В десяти метрах перед магазином Симон наступил на какие — то обломки, которых становилось все больше, по мере того как он подходил ближе. Пластмассовые и деревянные. Обломки почтовых ящиков, которые еще день назад висели на стене. Желтый ящик для исходящей почты был весь изломан и изогнут.

Тут Хольгер увидел его и воскликнул:

— Ага, вот и житель Стокгольма! Ты только глянь, что тут творится!

— Что тут случилось?

— Что случилось? — произнес Хольгер. — Я тебе расскажу, что тут случилось. Ночью, когда все спали, приплыли какие — то уроды на лодках и разгромили наши ящики. Представляешь?

— Зачем?

Хольгер недоуменно посмотрел на Симона, как будто не верил своим ушам.

— Зачем? А ты думаешь, им требовались какие — то особые причины? Может, им было трудно причалить, или, может, им солнца мало показалось, или им просто нравится все рушить. Ой, какой я злой, кто бы знал, какой я злой сейчас.

Хольгер повернулся на каблуках и, прихрамывая, пошел на пирс, где Мате, владелец магазина, стоял в ожидании парома.

Симон повернулся к Йорану:

— Но что тут произошло на самом деле?

Йоран покачал головой:

— На самом деле мы не имеем никакого понятия. Но ведь кто — то это сделал.

— Кто — то с острова?

— Нет, думаю, нет. Но наверняка ничего не известно.

— И никто ничего не слышал?

Йоран кивнул на пирс:

— Мате слышал что — то, вроде как звук мотора. Но он не понял, что это — лодка или мопед. Ветер дул не в ту сторону.

— Так было бы слышно все равно.

— Я не знаю, — вздохнул Йоран и зачерпнул несколько зеленых и серых крошек, которые он показал Симону, — посмотри — ка на это. Что ты скажешь?

Кусочки в руках Йорана были довольно большими и непохожими на то, что лежало на земле.

— Они не выглядят так, как будто они сломаны.

— Нет. Они, скорее, порезаны. Ножом или чем — то таким. И посмотри сюда!

Йоран показал на ящик. Было явно видно, что кто — то порубил его большим ножом.

Симон покачал головой:

— И почему так делают?

Йоран колебался. Наконец он сказал:

— Мой опыт подсказывает, что такие дела творят из ненависти.

— Кого же они так ненавидят?

— Нас.

Симон посмотрел на осколки, лежащие на земле. Ненависть. Ненависть к тем, чьи фамилии написаны на почтовых ящиках.

Йоран пожал плечами:

— А может, это просто жажда разрушения?

— Это ненависть, я думаю.

Йоран присел и начал собирать осколки. Когда корзина наполнилась обломками, Йоран пошел на пристань за пустой тарой, а Симон опустился на ступеньку и утер пот со лба.

Столько неприятностей только потому, что кто — то… нас ненавидит.

Симон нахмурился и потер глаза.

Хм. Сколько неприятностей может быть, если кто — то кого — то ненавидит. Хотя, вообще, надо быть благодарными, что они нашли на своем пути почтовые ящики, а не их владельцев. Страшно подумать, что могло бы тогда случиться.

— Симон?

Симон поднял глаза. Перед ним стоял Андерс с конвертом в руке и растерянно оглядывался:

— А где почтовые ящики?

Симон объяснил, что случилось, и сказал, что Андерс может отдать свое письмо Матсу. Тот как раз шел от пристани с голубым почтовым мешком. За ним — Йоран и Хольгер.

Йоран достал черный мешок и начал собирать в него обломки. Хольгер внимательно уставился на Андерса.

— Ага, — сказал он, — у нас чужак! И когда ты прибыл?

— Вчера, — ответил Андерс.

Хольгер кивнул, глазами поискав поддержку Матса и Йорана, но не получил ее. Йоран бросил на него раздраженный взгляд, и Хольгер все вспомнил.

— Я очень сожалею, — пробормотал он виновато.

Они немного поговорили о том, как теперь поступать с почтой. Сегодня Мате встретится с людьми и объяснит им, что случилось. Затем каждому придется достать себе новый ящик. А пока его нет, можно поставить пластмассовое ведро с крышкой или, на худой конец, мешок и написать свой номер.

Андерс помахал конвертом:

— А как мне быть с этим? Тут пленка. Мне бы не хотелось, чтобы она потерялась.

Мате взял письмо и пообещал, что отвезет его в город. Затем он раздал почту. Симону письма не было, только газеты из Нортелье и реклама какого — то пенсионного фонда.

Когда Симон и Андерс собрались идти домой, Йоран спросил:

— Ты не забыл?

— Нет, — сказал Симон, — я как — нибудь загляну.

Они двинулись вдоль берега. Дома дачников стояли пустые. Несколько человек должны были приехать на выходные, но, вообще — то, сезон уже заканчивался.

— Что это ты не забудешь? — спросил Андерс.

— Йоран вернулся сюда некоторое время назад, когда вышел на пенсию. Но у него нет колодца, поэтому он попросил, чтобы я поискал воду с «волшебной лозой».

— Как ты это делаешь, а?

— Тренировка, тренировка и еще раз тренировка.

Андерс хлопнул Симона по плечу:

— Перестань. Это же не фокусы. Это действительно чудо.

— Ну хорошо, чудо так чудо. Ты пойдешь со мной к Анне — Грете?

В течение нескольких лет Симон был здесь лозоходцем. Когда кому — нибудь требовалось пробурить колодец, обращались к Симону. Симон приходил и указывал на правильное место. Он не ошибся ни разу.

Андерс фыркнул:

— Наверное, Хольгер думает, что это сделал я.

— Ты знаешь, что его жена утонула в прошлом году?

— Сигрид? Нет, я не знал.

— Она вышла в море на лодке и не вернулась. Лодку нашли через несколько дней, а Сигрид нет. Ну да ладно. Ты пойдешь со мной к Анне — Грете?

Сигрид. Она была одной из тех немногих, кого Андерс в детстве по — настоящему боялся. Она вечно была напряженной, и казалось, любая мелочь может вызвать взрыв ее гнева: непогода, звук тормозов велосипеда, оса, севшая на ее мороженое. Каждый раз, когда Андерс продавал рыбу, он старался отобрать для нее товар получше или положить ей на двести граммов больше. Но она все равно выглядела недовольной.

— Она утонула?

Симон пожал плечами:

— Некоторые думают, что…

— Что?

— Некоторые считают, что это сделал Хольгер.

— А ты как думаешь?

— Ой нет. Он ее слишком боялся.

— Я помню, он ненавидел тех, кто из Стокгольма.

— Да. Но теперь он ненавидит их еще больше.

Хольгер

Отвращение местных жителей к выходцам из столицы — в этом Думаре не уникален, как не уникальна и Швеция в целом. Оно существует везде, а иногда и по уважительной причине. История Хольгера лишь подтверждает, как это отвращение пришло в стокгольмские шхеры, в частности на Думаре.

Как Андерс и многие другие на Думаре, Хольгер происходил из семьи лоцманов. Благодаря умным вложениям, выгодным бракам и другим маневрам семья Персонов завладела всей северо — восточной частью Думаре — площадью более трех гектаров лесных участков, пастбищ и пахотных земель, простиравшихся от береговой линии до середины острова.

Отец Хольгера вошел в силу в начале 1930–х. Тогда на Думаре только начали появляться дачники, и многие принялись пристраивать к домам отдельные комнаты для сдачи их внаем.

Не будем вдаваться в подробности, но из — за тяги отца Хольгера к бутылке ситуация обернулась против него. Однажды летом он познакомился с брокером из Лондона. За выпивкой и разговором зашла речь о том, чтобы отец Хольгера стал членом правления одного из биржевых обществ.

Вся эта история привела к тому, что отец Хольгера продал Каттюдден этому самому брокеру — площадь более пятнадцати гектаров леса, где ничего не росло. И получил цену намного выше, чем если бы продавал землю другим островитянам.

Но брокеру вовсе не нужны были лес или пастбища. В течение нескольких лет он разделил Каттюдден на тридцать участков земли, которые потом продал дачникам. Каждый участок стоил примерно половину того, что он заплатил за весь мыс.

Когда отец Хольгера понял, что произошло, его ближайшим и лучшим утешителем стала бутылка. Хольгеру было тогда семь лет, ему приходилось смотреть, как его отец пил от жалости к самому себе, глядя на то, как на земле, принадлежавшей нескольким поколениям их семьи, строили домики счастливые дачники.

Через несколько лет отец взял ружье и отправился с ним в лес. Больше он домой не вернулся.

Эту историю рассказывали на острове в самых разных вариантах, но то был вариант семьи Персонов. Хольгер переживал ее всю жизнь, и его основной мыслью было то, что корень всех зол — те, кому потребовались эти дачи, а именно жители Стокгольма. Затем среди них появились те, кто был более виноват, чем другие. Главных негодяев звали Эверт Таубе и Астрид Линдгрен.

Хольгер никогда не уставал объяснять всем, кто хотел его слышать: шхеры всегда отличались тяжелой работой, пока не появился Эверт Таубе и не принялся романтизировать их, пока там не зазвучал Роннердаль и вальс из кинофильма «Семь морей до Кале». Любопытные стокгольмцы явились сюда и глазели через бинокль на проплывающие корабли. Все эти романтические бредни Таубе привели к тому, что стокгольмцы положили глаз на шхеры. Тут ведь были и местные красотки с цветами в волосах, и музыка под гармошку, и веселые выпивки. Те, у кого были средства, радостно начали покупать себе летнее удовольствие. Даже заброшенные пустыри шли нарасхват, а исконное население шхер редело.

Не только богатые приобретали тут участки. Маклеры покупали все, что могли, и строили дачи, чтобы продавать их или сдавать на неделю или месяц. Теперь все могли выбраться в шхеры и наслаждаться летней жизнью.

Молодежь из шхер общалась с дачниками и начинала скучать по столичным удовольствиям и кинотеатрам. Дома и усадьбы оставались без наследников, приходили в запустение, и немедленно слетались маклеры и скупали их «на корню». Шхеры походили на мертвецов, которые воскресали лишь на летние месяцы, а потом снова возвращались в свои мрачные зимние склепы.

Таково было общее содержание речей Хольгера, а свой рассказ он обычно заканчивал тем, что бы он сделал с Эвертом и Астрид, будь те еще живы. Это были жуткие фантазии, в которых разыгрывались сцены насилия, с применением веревок, мешков и бензина. Возражений он не терпел.

Шхеры обречены. Так считал Хольгер.

Анна — Грета

Заросли сирени окружали домик Анны — Греты. Над изгородью виднелась лишь маленькая башенка с окошечком на крыше дома. Когда Андерс был маленьким, он думал, что это настоящая башня, как в рыцарских замках, и был очень разочарован тем, что не мог найти туда дорогу и никто эту дорогу не мог ему указать.

Позже он понял, что башенка была всего лишь декоративным украшением, а окно — просто нарисованным. И все равно, подходя к дому, Андерс всегда думал о старых замках, которым много — много веков. Но сейчас все его мысли исчезли при виде женщины, распахнувшей ему дверь и бросившейся ему навстречу.

Анна — Грета была одета в джинсы и клетчатую рубашку. На ногах — резиновые сапоги. Длинные седые волосы были заплетены в косу, которая хлопала ее по спине, когда она бежала к Андерсу. Подбежав, она обхватила его за плечи и крепко прижала к себе.

— Мальчик! — Она обняла его и легонько потрясла. — Мальчик мой!

Она обнимала его так крепко, что Андерсу на минуту показалось, что она сейчас приподнимет его с земли, как она делала это в его детстве. Он побоялся обнять ее так же крепко — все — таки ей было уже восемьдесят два. Он лишь гладил ее по спине и приговаривал:

— Ну, бабушка… бабушка — Анна — Грета отпустила его и пристально вгляделась ему в лицо. Только после этого она, казалось, заметила стоявшего рядом Симона. Он нагнулся и поцеловал ее в щеку. Анна — Грета милостиво кивнула:

— Кофе ждет!

Она прошла в дом мимо Андерса и Симона, громко топая сапогами. С возрастом походка у нее поменялась.

Журнальный столик был накрыт: бутерброды с анчоусами и яйцами, печенье и булочки с корицей. Андерс почувствовал зверский голод.

Симон сделал вид, что возмущен, и сказал Андерсу:

— Отличное угощение, а? Да еще в гостиной. Я пока посижу на кухне, подожду, когда и меня пригласят.

Анна — Грета остановилась и подняла брови:

— Я слышу какие — то жалобы?

— Нет — нет, — сказал Симон поспешно, — я просто говорю, что тут очень по — разному относятся к людям.

— Если бы тебя не было тут три года, то и тебе накрыли бы в гостиной.

Симон почесал подбородок:

— Ну, это легко можно устроить.

— Тогда я пойду и утоплюсь, сам понимаешь.

Отец Андерса однажды назвал Симона и Анну — Грету парой комиков. Несомненно, в этих словах была доля истины. Они как будто играли некий спектакль — на одну и ту же тему, но спектакль тем не менее был все время разным.

Анна — Грета смотрела на то, как Андерс съел один бутерброд и потянулся за вторым, и подвинула к нему блюдо.

— Насколько я понимаю, у тебя дома никакой еды нет?

— Извини, я…

Анна — Грета фыркнула:

— Успокойся. Я не это имела в виду. Ешь, ешь. Просто мы должны поговорить и о делах.

— Дрова, — подхватил Симон, — как у тебя с дровами?

Было решено, что Андерс возьмет с собой пакет с едой, затем он и Симон поедут и закупят продуктов, а потом Андерс разберется со своей лодкой. Проблема была решена.

Андерс извинился и вышел на крыльцо покурить. Он сел, закурил сигарету и стал смотреть на сливовые деревья Анны — Греты. На ветках висели зрелые плоды. Он думал про Хольгера и его жену, про море, про якорь на церковном дворе в Нотене, Майю. Это странно, что… что никто…

Когда он вернулся, стол был уже убран, а кофе налит. Симон и Анна — Грета сидели, близко склонившись друг к другу. Андерс стоял и смотрел на них.

Вот так выглядит любовь. Два человека встречаются, и между ними возникает любовь, и она становится отдельным существом, которое диктует свои условия.

Как это происходит?

Андерс опустился в кресло. Симон и Анна — Грета нехотя оторвали взгляды друг от друга.

— Хорошо подышать свежим воздухом, да? — сказала Анна — Грета.

Андерс кивнул. Анна — Грета никогда не упрекала его по поводу курения напрямую, но ее намеки были искусны и разнообразны.

— Я вот о чем подумал… — начал Андерс, — что, если поговорить об этом с Хольгером? Что он об этом скажет?

Анна — Грета ухмыльнулась:

— Если ты хочешь спросить о чем — то Хольгера, то он, несомненно, ответит тебе, что в неудачном улове трески виноваты исключительно жители Стокгольма.

— Это да. Но я не об этом. Я про… Майю.

Симон и Анна — Грета смотрели на него, не двигаясь. Андерс продолжил:

— Понимаешь, я все время думаю… Были мы, родители и ребенок. Ребенок исчезает без следа. Ясное дело, в этом виноваты родители. Кто же еще? Конечно родители.

Симон и Анна — Грета переглянулись. Анна — Грета протянула руку через стол и погладила руку Андерса:

— Ты не должен так думать. Пожалуйста.

— Но ведь так и было. Она исчезла. Как это могло произойти? И почему же… почему никто об этом не говорит? Никто нас не упрекал? Почему все принимают это как нечто естественное?

Симон подпер голову рукой и нахмурился. Анна — Грета смотрела на Андерса с каким — то странным выражением. Помолчав, она сказала:

— Просто люди уважают чужое горе.

— А Хольгер? — спросил Андерс. — Его жена утонула, и Симон говорил мне, что многие люди стали его подозревать. А Майя… Полиция задавала вопросы, конечно. Но здесь никто ничего не сказал! Никто!

Симон допил кофе и аккуратно, стараясь не нарушать молчание, поставил чашку. Порыв ветра за окном поднял листья в воздух.

— Это действительно странно, — сказал Симон.

Анна — Грета подвинула кофейник ближе к Андерсу.

— Но это зависит от того, о ком идет речь, — сказала Анна — Грета, — тебя знают все, потому что ты тут вырос. И все знают, на что ты способен, в отличие от Хольгера.

Андерс налил себе еще полчашки кофе. Он не был уверен, что она права. Но он сказал:

— Да. Может быть.

Они заговорили о другом. Нужен ли ремонт Смекету, и если да, то какой именно. Андерсу не хотелось вставать и идти домой. Кроме холодного дома, его никто не ждал. А тут было так хорошо.

В разговоре наступила пауза, он откинулся на спинку стула, скрестил руки на животе и посмотрел на Симона и Анну — Грету:

— Как случилось, что вы встретились? Когда?

Симон и Анна — Грета одновременно улыбнулись. Они посмотрели друг на друга, и Симон покачал головой:

— Это долгая история.

— И что? — спросил Андерс. — Мне нельзя ее узнать?

Анна — Грета выглянула в окно. Небо было пасмурным, по заливу скользили серые волны. Она нахмурилась, погладила Андерса по голове и спросила:

— Что ты знаешь о своем дедушке?

ЛЮБОВЬ В ШХЕРАХ

Ты готов со мной подняться

На вершину той горы?

В путь, нам бездны не страшны!

В путь, нам нечего бояться!

Улла Билъквист

Истории

На Думаре есть две особенные бутылки. Одна стоит в старом сарае Натана Линдгрена и будет стоять там до тех пор, пока его родственники не разберут в этом сарае всякое барахло и не найдут ее. Вторая является собственностью Эверта Карлсона.

Эверту почти девяносто, и он хранит эту бутылку вот уже тридцать лет. Никто не знает, каков этот дешевый напиток в бутылке на вкус, и никто этого не узнает, пока Эверт жив. Он не собирается открывать ее. Бутылка и то, что в ней, — это уже история.

Вот почему Эверт сохранил ее: если появляется какой — то чужак, который не знает этого рассказа, Эверт достает бутылку и говорит: «Ты слыхал про контрабандный спирт Анны — Греты? Нет? Ну как же? Тогда слушай…»

И он рассказывает историю, поглаживая пальцами стеклянную бутылку. Это ведь самая интересная история, которую он только знает.

Люди смотрят на прозрачную жидкость в бутылке и диву даются, что эта самая бутылка попала сюда таким причудливым образом. Но ведь именно она прославила Анну — Грету по всему архипелагу. Это, как говорит Эверт, особый, совершенно оригинальный спирт.

Затем он снова прячет бутылку в буфет, и там она стоит и ждет следующего слушателя.

Дочь контрабандиста

Все было совсем не так, как Анна — Грета себе представляла. Эрик, казалось, истратил всю свою энергию на постройку дома и свадьбу. Когда те дела были закончены, у него не осталось никаких сил на новые свершения и никакого желания чем — то заниматься.

Летом все было еще ничего, но уже по осени Анна — Грета стала спрашивать себя, будет ли Эрик как — то себя проявлять. Любил ли он ее на самом деле? Может, вся его влюбленность и женитьба были всего — навсего очередным проектом? Построить дом, привести сюда жену. Результат налицо, все готово. Теперь можно и отдохнуть.

Гитлер напал на Польшу в августе, и в шхерах закипела возня. Прибрежная линия начала укрепляться, транспортные суда между Нотеном и острова вокруг Большего Креста были последним передовым постом в море около Аландских островов. Должны были быть построены две батареи береговой артиллерии, и несколько молодых мужчин на Думаре прокладывали кабель, укрепляли стены шахт и растягивали маскировку. Русские воевали против Финляндии, так что положение было угрожающим.

Эрик использовал свои сбережения на постройку дома, и молодожены выживали за счет швейной работы, которую брала Анна — Грета, и временной работы Эрика на лесопилке, а также благодаря помощи родителей. Эрик скрежетал зубами, что приходится брать деньги у отца, а что касалось отца Анны — Греты — так тут свое мнение Эрик высказал прямо однажды вечером, после того как Анна — Грета вернулась домой с несколькими десятками крон.

— Это деньги от преступной деятельности.

Анна — Грета в долгу не осталась:

— Уж лучше преступная деятельность, чем вообще никакой!

Между ними пробежал холодок, и когда одноклассник Эрика, Бьерн, присоединился к группе, которая строила укрепления на отдаленных островах, Эрик отправился с ним. Анна — Грета первые две недели октября прожила безо всяких новостей.

Она спускалась к причалу, когда приходил паром, но никто ничего не знал о тех, кто работал на другом конце архипелага. Вместо этого она слышала долгие разглагольствования по поводу плохой еды, дурацкой формы и скуки в казарме на островах.

Через две недели Эрик вернулся домой, переоделся, оставил немного денег и снова ушел. Анна — Грета даже не сказала, что она беременна, — как — то не пришлось к случаю. Срок был от двенадцати до четырнадцати недель, как сказала акушерка.

Анна — Грета стояла, сложив руки на животе, и смотрела, как Эрик садится в лодку Бьерна. Она помахала ему, он помахал ей. Тогда она видела его в последний раз.

Десять дней спустя пришло письмо. Эрик погиб, выполняя свой долг перед Отечеством. На следующий день привезли тело, и Анне — Грете настоятельно рекомендовали не смотреть на него. При строительстве укреплений из стены выпал огромный валун и упал на голову Эрика, когда тот штукатурил стену внутри артиллерийской шахты.

— Он не в лучшем виде, так сказать, — пояснил лейтенант, который сопровождал тело.

Потом были похороны в Нотене, много теплых слов, обещания помощи и поддержки, но никакой вдовьей пенсии не последовало, так как Эрик не считался военнослужащим.

Анне — Грете было девятнадцать лет, она была беременна на четвертом месяце — и уже вдова. Она жила в дырявом доме со сквозняками, в месте, которое было ей чуждо, не имела никаких специальных навыков или профессиональных знаний. Никто не мог представить себе, какой поначалу трудной и черной была ее жизнь.

Торгни и Майя любили ее, как будто она была их родной дочерью, и они помогали ей по мере своих возможностей. Ее отец тоже делал все, что мог. Но Анна — Грета не хотела жить подаянием. Она хотела быть самостоятельной и сама обеспечивать себя и своего ребенка.

Зима выдалась необычно холодной. Военные ездили на гусеничных машинах по льду до тех пор, пока холода не стали настолько серьезными, что замерзали двигатели. Тогда стали использовать лошадей. Призывники, которые были в отпуске, шли домой по льду пешком.

Однажды в субботу утром, когда Анна — Грета сидела около кухонного окна и смотрела на поток замерзших молодых мужчин, ей пришла в голову мысль. Существовал спрос, а она могла обеспечить предложение.

У Майи в сарае было несколько мешков шерсти. Они были никому не нужны, и она с радостью разрешила Анне — Грете забрать их. Анна — Грета отнесла их на кухню в Смекет и начала работу. За одну неделю она связала восемь пар трикотажных рукавиц из шерсти, таких теплых, какие только могли быть.

В субботу утром она стояла в Нотене на автобусной остановке и ждала призывников. Термометр показал больше двадцати градусов мороза. Она ходила туда — сюда, пока наконец не дождалась тихой толпы, которая приближалась со стороны бухты.

Лица у мужчин были красными, тела закутаны. Она стала спрашивать их, не мерзнут ли у них руки. Только один из них отпустил какой — то непристойный комментарий, остальные просто молча кивали.

И Анна — Грета показала им свой товар.

Конечно же, теплые рукавицы выглядели куда лучше, чем военные перчатки, но три кроны за пару? Люди ведь отправлялись в город, деньги были нужны на другое. В городе есть чем себя занять. Скоро они будут сидеть в теплом автобусе, и память о холоде сотрется. Развлечения прежде всего в любом случае.

Наконец к ней приблизился лейтенант, который привез тело Эрика несколько месяцев назад. Он вытащил из кармана бумажник и положил три монеты по кроне в ладонь Анны — Греты. Затем он натянул на себя рукавицы.

— Невероятно, — сказал лейтенант некоторое время спустя, — они согревают как бы изнутри. — Он повернулся к своим товарищам. — Сейчас у вас отпуск, и я не могу вам приказывать. Но сделайте то, что я говорю. Купите рукавицы. Вы потом будете мне благодарны.

Было ли это потому, что парни привыкли повиноваться, или потому, что лейтенант сумел убедить их, не имело значения. Анна — Грета продала все свои рукавицы. Мужчины выглядели ужасно довольными.

Лейтенант медлил. Он снял перчатку с правой руки и протянул свою руку, как будто они встретились первый раз. Анна — Грета пожала ее.

— Меня зовут Фольке.

— Анна — Грета.

Фольке посмотрел на пустую корзину и почесал нос:

— А носков у тебя нет? Или свитеров?

— А их тоже надо?

— Еще как! У нас есть свитера, но они не подходят для таких зим. Слишком тонкие и холодные. Что — нибудь потеплее пришлось бы как нельзя кстати.

— Спасибо за совет. Я подумаю!

Фольке натянул рукавицу и отдал честь. Когда он сделал несколько шагов к остановке, то повернулся и сказал:

— У меня через три недели снова будет отпуск. Если будет свитер, то я с радостью куплю!

Когда Анна — Грета пришла домой, она вывалила монеты на стол и пересчитала их. Отлично, она заработала своей выдумкой и работой двадцать четыре кроны. Когда она хотела поделиться своей выручкой с Майей, свекровь наотрез отказалась. Наоборот, она сказала, что тоже будет помогать вязать, если спрос будет большим.

И так оно и было. Уже в субботу слухи о рукавицах Анны — Греты разошлись среди военных. Майя занялась рукавицами, Анна — Грета перешла на носки. И разумеется, она связала один свитер.

Фольке приезжал еще и еще. Когда он получил свитер, то захотел носки. Полосатые. Затем ему потребовалась шапка.

Анна — Грета не была дурочкой. Фольке был добрым и милым, но она искала в себе хоть искорку ответного чувства и не находила ее.

Пришла весна, и живот вырос. Нужда в верхней одежде прошла, и Анна — Грета стала придумывать себе новое занятие. В апреле, за месяц до ожидаемого события, ее отец появился на причале с новой лодкой, которой она прежде не видела.

Посмотрев на живот Анны — Греты и расспросив о ее самочувствии, отец рассказал о своих собственных делах. Он познакомился с русским капитаном, появилась возможность хорошей сделки, если только ему удалось бы подплыть к границе на расстояние трех миль и принять груз.

— Но ведь сейчас я… сама понимаешь.

Да, Анна — Грета знала. Стоило пограничникам увидеть лодку ее отца, как они немедленно открыли бы огонь. В шхерах он был слишком хорошо известен как контрабандист.

— Вот я и подумал, что поехать могла бы ты. Меньше риска. И эту лодку они не знают.

Анна — Грета взвесила все «за» и «против». Ее беспокоил не столько риск, сколько моральная сторона вопроса. Все — таки это, как ни крути, была криминальная деятельность. С другой стороны, уже столько народу смотрели на нее косо из — за отцовских занятий, так что ее репутация все равно была изрядно подмочена.

— Сколько я получу? — спросила она деловито.

Отец искоса поглядел на ее живот:

— Договоримся о половине. Только потому, что это ты.

— Сколько это?

— Две тысячи примерно.

— Пойдет.

Дело прошло без сучка без задоринки. Десятки литров русской водки всегда имели спрос.

Груз вывозился старым способом — он был привязан к буйку, который плыл на буксире за лодкой. Если бы нагрянула таможня, буек был бы отпущен и мгновенно ушел бы на дно, потому что к нему заблаговременно был привязан мешочек с солью. Через несколько дней соль растворилась бы и буек поднялся бы вверх. Тогда его можно было бы забрать.

Анна — Грета сидела на корме и махала русским морякам. Ребенок пинал ее в живот. У нее кружилась голова, ей было немного страшно, но она поняла, что чувствует — свободу.

Она смотрела вдаль, ветер бил ей в лицо.

Я свободна. Я могу делать все, что хочу.

Ребенок родился в середине апреля, отличный мальчик, которого назвали Йоханом. К лету Анна — Грета купила свою лодку. У нее была новая идея.

По радио пела Улла Бильквист:

Наши дети взывают к своим матерям,

Наши дети стоят по лесам тут и там

И по шхерам стоят на дозоре,

Чтобы враг не подкрался к нам с моря.

Правда была в том, что эти мальчики — солдаты смертельно устали. Русские так и не вошли в шведские территориальные воды, и защитники Отечества сидели в бараках, играли в карты, считали чаек и отчаянно скучали.

Анна — Грета поговорила с кучей народа и поняла, что сейчас нужно. По зиме не хватало тепла, летом — развлечений. Анна — Грета принялась за работу. Разными путями — полулегальными иногда — она покупала то, что казалось самым необходимым: сладости, табак, газеты и легкое чтение, даже игральные карты и головоломки. Со спиртным она больше связываться не осмеливалась.

Затем она объезжала острова по определенным дням и распродавала свой товар. Дела шли хорошо, ее товар принимали с радостью. Анна — Грета не была тщеславна, но тем не менее отлично знала, какое впечатление она производит на мужчин. Многие были счастливы видеть ее и иногда коснуться ее руки.

Она знала это и в какой — то мере наслаждалась этим. Но все предложения она отклоняла. У нее уже был свой любимый, самый любимый из всех мужчин — ее маленький Йохан. Во время ее отлучек он оставался под присмотром своих дедушки и бабушки по отцу, и это прекрасно устраивало всех.

Зимой она возобновила изготовление вязаных вещей, а следующим летом снова плавала на лодке.

Ну вот. Так, а что же с бутылками спирта?

Все это произошло уже после войны и было связано с Фольке. Во время своих поездок вокруг островов Анна — Грета иногда встречала его. Фольке уже повысили до капитана, и она всегда останавливалась поболтать с ним, но не давала ему никаких надежд.

После войны Фольке оставил военную службу и начал работать на таможне. Через пару лет он стал капитаном на одном из кораблей береговой охраны.

Чтобы понравиться Анне — Грете, как — то раз он в красивой форме пристал на своем катере к причалу недалеко от ее дома и спросил, не хочет ли она прокатиться с ним.

Отец Анны — Греты в тот день зашел их навестить, обменялся несколькими репликами с Фольке, а затем сказал, что готов посидеть с Йоханом. Все равно он на какое — то время прекратил свою деятельность, и свободного времени у него было хоть отбавляй.

Фольке считал, что путь к женскому сердцу лежит через скорость, и гнал свой катер так быстро, как только мог. Анна — Грета не могла сказать, что она искренне наслаждается скоростью, но предпочла промолчать.

Они быстро добрались до приграничных вод, где Фольке поприветствовал капитана советского патрульного катера. Анне — Грете показалось, что встреча в море выглядит для нее очень знакомо. Все встало на свои места, когда она увидела капитана. Это был тот самый русский капитан, который продавал ее отцу спирт несколько лет назад. Он тоже узнал ее, но не показал и виду.

У Анны — Греты было с собой мало денег, и, когда Фольке отошел, она прошептала капитану:

— Четыре канистры.

Капитан посмотрел на нее:

— Куда?

Анна — Грета показала. В задней части катера висела зачехленная шлюпка.

— Под банку.

Капитан взял деньги и отдал приказ своим людям. Не прошло и получаса, как товар был погружен.

Раньше Анна — Грета никогда не видела, чтобы русский капитан улыбался. Теперь он махал ей вслед и улыбался от уха до уха.

— Красивый парень, — сказал Фольке.

— Да, ничего, — согласилась Анна — Грета.

Когда катер прибыл обратно к причалу, Анна — Грета предложила Фольке кофе и печенья, чтобы отблагодарить всю команду за такую великолепную поездку. Он согласился, очень довольный, и мужчины отправились в Смекет.

Анна — Грета отозвала отца в сторону и сказала, что из катера надо кое — что забрать и унести в лодочный сарай. Отец от изумления открыл рот, его глаза заблестели. Он только кивнул и тихо вышел.

Тут как раз выяснилось, что у Анны — Греты проблема: течет крыша у крыльца. Отец как раз скрылся за углом, а она привела Фольке и его матросов и стала выслушивать их советы о том, как укрепить балку и положить новый лист кровли.

Спустя десять минут отец вернулся, и Анна — Грета поблагодарила мужчин за помощь и пригласила их выпить кофе.

Когда катер отбыл, отец повернулся к Анне — Грете, державшей на руках Йохана, и сказал:

— Это лучшее, что я испытал в своей жизни.

— Никому ни слова.

— Да — да, не беспокойся.

За месяц все шхеры знали историю о том, как Анна — Грета привезла контрабандный спирт на таможенном катере. Отец был ужасно горд своей дочерью и всем этим происшествием.

Под конец эта история, по всей видимости, достигла ушей Фольке, потому что больше он не появлялся. Анна — Грета поругалась с отцом, потому что считала, что тот проговорился и испортил Фольке карьеру, но дело было сделано, и о содеянном Анна — Грета никогда не жалела.

Потом спирт разлили по бутылкам и одна из бутылок с эти спиртом осела дома у Эверта Карлсона.

Фокусник

В начале 1950–х жизнь Симона играла яркими красками. Ему только исполнилось тридцать — возраст, когда уже можно пожинать плоды успеха. А успех у него был, и немалый.

Он и его жена Марнта — выступавшие под именами Эль — Симон и Симонита — часто и с большим успехом давали представления в общественных парках. В последнее лето им даже приходилось иногда отказывать, если их приглашали дважды.

Этой весной Симон узнал, что осенью они могут рассчитывать на участие в приезжающем на гастроли китайском варьете. Представления должны были занять две недели в октябре. Это сулило огромные возможности, участие в мероприятии такого масштаба становилось своеобразной визитной карточкой артиста.

В их программе на самом деле не было ничего сложного: чтение мыслей, фокусы. Еще он распиливал Мариту, и, что необычно, пилил он жену не на две части, а на три. В принципе, ничего особенного, но публика приходила в восторг.

В своих номерах Симон вообще старался усиливать эффекты. Например, он одним из первых придумал использовать при распиливании партнерши бензопилу. Многие иллюзионисты привлекали народ тем, что раздвигали ящики с распиленной женщиной, но Симон решил, что самым интересным в его номере будет процесс, а не результат.

Едва он включил большую бензопилу, как несколько человек потеряли сознание. Репортер из «Цирковой афиши» оказался на месте, и реклама была обеспечена.

Симона и Мариту отличала особая элегантность на сцене. Они двигались так, как будто танцевали. Симон был очень красив, а Марита… о, Марита была настоящей красавицей и сенсацией манежа. Фотографы обычно кидались фотографировать Мариту в разных позах.

Все, казалось бы, просто прекрасно, однако на самом деле ничего подобного. Симон был по — настоящему несчастен, и причиной его несчастья была она — Марита.

Мариту Симон встретил в середине сороковых. Энергичная красивая женщина с большими амбициями — она хотела стать танцовщицей. Она не без успеха выступала на разных сценах Стокгольма.

Не прошло и нескольких лет, как Симон обнаружил ее секрет — коробку из — под обуви, в которой лежало свыше двадцати ингаляторов с бензедрином. Симон подумал сначала, что она использует его как средство для похудения, но все же стал более внимательным.

Вскоре он увидел, что именно она делает. Часто, перед тем как выпить рюмочку, она рылась в своей сумочке. Однажды Симон поймал ее за руку и заставил показать, что там. В ее руках оказалась бумажная салфетка. Он ничего не понимал.

Марита была совершенно пьяной и издевались над ним перед всей компанией. Как же он был слеп! И как мало знал о ней. Когда Марита исчезла в дамской комнате, Симон все понял: его жена была наркоманкой.

Бумажная салфетка была пропитана бензедрином, веществом, производным от амфетамина.

Симон ушел, не дождавшись Мариты. Придя домой, он выкинул все содержимое коробки. Марита устроила страшный скандал, узнав о том, что он сделал, но скоро успокоилась. Симон понял: она совершенно уверена в том, что ей удастся в самом скором времени восстановить свой запас.

Ему потребовалось несколько недель, чтобы отследить, откуда она доставала наркотики. Ее бывший приятель, работавший в аптеке, украл кучу ингаляторов, предназначенных для работников вневедомственной охраны. Он — то и предложил попробовать их Марите, более того, он продолжал снабжать ее даже тогда, когда их любовь закончилась.

Симон угрожал всем, чем только мог. Полицией, публичным разоблачением. Он старался изо всех сил, но ничего не выходило. Марита продолжала употреблять наркотики.

Проблема была еще и в том, что фокусы Мариты принимали все более драматические формы. Она могла исчезнуть на несколько дней и не говорила, где была. Она ясно давала понять Симону, что он может сидеть в квартире, ожидая ее, а она будет жить так, как хочет, и он ничего не сможет с ней поделать.

Выступлений она никогда не пропускала — нет, она исчезала в перерывах. Когда приходило время появиться перед зрителями, она, как всегда, сияла красотой и легко двигалась по сцене. Отчасти поэтому Симон следил, чтобы их график выглядел как можно плотнее.

Разумеется, он не был счастлив.

Ему нужна была Марита. Она была его партнером и его второй половиной на сцене — ведь без нее он был просто квалифицированный жонглер. И она была его женой. Он любил ее до сих пор. Но он не был счастлив.

Весной 1953–го, несмотря на то что он был на вершине своей карьеры, Симон по — прежнему пролистывал блокнот с графиком выступлений, ощущая беспокойство. Лето выглядело довольно хорошо — китайское варьете многое обещало. Но три недели в июле были совершенно пустыми. Июнь и август забиты полностью, а вот эти недели в июле смущали и беспокоили его. Он так и представлял, как он один сидит в Стокгольме, в то время как Марита развлекается неизвестно где. А этого ему совсем не хотелось.

Существовала одна возможность, которую Симон решил попробовать. Он взял «Дагенс нюхетер» и стал смотреть объявления о сдаче жилья. Под заголовком «Дачи» он нашел следующее:

«Прекрасный ухоженный дом на Думаре в Южном Рослагене. Рядом с морем, свой причал. Возможность взять напрокат лодку. Жилая площадь 80 квадратных метров. Сдается на год. Контактное лицо: Анна — Грета Иварссон».

Думаре.

Что ж, остается надеяться, что это правда остров, что там нет никакой прямой связи с материком. Может быть, ему удастся отлучить Мариту от тлетворного влияния Стокгольма, и тогда все наладится.

Он тут же снял трубку и позвонил по указанному номеру.

Женщина, которая ответила по телефону, честно сказала, что других желающих снять дом пока нет и ему стоит приехать и посмотреть. Цена — тысяча крон в год, торговаться нет смысла. Нужно ему объяснять, как доехать?

— Да, — сказал Симон, — но вот еще что… это остров? Настоящий остров?

— То есть что вы имеете в виду?

— Ну… там вода со всех сторон?

На конце провода несколько секунд длилось молчание. Затем женщина откашлялась и сказала:

— Да, это остров. И вокруг вода. Довольно много воды.

Симон прикрыл глаза, как от боли.

— Я только спросил.

— Понятно. У нас есть телефонное сообщение, если вы об этом беспокоитесь.

— Нет — нет. Как к вам добраться?

— На пароме из Нотена. А туда идет автобус. Рассказать подробнее?

— Да. Пожалуйста.

Симон записал номер автобуса и пообещал предварительно позвонить перед выездом. Повесив трубку, он заметил, что вспотел. Кажется, он выставил себя посмешищем. А услышав ее голос, Симон уже понимал, что не хочет быть посмешищем в глазах этой женщины.

Марита ничего не знала о его планах на лето, и потому ехать и смотреть дом должен был он сам. Однажды в конце апреля, следуя указаниям Анны — Греты, Симон через два с половиной часа дороги на автобусе и пароме стоял на причале Думаре.

Женщина вышла к нему навстречу. На ней была вязаная шапочка, из — под которой виднелись две темно — каштановые косы. Она обменялась с Симоном рукопожатием, и он отметил, что у нее маленькие, но крепкие руки.

— Добро пожаловать, — сказала она приветливо.

— Спасибо.

— Надеюсь, поездка прошла хорошо?

— Да, без проблем.

Анна — Грета сделала жест в сторону моря:

— Тут много воды, как вы видите.

Шагая вслед за Анной — Гретой, Симон внимательно рассматривал округу. Причалы, эллинги, запах моря.

Он пытался представить себя здесь через два года, пять, десять. Вот он старик, идущий этой самой дорогой. Мог ли он себе это представить?

Да. Я могу себе это представить.

Когда они шли по тропе, Симон скрестил пальцы, чтобы именно вот этот дом оказался его. Белый, с небольшой остекленной верандой, внизу причал. Он был не особо красив сейчас, когда кругом не было никакой зелени, но Симон ясно видел, как тут будет летом.

Мальчик лет тринадцати стоял около дома, засунув руки в карманы кожаной куртки.

— Йохан, — сказала Анна — Грета мальчику, — возьми ключ от морского домика, будь добр.

Мальчик пожал плечами и пошел к двухэтажному дому, стоявшему метрах в ста. Симон огляделся. Анна — Грета проследила за его взглядом и сказала:

— Там Смекет. Но там никто сейчас не живет.

— Вы живете здесь одна?

— Я и Йохан. Хотите посмотреть участок?

Симон послушно обошел участок, посмотрел крышку колодца, лужайку, причал. На самом деле он уже все решил. Когда Йохан вернулся с ключом и Симон оглядел дом изнутри, тот уже твердо все решил. Выйдя на улицу, он сказал:

— Я беру его.

Договор был подписан, и Симон заплатил аванс. Анна — Грета поставила кофе, потому что до обратного парома было больше часа. Симон узнал, что дом она унаследовала от свекра и свекрови, скончавшихся несколько лет назад. Йохан вежливо отвечал на все вопросы, но особенно разговорчивым не был. Вдруг он спросил:

— А чем вы занимаетесь?

Анна — Грета смущенно воскликнула:

— Йохан!

— Совершенно естественный вопрос, — кивнул Симон, — ведь я буду вашим соседом. Я — волшебник.

Йохан посмотрел на него скептически:

— Как это — волшебник?

— Люди приходят смотреть на всякие волшебства, которые я делаю.

— По — настоящему?

— Ну… как тебе сказать? Это фокусы, конечно.

— Я понимаю. Так ты фокусник?

Симон улыбнулся:

— Пусть фокусник.

Йохан ничего не ответил. Затем он воскликнул:

— Я думал, что ты один из этих скучных типов.

Анна — Грета хлопнула ладонью по столу:

— Йохан! Нельзя так разговаривать!

Симон поднялся из — за стола:

— Так и есть. Я один из этих скучных типов.

Он посмотрел на Йохана несколько секунд, и оба поняли, что теперь стали друзьями.

В начале июля Симон вместе с Маритой перебрался на остров. Ей понравился и дом, и остров, пять дней все шло хорошо, но на шестой Марита заявила, что ей непременно надо в Стокгольм.

— Мы только приехали, — сказал Симон растерянно, — постарайся расслабиться и отдохнуть. Тут ведь так хорошо, ты только посмотри!

— Я отдохнула. Здесь замечательно. Я скоро с ума сойду, как тут замечательно! Знаешь, что я вчера делала? Смотрела на небо и молила Бога, чтобы хоть что — то произошло, хоть бы самолет пролетел, что ли. Я так больше не могу, ты слышишь? Не могу так больше, и все. Я вернусь завтра.

Она не вернулась назавтра, она вернулась только через три дня. Под глазами у нее были темные круги, она рухнула в постель и сразу заснула.

Симон обыскал ее сумку, но ингаляторов не нашел. Он уже хотел закрыть сумку, как его пальцы наткнулись на небольшой мешочек с иголкой и баночку с белым порошком.

Стоял славный летний день, кругом было тихо, только насекомые жужжали. Пара лебедей с птенцами плавали в заливе. Симон сидел совершенно оглушенный. Он не знал, что делать.

Анна — Грета прошла мимо. Его пустой взгляд заставил ее остановиться.

— Как поживаешь? Все в порядке? — спросила она приветливо.

У Симона больше не было сил молчать или лгать. Он посмотрел Анне — Грете в глаза и глухо произнес:

— Моя жена… наркоманка.

Анна — Грета кивнула:

— На чем она сидит?

— Не знаю. Кажется, амфетамин.

Симон хотел заплакать, но взял себя в руки. К нему частенько заходил Йохан, и вряд ли Анна — Грета позволит ребенку в дальнейшем посещать дом, где употребляют наркотики. Может быть, она даже не захочет сдавать им свой дом. Симон откашлялся и продолжил:

— Но она под контролем.

Анна — Грета внимательно посмотрела на него:

— Но как же это вышло?

Симон не ответил, и она спросила:

— И что ты собираешься с ней делать?

— Не знаю. Может, спрятать ее шприц?

— Бессмысленно. Потом она все равно заставит тебя сказать, куда ты его дел. Я знаю алкоголиков, а это одно и то же. Лучше выброси в море.

Симон взглянул в сторону причала. Ему не хотелось пятнать место, где он купался каждое утро.

— Здесь? — спросил он.

Анна — Грета посмотрела на причал. Казалось, она думала то же самое.

— Нет, лучше подальше.

Она завела мотор, Симон сел в лодку, и они отчалили от берега. Симон краем глаза смотрел на нее.

Анна — Грета не была красавицей, у нее были широкие скулы. Но она была из тех женщин, которые становятся красивее с годами. Что — то в ней, несомненно, было, и Симону вспомнилось то, о чем он думал, когда попал на Думаре в первый раз.

Пять лет, десять лет, вся жизнь.

Анна — Грета заметила его взгляд, и Симон слегка покраснел. Что это он? Она никогда не показывала, что испытывает к нему какой — то интерес. А кроме того, он был женат.

Анна — Грета заглушила двигатель и кивнула на воду.

Симон, покачиваясь, встал:

— Как будто нам надо пропеть что — нибудь торжественное.

— Что, например?

— Я не знаю.

Он бросил сверток в море и сел на свое место. Анна — Грета запустила двигатель.

Симон боялся и Мариты, и за Мариту. Он не представлял, что будет теперь, когда ему все стало известно.

Жить с наркоманкой? После этого случая Марита больше не старалась скрыть свою зависимость. Она с блеском отработала программу во время гастролей китайского варьете. Затем исчезла. Симон отыскал ее. Она исчезла снова. Пропустила несколько выступлений.

И так далее и так далее.

Он позвонил Анне — Грете и пригласил ее и Йохана на свое выступление. Йохан был поражен. Зимой и весной они созванивались. Анна — Грета жила одна. Не вдаваясь в подробности, она сказала, что некоторые люди не хотят общаться с ней из — за ее деятельности. Она интересовалась успехами Симона и выслушивала его рассказы о проблемах с Маритой. Когда наступила весна, они уже не представляли себя без этих разговоров.

В телефонных беседах они оставались друзьями, и никто из них не говорил о любви. Они были совершенно разными людьми, с разными судьбами. Но они понимали друг друга и радовались друг другу. Ничего другого у них быть не могло.

А Марита? Как быть с ней?

Этого никто не знал.

Симон старался, как мог, вытащить ее из бездны пагубного пристрастия, но едва такая возможность появлялась, как Марита исчезала. До Симона доходили известия о том, как она развлекалась в ночных клубах с другими мужчинами.

Когда она обращалась к нему за помощью, он никогда не отказывал, но никаких иллюзий о нормальной семейной жизни уже не питал.

Тем не менее бросить ее он не мог. Да, он больше не любил ее, но он обещал любить ее в горе и радости и считал, что, по крайней мере, обязан о ней заботиться.

Весной Симон шел договариваться о графике выступлений на следующий сезон. В воздухе витал какой — то аромат, и Симон не мог сдержать слез. Это был запах моря, запах Думаре. Он выпрямился и начал с наслаждением вдыхать воздух.

Несмотря на напряженные выступления, летом он был почти свободен и вполне мог пробыть на Думаре пять, а может, и шесть недель. Он мог бы остаться там и дольше, однако пристрастия Мариты требовали денег. И тут ему в голову пришла одна мысль.

Вспышка

Они ждали его уже почти месяц. Сначала это были только слухи, но потом появились плакаты и афиши. А позавчера об этом даже передали по радио. Да — да, тот самый фокусник, который арендует дом у Анны — Греты, даст представление тут, у них — на причале Думаре.

Выступление было запланировано на полдень. Уже в десять стали появляться самые любопытные — приезжали с материка и других островов. Они ходили по причалу и рассматривали воду, стараясь увидеть там какие — нибудь секретные приспособления и подручные средства — иначе как объяснить такое волшебство? Ведь такого просто не может быть!

В половине двенадцатого прибыли журналист и фотограф из газеты Нортелье. На причале толпилось уже больше сотни желающих поглядеть фокусы. Журналист объяснил всем интересующимся, что давать рекламу было запрещено — этот трюк смертельно опасен для исполнителя, а вот писать о нем можно.

В ожидании главной персоны самым почетным гостем был некий житель Стокгольма, который снимал дачу на другом острове неподалеку. Разумеется, все слышали про фокусников, но житель Стокгольма одного фокусника видел сам и потому теперь развлекал слушателей рассказами о Бернарди, датском иллюзионисте. Да — да, он сам был на представлении — в цирке «Брэзил Джек». И стокгольмец так и сыпал историями о его чудесах, а кроме того, о том, как Бернарди утонул около Борнхольма.

Толпа вокруг стокгольмца немного поредела, когда появился полицейский. Собственно говоря, это был не настоящий полицейский, его так только называли. Это был Йоран, который, конечно, закончил полицейскую академию и даже успел проработать здесь пару лет, но все же он был свой, он был с острова. И именно поэтому он вызывал куда больше глумливых шуток, чем уважения. От шуток он начал уставать с того дня, как впервые надел форменную фуражку.

«Гляньте, власти пришли!» — эти и прочие комментарии стали преследовать Йорана, едва он успел появиться на причале. Йоран выглядел раздраженным. Пришел он не по собственному желанию — это Симон просил его прийти, для усиления эффекта. По замыслу фокусника, Йоран был частью представления. Кроме того, Симон просил его взять с собой цепи и показывать их всем желающим — пусть народ удостоверится, что это настоящие тяжелые цепи, а не какие — то там игрушки. Никто никого не обманывает.

Зрители все прибывали. Некоторые из них уже видели Симона, выступавшего когда — то с ассистентом в «Грёна — Лунд», но их было немного. Все сегодняшнее выступление было на самом деле направлено для привлечения новой публики: Симон собирался летом дать несколько представлений в Народном доме Нотена. Когда часы пробили двенадцать, он понял, как ему повезло. Минимум пятьсот человек собрались на причале, когда Симон вышел из своего домика.

Да, это было чудесно и удивительно. Фокусник — сам по себе чудо. Но тут — то было интересно еще и потому, что этот самый фокусник — надо же — снимает дом у Анны — Греты. Конечно, это было бы не то чтобы загадочно, зато давало пищу для пересудов. Каков он, этот летний гость, и что там у них происходит на самом деле?


Анна — Грета с Йоханом пришла на причал. Кто — то подтолкнул ее:

— Теперь тебе придется искать другого арендатора!

Анна — Грета улыбнулась уголком рта:

— Посмотрим.

Она не любила выставлять свои чувства напоказ, и даже сейчас ее лицо абсолютно ничего не выражало.

На самом деле ей было очень тревожно. Она знала, что Марита считается пропавшей без вести уже неделю и Симон очень обеспокоен. Кроме того, было холодно, температура воды едва ли достигала девяти градусов.

«Он хорошо знает, что делает, — старательно убеждала она себя, глядя в темную воду. — Я надеюсь, что он хорошо знает, что делает. Я надеюсь на это изо всех сил. Но как он вырвется из цепей и веревок? Разве это возможно?»

Анну — Грету было не так — то легко удивить. Народ готов собраться по любому поводу, лишь бы показали что — ни — будь новенькое. Когда кто — то спросил ее, что, как она думает, будет делать Симон, она ответила коротко и равнодушно:

— Что — то трудновыполнимое.

Тот, кто спрашивал, решил, что Анна — Грета сама толком ничего не знает. Но она знала. Когда он ходил по двору полуодетый, она успела заметить, что у него не все в порядке с ногами: ступни вывернуты так, как будто у него проблемы с суставами.

Анна — Грета сделала вывод, что это различные упражнения привели к тому, что он так выглядит. Или, наоборот, у него какая — то болезнь суставов, и именно поэтому он начал заниматься своей деятельностью. Когда она была молодой, то видела в цирке человека — змею. И он выглядел примерно так же. Не так, как нормальные люди.

Поэтому сейчас она думала, что, наверное, такое телосложение и позволяет ему заниматься фокусничеством. Но говорить этого вслух она не хотела: у Симона есть свои тайны, да и не понимала она толком, как он собирается выпутываться из всей этой амуниции. Наверное, он знает, что делает, — на это она и надеялась.

Симон в халате подошел к причалу, народ начал бурно аплодировать. Анна — Грета тоже захлопала в ладоши и посмотрела на Йохана. Он аплодировал, но его лицо было хмурым и напряженным, он явно был взволнован.

Анна — Грета хорошо знала, как Йохан привязан к Симону. Еще летом он мог часами сидеть с ним рядом, а потом показывать те несложные фокусы, которым Симон его обучал. Это элементарно, говорил он, хотя Анна — Грета никак не могла понять, как ему удается, например, прятать солонку.

Неудивительно, что Йохан так волнуется, думала Анна — Грета, глядя на плакат. На нем было написано:

МОЖЕТ КТО — НИБУДЬ ОБЪЯСНИТЬ ТАКОЕ ЧУДО?

Связанный по рукам и ногам цепями и веревками, завязанный в мешок и брошенный в воду — не утонет в море, хотя мешок опустится на самое дно.

В субботу, 15 июля, фокусник Симон покажет свое умение на причале Думаре.

ВЫЖИВЕТ ЛИ ОН?

Йохан был неглуп, но все равно слова «связанный и брошенный в воду» пугали его. Анна — Грета считала, что не испытывает никаких чувств к Симону, он был лишь ее арендатором, и с ним было довольно весело, но все равно она изо всех сил удерживалась, чтобы не начать нервно грызть ногти.

Симон развернул перед зрителями узелок, который держал в руках, и с грохотом бросил его на землю.

— Дамы и господа, — преувеличенно приветливо воскликнул он, — очень, очень рад вас всех тут видеть. Прошу вас, посмотрите внимательно — тут лежат цепи и канаты, очень прочные и надежные. Я попрошу выйти двух сильных мужчин и связать меня как можно крепче, чтобы исключить вероятность подвоха.

Симон сбросил халат на землю. На нем были только синие плавки, и он выглядел тонким и хрупким.

Вперед выступил Рагнар Петерсон. Он был известен своей силой — как — то раз в одиночку вытащил одну из своих коров, увязшую в болоте по самую шею.

Вслед за ним вышел человек, которого Анна — Грета знала: он работал на верфи в Нотене, но как его звали, она не помнила. Он был сильный и крепкий, и его рубашка явно была ему мала.

Мужчины стали рассматривать цепи и Симона. Они оживленно обсуждали их качество, и казалось, что Симон как человек их совершенно не волнует — их интересовал только сам трюк. Анна — Грета стиснула зубы, когда они начали затягивать цепи так, что кожа Симона покраснела. Было видно, что ему больно, но он стоял с закрытыми глазами, сложив руки на груди, и терпеливо ждал, когда они закончат.

В конце концов мужчины остались довольны. Они вытерли пот с лиц и удовлетворенно посмотрели друг на друга, затем повернулись к толпе. Теперь Симон был обмотан тридцатью килограммами цепи, которая на концах скреплялась четырьмя замками. Канаты почти не пригодились — лишь в двух местах их использовали для укрепления цепей. Казалось, выбраться отсюда будет совершенно невозможно.

Симон поднял глаза и посмотрел на Анну — Грету. Она подумала: один, он тут совсем один. Он смотрелся так страшно и одиноко в эту минуту. Во всем этом было какое — то унижение — в его скованности и странном спокойствии. Симон закрыл глаза, затем открыл их и обратился к мужчинам:

— Вы довольны, господа? Вы уверены, что я не смогу развязать эти цепи?

Рагнар схватил цепь и потянул ее. Затем он пожал плечами и уверенно сказал:

— Я бы, по крайней мере, не смог.

— Если бы ты такое проделывал с коровами, Рагнар, они бы не носились по острову как безумные! — закричал кто — то в толпе.

Жители Думаре начали смеяться, остальные не поняли — что тут веселого? Рагнар сперва помрачнел, а потом начал смеяться вместе со всеми.

Симон попросил, чтобы его подвели к краю причала. Анна — Грета и Йохан стояли совсем рядом, он был от них в трех шагах. Их взгляды встретились, и Симон улыбнулся ей. Анна — Грета попробовала ответить, но улыбка не получилась. Она нашла силы лишь слабо кивнуть.

— Ну, — сказал Симон решительно, — теперь я хотел бы попросить кого — нибудь третьего надеть на меня мешок и завязать его.

Кто — то из толпы выкрикнул:

— А наручники? Наручники будут?

Симон как будто немного растерялся. Полицейский смущенно почесал затылок. Он негромко спросил Симона:

— Вы уверены, что это нужно? Наручники? Вы справитесь?

— Не уверен, — ответил Симон, — но я постараюсь.

Йоран почесал затылок еще раз. Казалось, он был не в состоянии принять решение. Такому в полицейской академии не обучали. Но в конце концов он решился: наручники накрепко сомкнулись на руках Симона.

Анна — Грета сжимала пальцы. Она смотрела на Симона, пытаясь понять, действительно ли он понимает, что делает. Но его лицо выражало теперь лишь умеренный интерес, как будто он сам был зрителем в цирке и смотрел на представление со стороны.

Фотограф сделал несколько снимков. Человек, которого Анна — Грета никогда не видела, — скорее всего, стокгольмец — вышел вперед и заявил, что он хотел бы затянуть мешок. Симон повернулся к Йохану и спросил:

— Хочешь проверить последний раз?

Йохан потянул цепи, и тут Анна — Грета заметила, что Симон нагнулся к Йохану и что — то сказал ему. Тот кивнул и отступил на шаг. Стокгольмец натянул мешок на Симона и начал связывать его веревкой.

Теперь Симон был полностью скрыт коричневым мешком. Народ на причале почувствовал, что шутки кончились. Наступила тишина.

— Бросайте меня, — сказал Симон глухо.

Народ не двигался.

— Бросайте!

Прошло пять секунд. Десять. На причале все еще стояла тишина. Никто не решался вызваться, чтобы подойти и сбросить мешок. Кажется, люди уже были готовы развязать мешок и убрать цепи. После того как мешок окажется под водой, уже ничего не сделаешь. Под причалом глубина около шести метров. Оттуда уже не выберешься.

Если с Симоном что — то случится, то ответственным окажется тот, кто столкнул мешок. Люди нерешительно переглядывались друг с другом, но никто и шага вперед не делал. Симон зашевелился в мешке, цепи начали бряцать друг о друга. Защелкали вспышки фотоаппаратов. Никто по — прежнему не решался выйти вперед.

Наверное, если бы Симон пошутил в своей привычной манере, сказал что — то вроде — ну что, мне так и стоять тут целый день? — то люди не были бы так испуганы, но он явно не хотел упрощать ситуацию.

Пусть все выглядит так, как будто его вынудили броситься в воду. Прошло еще несколько минут, но по — прежнему никто не осмелился сделать шаг вперед. Люди старались жаться друг к другу и потихоньку отступали. Наверное, те же чувства овладели толпой при словах Иисуса: кто без греха, пусть первый бросит в меня камень.

Наконец какой — то мускулистый мужчина откашлялся, подошел и без лишних церемоний опрокинул мешок в воду. Раздался глухой всплеск, и люди разом охнули. Все начали толпиться, и Анне — Грете пришлось отступить, чтобы самой не упасть в воду.

Смотреть было не на что. Глубина в этом месте составляла более трех метров, и ничего не было видно.

Люди начали переговариваться между собой. На сколько можно задержать дыхание? А где ключи от замков? И как доставать парня, если он утонул? Ой, что теперь будет?

Люди толпились, толкаясь и задевая друг друга. Одни старались подойти ближе к воде, другие, наоборот, отступали. Возникали все новые и новые вопросы. Почему никто не прикрепил страховочный трос к мешку, почему никто не выяснил, сколько времени должно пройти, перед тем как надо начинать спасать парня?

Несчастнее всех выглядел тот мужик, который столкнул фокусника в воду. Он то и дело нагибался над водой, суетился, не отводя глаз от сверкающей поверхности. Он нервно стискивал руки и метался туда — сюда. Изредка он тайком оглядывался, выясняя, не смотрит ли народ на него с осуждением. Но никто не обращал на него внимания.

Анна — Грета обхватила себя руками и ждала, глядя на маяк вдали. Люди вокруг непрерывно смотрели на часы и переговаривались. Через три минуты кто — то надрывно воскликнул:

— Да он погибнет, конечно! Оттуда не выбраться!

Поверхность воды оставалась спокойной и неподвижной.

Ну давай же. Давай. Давай!

Анна — Грета не отводила взгляда от воды. Она видела перед собой Симона — как он борется там, в глубине, с этими железными цепями, она ясно представляла себе, как развязывается мешок и он плывет наверх, к свету.

Давай же, давай!

Но ничего не происходило. Вернее, то, что происходило, было не тут, на причале, а где — то в глубинах души Анны — Греты. Что — то боролось и освобождалось, рвало цепи и стремилось наружу, к свету, рвалось так, что в горле было больно, и больше всего на свете хотелось плакать.

Я же люблю этого человека.

Анна — Грета дрожала. Сердце колотилось как сумасшедшее.

Люблю тебя. Не исчезай! Прошу тебя, не исчезай!

На глазах у нее выступили слезы, а за спиной кто — то кричал — Целых четыре минуты! — и она отчаянно ругала себя, сжимая руки, потому что было уже слишком поздно.

И тут она почувствовала руку на своем плече. Йохан подмигнул ей и кивнул. Она не понимала, что он хочет сказать. Как он может оставаться таким спокойным? Почему он не волнуется, как она?

Человек на пристани сбросил рубашку и нырнул в воду. Анна — Грета сжала руку Йохана. Человек вынырнул и отрицательно покачал головой. Толпа разом вздохнула. Теперь зрители выглядели по — настоящему потерянными и напуганными.

— Вы случайно не меня ищете?

Позади толпы стоял Симон. На его теле отпечатались красные полосы от цепей. Он подошел к полицейскому и протянул ему наручники:

— Я подумал, нужно вернуть тебе их. Ведь пригодятся, наверное.

Симон надел халат и подошел ближе к Анне — Грете. Кто — то крикнул:

— Калле, он здесь! Не ищи его больше!

Послышался смех и аплодисменты. Люди подходили к Симону и хлопали его по спине, словно стараясь удостовериться, что это он. Калле, дрожа, выбирался из воды. Симон, по всей видимости, предвидел ситуацию, потому что он протянул ему бутылку водки. Вновь послышались аплодисменты. Калле хватило и глотка. Он крикнул:

— Как, черт возьми, ты это сделал?

Симон таинственно покачал головой, и люди опять засмеялись.

Анна — Грета с Йоханом стояли на мосту. Торговля научила ее искусству манипулировать человеческими чувствами, но сейчас она встретила того, кто справлялся с этим куда лучше ее. То унижение, которое Симону пришлось испытать, когда он стоял перед всеми в цепях, теперь как бы перешло на Калле. Ведь это он показал напрасный героизм, когда прыгал в воду. Но все же злить его сейчас не следовало, и Симон дружески протянул Калле руку, и тот снова заулыбался. Теперь вокруг были лишь радостные лица.

О боже, думала Анна — Грета. Она растерялась, она сердилась. Она потеряла над собой контроль. Ей хотелось плакать, и она сдерживалась изо всех сил. Она знала, что не заплачет, ей было больно, и злость поднималась к горлу, угрожая ее задушить.

— Здорово, да? — спросил Йохан восторженно.

Анна — Грета кивнула, и Йохан махнул рукой в сторону Симона:

— Я знал, что он сделает что — то совершенно невероятное.

— Да. Такое могут далеко не все, — сказала Анна — Грета.

Когда Йохан непонимающе посмотрел на нее, она быстро спросила:

— Интересно, а что он тебе сказал перед этим?

Йохан загадочно улыбнулся и помотал головой.

Анна — Грета легонько ударила его по плечу.

— Что он сказал? — почти крикнула она.

— Зачем тебе?

— Просто интересно. Что?

Йохан отвернулся и стал смотреть в сторону рыбацких сараев, где по — прежнему стояла толпа, а Калле как раз разразился новой тирадой. Но Анна — Грета не отставала, и Йохан нетерпеливо пожал плечами:

— Он сказал, чтобы я не беспокоился. Что он будет погружаться на несколько минут дольше обыкновенного, для эффекта.

— Почему он это сказал?

— Ну… чтобы я не беспокоился. И ты чтобы не беспокоилась.

— Ты идешь домой?

Йохан покачал головой и посмотрел на воду:

— Нет, я останусь тут еще немного.

Анна — Грета плотнее завернулась в теплую кофту и покинула причал. Пройдя половину пути, она обернулась. Она не могла вспомнить, чтобы раньше видела там столько народу — даже на день летнего солнцестояния.

Йохана на причале уже не было.

Очень хорошо, что он сказал это Йохану, думала она.

Но все равно где — то в глубине ее мучила мысль: а мне он ничего не сказал.

Вечером того же дня Симон сидел в саду и пил коньяк. Пришел последний паром, о Марите так ничего и не было слышно. Внизу купались какие — то люди, оттуда слышался веселый смех и плеск воды.

Все тело болело. Хуже всего пришлось плечам. Цепи были стянуты очень сильно, и ему пришлось потратить на них почти минуту. Хорошо получилось, когда ему удалось проплыть к дальнему причалу и подняться под прикрытием катеров. Эффект был что надо, народ в восторге.

Симон поднес бокал ко рту и поморщился, когда напиток обжег ему горло. В груди появилась острая боль. Определенно ему не стоило оставаться под водой так надолго. Теперь все тело болит, и горло противно саднит.

Ховастен мигал ярким светом.

Все прошло отлично, но теперь Симон испытывал пустоту. Кроме того, Марита так и не вернулась. Симон выпил больше, чем обычно себе позволял, и настроение было на нуле.

Надо бы отдохнуть.

Представление удалось на ура, вечер прекрасен, коньяк разносит приятное тепло по усталому телу.

Надо бы отдохнуть.

Так бывало часто. После успешного выступления с криками восхищенной публики и аплодисментами приходило чувство пустоты. И чем больше был успех, тем больше была эта пустота. А кроме того, Марита снова исчезла. И совершенно напрасно он столько выпил.

Он ведь не хочет сделаться таким, как многие его коллеги, — спиться, утонуть в море теплых ароматов и спиртных паров и никогда больше не подняться обратно на поверхность. Но сегодня, подумал Симон, он заслужил свой отдых.

Ничего, подумал Симон, снова наполняя бокал.

Он уже не столько беспокоился о Марите как о жене — больше его беспокоило то, что у него нет помощника. Выступления в Нотене начнутся через три дня. Если она не вернется, то ему придется убрать некоторые из лучших номеров — чтение мыслей, например.

Симон сделал глубокий глоток и вздохнул. Все вышло не так, как он себе представлял. У него была работа, но не было радости. Была жена, но не было семейного счастья. Симон посмотрел на спокойную поверхность моря. Где — то над водой пронзительно кричала чайка.

Позади послышался легкий шорох. Он с трудом повернулся и увидел Йохана. Тот был в мокрых плавках и с мокрыми волосами, на лице играла улыбка.

— Ты? Привет, — сказал Симон, — что это у тебя?

Йохан улыбнулся и показал мешок. В нем лежал весь набор цепей и замков, которые Симон бросил на морском дне.

— Зачем их там оставлять?

Симон засмеялся. Ему хотелось погладить Йохана по голове, но было лень вставать, а кроме того, он не был уверен, что это правильный поступок. Все — таки мальчик ему не сын. Вместо этого он просто кивнул и сказал:

— Спасибо. Садись, если хочешь. Посиди со мной.

Йохан кивнул в ответ и сел в кресло.

— Как тебе это удалось? — спросил Симон. — Должно быть, это трудно.

— Да, — сказал Йохан, — пришлось взять крюк и подтащить их к берегу.

— Неплохо придумано, — улыбнулся Симон.

Йохан протянул ему тонкий металлический клин:

— И еще вот это. Это было в мешке. — Он откинулся на спинку кресла и сказал: — Я так и не понимаю, как ты это делаешь.

— Но ты догадываешься?

Йохан выпрямился:

— Да.

Симон кивнул:

— Тогда иди и возьми морс в холодильнике. Мой кошелек на столе на кухне. Возьми там пятерку за труды. А потом приходи, и я расскажу тебе все подробно, во всех деталях.

Йохан вернулся через полминуты. Симон не понимал, зачем он это сказал. Обычно он никогда не раскрывал свои секреты. А тем более — рассказывать такие вещи мальчишке…

Йохан устроился рядом:

— Это ведь опасно?

И Симон начал рассказывать. Когда он закончил, на улице уже стемнело и бутылка совершенно опустела. Ховастен мигал тусклыми огнями. В воздухе пронеслась летучая мышь — вылетела на ночную охоту.

Йохан допил морс и сказал:

— Кажется, что все это жутко опасно.

Симон вдруг испытал страх. Не дай бог, малыш полезет и будет пробовать сам. Он строго погрозил Йохану пальцем:

— Обещай, что ничего не будешь пробовать сам!

— Не буду.

— Обещаешь?

Йохан улыбнулся и коснулся своим пальцем пальца Симона. Затем он осмотрел его, как бы проверяя, не осталось ли каких — то следов их договора, а потом негромко сказал:

— Ты знаешь, мама в тебя влюблена.

— Почему ты так думаешь?

Йохан задумчиво пожал плечами:

— Не знаю. Она какая — то странная в последнее время.

Симон допил последний глоток коньяка:

— Можно быть странной по разным причинам.

— Да, но она очень странная.

Симон подмигнул Йохану:

— Но почему ты уверен, что причина во мне?

— Но она же моя мама. Мне ли не знать?

Некоторое время они сидели молча. Где — то над домом носилась летучая мышь. Наконец Йохан встал и протянул Симону руку, помогая ему подняться. Минуту они стояли друг напротив друга, затем Симон потрепал Йохана по плечу и сказал:

— Спасибо за помощь еще раз. Увидимся завтра.

Йохан кивнул и ушел. Симон проследил за ним глазами.

Затем он пошел к себе и запер дверь.

Незваный гость

На следующее утро Симон сделал несколько звонков, пытаясь отследить Мариту, но все попытки оказались безуспешными. Затем он уселся в беседке с блокнотом и ручкой, пытаясь составить альтернативную программу для выступления в Народном доме.

Все казалось особенно зыбким и неопределенным. Какие номера он сможет показать без Мариты? Как его примут без партнерши? Вряд ли выступление будет удачным.

Почему все, что он делает, не имеет никакого будущего? Ведь он старается сделать все как можно лучше. Но все его старания тщетны, все бессмысленно.

Симон продолжал сидеть в таком настроении, когда появилась Анна — Грета. Она воскликнула:

— Спасибо за вчерашний день! Очень понравилось.

Она хотела было идти вниз к причалу, но Симон попросил ее присесть ненадолго. Она села напротив. Казалось, ей было не по себе. Симон, разумеется, ничего спрашивать не стал.

Они поговорили о том о сем, и тут они увидели Мариту. Она стояла у входа и смотрела на них. Симон хотел было подняться со стула, но не шевельнулся. Он просто сидел и смотрел на нее.

Марита медленно мигала. Ее веки двигались как будто в замедленном темпе, волосы были грязными, под глазами — темные круги, лицо усталое и изможденное.

— Смотри — смотри, наслаждайся, — сказала она хриплым голосом.

Симон продолжал смотреть на нее. Углом глаза он видел, что Анна — Грета собирается встать, и жестом попросил ее остаться. Тихим голосом он задал вопрос, который повторял, как мантру, все эти годы:

— Где ты была?

Марита неопределенно качнула головой. Ее жест можно было понять совершенно по — разному. Остановившись перед Симоном и уперев руки в бока, она с трудом выговорила:

— Мне нужны деньги. Деньги!

— Зачем?

Марита молча открывала и закрывала рот, потом быстро сказала:

— Я собираюсь в Германию.

— Марита, это невозможно. У нас работа тут, дома. Ты не можешь все бросить и уехать!

Взгляд Мариты скользнул по Анне — Грете. Казалось, ей было трудно сфокусировать зрение.

— Я собираюсь в Германию. Ты что, не понял? И ты должен дать мне деньги.

— У меня нет денег, и в Германию тебе не надо. Тебе надо в постель! Проспаться и начать понимать, что ты вытворяешь!

Марита медленно качала головой. Ее движения напоминали маятник. Анна — Грета решительно встала:

— Я пойду.

Ее голос привлек внимание Мариты. Она перевела мутный взгляд на Анну — Грету:

— У тебя есть деньги?

— Нет.

Марита изобразила улыбку:

— Трахалась с моим мужем? Теперь плати! А как же иначе? Сама ведь все понимаешь, давай плати…

Симон вскочил со стула, схватил Мариту за руку и потянул ее к дому:

— Заткнись, ты!

Марита отчаянно сопротивлялась, когда Симон тащил ее по лестнице. Наконец она закричала:

— Помогите! На помощь! Помогите!

Симон повернулся к Анне — Грете, стараясь извиниться взглядом и прося не судить его строго. И тут он увидел какого — то мужчину, выходящего из — за кустов сирени. По всей видимости, он стоял и ждал там довольно давно.

Марита вырвалась из рук Симона и бросилась к мужчине. Остановившись перед ним, она пролепетала жалким плачущим голосом:

— Рольф! Он бьет меня!

Рольф был настолько огромен, что вполне мог поднять Симона одной рукой. Грязный льняной костюм скрывал его мышцы. Но при всей своей силе и мощи он не мог справиться со своим телом. Он двинулся прямо на Симона, но шаги были какие — то неуверенные и разной длины, руки безжизненно повисли. Кожа на лице была темно — красного цвета, нос шелушился. Уголки рта искривлены, как будто он перенес инсульт. Он подошел к Симону и предостерегающе поднял вверх указательный палец:

— Не смей трогать жену. И дай ей денег. Ты понял?

Марита крутилась около Рольфа. Она напоминала героиню какого — то дешевого романа. Сердце Симона заколотилось. Он посмотрел в налившиеся кровью глаза гиганта. И спросил:

— А зачем тебе все это… Рольф?

Рольф надул щеки так, что глаза превратились в узкие щелочки. Уголки рта у него совсем опустились, и все лицо исказилось в какой — то дурацкой гримасе. Симон понимал, что это глупо с его стороны, но не смог удержаться от смешка. Рольф изумленно таращился на него пару секунд, потом взревел:

— Тебе что, не нравится мое имя? Смешным кажется? А, парень?

Симон покачал головой:

— Нет, имя прекрасное. Я только не понимаю, что ты тут делаешь.

Рольф несколько раз моргнул и посмотрел вниз на землю. Его губы шевелились, как будто он проговаривал свой ответ. Симон обернулся и заметил, что Анны — Греты рядом нет.

Симон быстро огляделся, думая, какие предметы могли бы пригодиться в качестве оружия. Ближайшим был совок, он стоял около лестницы, метрах в десяти. Рольф медленно выговорил, как будто заранее недоумевая:

— Так ты не собираешься дать ей денег?

Не дождавшись ответа, Рольф горестно вздохнул. Потом он положил руку на плечо Симона и одним движением опрокинул его на спину. Прежде чем тот успел среагировать, Рольф захватил в кулак его палец. Марита внимательно смотрела на происходящее. И выглядела она довольной.

Она ждала этого. Она ждала этого!

Рольф отогнул палец назад, и Симон не успел даже рта раскрыть, как палец был сломан. Нахлынула боль, Симон поперхнулся и закричал. Он увидел, как его палец беспомощно повис. Он закричал снова — скорее от отчаяния, чем от боли. В десятую долю секунды Симон успел подумать обо всем, что он теперь не сможет делать руками.

Карты, простыни, веревки… листать газеты.

Он продолжал смотреть на свой мизинец, который висел теперь, как какая — то жалкая тряпка. Из глаз катились слезы. Он снова закричал — скорее от обиды и ужаса, чем от боли.

Марита завороженно смотрела на него. Рольф открыл рот:

— Ты же фокусник. Пальцы тебе нужны. Или как?

Он достал из нагрудного кармана складной нож и неловко открыл его при помощи зубов и одной руки, а затем направил лезвие прямо к сломанному пальцу Симона.

Он двигался медленно и скованно. Казалось, Рольфу требуется время, чтобы сформулировать свои мысли и скоординировать действия. Он посмотрел в лицо Симона, потом на его руки. Он вел себя так, как будто сам толком не понимал, кто он, что тут делает и что ему делать дальше. Симон лежал неподвижно и смотрел на маленькое облачко на небе. На одну секунду ему показалось, что Рольфа окружает светящийся ореол. Наконец Рольф чуть подвинулся в сторону. На воде закричала чайка, ее крик нарушил тишину. И тут Рольф собрался что — то сказать.

Симон ничего не сказал и не шевельнулся. Он слушал мерный плеск волн о прибрежные камни. Воздух был чист и свеж. Ему внезапно захотелось пить. Рольф наконец — то вспомнил, что хотел сказать, и выговорил:

— Сначала отрежу мизинец. Потом… что потом? Безымянный. Да? Ну, и так далее. По порядку… да. — Рольф кивнул сам себе, очевидно радуясь, что так четко и ясно выразил свои мысли. — И никаких фокусов больше! Ты меня понял, парень?

Он посмотрел на Симона, подняв бровь, затем повернулся к Марите:

— А ты говорила, что тут будут какие — то проблемы. Ха!

Марита неопределенно качнула головой. Рольф снова обратился к Симону:

— Ну, вини себя. Сам напросился.

Он снова повернулся к руке Симона. Осталось сделать одно движение, чтобы палец отлетел.

— А ну прекрати! — Это был голос Анны — Греты.

Рольф в недоумении повернулся. Анна — Грета стояла прямо напротив него с двустволкой в руках.

— Отойди от него, — приказала она решительно.

Наступила длинная пауза. Анна — Грета стояла в трех шагах от Рольфа. Он озадаченно смотрел на нее и шевелил губами. Потом он встал.

— Брось нож! — велела Анна — Грета.

Рольф покачал головой. Затем он все — таки засунул нож в карман. Анна — Грета сделала движение. Ружье дрожало в ее руках.

— Пошел вон отсюда!

И тут Симон понял, что и он может принять участие. Он встал на ноги и попробовал подвигать рукой. Рука занемела и ныла, он с трудом поднимал ее, голова кружилась от боли и слабости. Все, что он смог, — это снова опуститься на траву.

Рольф шагнул к Анне — Грете, и она попятилась:

— Остановись! Иначе я буду стрелять.

— Черта с два ты будешь стрелять, — сказал Рольф, протянул руку и схватил ружье.

Анна — Грета отступила, и сражение было проиграно. Рольф замахнулся и лениво ударил Анну — Грету по уху. Анна — Грета отлетела в сторону. Она откатилась на траву и села, потирая ухо рукой.

Симон попытался встать, и тут он услышал голос Мариты:

— Он что, вообще ничего не соображает, да?

Анна — Грета была в нескольких шагах, и Рольф наклонился над ней. Симон никак не мог сообразить, что будет, если он попытается достать лопату и броситься вперед.

Раздался щелчок, и Рольф упал. Симон повернулся и увидел Йохана с ружьем в руках.

Рольф медленно поднялся. На лбу у него было темное пятно и немного крови. Глаза смотрели безумно. Он выхватил нож и бросился на Йохана.

Симон кинулся следом, схватив ружье, которое уронила Анна — Грета.

— Стой, подлец! — крикнул он отчаянно.

Йохан опустил ружье и метнулся к дому. Рольф гнался за ним с ножом в руке. Симон с гримасой боли прижал ружье к плечу и нажал на курок.

Все произошло в одну секунду. Раздался оглушительный выстрел, отдачей Симона откинуло в кусты, и тут же послышался рев Рольфа.

Симон лежал на елочных иголках. Рольф продолжал орать.

Если я убил его… если я… что тогда будет?

Через несколько секунд он сумел высвободиться от еловых веток. Анна — Грета сидела прямо перед ним, прижав руки ко рту, и Марита раскачивалась туда — обратно, как будто пребывая в глубоком трансе.

Рольф перестал рычать. Симон проглотил слюну.

Как хочется пить.

Пот заливал ему глаза, и он вытер лоб. Когда он открыл глаза, то увидел Анну — Грету. Она стояла рядом с ним и пыталась что — то сказать, но слова не слетали с ее губ.

Симон посмотрел на ружье. Только сейчас он понял, что перед ним двустволка. При выстреле он сумел нажать только на один курок, так что второй патрон оставался в стволе. Анна — Грета коротко кивнула ему и закрыла ухо рукой. Симон медленно встал и поднял ружье над собой.

Рольф продолжал орать. Он метался по земле, как будто пытаясь избавиться от неведомого кошмара. Куртка была разорвана. Его спасло чудо: нажми Симон на курок секундой раньше, Рольф был бы уже мертв.

Йохан нерешительно посмотрел на метавшегося мужчину. Затем обошел его и бросился в объятия Анны — Греты. Она погладила его по голове, затем негромко сказала:

— Возьми велосипед и позови сюда доктора Хольстрема и Йорана.

Йохан кивнул и побежал прочь. Рольф начал успокаиваться. Симон не спускал с него ружья. Ему было дурно.

Это не со мной. Со мной не могло такого случиться. С кем угодно, только не со мной.

Через двадцать минут прибыли врач и полицейский. Раны Рольфа для жизни были не опасны — пуля попала в мышцы левого плеча. Ему остановили кровотечение и вызвали машину «скорой помощи». Йоран написал рапорт.

Марита, по своему обыкновению, исчезла. Говорили, что она уехала на пароме, прежде чем ее начали искать. Рольфа доставили в полицейский участок Нортелье, Йоран и доктор Хольстрем отправились по домам, чтобы вернуться в полицию через несколько дней.

Симон, Анна — Грета и Йохан молча сидели в беседке. Обтрепанный куст черемухи был единственным доказательством того, что схватка произошла на самом деле и что прошло всего лишь несколько часов. Йохан пил морс, Симон пил имбирное пиво, Анна — Грета не пила вообще. Говорить было трудно.

Симон провел пальцем по бинтам и тихо сказал:

— Мне жаль, что вам пришлось участвовать в этом. Простите меня, пожалуйста.

— Ты не виноват, — произнесла Анна — Грета так же тихо.

— Не виноват. Но все равно я прошу прощения.

Когда первый шок наконец прошел, они смогли говорить о случившемся. Разговор продолжался даже за обедом. Лишь около десяти нервное возбуждение спало, все устали от разговоров и переживаний. Казалось, они даже не в силах слушать голоса друг друга, и тогда Симон пошел к себе.

Он сидел за кухонным столом и пытался разгадать кроссворд, чтобы развеять мысли. Свершившиеся события не давали ему покоя. Раньше он хоть как — то, но представлял свое будущее, теперь впереди была только пустота.

Летний вечер мягко спускался за окном. Симон отверг любезное предложение переночевать на кухне в большом доме, на диване. Ему хотелось побыть одному, подумать о том, что ждет его впереди.

Когда отдачей ружья его отбросило назад, он испугался того, что происходило в этот момент у него в душе. Что — то тяжелое и доселе неведомое поднималось из самых глубин, и он не знал, как с этим справиться.

Он был готов убить Мариту. Застрелить ее. Раздробить ей голову. Он явно представлял себе, как ее череп разлетается на куски от его выстрела. Когда Анна — Грета показала ему на ружье и дала понять, что там еще есть патрон, Симон испытал неодолимое желание застрелить свою жену. Убить, чтобы ее никогда больше не было, перелистнуть эту страницу его жизни.

Ничего этого он не сделал. Но он испытывал дикое желание сделать это. Он был не таким, как обычно. Может, он и смог бы сделать это, если бы поблизости не было свидетелей. Он бы что — нибудь придумал, какую — нибудь свою версию происшествия, смог бы оправдаться перед законом… а перед собой… ему не надо было бы оправдываться. Точно не надо.

Кто я? Кем я становлюсь? Что со мной происходит?

Эти мысли продолжали точить его и ночью. Ему было стыдно за себя, за то, что он сделал и не сделал, за свои мысли. Он изо всех сил пытался начать думать о чем — то другом, — например, о будущих выступлениях в Нотене, если, конечно, у него что — то получится, со сломанным — то пальцем, — но заманчивые картинки выстрелов все возвращались, не давали покоя.

Через несколько часов он провалился в беспокойный сон, но тут раздался стук в дверь. Симон выдохнул и открыл окно. Там стояла Анна — Грета. На ней была белая ночная рубашка.

— Могу ли я войти? Сейчас?

Симон инстинктивно протянул руку, чтобы помочь ей, но тут же понял, как глуп его жест.

— Я открою, — пробормотал он.

Анна — Грета пошла к крыльцу, и Симон открыл дверь.

ТОПЛИВО

Ты врубаешь скорость, и все вокруг теряет всякий смысл.

Bright Eyes. «Hit The Switch»

Сны об Элин

Симон и Анна — Грета неторопливо вели свой рассказ по очереди уже больше двух часов, их голоса звучали ровно и спокойно. Андерс встал и потянулся так, что хрустнули колени. Погода за окном не менялась. Мелкие капли дождя шуршали по стеклу, и среди деревьев дул ветер. Пора было уходить, и, кроме того, Андерсу хотелось подвигаться.

Симон пошел на кухню с грязной посудой, а Анна — Грета смахнула крошки со стола. Андерс посмотрел на ее морщинистые руки и представил себе, как эти руки держат ружье.

— Надо же, какая история.

— Да, — ответила Анна — Грета, — но это всего лишь история.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказала, — Анна — Грета выпрямилась с крошками в руке, — никогда ничего нельзя сказать наверняка о прошлом. Даже те не могут, кто принимал в нем самое непосредственное участие.

— Так что же… это неправда?

Анна — Грета пожала плечами:

— Я не знаю…. Не знаю, что тебе сказать.

Андерс пошел за ней на кухню, где Симон осторожно ставил фарфоровое блюдо в посудомоечную машину. Анна — Грета помыла раковину и достала средство для мытья посуды. Их движения выглядели четкими и слаженными.

Дочь контрабандиста и фокусник. Вместе загружают посудомоечную машину.

Была ли их история правдой или нет, в любом случае Андерс чувствовал себя уставшим от долгого повествования.

— Пойду погуляю, — сказал он.

Анна — Грета показала на холодильник:

— Еду возьмешь?

— Потом. Спасибо за кофе. И за рассказ. Увидимся!

Андерс вышел на крыльцо, закурил и не спеша пошел по дорожке сада. Дойдя до дома Симона, он остановился и глубоко затянулся.

Здесь отец бегал с ружьем.

Оружие все еще хранилось в шкафу в Смекете, он доставал его как — то раз в детстве, но ружье было неисправно. Он тогда еще удивился, зачем отец хранит его. Теперь он знал почему.

Андерс дошел до магазина. Волосы его намокли, листья шуршали и падали даже от слабого ветра. Лодка с группой школьников медленно отходила от причала. По дороге бежала девчушка лет семи, сумка колотила ее по спине. Это была…

Майя.

Нет, не Майя.

Он еле сдержал себя, чтобы не броситься на колени и не схватить девочку в объятия. Не Майя, не Майя… другая девочка. Совсем другой ребенок, не его маленькая дочка.

Но это вполне могла быть Майя. Любой ребенок в семь — восемь лет мог быть ею. Эта мысль преследовала Андерса в течение первых месяцев после ее исчезновения. Любой ребенок мог быть Майей! Но это была не она. Он видел тысячи энергичных, счастливых или грустных детей, их маленькие тела двигались, они бегали, играли, суетились, но ни один из них не был Майей. Его маленькой девочки больше не было, нигде.

Он так ее любил. Почему именно она должна была исчезнуть? Почему не исчезла какая — нибудь другая девочка, никому не нужная и нелюбимая? Девочка прошла мимо него, и он обернулся ей вслед. Она несла рюкзак с изображением медведя Бамсе. Она шла вниз, к южной деревне.

Когда Майя исчезла, он бросил учиться на преподавателя, и правильно сделал. Он никогда не смог бы работать с детьми. Его первым побуждением было любить и обнять их всех, а вторым — ненавидеть их, потому что они продолжали существовать, а его маленькой дочки больше нигде не было.

На стене магазина уже было несколько новых и старых почтовых ящиков, а кроме того, пара ведер с крышкой, подписанных тушью. Андерс еще раз напомнил себе, что и ему надо обзавестись ящиком, покуда не прибыли фотографии.

Откуда — то послышался странный скрип, и Андерс пошел на звук. Увидев источник звука, он испугался так, что волосы на руках встали дыбом. Там стояла пластмассовая фигура клоуна — реклама мороженого.

Клоун был укреплен на распорках на цементном полу и раскачивался от ветра. Его обычно ставили перед магазином, но сейчас магазин был закрыт — сезон закончился. Андерс посмотрел на ухмыляющееся лицо клоуна и почувствовал, как сердце забилось сильнее. Он закрыл рот рукой и попытался отдышаться.

Это всего — навсего клоун, реклама мороженого. Он не опасен. Не следует его бояться, он не сделает ничего плохого!

Так он когда — то сказал Майе. Ведь это она боялась этого клоуна, а не он.

Все началось совершенно случайно, как шутка. Майя ужасно боялась лебедей. Не лебедей в море, нет, она боялась, что лебедь клювом постучит в дверь или окно, когда она будет спать.

Андерс пытался разубедить ее, говоря о том, что лебеди вовсе не опасны, они не более опасны, чем клоун. А ты, Майя, ведь совсем не боишься, если клоун войдет в комнату? Что же тут страшного, правда?

После этого Майя не только не перестала бояться лебедей, она стала бояться еще и клоуна. Ей казалось, что он прячется под ее кроватью или заглядывает через щелочку двери в комнату. Андерс тысячу раз пожалел о своих словах. После этого ему приходилось каждое утро открывать окно и смотреть, чтобы клоуна не было рядом с домом.

Кровать Майи была очень низкой, и клоун никак не мог под ней поместиться, но Майя считала, что он вполне мог все — таки забраться туда.

Клоун был везде. Он был в море, когда она купалась, он прятался за кустами. Он был воплощением ее страха, ее кошмаром.

А теперь он стоял тут и скрипел. Андерс почувствовал ужас, ему хотелось повернуться и бежать со всех ног, но он заставил себя успокоиться и посмотреть клоуну в глаза.

Нет. Домой. Дома можно выпить.

Хотя, может быть, все дело было как раз в алкоголе. Нервы расшалились, вот и все. Так что вполне мог испугаться чего угодно. Не стоит сейчас идти домой и напиваться до беспамятства. Лучше уж остаться тут и смотреть на этого дурацкого клоуна, смотреть до тех пор, пока он больше не будет казаться опасным.

Клоун качнулся взад и вперед, как будто собирался сойти с места. Андерс не отводил глаз. Они меряли друг друга взглядом. Андерс чувствовал дрожь. Ему показалось, что кто — то смотрит на него сзади.

Кто — то смотрит на меня. Смотрит!

Андерс повернулся и сделал несколько шагов вперед, чтобы не стоять слишком близко к пластиковой фигуре за спиной. Враги со всех сторон. Андерс оглядел пристань, магазин, море. Одинокая чайка боролась с ветром. Вокруг не было ни одной живой души.

Кто — то смотрит на меня, но не глазами. У него нет глаз.

С бьющимся сердцем он пошел подальше от магазина. Потом он ускорил шаг, почти побежал.

Через несколько сотен метров такой ходьбы Андерс почувствовал сильное сердцебиение и замедлил темп. Дойдя до ельника, он остановился на узкой тропинке, ведущей к камню. Его руки дрожали, когда он доставал сигарету.

Что это было?

Беспокойство не проходило, сигарета имела какой — то затхлый привкус. Андерс сделал шаг по тропинке, ведущей к валуну, но передумал. Нет, туда он не пойдет. На этой тропинке — он и Сесилия… тогда, но теперь все уже не так, как было.

Воспоминания. Проклятые воспоминания. Кругом воспоминания.

Все на Думаре наполнено воспоминаниями. Если бы можно было просто избавиться от памяти, просто перечеркнуть, выкинуть, как старую ненужную вещь.

Мне надо бежать отсюда.

Или остаться.

Что делать? Какое принять решение? Какое решение будет правильным?

Теперь Андерс видел все четко и ясно. Когда он направился прямо к Каттюддену, решение пришло само собой. Практическое решение, которое победит и страх, и неуверенность!

Андерс двинулся через лес к дому Хольгера. По дороге он загадывал будущее наперед. Когда он вышел из ельника, все уже было решено, и он вздохнул с облегчением.

Каттюдден был пуст в это время года. Дома не отапливались, поскольку дачники жили в них только летом.

Большую часть лета Андерс проводил именно на Каттюддене. Почти все его друзья были детьми дачников, и именно где — то тут, на этих дачах, он впервые в жизни напился, посмотрел фильм ужасов и услышал Мадонну. Впрочем, в этих краях случалось и многое другое.

Осенью тут было довольно мрачно и уродливо. Дома все построены по типовому проекту, безликие и невыразительные. Одинаковые стены, одинаковые крыши, одинаковые двери и окна. И качество постройки оставляло желать лучшего. Большинство из них были едва ли лучше Смекета.

Андерс медленно дошел по главной дороге до пирса, посмотрел на оставленную на улице летнюю мебель, забытую до следующего лета. Вещи были брошены так, как будто владельцы уезжали в последнюю минуту.

В одном из домов, ближнем к пристани, горел свет. Андерс был в этом доме много раз: там жила Элин. Почти десять лет назад он видел ее, почти двадцать лет назад они перестали общаться. Раньше он, как и весь шведский народ, часто видел ее по телевизору и в газетах, пока несколько лет назад она не исчезла куда — то.

Дом был одним из небольших в округе, но имел свой собственный причал и колодец. Андерс решительно подошел к двери и постучал.

Никто не отозвался. Он постучал еще раз. Наконец послышались шаги, и чей — то голос спросил:

— Кто это?

Это был не голос Элин, спрашивал как будто мужчина. Андерс сказал:

— Меня зовут Андерс. Я ищу Элин. Элин Гренвалль.

Теперь, произнеся ее имя вслух, он вспомнил, почему они перестали общаться. Почему они все тогда перестали общаться.

Элин. Жоэль.

Боже мой, как же он успел все забыть. Сейчас он был рад, что Элин не оказалось дома. Андерс уже собирался уходить, но дверь отворилась. Он сделал попытку улыбнуться и, увидев открывшего, замер на месте.

Если бы не старые фотографии в газетах, он никогда бы не узнал женщину, с которой столько раз встречался в детстве.

Что они сделали с ней? Что случилось?

Он не знал, кто это «они», но было невозможно представить, чтобы кто — то пошел на это сознательно, отдавая себе отчет в собственных намерениях. Андерс собрался с духом.

У нее изменился даже голос. В семнадцатилетнем возрасте ее голос звучал как у ребенка, а позднее над этим даже смеялись в прессе. Теперь ее голос стал низким, с раздраженными интонациями. Это был голос пожилого, уставшего от жизни человека.

Андерс никак не мог придумать, что сказать, и наконец пробормотал:

— Я шел и увидел свет, и вот…

— Заходи.

В доме даже пахло совершенно по — другому. Казалось, сюда давным — давно не ступала нога человека. Андерс представил себе, что Элин просто принуждают тут находиться.

— Хочешь чего — нибудь? — спросила Элин. — Кофе? Вина?

— Да, немного вина, если можно.

Андерс кинул на нее быстрый взгляд, но тут же опустил глаза. Смотреть на нее было трудно. Он сосредоточился на развязывании своих шнурков, а Элин в это время исчезла на кухне.

Что она с собой сделала?

В молодости она была довольно милой. Потом она оперировала грудь и губы, чтобы стать классической вамп, одной из тех, кто мечется между фотосессиями, вечеринками и скандалами.

Разумеется, можно понять, когда человек делает себе операции, чтобы стать красивее или вернуть молодость.

Но как объяснить действия Элин? Зачем она превратила себя в такую уродину? Что могло подвигнуть человека на такие поступки? Какие греховные мысли?

За окном виднелось спокойное море. Картинка была ясной, как фотография. Элин наполнила вином бокалы, они подняли их и выпили.

— Помнишь, мы сидели тут по вечерам? Когда мамы и папы не было?

— Да. И по ночам тоже. Допоздна.

Элин кивнула головой и продолжила смотреть в окно. Тем временем Андерс рассматривал ее.

Нос, раньше узкий и прямой, теперь стал в два раза больше и приплюснутым. Подбородок — выступающим и каким — то четырехугольным. Линии щек и ямочки на них исчезли. А губы…

Губы, казалось, были так сжаты, что превратились в пару тонких кривых линий, обозначавших рот.

Под глазами у нее были жуткие мешки, которые были бы уместны женщине на двадцать лет старше Элин, и под мешками Андерс даже в плохом освещении увидел большие шрамы. Он сделал глоток вина, выпив разом почти половину бокала. Элин смотрела на него, и он не мог понять, что выражает ее лицо.

Давай поговорим о чем — нибудь. Надо срочно что — то вспомнить, из детства, может быть…

Чем мы занимались тогда, на самом — то деле?

Он искал в памяти что — то смешное, над чем они могли бы посмеяться, и тогда это напряжение прошло бы. Но он ничего не помнил, только то, что они пили чай, много чая с медом… и тут у него вырвалось:

— Что ты, ради всего святого, сделала со своим лицом?

Элин раздвинула тонкие губы, что, по всей видимости, должно было изображать улыбку.

— Дело не только в лице.

Она вышла на середину кухни и рывком подняла рубашку. Андерс опустил глаза, и Элин сказала:

— Посмотри.

Он посмотрел. Тяжелая грудь как будто бы съежилась. Живот свисал над джинсами безобразными складками.

— Поработали с грудью, остался живот.

— Но зачем? Почему? Элин, я ничего не понимаю…

Она опустила рубашку, села за стол, допила вино и снова наполнила свой бокал:

— Чтобы… чтобы…

Ее голос сорвался. Казалось, ей было трудно говорить.

— И я еще не закончила.

— Что ты имеешь в виду?

— Я буду делать еще операции. Много операций.

Андерс внимательно смотрел на нее, пытаясь найти следы безумия. Но нет, она не производила впечатления сумасшедшей. Она была лишь печальной и, наверное, какой — то фанатичной.

— Элин, я ничего не понимаю.

— Я тоже, — кивнула Элин, — но это так.

— Но что… что ты будешь делать?

— Пока не знаю.

— Но как врачи соглашаются идти на такие операции?

Элин перебила его:

— Если есть деньги, то всегда найдутся люди, готовые пойти на все, что угодно. А деньги у меня есть.

Андерс повернулся и посмотрел в окно. Ветер шелестел в елях.

— Ты думаешь то же самое, что и я? — спросила Элин.

— Не знаю, возможно.

— В конце концов, все пропало.

— Да.

Они поменяли тему и стали вспоминать своих старых друзей. Андерс рассказал о Майе, стараясь не расплакаться и не быть слишком откровенным, удерживаясь на самой грани, и ему это удалось.

Наконец почти стемнело, и Андерс поднялся, сказав, что пойдет домой.

— Я теперь живу здесь неподалеку.

Ему пришлось потрудиться, чтобы завязать шнурки. Элин стояла и смотрела на него, склонив голову:

— Почему ты вернулся?

Андерс закрыл глаза. Почему он вернулся? Он поискал подходящий ответ и в конце концов сказал:

— Я хотел быть рядом с тем местом, которое имеет для меня значение.

Он взялся за ручку двери и, перед тем как выйти на крыльцо, спросил:

— А ты?

— Я просто хотела убраться от любопытных глаз.

Андерс пьяно кивнул. Ну да, все понятно. Он помахал на прощание и закрыл за собой дверь.

Уже совсем стемнело, когда Андерс шел через ельник. Ветер стал сильнее, деревья раскачивались из стороны в сторону, море глухо шумело. Он думал об Элин.

Я еще не закончила. Я буду делать новые операции.

Он засмеялся. Странная она. Тратить свои деньги на то, чтобы с каждым разом становиться еще страшнее, еще уродливей. Зачем? Что движет ею? Непонятно.

Или это было — искупление?


Большой бумажный мешок с продуктами стоял за дверью. Андерс распаковал мешок на кухне. Когда все было готово, он выпил воды, чтобы разбавить алкоголь в крови, потом сел за кухонный стол и стал работать с бусинками.

Кухонные занавески слабо шевелились из — за неплотно закрытого окна. Он зажег плиту, чтобы прогреть комнату. Затем он вернулся к бусинам.

Три голубые и большая белая, как будто это небо и облака.

Подозрение

Теперь они любили друг друга не так часто, как раньше, но зато уж если занимались любовью, то куда более основательно.

В первое лето Симон и Анна — Грета не могли оторваться друг от друга. Из — за Йохана они старались встречаться только по ночам, но иногда страсть охватывала их и днем, и тогда они уходили в сарай на берегу, запирались там, устраивались на куче сетей и любили друг друга.

Теперь все изменилось.

Теперь могли пройти недели, прежде чем они начинали тянуться друг к другу. Они не спали в одной постели, ведь они жили в разных домах, и потому не могли потянуться друг к другу случайно, просто так, перед сном. И Симон, и Анна — Грета рассматривали страсть как некую таинственную загадку.

Таким образом, их любовь никогда не была случайной, спонтанной. Нежные, ласковые прикосновения, улыбки с намеком. Это могло длиться несколько дней, пока они оба не понимали с тихой и непреложной уверенностью, что пришло подходящее время.

И тогда они отправлялись в спальню, всегда в спальню Анны — Греты, потому что там кровать была шире. Они зажигали стеариновую свечку и раздевались. Анна — Грета раздевалась стоя, а Симон садился на край кровати, чтобы снять брюки и носки.

Реже и реже все у них получалось как надо. Анна — Грета ложилась рядом с ним, любимая и желанная, и даже это особенно не помогало. Он целовал ее, ласкал, но все равно все шло не так, как хотелось бы.

Угасающая эрекция была его головной болью в течение уже многих лет, а теперь эта проблема обострилась. Порой ему казалось, что он занимается любовью в последний раз. Симон начал даже подумывать о «Виагре», но до таблеток у него как — то руки не дошли.

Иногда все шло как надо. Они ласкали друг друга, нежно и ласково. Анна — Грета, склонясь над Симоном, сосала его член, наблюдая, как тот пытается подняться. Если член реагировал активно, то Анна — Грета продолжала, пока Симон не кончал. Но чаще всего это были просто приятные ласки, не приводившие ни к какому результату.

Симон думал, что это своеобразная ирония возраста — то, чего ему больше всего хотелось, у него не получалось. Он чувствовал себя старым, неуклюжим и каким — то скрипучим. Иногда ему мерещилось, что он слышит скрип и скрежет своего тела, когда лежит на кровати рядом с Анной — Гретой.

С каждым годом их любовные утехи требовали все больше и больше времени, но в конце концов случилось чудо. В тот день он почувствовал, как у него по спине начинает разливаться тепло, как оно переходит в плечи, в руки, которыми он ласкал Анну — Грету, и она улыбнулась, а его ласки стали более страстными и нежными.

Он чувствовал себя необыкновенно легко, он плавал в волнах наслаждения. Анна — Грета касалась его тела, и это будило в нем самые разнообразные чувства. Он был готов дать волю всем своим желаниям.

Симон обхватил бедра Анны — Греты, и они начали двигаться навстречу друг другу. Казалось, в мире остались только он и она.

Симон старался продержаться как можно дольше. Никогда еще их уже немолодые тела не двигались так слаженно, и никогда то, что они делали, не было наполнено таким смыслом. Они обманывали время, и оно уступало, когда Симон ласкал Анну — Грету горячими чуткими пальцами.

Они не осмеливались менять позу, с тех самых пор как Симон двумя годами раньше сломал ребро. Они лежали и шептали друг другу слова любви, став единым целым.

Анна — Грета спала. Симон лежал рядом и смотрел на нее. Ее рот провалился — перед сном она вынула вставные зубы. Но все равно она казалась ему красивой, самой красивой из всех женщин, которых он знал.

Глаза двигались под тонкими веками, — должно быть, ей снился сон. Глубокие морщины у рта напряглись, как будто она принюхивалась к чему — то во сне.

Кто ты?

За окном начался сильный ветер. Тень легла на лицо Анны — Греты, и его выражение изменилось. Такого лица у нее он еще никогда не видел. Прошла секунда, и оно стало другим — как раньше.

Кто ты?

Пятьдесят лет они вместе, и он, казалось, все о ней знает. Знает ее привычки, пристрастия, увлечения. Не знает лишь того — кто она такая? Она часто рассказывала ему о себе, он был с ней почти треть ее жизни, он прекрасно знал, как она будет реагировать практически в любой ситуации, но он никак не мог отделаться от мысли, что он не знает — кто же она такая?

Может, они и были близки друг другу, но ведь, например, он не рассказал ей про то, что владеет Спиритусом? Он никогда не рассказывал ей о том, кого так бережно хранит в спичечном коробке. Так что и у него были от нее секреты.

А почему я никогда ей этого не рассказывал? Что мне мешало? Почему?

Он не знал. Что — то говорило ему, что про это не следовало рассказывать, и все.

Симон глубоко вздохнул и повернулся к краю кровати. Для того чтобы сесть, ему потребовалось некоторое усилие. Если, когда они занимались любовью, ему казалось, что его тело стало на тридцать лет моложе, то теперь — то уж оно точно стало на тридцать лет старше. Суставы болели и не гнулись.

Осталось уже не так много.

Симон натянул на себя носки, кальсоны и брюки. Так он думал уже многие годы всякий раз после того, как они занимались любовью. Но время шло, а он все еще справлялся. Пока еще.

Он натянул майку и рубашку, погасил свет и вышел из комнаты. Держась за перила, он осторожно спустился вниз по лестнице. Половицы в этом старом доме скрипели почище его суставов. Ветер стал сильнее, начался почти настоящий шторм, и Симон решил пойти взглянуть на лодки.

Симон взял рубашку, небрежно брошенную на кухонный стул, натянул ее и открыл входную дверь. Сильный порыв ветра рванул дверь у него из рук, и Симону потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с ней и закрыть. Затем он обхватил плечи руками и поспешил к своему дому.

Шторм был сильнейший. Громадные березы грозно нависли над домами. Если хоть одна из них упадет, то ущерб будет значительным. Когда дул ветер, Симон подумывал о том, что надо бы их спилить, но едва ветер переставал, как он забывал о березах, отдавая себе отчет в том, что это была бы слишком большая работа, на которую у него могло не хватить сил.

Симон повернулся к морю, северный ветер ударил его в лицо. Маяк на Ховастене мигал вдали, а море…

…море…

Что — то в нем как будто высвободилось, вырвалось и теперь носилось на свободе.

…море…

Симон попытался ухватиться за что — нибудь, чтобы удержаться на ногах. Под руку ему попалась ветка яблони. Оставшееся яблоко сорвалось и с глухим стуком упало на землю.

…упало…

Ветка согнулась, когда Симон повис на ней всей своей тяжестью, и он опустился на траву. Ветка выскользнула из его руки и ударила его по щеке. Щеку обожгло, и он упал на спину. Казалось, внутри что — то лопнуло, и он почувствовал себя больным и разбитым. И слабым. Очень слабым.

Ветер рвал ветки яблони, Симон лежал на спине и смотрел в небо. Звезды мигали сквозь листву, и сила уходила из него.

Я не в силах. Я ничего не могу. Я совсем слабый.

Он долго лежал на траве. Звезды продолжали светить, ветер продолжал дуть с прежней силой. Симон попытался подвигать рукой. Она не слушалась, и он решил немного отдохнуть. Ему было лучше, но все — таки слабость еще чувствовалась.

Симон встал на колени, а потом поднялся на ноги. На ветру его шатало. Одна рука ощущалась как — то странно. Когда он бросил на нее взгляд, то увидел, что по — прежнему держит яблоко. Он отпустил его и на дрожащих ногах двинулся в сторону дома.

Что — то случилось.

Когда Симон дошел до своей двери, то оглянулся на причал. В темноте разглядеть что — либо было довольно трудно, но все же ему показалось, что лодка лежит на месте, где ей и следовало. Пристань выдерживала и не такое. Разумеется, случись что с лодкой, Симон ничего сделать бы не смог, но все же отлично, что он удостоверился — лодка на месте.

Он вошел и зажег свет, сел за кухонный стол и стал глубоко дышать. Он пытался привыкнуть к мысли, что он все еще жив. Он был полностью убежден, что он умрет. Упадет там, под яблоней Анны — Греты, и умрет. Да, это было бы не весело.

Но нет, все вышло не так. Совсем не так…

Одна мысль не давала ему покоя. Из ящика кухонного стола он достал спичечный коробок и открыл его. Его подозрения лишь укрепились.

Насекомое было серым. Прежде оно было ярко — черного цвета, черная кожа была яркой и сухой, теперь она стала серой, пепельно — серой и какой — то мертвой. Симон выдохнул, набрал слюны и плюнул на него. Насекомое задвигалось, едва слюна попала на его кожу, но не особенно интенсивно. Оно явно чувствовало слабость.

Как и я…

Шторм продолжал бушевать за окнами. Симон сидел и смотрел в коробок, пытаясь хоть что — то понять. Кто же на кого влияет: он на Спиритуса или Спиритус на него? Кто виноват? Кто из них двоих?

Или есть кто — то третий? Который на нас влияет?

Симон выглянул из окна и моргнул. Ховастен мигнул ему в ответ.

Сообщение

Андерс проснулся от холода. На улице бушевала гроза, дом сотрясался от ветра. Занавески шевелились, и холодный воздух обдувал его лицо. Андерс встал, накинул одеяло на плечи и подошел к окну.

На море гремел шторм. Гребни волн поднимались на огромную высоту, брызги достигали даже оконного стекла. Старые застекленные рамы были плохой зашитой от бушевавшей непогоды. Одно стекло к тому же было треснувшим.

Что делать, если окно разобьется? Что тогда?

Андерс зажег на кухне свет, выпил воды и закурил. Стенные часы показывали половину третьего. Дым от сигареты поплыл по всем комнатам. Андерс пил чай и пытался выдувать колечки из дыма.

В углу валялись бусины — синие и белые. Белые были окружены синими. Андерс протер глаза и попытался вспомнить, когда он положил их туда. Он пришел домой совершенно пьяным и потому ничего не смог вспомнить.

Картина, сложенная из бусин, не имела никакого смысла и выглядела не особо привлекательно. Он откашлялся и снова посмотрел на бусинки.

И вдруг, прямо на столешнице, он увидел буквы.

Шариковая ручка лежала тут же. Нажатие было столь сильным, что буквы будто впечатались в старое дерево. Андерс нагнулся. На столе было написано:

Человеческая гавань

Андерс смотрел на буквы и не понимал, что это такое.

Неси меня?

Его глаза были прикованы к надписи, и он не смел отвести взгляд. По позвоночнику пополз холод, сердце заколотилось как бешеное.

Тут кто — то есть.

Кто — то смотрит на него. Андерс резко поднялся со стула так, что тот опрокинулся. Он внимательно оглядел каждый угол.

Нигде никого не было.

Разумеется, никого.

Андерс выглянул из окна кухни, но во дворе было темно, и даже если бы там кто — то стоял, он все равно бы его не увидел. Этого кого — то, кто смотрел на него из темноты.

Андерс сложил дрожащие руки на груди, стараясь успокоиться и унять сердцебиение. Здесь кто — то есть, тот, кто написал это. И этот кто — то на него смотрит. Андерс вскочил и побежал к входной двери. Она была не заперта. Он открыл ее — нет, на пороге никого не было.

Андерс вернулся на кухню, вымыл лицо холодной водой, вытерся полотенцем и попытался успокоиться. Но страх не отпускал его. Шторм по — прежнему гремел за окном, казалось, он даже стал сильнее.

Ветер неожиданно ворвался в дом, и Андерс закричал от страха. Стакан упал на пол, и Андерс продолжил вопить, не помня себя. Ветер бушевал в доме, хватал и скручивал занавески, выл, и Андерс выл вместе с ним. Его волосы развевались, он размахивал руками и кричал. Замолчал он только тогда, когда почувствовал, что болит горло. Глубоко вдохнув и задержав дыхание, он усилием воли заставил себя замолчать.

Никто не пришел. Это всего лишь ветер. Ветер выбил окно, и ничего больше, ничего не случилось.

Андерс закрыл дверь кухни, и ветер утих. Он сел за кухонный стол и обхватил голову руками.

Андерс закрыл ладонями глаза и уши. Перед глазами замелькали темно — красные пятна. Внезапно он оторвал руки от лица. Нет. Буквы остались на месте. Ветер не смог с ним справиться.

Человеческая гавань

Он снова прижал ладони к ушам и сильно зажмурился. Перед глазами все стало темно — красным, но он не открывал глаз. Буквы превратились в желтые, исчезли и вновь проявились перед его мысленным взором.

Человеческая гавань

Андерс поднялся и огляделся, затем, будто вспомнив что — то важное, он быстро бросился к кухонной двери, распахнул ее и побежал в гостиную, не заботясь о том, что ветер сорвал с него одеяло, которое он накинул на себя как мантию. Он прошел в спальню и закрыл за собой дверь, встал на колени у постели Майи и стал копаться под ней, пока не нашел то, что искал. Пластиковые папки с ее рисунками. Дрожащими руками он снял резинки и разложил рисунки на кровати.

Там не было никакого текста, а лишь подписи: «маме», «папе».

Но был один…

Он переворачивал рисунки с изображенными на них деревьями, домами и цветами, чтобы рассмотреть обратную сторону. Наконец он нашел его: четыре розы и кто — то вроде лошади или собаки. Рисунок был подписан рукой Майи. Он предназначался ко дню рождения Анны — Греты, но почему — то так и не был подарен. Там было написано:

Человеческая гавань

Андерс прижал руку ко рту, стараясь сдержать подступившие слезы: палочки на букве Е были повернуты в другую сторону.

Андерс уже знал, кто оставил надпись на кухонном столе, но боялся даже думать об этом. Но тут он убедился, что был прав. Тот же почерк, тот же наклон букв. Это Майя, это она так писала.

Неси меня.

Было уже пятнадцать минут четвертого, и Андерс знал, что заснуть он не сможет. Буря утихла, и теперь можно было бы навести порядок в гостиной или, по крайней мере, закрыть окно.

Но он не мог. Он чувствовал себя страшно усталым, и в то же время спать ему не хотелось. Мозг напряженно работал. Единственное, что Андерс мог делать, — это сидеть на кухне и смотреть на буквы, которые выцарапала на столе его дочь.

Неси меня.

Откуда нести ее? Куда? Где она? Что ему делать? Что она хочет? Чего она просит?

Майя? Майя, милая моя, если ты меня слышишь… скажи мне что — то еще, объясни мне. Я не понимаю, что делать, я совсем ничего не понимаю. Объясни! Прошу тебя…

Никакого ответа не последовало. Что все это значило? Она призрак? Или она приходила сюда? Сама Майя, живая, такая, какой была?

Но почему она тогда снова ушла?

Андерс встал и прошелся по кухне. Его взгляд упал на пустую бутылку из — под вина. Он не мог ничего сделать. Оставалось только попытаться претворить свой план в действие.

Из кладовой он принес шесть литров испанского вина и разбавил их водой на треть. Затем нашел два небольших пакета виноградного сока и разбавил вино еще и ими.

Его план был очень простым: он собирался вывести себя из состояния постоянного запоя. Теперь он будет пить столько же, сколько пил и прежде, но воздействие алкоголя будет ослаблено, и организм постепенно отвыкнет от выпивки.

Может быть, так он сможет перестать пить?

Неси меня…

Он закрыл глаза и попытался представить ее. Вот Майя приходит на кухню, берет ручку, пишет свое послание, а потом разбрасывает бусины и уходит. На ней по — прежнему красный комбинезон, он весь мокрый, с него капает вода… Ее глазницы пусты. Рыбы постарались, само собой.

Стоп!

Он открыл глаза, покачал головой и сделал глоток. Ее маленькое тельце, круглое лицо, грязный комбинезон… вот что он будет себе представлять.

Он осмотрел пол — нет ли следов. Нет, следов нет.

Это я сам написал письмо. И сам раскидал бусины.

Ведь так могло быть? Наверное, он просто сходит с ума. Но почему он ничего не помнит? У него потеря памяти?

Нет.

Он не помнил, как положил там бусины.

Наверное, этому есть другое объяснение. Этому должно быть какое — то другое объяснение!

Неси меня.

Андерс стукнул кулаком по столу:

— Покажись! Скажи что — нибудь! Прошу тебя, Майя, умоляю тебя!

Шутка это или все произошло на самом деле? Он никак не мог понять, он не знал, во что верить. Неужели Майя тут, в этом мире, и пытается связаться с ним?

Он положил руки на стол и несколько раз глубоко вздохнул. Потом кивнул.

Да. Это действительно так. Я знаю. Я верю!

Задумчиво кивая головой, Андерс выпил еще глоток вина и закурил сигарету. Теперь он чувствовал себя лучше. Буря за окном утихла.

Я думаю, ты есть.

И тут он почувствовал такую щемящую радость, что едва не заплакал.

Ты есть!

Андерс бросил сигарету в раковину, встал и закружился в неуклюжем танце, пока чуть не упал. Он закашлялся и сел. Но радость никуда не исчезла, она требовала какого — то выхода!

Не долго думая, он вытащил телефон и набрал номер Сесилии. Он вспомнил, что она, скорее всего, так и живет в квартире своих родителей в Упсале — после того как старики перебрались на виллу. У нее по — прежнему тот же самый номер, который он набирал, когда они еще были подростками и могли часами болтать друг с другом по телефону, скучая в ожидании встречи.

Прозвучали уже три гудка. Андерс прижал телефон к уху, посмотрел на часы и поморщился. Чуть больше четырех. О черт. Самое время звонить. Он глотнул из бутылки.

— Алло!

Это была Сесилия, ее голос звучал сонно, как того и следовало ожидать. Андерс быстро проглотил вино и с трудом выговорил:

— Привет. Это я. Андерс.

Сесилия помолчала несколько секунд.

— Я же просила не звонить мне в пьяном виде.

— Я не пьяный.

— Да что ты? А какой же ты тогда?

Андерс на секунду задумался. Ответ был прост.

— Я счастливый. И я хотел рассказать тебе, почему я счастливый.

Сесилия глубоко вздохнула. После того как они разошлись, он иногда звонил ей… но что он ей говорил? Обычно он звонил ей, основательно набравшись. Но вот счастливым он ей еще никогда не звонил.

— Ну, — сказала Сесилия, — и почему же ты счастлив?

В ее голосе не было слышно особого энтузиазма. Андерс глубоко вздохнул и сказал:

— Майя связалась со мной.

На другом конце провода повисло молчание. Наконец Сесилия выговорила:

— Что ты несешь?

Андерс рассказал, что случилось. Он промолчал про Элин и выпивку, сказав только, что он заснул, а проснувшись, обнаружил записку и бусины.

Наконец он закончил. Сесилия молчала. Андерс откашлялся и спросил:

— Ну что ты думаешь?

— Андерс. Послушай… У меня есть другой мужчина.

— Да?

— Так что… боюсь, я ничего не могу для тебя больше сделать.

— Но дело не в этом…

— Что тогда? Чего ты от меня хочешь?

— Сесилия, поверь мне. Это все правда.

— Что мне с тобой делать, господи?

Андерсу стало трудно дышать.

— Не знаю. Я… просто хотел тебе это рассказать.

— Андерс. Мы были вместе столько времени… теперь все кончилось. Но послушай: если тебе на самом деле нужна помощь, то я помогу тебе. Но только если тебе правда надо помочь. Не иначе. Ты понимаешь меня?

— Да, я понимаю. Но… но..

Андерс почувствовал, что не может вымолвить ни слова. Да, она сказала все, что хотела сказать, больше она ничего не скажет.

А что мне ей сказать?

Как бы он повел себя в такой ситуации? Поверил бы? Он не знал. Он судорожно закашлялся.

Сесилия подождала, пока он откашляется, затем сказала:

— Спокойной ночи, Андерс.

— Подожди! Скажи мне только, что значит одна фраза!

— Какая? Что именно?

— «Неси меня». Что это значит?

Сесилия громко вздохнула:

— Я не знаю, Андерс. Не знаю. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — пробормотал он. Подождав немного, он тихо выговорил: — Прости.

Но связь уже прервалась, и его последнего слова она не расслышала. Андерс аккуратно положил трубку и уперся лбом в стол.

У нее другой.

Только теперь он понял, что где — то в глубине души он еще надеялся на то, что когда — нибудь они снова будут вместе…

Другой. Он был там, он слушал их разговор? Нет. Там никого не было, Сесилия не стала бы разговаривать при постороннем.

Наверное, они пока не живут вместе.

Он тяжело ударился лбом об стол. Боль охватила голову, поднимаясь ото лба к затылку. Андерс встал, оглядел кухню и громко сказал:

— Тут только ты и я.

Он так устал, он не мог больше стоять на ногах.

Чувствуя, как от боли трещит голова, он прошел через гостиную в спальню. Не зажигая огня и не раздеваясь, он скользнул в постель Майи и накрылся ее одеялом.

Ну вот. Так.

В центре комнаты, мягко освещенном лунным светом через окно, стояла двуспальная кровать. Я могу пойти туда, если чего — то испугаюсь. Он закрыл глаза и за несколько секунд провалился в сон.

Находка на пляже

Когда в дверь постучали, Симон проспал едва ли пару часов. Дул сильный ветер, мешавший ему спать, — он непрерывно задувал в окно спальни. Тело было тяжелым и вялым, как будто Симон двигался под водой. Он едва выбрался из кровати, натянул на себя халат и пошлепал к дверям.

За дверью стоял Элоф Лундберг. Он, напротив, выглядел бодрым и свежим. Глаза блестели, кепка была задорно сдвинута на затылок. Элоф Лундберг внимательно оглядел Симона:

— Ты что, спишь?

— Нет, — сказал Симон и покрутил головой, — уже нет.

Он изучающе посмотрел на Элофа. Ему совершенно не хотелось говорить с ним. Тот почувствовал его настроение и поднял брови. Видно, и ему не особо хотелось говорить.

— Я хотел сказать тебе, что твоя лодка уплыла. Если тебе это интересно, конечно.

Симон вздохнул:

— Понятно. Спасибо тебе.

Элоф изумился. Ведь он пришел с лучшими намерениями. Он вполне был готов помочь, но Симон стоял в дверях, ему даже в голову не приходило пригласить Элофа на кофе или хоть что — то сказать ему в ответ. Тот в конце концов обиженно пробормотал:

— Ну что же, хорошо, я пошел.

Симон закрыл за ним дверь и затопил печку на кухне.

У него с Элофом были прекрасные отношения, пока не исчезла Майя. После того как Андерс и Сесилия вернулись в город, Симон пошел к Элофу спросить — что тот имел в виду, когда они тогда стояли на кухне? Почему он велел позвонить Андерсу и просить того вернуться домой?

— Почему ты так сказал? — спросил Симон.

Элоф сделал вил, что очень занят. Наконец молчание затянулось, и он пробормотал:

— Просто так.

— Что ты имел в виду? — повторил Симон настойчивей.

Элоф достал разделочную доску и начал нарезать чищеный картофель. Он избегал смотреть на Симона.

— Да ничего особенного.

Симон сел за кухонный стол и стал смотреть на Элофа в упор. У того кончилась картошка, и ему пришлось встретиться с Симоном глазами.

— Элоф, чего я не знаю?

Элоф встал и повернулся к сковородке с маслом. Он так и не сказал ни слова, и Симон в конце концов встал и ушел, оставив Элофа с его картошкой и беконом. Симон прекрасно понимал, что Элоф что — то знает, и никак не мог смириться с тем, что тот отказался с ним говорить.

Когда он поведал об этой истории Анне — Грете, она не придала этому особого значения.

Огонь в плите никак не хотел разгораться. Симон зевнул и сел на стул. Тут он заметил, что оставил коробок на столе в передней. Открыв его, он увидел, что кожа насекомого уже не серая, а черная. Он не казался умирающим, но и бодрым тоже не выглядел.

Вот уже десять лет, как он владеет Спиритусом. Симон плюнул в коробку, как делал каждое утро. И тут же он сделал то, чего раньше никогда не делал, — он перевернул коробку и взял насекомое себе на ладонь.

За ночь что — то случилось. Все эти годы Симон относился к Спиритусу со смесью уважения и отвращения. Теперь эти чувства изменились. Теперь он чувствовал что — то похожее на сострадание. Или даже не сострадание, а некое понимание их общей судьбы.

Соприкоснувшись с кожей червя, Симон прикусил язык. Насекомое всегда держать неприятно.

Хотя нет, не всегда.

Ничего не случилось, и Симон расслабился. Он сел, держа насекомое на открытой ладони. Оно было теплым. Теплее, чем он сам. Всего на несколько градусов, может быть, но в любом случае тепло ясно чувствовалось на ладони.

Симон осторожно обхватил Спиритуса пальцами и закрыл глаза. Насекомое тихонько начало двигаться в его ладони. По коже побежало тепло, достигшее его сердца и мозга. Казалось, по телу пробегают слабые разряды электричества. Макушку пощипывало.

Симон открыл глаза и выглянул в окно. Утренняя роса блестела на траве, и тут он увидел, что кругом — вода. Как в трансе он вышел на крыльцо, все так же сжимая кулак.

Это был шок.

Всюду вода, всюду!

Он видел воду. Влагу в земле. Дождевую воду в бочке — она была живой, а в ней плавали мертвые насекомые и старая листва. Под травяным покровом Симон видел подземные артерии, которые бежали к подножиям гор. И теперь он видел совершенно ясно: все, что живет, что зеленое, желтое или красное, — на самом деле это просто вода. За всем стоит вода.

Он спустился к причалу, и он увидел море.

Это была только мысль, но она была ясной и четкой — в море что — то не так. Симон спустился с причала и пошел к воде.

Усилием воли он сумел вплести свои собственные мысли в то всеобъемлющее знание, которым он сейчас обладал. Старая хлопковая веревка на лодке порвалась, и лодку отнесло от причала.

Раньше ему был нужен тактильный контакт с водой, чтобы все получилось, как он задумал. Теперь он просто попросил волну подтолкнуть ему лодку так, чтобы ее вынесло к берегу. Волна поднялась и подтолкнула лодку.

Он присел на корточки, но не смог дотянуться до веревки. Тогда он снова обратился к волне с просьбой и наконец схватил веревку. Теперь лодка была снова пришвартована.

Не очень — то нужно людям это мое знание.

Так и было. Он владел чем — то, что не очень — то подходило для людей. Может, именно поэтому он и старался держать это в тайне. Ведь никто даже предположить не мог, что такое может быть. Это должно было принадлежать не ему, а кому — то другому или чему — то другому.

Волна немного обрызгала его, и он запахнулся плотнее в халат. Вернувшись домой, он засунул Спиритуса обратно в коробок. Но происходящее не давало ему покоя, и Симон снова положил коробок в карман и вышел. Он сел на скамейку на крыльце и стал смотреть на осенний прекрасный день.

Пара соек носилась в ярко — красных ягодах рябины, и Симон замечал только птиц. Утренний свет косо падал сквозь листья, которые обладали всей палитрой оттенков, но Симон видел только дерево. Облака на небе были просто облаками, а за ними зияла пустота.

Каждая вещь была на своем месте, но между ними не было какой — либо связи. Симон видел все, что видели его глаза, но целостность мироздания от него ускользала. Он покачал головой и похлопал себя по карману.

Ты опасный, да. Ты очень опасный, я так думаю.

Освободившись от дара пророчества, Симон обвел глазами свое маленькое царство: газон, садик, причал, каменистый пляж, тростниковые заросли в бухте. Все было тихим, спокойным и каким — то невзрачным. Но нет, в тростнике что — то скрывалось. Симон зажмурился от блеска воды и встал, чтобы разглядеть получше.

Казалось, там плывет бревно. Что, если после ночного шторма какой — нибудь причал разломало и теперь его обломки плавают в воде? Такие случаи на острове уже бывали. Симон встал и пошел к берегу. Подойдя ближе, он увидел, что это вовсе не бревно: ведь бревно не может быть одетым в кофту и юбку.

В воде около причала была женщина.

Войдя в воду, Симон пошел медленнее. То, к чему он приближался, было мертвым телом, и ему казалось, что он уже точно знает, кто это.

Сигрид. Жена Хольгера.

Теперь он был почти уверен, что это Сигрид. Она плыла на животе, но все же он не мог ошибаться. Серый джемпер и толстая коричневая юбка, одежда, в которой ее всегда видели в деревне.

Сигрид. Он остановился. Ее длинные седые волосы колыхались над головой. Симон не хотел видеть, во что превратилось ее лицо. Он знал, что этого точно не хочет. При помощи Спиритуса он легко мог заставить ее приплыть к берегу, но это было не нужно. Она и так плыла к причалу, спокойно покачиваясь на волнах.

Как долго она пробыла в воде?

Должно быть, ее принесло ночью. Она пропала почти год назад.

Целый год?

Одна рука Сигрид была спокойно вытянута вдоль тела, можно было видеть белую ладонь. Симон посмотрел на пальцы. Вода двигалась, и казалось, что пальцы движутся тоже. Симон сделал шаг назад и все же не удержался. Чтобы не заглянуть ей в лицо.

Череп?

Он и представить себе не мог, что человек, который пробыл в воде год, еще имеет пальцы. В морской глубине столько голодных существ.

Нагнувшись, он посмотрел на труп. Вокруг него были какие — то пузыри.

Йоран.

Надо что — то делать. Ему надо бежать в поселок и рассказать все Йорану. Так он и сделал. Симон медленно начал отступать от медленно плывущего тела. Наконец он оказался на берегу и бросился домой. На бегу он несколько раз обернулся — посмотреть: вдруг она вылезла из воды и гонится за ним?

Йоран был дома и, к счастью, знал, что делать. Он позвонил и сообщил властям, прибыла спасательная служба. Молодой полицейский задал Симону несколько вопросов. Затем он спросил:

— У нее ведь был супруг?

— Да, — ответил Симон, бросив взгляд на Йорана.

Тот стоял, не поднимая глаз.

— Где он живет?

Симон махнул рукой в сторону Каттюддена и уже собрался было объяснить дорогу, как Йоран сказал:

— Я сам пойду. Мне надо сообщить ему, что случилось.

— Точно?

Йоран улыбнулся:

— Да.

Спасатели посмотрели на часы. У них явно были другие дела.

— Хорошо, — наконец решился один из них, — только подготовьте его. Все — таки, когда он ее увидит… И потом у нас к нему будет несколько вопросов.

— Он никуда не денется.

— Что вы имеете в виду?

— То же самое, что и вы.

Они посмотрели друг на друга и кивнули — два профессионала, понимающие друг друга с полуслова.

Спасатель показал в сторону моря:

— Она ведь не могла находиться в море целый год?

— Нет, — ответил Йоран, — это вряд ли.

Когда молодой человек вернулся на служебный катер, Йоран и Симон остались стоять на пристани и смотрели на спокойную воду. Несмотря на волну, которую поднял катер, вода была почти неподвижной и напоминала гигантское зеркало, отражавшее небо и скрывавшее какие — то собственные тайны.

— Там что — то происходит, — сказал Симон негромко.

— Что происходит? Где? Ты о чем?

— В море. С ним что — то не так.

Симон повернулся к нему, но Йоран продолжал смотреть на ребристую поверхность воды.

— Как это? — спросил он в недоумении.

Симон не мог найти слов, чтобы рассказать. И он только сказал:

— Оно меняется. Я чувствую, как оно становится хуже.

Одно незначительное событие

Наверное, все могло бы пойти по — другому, и история приобрела бы совсем другое продолжение, если бы не упал тот лист. Лист упал с высокого клена, который стоял в двадцати метрах от причала Симона. И вот как — то ранним утром Симон, сидя в кресле около своего причала, увидел его.

Поскольку была уже середина сентября и недавно прошли сильные дожди, листва с деревьев почти осыпалась. Осталось лишь несколько жухлых листочков, уныло висевших на ветках. Погода сегодня обещала быть спокойной, и сейчас отдельные листья неторопливо парили в воздухе, опускаясь на сухую землю.

Кто может сказать, как принимаются решения, как приходят чувства, как возникают идеи? Можно говорить о том, что вдохновение явилось как молния с ясного неба, но вполне может быть, что все было не так, что все случилось намного проще — просто с дерева сорвался одинокий лист и стал плавно опускаться на землю. И человек оказался в нужном месте и в нужный час.

Лист не заслуживает отдельного описания. Самый обычный осенний лист. По величине как кофейное блюдце, желтенький, с черными и темно — красными пятнами. Красивый, конечно, но совершенно обыкновенный. Лист скользил, скользил в воздухе и наконец упал на землю.

После того как Йоран отправился говорить с Хольгером, Симон долго стоял на причале и смотрел на воду. Он как будто старался что — то обнаружить, но самым неприятным было то, что он не знал, что надо высматривать.

Наконец созерцание морской глади ему надоело, и он решил пойти выпить кофе. Когда он шел по причалу, его руку что — то задело. Он остановился.

К его ладони прилип кленовый лист. Симон поднял глаза и посмотрел на кроны деревьев. Нет, больше листья не падали.

Он поднял руку и стал рассматривать листок, его прожилки. Ничего особенного, никаких сообщений, никакой информации. Обычный кленовый лист. Ветер стих, наступила тишина.

Мой листочек.

Внезапно Симон ощутил счастье. Оглянувшись вокруг, он почувствовал, что на глазах у него выступили слезы. Он испытывал неимоверную благодарность за то, что было. За то, что он мог ходить под осенними деревьями, за то, что вот этот листик упал ему на руку. Именно это говорил листок: ты существуешь. Это было каким — то чудом, откровением. Их пути пересеклись, и это наверняка что — то значило. Это не могло быть просто так. Конечно не могло.

Симону не хотелось идти к себе. Он повернулся и побежал к Анне — Грете.

Мир вокруг был так прекрасен!

Симон осторожно приоткрыл дверь ее дома. Анна — Грета была на кухне, она говорила по телефону. Симон стоял в коридоре, стараясь сберечь в душе ясное ощущение, что весь мир священен и каждый миг — это подарок. Скоро он увидит ее.

— Нет, — говорила Анна — Грета в трубку, — но мы просто обязаны обсудить это. Что — то изменилось, и мы не знаем, что именно. Понимаешь?

Симон нахмурился. Он не знал, с кем говорит Анна — Грета и что она имеет в виду, и потому он чувствовал себя так, как будто подслушивает. Он повернулся, чтобы закрыть дверь и таким образом заявить о своем присутствии, когда Анна — Грета сказал:

— Сигрид — это единственный случай, о котором я знаю, и я понятия не имею, что это значит.

Симон поколебался немного и наконец ухватился на дверную ручку. За секунду до того, как дверь заскрипела, он услышал слова Анны — Греты:

— Послезавтра?

Симон аккуратно закрыл за собой дверь и вошел, не стараясь остаться незамеченным. Он вошел в кухню как раз тогда, когда Анна — Грета говорила:

— Отлично! Договорились.

И она повесила трубку.

— Кто это? — спросил Симон.

— Элоф звонил, — ответила она спокойно. — Хочешь кофе?

Симон повертел лист между пальцами:

— О чем ты говорила?

Симон спросил так тихо, что она, может быть, не услышала. Анна — Грета встала из — за стола, взяла чашку и налила кофе. Он повертел лист в руках и спросил снова:

— О чем ты говорила?

Анна — Грета усмехнулась, как будто его вопрос ее позабавил:

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно.

— Садись. Я испекла пирог.

Радость Симона мгновенно исчезла. Подобное чувство он испытывал пару раз и раньше: порой Анны — Греты не было дома, а когда он спрашивал, где она была, она уходила от ответа, пока он не сдавался и не переставал спрашивать. На этот раз он оказался тверже. Не сводя с нее глаз, он спросил:

— Анна — Грета. Расскажи мне, что ты и Элоф имели в виду. О чем вы говорили?

Анна — Грета попыталась улыбнуться, но, посмотрев в глаза Симона, она почувствовала его решимость, и улыбка не получилась. Симон ждал. В кухне повисло напряженное молчание. Наконец Анна — Грета покачала головой:

— Не понимаю, почему тебе это так интересно.

— Интересно, — повторил Симон, — потому что я никогда не знал, что ты с Элофом в такой близкой дружбе.

Анна — Грета открыла было рот, чтобы ответить, но Симон перебил ее:

— Мне интересно потому, что я слышал — вы говорили о Сигрид.

Анна — Грета поставила кофейник и скрестила руки на груди:

— Ты подслушивал?

— Так получилось. Извини, но…

— Тогда, — твердо сказала Анна — Грета, — ты постараешься забыть все, что слышал.

— Почему?

— Потому что я тебя об этом прошу.

— Но это безумие. Что за тайны? Почему мне нельзя знать? В чем дело?

Анна — Грета спокойно налила себе еще кофе и негромко сказала:

— Это не важно. Ты можешь думать все, что хочешь. Может быть, ты разочарован моим молчанием. Но я не буду об этом говорить. И точка. Закончим на этом.

Больше она ничего не сказала. Симон все еще держал в руке кленовый лист. Он посмотрел на него и едва ли мог вспомнить, что заставило его прийти сюда. Он отбросил лист на ступеньки крыльца и пошел домой.

— Точка, — бормотал он себе под нос, — точка.

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Во времена императоров и библейских царей

У костра наши жены рожали своих детей

И дождь срывался с еловых ветвей…

Анна Стоби

О море

Земля и море.

Мы можем думать о них как о противоположностях. Но надо еще принимать в расчет, где мы находимся в момент наших раздумий, на море или на земле.

Мы ходим на прогулку в лес, на луг, идем по городским улицам, и мы видим наше окружение, которое состоит из дискретных единиц. Вокруг нас много разных деревьев, разных трав и кустов, разных домов, окон, вывесок, лиц встречных прохожих. Наш взгляд вязнет в деталях. Осенью в лесу мы пытаемся понять все многоцветное разнообразие обступившей нас природы. Это — земля.

Но море. Море совсем другое. Море — едино.

Мы можем наблюдать, как меняется настроение моря. Как море выглядит, когда дует ветер, как оно играет с бликами света, как поднимается и опускается волна. Но мы все равно говорим: море. Мы дали разным частям моря названия, у нас есть навигационные карты, но, когда мы говорим о море, мы используем только одно слово. Море.

Когда мы уплываем в маленькой лодочке так далеко, что уже не видим земли, вокруг нас остается море. Это неприятно. Море — как слепой и глухой бог, который окружает нас и властвует над нами, даже не зная того, что мы существуем.

Мы для него значим меньше, чем песчинка на спине слона. Если море хочет, оно дает нам все, что мы у него просим, и оно может у нас все отобрать. Просто взять и отобрать, ни о чем не предупреждая заранее.

И молясь другим богам, мы просим: спасите нас от морской бездны.

Шепот на ухо

Через два дня после бури Андерс внимательно изучил свою лодку. Он оглядел ее со всех сторон. Да уж, не зря он получил ее пятью годами раньше совершенно бесплатно.

Никто не знает, куда девать износившиеся и прохудившиеся пластиковые лодки, и их стараются пристроить куда — нибудь, солгав о том, какая это хорошая лодка. Хотя на самом деле самое милосердное по отношению к отслужившей лодке — это, как думал Андерс, взять ее, прицепить на буксир, вывезти в море, просверлить в ней пару дырок и затопить. Лодка Андерса была как раз в таком состоянии, что ее оставалось только затопить.

Весь корпус был в трещинах, двигатель разломан. Уключины изношены настолько, что вставить в них весла представлялось совершенно невозможным. Можно было бы попробовать поменять двигатель, взяв из сарая тот, в котором было десять лошадиных сил, но в любом случае эта лодка вызывала сильные сомнения.

На самом деле сейчас лодка Андерсу была не так уж и нужна. При необходимости он всегда мог одолжить лодку Симона. По большому счету он вышел на пристань для того, чтобы посмотреть, что происходит на море.

С юго — востока подул легкий ветерок. Андерс закурил сигарету. Затем он достал бутылку с разбавленным вином и отпил несколько глотков, прислушиваясь к шуму камыша в заливе.

Труп Сигрид обнаружился в камышах несколько дней назад. Симон сказал, что в воде она пробыла самое большее один день. Где она была до этого, никто не знал.

Два полицейских в резиновых сапогах обошли всю округу. У них тоже не было никаких версий или догадок. Андерс был в спальне и смотрел на них через окно, но они ничего не нашли. Походив еще немного и поспрашивав жителей острова, они вернулись на материк.

Андерс сел за кухонный стол и налил себе кофе. Число бусинок увеличилось до ста. Это произошло ночью, после того как он ушел спать.

Что это, какие сообщения несут в себе эти бусинки? Рядом с белыми находились синие.

Андерс чувствовал, что Майя в доме, но она не давала ему никакого четкого сигнала. Он больше не боялся, наоборот, в нем росла уверенность, что это он удерживает в этом мире свою дочь.

В дверь постучали. На крыльце послышался голос Симона:

— Есть кто — нибудь?

— Я на кухне. Заходи.

Андерс быстро огляделся, удостоверившись, что бутылок на виду нет. Только на мойке стоял пакет виноградного сока.

Симон вошел и спросил с порога:

— У тебя есть кофе?

Андерс встал, налил кофе и поставил чашку перед Симоном. Тот внимательно рассматривал бусины.

— Это твое хобби?

Андерс от неожиданности споткнулся и едва не опрокинул свою чашку. Симон этого даже не заметил. Он машинально водил пальцем по столу, как будто рисуя что — то. Его взгляд был направлен куда — то внутрь.

— Как ты думаешь, ты можешь чувствовать себя другим человеком? — спросил он негромко.

Андерс улыбнулся:

— Не знаю.

— Я думаю, что это невозможно.

— В смысле?

— Человек никогда не становится другим. Иногда можно себе такое представить. Когда ты думаешь о близком тебе человеке. Тебе кажется, что ты понимаешь его чувства, мысли. Что он — это ты, и наоборот. Но на самом деле это не так. Другим ты никогда не станешь, ты навсегда останешься собой. И ты никогда до конца не поймешь другого.

Андерс прежде не слышал, чтобы Симон рассуждал на подобные темы. Он всегда был таким простым и незатейливым.

— А бабушка? — спросил Андерс.

— Ну да. Можно прожить жизнь с мужчиной и все про него знать, но она же не мужчина.

— Это я знаю.

Симон указательным пальцем постучал по столу:

— Не так уж много мы знаем. Мы ведь исходим из своих мыслей, мнений, понятий. И только потому, что понимаем смысл того, о чем говорят другие, мы и считаем, будто хорошо знаем, кто они такие. Но на самом деле мы не имеем о них никакого представления. Поскольку мы — то другие.

Когда Симон ушел, Андерс долго лежал в постели Майи и смотрел в потолок. Протянул руку за новой бутылкой и сделал большой глоток. Он думал о словах Симона.

Не так много мы знаем.

Что именно вынудило его позвонить Сесилии? Ведь он думал о том, что она сможет понять, что она хотя бы мысленно увидит то же самое, что видит он, потому что они были вместе в течение стольких лет. Они ведь стали почти одним человеком!

Но что произошло дальше? Они расстались, потому что им было больше нечего делать друг с другом. Оказывается, сломать отношения так легко. Все, что казалось раньше важным и незыблемым, так легко проходит. Как будто ничего и не было.

Андерс поднял бутылку и описал ею в воздухе круг. Он огляделся и громко сказал:

— Но ведь тебя — то я знаю!

Или?

Он вспомнил те времена, когда Майя была еще младенцем. Он стоял и смотрел, как она лежала в своей кроватке. Как ему хотелось тогда понять, о чем она думает, что происходит в ее маленькой головке.

Нет. Мы не знаем.

После того как Майя исчезла, Андерс постоянно думал о ней. Он разговаривал с ней вслух. Поскольку ее больше не было, она не менялась, и он представлял ее себе как куколку, как некий образ, как застывшую картинку.

— Мне очень страшно, — говорил он ей сейчас, — я так хочу знать, где ты? Как ты выглядишь, где ты находишься, что с тобой происходит? Я так хочу видеть тебя снова. Это самое мое большое желание, — у Андерса на глазах выступили слезы и потекли на подушку, — вот что я хочу. Вот что я хочу. Больше всего на свете хочу, да на самом деле только этого я и хочу!

Утерев лицо, он сел на кровати. Под кроватью лежала целая стопка журналов про Бамсе. Он достал их и начал читать. Он в свое время купил эти журналы, чтобы Майе было чем себя занять на Думаре.

На обложке первого журнала были изображены Бамсе и его приятели. Они плыли на лодке, направляясь к острову, наполовину скрытому в тумане. Выглядели они довольно испуганно. Андерс лег на спину в кровати Майи и начал читать историю.

В ней рассказывалось о капитане Бастере и каком — то несуществующем кладе. Андерс читал вслух, улыбаясь в тех местах, в которых смеялась Майя, когда он в десятый раз читал ей этот рассказ.

Он лежал в кровати, в одной руке — журнал, в другой — бутылка. Он засмеялся. Даже когда Майе уже исполнилось шесть, она любила лежать с бутылочкой, в которую был налит сок. Посасывая из бутылки, она листала выпуски Бамсе или слушала кассеты о нем.

Надо же, ее нет уже так долго, а он по — прежнему делает то, что она любила. Все, что она любила, — живо.

Он начинал понимать, что происходит. Кроватка Майи стояла пустой, ее журналы валялись непрочитанными. После нее осталась пустота. И эта пустота должна быть чем — то заполнена, и Андерс решил, что лучше всего заполнить ее собой. Жить ее памятью и делать то, что она делала, — и она не исчезнет. Она останется тут.

— И кроме того, ведь где — то ты есть?

Ноги затекли, и Андерс неуклюже поднялся с кровати. В коридоре он натянул на себя мохнатый свитер, который Майя называла медвежьей шкурой, и пошел к дровяному сараю.

Если он останется тут на зиму, то необходимы дрова, много дров. Топить дом электричеством он не может: выйдет слишком дорого.

В сарае еще оставалась куча чурбаков. Андерс взял в сарае бензиновую пилу и попробовал завести ее. Пила не работала.

Выкурив сигарету и сделав глоток вина, Андерс попытался завести ее снова. Наверное, что — то не так с карбюратором.

Андерс вспотел и устал. Ему хотелось пить, но вместо того, чтобы выпить вина, он отправился в дом и выпил воды. Теперь ему стало лучше. Он взял топор и стал колоть дрова. Чурбаки, валявшиеся в сарае, были довольно большими, и рубить их было трудно. Особенно трудно поддавались береза и ольха.

Он махал топором уже около часу, руки начали болеть, спина тяжело ныла. И тут он почувствовал, что кто — то на него смотрит. Опять. Но на этот раз Андерс не испугался. Он покрепче перехватил топор и развернулся.

— Ну, и кто ты? — закричал он. — Ну, давай же! Я же знаю, что ты тут!

Красно — желтые листья зашуршали, и Андерс зажмурился. Никого не было. Послышались какие — то звуки, и что — то пронеслось у него над головой в сарай. Андерс инстинктивно поднял топор.

Птица. Это оказалась птица.

Нет, все — таки не птица. Что же это такое?

Открыв дверь, он увидел ее. Нет, птица. То ли синица, то ли снегирь. Она крутила головой, черные глазки блестели. Андерс нагнулся и прошептал:

— Майя? Это ты, Майя?

Птица никак не отреагировала. Андерс протянул руку. Птица шарахнулась в сторону и вылетела наружу. Андерс проводил ее взглядом и вдруг заметил бутылку с какой — то мутной жидкостью. От пробки шел странный запах, а на приклеенной этикетке от руки было написано «Полынь».

Андерс узнал почерк — он принадлежал его отцу. Наверное, при помощи настойки полыни боролись с какими — нибудь насекомыми.

Андерс покачал головой. Полынь ядовитая, а ведь Майя столько раз бегала тут.

Как же он раньше не замечал бутылки?

В приступе запоздалого раскаяния Андерс заткнул бутылку поплотнее и поставил на полку над скамейкой, куда Майя не могла дотянуться. Затем он вышел на улицу и начал складывать наколотые дрова в тачку.

Работа помогала ему забыться. Неплохой выдался день.

После работы Андерс проголодался и устал. Дома он приготовил себе обед, сварив макароны. После еды он выкурил сигарету, сел и стал смотреть в окно. Все тело болело, но он чувствовал себя настоящим мужчиной. Теперь у него есть запас дров.

Он решил пойти прогуляться и зайти к Элин. Может быть, она захочет выпить с ним вина. Но если ее нет дома — все — таки о ней ничего не слышно уже два дня, вполне может быть, что она уехала, — то ему сейчас вовсе не обязательно напиваться, чтобы заснуть. Он заснет и на трезвую голову, в первый раз за целую вечность.

Открытое заседание

Симон решил, что с него хватит. Больше терпеть и ждать он не может.

Найдено тело Сигрид, и вообще произошло уже слишком много разных событий. Он не может игнорировать то, что происходит в его жизни вот уже почти полвека. Довольно. Достаточно.

История любви, бережно хранимая им и Анной — Гретой столько лет, была рассказана Андерсу четыре дня назад. Действительно, это была настоящая любовь. Но почему же тогда Анна — Грета отказалась отвечать? Что в этом было такого особенного? Это не давало ему покоя.

Симон отлично помнил, как, оказавшись в тот день, когда он давал первое свое представление на пристани, в воде, он сразу сосчитал, что ему потребуется максимум полминуты, чтобы найти конец цепи. А потом надо было просто продержаться под водой еще минуту или две — для эффекта.

Мешок ударился о волны и стремительно пошел ко дну. Барабанные перепонки напряглись, и голова заболела. Симон закрыл глаза, чтобы лучше сконцентрироваться. Холодная вода просочилась через мешок, и конечности начали неметь.

Самая большая опасность под водой — это нехватка кислорода. Симон умел задерживать дыхание на три минуты. Но вода была очень холодной, и уже через минуту пальцы не могли выполнять точные движения. Поэтому он старался освободиться от наручников как можно быстрее.

Достигнув дна, он начал распутывать цепи. Вода давила на него, и ему показалось, что она давит сильнее, чем обычно. Как будто на него сверху свалилось что — то еще. Первой мыслью Симона было то, что с причала в воду сбросили что — то еще — что — то большое и тяжелое.

Он открыл глаза, но увидел только темноту. Он испытал настоящий ужас. Что это может быть? Казалось, просто вода внезапно стала тяжелее и темнее. Его охватила настоящая паника.

Я не хочу умирать. Не здесь. Не в этом месте.

С огромным трудом он наконец сумел повернуться так, чтобы конец цепи освободился. Голова ужасно болела, в висках стучало, и ему казалось, что он сейчас потеряет сознание.

Вода по — прежнему давила на него — и даже сильнее, чем прежде.

Симон наконец сумел выглянуть из мешка. Где — то высоко над ним, сквозь воду, он мог увидеть контуры фигур на причале и голубое небо над ними. Нет, никто ничего не бросал. Над ним на самом деле была вода.

Чувство холода постепенно стало проходить, наступило странное спокойствие, теперь ему было почти тепло. У него в запасе оставалась еще почти минута. Зачем суетиться? Он выбрался из цепей и наручников, он победил. Из воды выныривать не обязательно.

Все хорошо.

Симон не знал, сколько времени он провел так на дне. Сквозь толщу воды он продолжал рассматривать неясное небо и фигуры на причале. Сначала было совсем темно, потом все вокруг стало светлеть. И внезапно вода перестала быть тяжелой.

Вот как вышло, подумал Симон, пребывая в странном спокойствии. Выбравшись из мешка, он поплыл к дальнему причалу. Никакой тяжести не ощущалось, вынырнув, он ухватился за причал и отдышался.

На том причале кричали: уже три минуты! Симон никак не мог поверить, что он действительно был под водой только три минуты. Он был уверен, что на самом деле он пробыл там куда дольше.

Послышался новый выкрик — уже четыре минуты!

Я жив.

Он поплыл к берегу и притаился там за лодками. А остальная часть истории полностью совпадает с тем, как она была рассказана ранее.

Это было его первое настоящее магическое переживание. Потом начали при загадочных обстоятельствах исчезать люди, потом он нашел Спиритуса, а потом пропала Майя. Симон старался уверить себя, что в здешних местах ничего особенного не происходит, а разговоры о каком — то таинственном договоре жителей Думаре с морем — просто чья — то глупая и даже не особо остроумная шутка. Но теперь он начал понимать, что все это не совсем так.

Надев старую кожаную куртку, Симон вышел на улицу. Ему хотелось подышать воздухом. Было около четырех часов, и над заливом разносились звуки топора. Симон удовлетворенно кивнул. Андерс работает, и это хорошо. За тяжелой физической работой меньше думаешь.

В деревне было тихо. Дети уже были дома, наверное обедали. Симон спустился вниз, к мосткам, и стал вспоминать, как он выбрался тогда на берег. Мало что изменилось на причале, все осталось как прежде.

Он сам не заметил, как добрался до дома собраний. Там горел свет. Это было достаточно редким явлением, чаще всего дом был закрыт. Разве что иногда, по субботам, немногочисленные жители деревни собирались там выпить кофе и попеть гимны.

Занавески были опущены. Симон подошел к окну и стал слушать. Потом он решительно открыл дверь.

В комнате сидело несколько человек. Симон узнал каждого из них. Элоф Лундберг и его брат Йохан. Маргарета Бергвалль. Карл — Эрик. Хольгер. Анна — Грета. И другие жители острова.

Симон открыл дверь, и все повернулись к нему. По выражению лиц было совершенно ясно, что его присутствие тут крайне нежелательно. Он посмотрел на Анну — Гре — ту. Она ответила ему умоляющим взглядом.

Уйди. Пожалуйста.

Симон сделал вид, что не замечает. Он вошел в комнату и весело спросил:

— И о чем это вы тут шушукаетесь?

Присутствующие переглянулись и посмотрели на Анну — Грету, как будто ожидая, что она что — то скажет, но она молчала. Пауза затянулась, и тогда Йохан Лундберг сказал:

— Да слух прошел, что один стокгольмец хочет купить наш дом собраний.

Симон задумчиво кивнул:

— Какой? Как его зовут? Я его знаю?

Ответа не последовало. Симон взял стул и сел:

— Мне ведь тоже интересно послушать.

В комнате наступило тяжелое молчание. Анна — Грета мрачно посмотрела на Симона. Наконец она решительно произнесла:

— Симон, тебе нельзя тут находиться.

— Почему? Почему это мне нельзя тут находиться?

— Потому что… Ты можешь просто сделать так, как я прошу?

Карл — Эрик поднялся на ноги. Он был одним из самых сильных мужчин на острове. Он с угрожающим видом засучил рукава.

— А если ты не уйдешь добровольно, — сказал он, — то мы просто выставим тебя отсюда.

Симон тоже поднялся:

— Попробуйте.

Карл — Эрик сдвинул свои кустистые брови и шагнул вперед. Без какого — то конкретного намерения Симон сунул руку в карман и сжал спичечный коробок.

Анна — Грета выкрикнула:

— Карл — Эрик!

Но того уже было не остановить. Его взгляд загорелся мрачным светом, и он обеими руками схватил Симона за куртку. У Симона ушла почва из — под ног, и он ударил Карла — Эрика головой в грудь, не отпуская в кармане спичечный коробок.

Уткнувшись лбом в бок противника, Симон все сжимал коробок. И вот Карл — Эрик пошатнулся и опрокинулся назад.

Симон вынул руку из кармана и сложил на груди:

— Кто — нибудь еще?

Карл — Эрик судорожно откашливался. Он бросил на Симона взгляд, полный ненависти:

— Что, черт возьми…

Симон уселся на стул:

— Я лишь хочу знать, о чем вы тут говорите, — он переводил взгляд с одного на другого, — вы говорите о море, не так ли? О том, что что — то происходит с морем?

— Что ты вообще знаешь? — спросил Элоф Лундберг.

Другие сердито посмотрели на Элофа. Они явно не собирались ничего рассказывать, и Симон покачал головой:

— Не так много. Но я знаю, что с ним что — то не так.

Карл — Эрик поднялся и сел на свое место. Проходя мимо Симона, он плюнул на пол и спросил:

— Как ты это сделал?

Симон расстегнул молнию на куртке, показывая, что он собирается остаться. Анна — Грета в его сторону не смотрела, и от этого ему было особенно больно.

Чего они так боятся?

Он не мог поступить иначе. Они чего — то боялись, и Симон никак не понимал, как Анна — Грета может сидеть тут. Если он и встречал в своей жизни человека, который ничего не боялся, то это была именно она. Но она сидела тут и смотрела куда угодно, только не на него.

— Я не собираюсь ничего делать, — сказал Симон, — да и что я могу? Но я хочу знать. — Он повысил голос: — Хольгер!

Хольгер, всецело поглощенный своими мыслями, вздрогнул и поднял глаза. Симон спросил:

— Что случилось с Сигрид на самом деле? Я не уйду.

Наконец — то Анна — Грета посмотрела на него. Ее взгляд невозможно было понять. В нем не было ни любви, ни страха. Она смотрела на него, как будто оценивая. Наконец она сказала:

— Ты не мог бы выйти на несколько минут? Нам надо решить один вопрос.

— Какой вопрос?

— Как с тобой поступить.

Симон подумал, что это разумно. Он застегнул молнию и вышел. Отойдя на несколько метров от дома собраний, он остановился. На обочине дороги ярко цвел шиповник.

Это самое прекрасное место на земле. Настоящий рай на земле.

Он думал так далеко не в первый раз. Особенно осенью Симон начинал особо восхищаться красотой Думаре. Как так получилось, что в таком райском месте так мало жителей?

Он немного отошел по дороге, наслаждаясь видом осени: чистыми блестящими лужами, мокрыми стволами деревьев и ярким мхом. Что он услышит через несколько минут? Ни о чем думать не хотелось, хотелось только смотреть на красоту природы и наслаждаться. Может, зря он все это затеял? Ведь он жил тут уже столько лет и ничего не знал. Почему бы не оставить все как есть?

Через пять минут дверь дома собраний открылась. Анна — Грета выглянула и позвала его.

Пока Симон отсутствовал, они пересели. Теперь его место оказалось между Йоханом Лундбергом и Мартой Карлсон, напротив Анны — Греты.

Он снял куртку, повесил ее на спинку стула и сел, опершись локтями на колени. Анна — Грета оглядела присутствующих и облизала губы.

— В первую очередь, — начала она, — я хочу рассказать о том, что ты и так знаешь.

— Рассказывай.

Анна — Грета посмотрела на него нерешительно. И тут он понял: ей стыдно. Он оставлен под ее ответственность. Под ее ответственностью как он будет себя вести, что скажет и что будет делать?

Элоф Лундберг хлопнул себя по колену и сказал:

— Мы не можем сидеть тут вечно. Рассказывай. Начни с Ховастена.

Анна — Грета так и сделала.

Ховастен

В древние времена рыбачить было опасно. Не было никаких метеосводок, никто не мог с уверенностью сказать, как поведет себя море, когда налетит шквальный ветер, который поднимет волны и уничтожит людей и лодки.

А если на море случалась беда, то разве мог экипаж сообщить о крушении? Вовсе нет. Их отчаянные крики слышал только Бог, но Он не всегда был готов оказать им необходимую помощь.

Люди делали все, что могли. Когда все надежды, казалось, были потеряны, они выстраивались вдоль борта, чтобы скрыться от накатывающих волн, и давали торжественные безумные обещания, которые клялись выполнить, если снова окажутся на берегу. Иногда Бог был милосерден, и эти обещания оглашались чудом уцелевшими рыбаками в церкви, на воскресной службе.

Но этот способ спасения был не особо надежен. Многие обещания так и остались невыполненными, поскольку далеко не все рыбаки, попавшие в шторм, невредимыми возвращались на сушу.

Да, трудное это было дело — промысел салаки в старину, но в то же время весьма выгодное. Целые семьи переезжали на побережье на лето, чтобы подработать рыбным промыслом.

Швеция держится на рыбе. Иначе чем было кормить чиновников, солдат и рабочих? Чем бы иначе держаться долгими темными зимами шведским семьям?

Конечно салакой.

Лишиться этой рыбы было бы трагедией. Салаку называли «серебром моря».

Серебро моря. Конечно, при добыче этого серебра существовал определенный риск. Но все же был выход. Риск можно было уменьшить.

И Анна — Грета рассказала о том, что произошло в старину.

Та территория, на которой теперь расположен Нотен, была вся в воде, а чуть дальше стояла скала, которую называли Ховастен — место для жертвоприношений после удачного плавания до Аландских островов.

И было замечено, что рыбак — если он давал обет на Ховастене, а после этого погибал, оказывался смытым в воду с палубы или пропадал без вести вместе с лодкой — своей судьбой влиял на общее положение дел. Всякий раз после несчастного случая улов становился лучше.

И тут родилась идея.

Один молодой паренек сказал, что не верит в эти сказки. Он взял с собой запас еды и воды на целую неделю и отправился на Ховастен, — мол, с ним ничего не случится.

На следующий день улов рыбы был рекордным. И так продолжалось всю неделю, а того молодого человека так и не нашли. Ховастен забрал его, прислав в ответ косяки салаки.

И вопрос был решен. Отныне жертву стали выбирать путем голосования. Женщины и дети в счет не шли. Голосование проходило без всякой логики или жалости, — например, кто — то ссорился и выкликал имя своего недруга. Люди вспоминали старые обиды, ссоры, склоки, свары, отвергнутую любовь.

Договор с морем сделал людей по — настоящему богатыми. Но тем не менее счастливых на острове больше не было.

Прошло не так много лет, и запрет приносить в жертву женщин и детей был нарушен. А поскольку голосовали только мужчины, то женщины и дети, разумеется, подвергались наибольшему риску.

Никто больше не радовался весне, потому что после весны наступало лето. Незадолго до дня летнего солнцестояния весь Думаре дрожал от страха, потому что оставалось совсем немного времени до дня голосования.

На острове процветали ложь, заговоры, доносы. Место любви заняла ненависть. Вместо дружбы появилась подозрительность, но такое положение дел сулило выгоду.

Конечно, были и героические, благородные поступки. Мать или отец занимали место ребенка, брат спасал сестру. Но через несколько лет стало ясно, что самопожертвование из самых добрых побуждений никого не спасает от уготованной ему судьбы. Тот, кого пощадили в этом году, мог стать жертвой в следующем.

Думаре в то время был практически изолирован от материка. Единственные контакты с внешним миром происходили осенью, когда наступало время торговать наловленной салакой. Исчезновение людей стало заметно.

В 1675 году было произведено расследование. Невозможно было разобраться в этом жутком деле — люди валили все друг на друга. И тогда арестовали тех, чья вина была слишком очевидна.

Сначала люди молчали, не желая сознаваться в содеянном. Они лгали, пытались оправдать самих себя, делая вид, что они были ни при чем.

Однако под пытками большинство изменили свои показания. Люди были теперь готовы сознаться в чем угодно, стараясь попутно очернить и других.

В конце концов палачи и писцы составили список прегрешений жителей острова. Думаре в документе выглядел адским котлом, в котором варились все людские пороки. Читать это было по — настоящему страшно.

На остров прислали военных, чтобы забрать и допросить остальных жителей. Каково же было их удивление, когда они обнаружили, что никто из жителей не сбежал. Такой поступок был расценен как упорство в зле, и был сделан вывод, что никакой пощады эти люди не заслуживают. Все жители Думаре были арестованы и началось длительное расследование.

Примерно через год был оглашен приговор. Были представлены лучшие доказательства, самые лучшие за всю историю судебного дела. Здесь были собраны свидетельства не только о пустых клятвах, обетах и ворожбе, но и о человеческих жертвоприношениях, жертвах, которые приносились жителями острова вполне осознанно.

Всех мужчин Думаре и некоторых женщин приговорили к смертной казни. Одних обезглавили, других сожгли заживо. Оставшихся женщин отправили на каторгу, детей распределили по разным приютам, чтобы в будущем они не встретились. Остров считался проклятым, его хотели стереть с лица земли.

Нет, остров никуда не исчез. Фундаменты зданий и сараев по — прежнему украшали его. В воде плавали прогнившие баркасы и лежали цепи якорей.

Все считали, что самому Богу противно существование Думаре. Этот остров был как бельмо на глазу. Мало того, но и море вытворяло всякие мерзости, — например, бревна от домов волной относило на другие острова и материк, и понятное дело, что им не радовались так же как не радовались бы одежде чумного. Единственным спасением от проклятого острова был огонь, и время от времени то тут, то там на скалах вспыхивали костры, уничтожавшие все, что еще оставалось на Думаре.

Так начиналась история этого острова.

Происшествие

Симон почувствовал тревогу. Анна — Грета рассказывала об острове так, как будто это был некий священный текст. Ее глаза имели отсутствующее выражение, хрипловатый голос звучал серьезно. Симон не узнавал ее. Странные мысли блуждали в его голове. Его беспокоили воспоминания. Анна — Грета, казалось, рассказывала о том, что произошло с ним самим на причале тогда, пятьдесят лет назад.

В зале стояла тишина. Симон закрыл глаза. История длилась долго, за окнами уже стемнело. Вдали он мог слышать шум моря.

Море шумит.

Когда он открыл глаза, то обнаружил, что все они смотрят на него. Это были не ищущие, вопросительные взгляды вроде «ты нам веришь?», а просто спокойное ожидание: что он скажет? Симон решил ответить той же монетой и спокойно поведал им о том, с чем он сюда и явился. Когда он закончил, Маргарета Бергвалль сказала:

— Да, Анна — Грета рассказывала нам об этом.

Йохан Лундберг фыркнул.

Так, значит, Анна — Грета уже всем все рассказала. А он ничего и не знал. Сколько, оказывается, у нее от него секретов.

— Так то, что ты говорила, — это исторический факт? — спросил Симон Анну — Грету.

— Да. Есть протоколы допросов. Хотя потом… поползли слухи про козни дьявола.

— А вы, конечно, не думаете, что это были именно его козни?

Люди захихикали. Их рты уродливо растягивались, они качали головами и подталкивали друг друга. Что ж, их реакцию вполне можно принять за ответ. Нет, они так не думали.

Справа от Симона сидела Тора Остерберг, женщина — миссионерка, жившая почти в полном одиночестве на южной стороне острова. Она погладила его по ноге и сказала:

— Дьявол существует, в этом вы можете быть уверены. Но с этим он не имеет ничего общего.

Густав Янсон до сих пор сидел молча, что было для него необычно. Мужчина в расцвете лет, он был самым лучшим аккордеонистом деревни, весельчаком и шутником. Теперь он не удержался:

— Может, он и к тебе заходил, Тора?

Глаза Торы сузились.

— Да, Густав, и выглядел он примерно так, как ты. Только нос не такой красный.

Густав засмеялся и огляделся, как будто ему было лестно сравнение с дьяволом. Симон знал, что это просто попытка покрасоваться. Раньше тут все были знакомы, а теперь появились новые люди, отчего бы не расправить плечи на публику? Или они просто сговорились и пытаются таким образом уйти от темы?

— Но почему хранить это в тайне? — спросил Симон. — Почему об этой истории знают не все?

Атмосфера накалялась. Анна — Грета сказала:

— Я думаю, вы все понимаете, что у нас на острове что — то происходит.

— Да, но…

— Мы уже не приносим морю в жертву людей, но оно само забирает и летом, и зимой.

Симон воскликнул:

— Но может быть, нам просто уехать отсюда? Могли же первые поселенцы это сделать, и мы сможем. Если это правда — что море само устраивает человеческие жертвоприношения, и мы боимся, как бы не стать следующей жертвой, — то почему бы нам просто не покинуть остров?

— Это не так просто, к сожалению.

— Почему нет?

Анна — Грета глубоко вздохнула и хотела было ответить, когда Карл — Эрик выпрямился и сказал:

— Если я ошибусь, вы меня поправите, но я подумал, что мы собрались тут сегодня, чтобы обсудить то, что случилось с Сигрид, а не другие вопросы, не имеющие отношения к делу, — он посмотрел на часы, — не знаю, как вы, но мне уже давно пора быть дома, чтобы не опоздать к вечерним новостям.

Остальные тоже начали поглядывать на часы и неспешно собираться.

Симон был удивлен. Они говорят о страхе перед неведомой силой, они решают проблему собственного выживания, и в то же время они боятся пропустить новости по телевизору. Они, наверное, живут так, как живут люди в зоне военных действий: город в осаде, а они все равно ищут маленькие радости.

Симон прижал руки к груди, показывая, что он больше не претендует на их время.

Анна — Грета кивнула Элофу. Он смутился:

— Ну, как я уже сказал… я думаю, что есть что — то положительное в том, что произошло. Никогда не было такого, чтобы кто — то вернулся оттуда на берег. Я хочу сказать… может, это значит, что опасность становится слабее. Каким — то образом.

Он пожевал губами и замолчал, не зная, что говорить дальше. Анна — Грета пришла ему на помощь:

— Как ты думаешь, как мы должны относиться к тому, что произошло?

— Ну…

И тут послышался странный звук. Сначала Симон подумал, что это чей — то пронзительный крик, но потом вспомнил, что именно так звучит пожарный сигнал.

Все вскочили.

— Пожар!

Люди расхватали куртки и пальто, и через минуту в комнате было пусто, остались только Симон и Анна — Грета. Они смотрели друг на друга, ничего не говоря. Потом Анна — Грета опустила голову. Симон повернулся на каблуках и вышел.

После освещенной комнаты на улице казалось совсем темно. Будто вся деревня вымерла. С юго — востока наползал едкий дым.

В поселке, разумеется, существовала противопожарная служба. Мощный насос подсоединялся к шлангу, и при необходимости воду можно было качать прямо из моря, протянув шланг по всей деревне.

Пожар начался в районе причала. Глаза Симона привыкли к темноте, и он двинулся вперед. Анна — Грета оказалась рядом с ним. Она нащупала его руку. Симон отстранился.

Скоро они догнали Тору Остерберг. Она стояла рядом с придорожной канавой. Анна — Грета схватила ее за руку.

— Иди домой, Тора, — сказала она, — ты здесь не нужна.

— Я останусь, — прошипела Тора, — я хочу посмотреть, что тут происходит.

Симон воспользовался возможностью, чтобы оторваться от Анны — Греты. Он почти побежал вперед, и только тогда, когда возмущенный голос Торы остался далеко позади, он замедлил шаг. Он разочаровался в Анне — Грете, он не знал, что делать.

Может, купить себе дом, не снимать больше жилье у Анны — Греты?

Симон горько усмехнулся. Нет. Во — первых, он не сможет заплатить столько, сколько стоит дом на побережье, да и не смог бы он теперь жить рядом с ней.

Черт бы ее побрал!

Внезапно он споткнулся и упал в канаву. На глаза навернулись слезы гнева и боли, и он закричал:

— Вот черт!

Ему вовсе не хотелось, чтобы Анна — Грета видела его в таком состоянии. Он выбрался из канавы и встал на ноги.

Вдали послышался звук двигателя, похоже, это был мопед. Звук шел с северной части острова. Симон начал вглядываться в лес, с нетерпением ожидая увидеть фары мопеда.

Кто там едет?

В той стороне был только дом Хольгера, но у Хольгера не было мопеда. Кроме того, даже если бы и был, то Хольгер никогда не рискнул бы ехать по такой тропинке — это было просто — напросто опасно.

Мопед выскочил на дорогу буквально в паре метров впереди, и Симон оказался ослеплен ярким светом. Мопед летел прямо на него. Симон хотел было отступить в сторону, но он уже и так стоял на самой обочине.

Мопед пролетел мимо, обдав его горячей волной из выхлопной трубы, и на прежней скорости понесся к деревне.

Анна — Грета, Тора!

Он обернулся и увидел темный силуэт водителя. Кто это, он рассмотреть не сумел. Заметил только, что тот сидел, низко наклонившись над рулем.

Вскоре он увидел приближающихся Анну — Грету и Тору. Они отскочили в сторону, когда мимо них пролетел мопед. Симон глубоко вздохнул. Хоть он и разочаровался в Анне — Грете, но вовсе не хотел видеть, как ее сбивает какой — то безумный гонщик.

Кто это был?

Симон вспомнил всех молодых людей острова, но не нашел ни одного кандидата. Все они были добродушными увальнями, чрезмерно увлеченными компьютерными играми и мечтавшими поскорее покинуть Думаре.

Строить какие — либо догадки сейчас было бессмысленно. Поселяне тушили пожар, а Симон стоял без дела. У него кружилась голова, и вообще он чувствовал себя слабым и разбитым.

Он принимал участие в тушении пожара в прошлый раз. Тогда тоже удалось подключить еще несколько садовых шлангов, и, кроме того, люди стояли с ведрами и передавали их из рук в руки.

Когда он наконец добрался до места пожара, то увидел, что горит один из самых красивых домов на острове. Дом был построен для туристов совсем недавно. Люди натянули пару садовых шлангов, но в основном они выстроились цепью и подавали ведра от человека к человеку.

Но было уже ничего не сделать. Наружные стены были почти доверху охвачены огнем, балки и рамы громко трещали, и хотя Симон находился более чем в ста метрах, он чувствовал жар огня.

Дом, конечно, было жаль, но, с другой стороны, очень повезло, что загорелся именно он. Этот дом стоял на отшибе, и не было опасности, что огонь распространится на другие дома, если только не принимать во внимание разлетающиеся повсюду искры.

Делать больше было нечего, все стояли вокруг пожарища, чтобы убедиться, что ветер не отнесет искры на соседние постройки. Симон хотел уйти домой, но понимал, что такое поведение не будет выглядеть слишком красивым. Он увидел Йорана, говорящего по телефону, и пошел к нему. Йоран закончил разговор, несколько раз кивнул и убрал трубку. Он увидел Симона и сделал шаг навстречу ему.

— Привет, — сказал он, — пожарная команда в пути, но приедет она, конечно, уже на пепелище.

Они стояли рядом друг с другом и смотрели на горящий дом, ничего не говоря. Пламя разгоралось все сильнее.

— Отчего он загорелся? — спросил Симон.

— Не знаю. Но пламя поднялось очень быстро, никто и опомниться не успел, как все уже было в огне.

— Там был кто — нибудь? В доме?

— Не знаю.

— Это дом Гренваллей, но они ведь живут тут только летом?

— Вроде да. Хотя дочка иногда приезжает и не в сезон.

Они пошли в сторону огня, и Симон зажмурился, как будто ожидая что — то увидеть в огне. Мечущегося человека или обугленный скелет. Балка с треском сорвалась и упала на землю. Если там и было что — то живое, то оно давно погибло в огне.

Трава вокруг дома была сухая и уже начала дымиться от жара. Симон рванулся вперед в порыве что — то сделать — достать воду из колодца, помочь пожарным. С помощью Спиритуса он мог бы многое сделать, и, если бы речь шла о спасении человеческой жизни, он бы бросился в пламя не раздумывая. Но теперь, когда пожар пошел на убыль, это было бессмысленно, и к тому же он не хотел беспокоить Спиритуса. Он не знал, почему он так решил, но чувствовал, что Спиритуса надо оставить в покое.

Кто стучит в твою дверь?

Андерс не понимал, плывет он к поверхности или идет ко дну. Он находился в каком — то жутком, бесконечном кошмаре, которого раньше никогда не испытывал. Некая часть его сознания говорила, что это всего лишь сон, и без этой мысли он просто сошел бы с ума от страха.

Андерс был под водой, в полной темноте, без малейшего намека на свет, и непонятно, где верх, где низ. Единственное, что он знал, — это то, что он под водой, что там темно и он тонет.

Его руки бились в отчаянии, а глаза ничего не видели. Он ждал, что вот — вот захлебнется, наглотавшись воды, но ничего не происходило. Он чувствовал панику и понимал то, что жить ему осталось какую — то пару секунд.

Но секунды шли, и Андерс продолжал тонуть. Если этот ужас мог быть материальным, то он как раз находился внутри материи. И она становилась все плотнее. Сердце колотилось, голова была готова взорваться. Он хотел закричать, но не мог открыть рта. Такого отчаяния он никогда прежде не испытывал.

Какая — то фигура, лишенная четких очертаний, направлялась к нему. Голова Андерса раскачивалась из стороны в сторону, но он ничего толком не видел. Только чувствовал, как что — то огромное, что — то большее, чем можно себе представить, приближается к нему.

В ушах у него колотился пульс, и он слышал какой — то звук. Значит, там было что — то на самом деле, и оно двигалось.

Он открыл глаза и услышал удар в дверь. Удар прозвучал раскатисто, как эхо. Пару секунд у него заняло понять, что он находится в своем доме, живой и невредимый. Он вскочил и бросился к дверям. Около дверей он поскользнулся на кухонном полу и едва не упал, но удержался за плиту и поспешил в холл.

На этот раз ты не утонешь.

Андерс потянул наружную дверь и закричал, отпрянув назад, отстраняясь от того, что стояло на крыльце. Ухмыляющееся лицо нагнулось к нему, когда он опрокинулся на пол. Все еще пораженный страхом, он отполз и натянул на себя коврик. Затем внутри его зазвучал успокаивающий голос.

Это же всего — навсего клоун. Он не может причинить тебе вред.

Андерс лежал на полу и смотрел на него. Разум вернулся к нему, и он мог услышать сигнал пожарного колокола из деревни и рычание газующего мопеда.

Клоун — пластмассовая фигурка, рекламирующая мороженое, — смотрел на него, и Андерс никак не мог успокоиться. Если он пошевелится, казалось, клоун бросится на него. Чтобы освободиться от гипнотического взгляда дурацкой фигуры, он откинулся на пол и стал смотреть в полоток.

Бояться нечего. Перестань. Это… просто пластмассовая кукла. Перестань. Немедленно успокойся!

Не помогло. В нем как будто было два человека: один здраво понимал, что бояться нечего, а второй просто боялся, до дрожи и ужаса, почти не контролируя себя.

Я не верю в эти сказки!

Ты всего лишь клоун в маске!

Что это? Считалка из книги про Альфонса Оберга? Когда он боялся спускаться в подвал, потому что там жили привидения, папа научил его считалке. Это была одна из любимых кассет Майи. Андерс поднял голову. Клоун так и стоял, не шевелясь.

Я не верю в эти сказки!

Ты всего лишь клоун в маске!

Звук пожарного колокола в деревне затих. Тарахтение мопеда больше не слышалось. Андерс встал на ноги. Он собрался с духом и пошел прямо на клоуна, хотя в темноте ничего не было видно.

Кто его тут поставил?

Тот, кто проехал мимо на мопеде, — это ясно. Но кто это был? Кто мог так пошутить?

Несмотря на то что руки просто не хотели двигаться, Андерс усилием воли заставил себя коснуться клоуна, схватил его и столкнул со ступенек крыльца. Фигура оказалась неожиданно тяжелой. Клоун перевернулся несколько раз и оказался на земле, по — прежнему глядя на Андерса.

Лучше всего его разрубить. Взять топор и разрубить дурацкую фигуру на мелкие кусочки.

Андерс решил было пойти за топором, но было темно, точно так же, как в его сне. Он попробовал перевернуть фигуру, но ничего не получилось. Клоун все равно смотрел на него.

Кто? Кто мог знать о его страхах?

Тот, кто поставил фигуру в его сенях, сделал это для того, чтобы напугать его, но кто мог знать, что он боится клоуна? Нет. Не так. Кто мог знать, что он испугается клоуна? Кто?

Тот же самый, кто смотрел на меня из темноты.

Клоун смотрел на него. Андерс достал черный пластиковый мешок для мусора и завернул в него фигуру.

— Я не боюсь.

Он сказал это громко в темноту. Он сказал это еще раз, и ему показалось, что клоун прошептал в ответ: ты не осмелился пойти и взять топор. Хотя, конечно, ты храбрый и мужественный. Ты же храбрый, да?

Андерс рассердился. Он вернулся в дом. Натянул на себя куртку, проверил, что в бутылке есть вино, взял карманный фонарик и вышел снова. Он встал прямо над клоуном и отпил из бутылки. Затем зажег фонарик.

Лучик света метался перед ним по тропинке, и Андерс играл с ним, направляя его то на деревья, то на траву, на кусты, на тропинку, — играл так, как будто это был веселый зверек. Зверек из лучика света, которого никто не мог поймать. Чтобы испытать себя, он потушил фонарь.

Октябрьская тьма обступила его. Андерс ждал, когда кошмар из сна охватит его вновь, но ничего не произошло. Он слышал только свое собственное дыхание. Он не был под водой. Около него — никого и ничего. Он повернулся назад и увидел, что небо ясное, видны звезды.

— Это хорошо, — сказал он, — никакой опасности нет.

Андерс снова зажег фонарь и двинулся дальше. Чтобы отпраздновать победу над страхом, он достал бутылку и сделал глоток. Тело было все еще измучено после тяжелой работы днем, мускулы побаливали, и он сделал еще глоток. Бутылка почти опустела.

Около гостиницы начиналось дорожное освещение. Слабый туман стелился по земле. Андерс потушил фонарь и пошел по дороге.

В отеле не было света. Он вспомнил, что в детстве жалел тех, кто вынужден жить тут. У них ведь нет настоящего дома. Даже несмотря на то, что отель был довольно уютным, его постояльцы были вынуждены все время переезжать. Они приезжали на лодке на день или два, потом снова уезжали, наверное в другие места, снимать номер в следующей гостинице.

Но там же кто — то сидит.

Андерс зажег фонарь и направил луч света на лестницу гостевого домика. Там действительно кто — то сидел, склонившись головой к коленям. Андерс посветил в обе стороны, чтобы удостовериться, что мопед тоже стоит где — то поблизости. Нет, мопеда не было. Он осторожно приблизился:

— Эй? С вами все в порядке?

Женщина подняла голову, и Андерс сначала не узнал Элин. Ее лицо изменилось с тех пор, как он видел ее в последний раз. Она стала… старше. И страшнее. Она зажмурилась и отпрянула от фонарика, как будто испугалась. Андерс отвернул фонарик:

— Элин, это я, Андерс. Что случилось? Что с тобой? Почему ты тут сидишь?

Он направил фонарь немного вправо, чтобы не слепить Элин, подошел и сел ступенькой ниже, затем потушил фонарь.

Элин сидела, обхватив колени руками. Андерс положил руку на ее коленку и почувствовал, что она дрожит.

— Что случилось? Скажи мне.

Рука Элин скользнула к его руке и схватила ее так крепко, что Андерсу стало больно.

— Андерс. Хенрик и Бьерн приходили. Они сожгли мой дом.

— Нет, — сказал Андерс оторопело, — нет, Элин. Такого просто не может быть. Они же мертвы! Они утонули, ты же помнишь?

Элин медленно покачала головой:

— Я видела их. Они приехали на том самом мопеде и сожгли мой дом.

Андерс закрыл рот, забыв то, о чем хотел спросить.

Но ведь на Думаре так много мопедов. Почти у каждого они есть. Так что это никакое не доказательство. Но с другой стороны — клоун. У Хенрика и Бьерна было такое развлечение — перетаскивать вещи с места на место. Взять, например, бочку для воды и поставить ее с другой стороны острова или забраться в какую — нибудь мастерскую, украсть электропилу и оттащить ее в мастерскую соседа.

Вроде бы все совпадало. Но была одна проблема.

— Но они ведь утонули. Пятнадцать лет назад. Или как?

Элин покачала головой:

— Они не утонули. Они исчезли.

Хубба и Бубба

Эти персонажи встречаются во всех компаниях. Они сами понимают, что никак не подходят своим друзьям и частенько мешают. Сначала они пытаются быть как все, но потом начинают подчеркивать свою исключительность, и делают это чаще всего глупо и неловко.

Они, между прочим, могли считать себя счастливчиками, хотя бы из — за того, что их было двое. Странных парней никто не любит, над ними смеются, зачастую издеваются. И они одиноки. Они всегда одиноки.

Да, их обижают, но иногда, правда, оказывают какое — то внимание, хотя чаще всего для того, чтобы придумать какую — то новую насмешку. Это повторяется снова и снова, и этому нет конца.

Такова незавидная доля дурака. Он никогда не может выйти из своей роли, потому что, если и попытается это сделать, чаще всего это будет выглядеть смешно.

А их все — таки было двое.

В отличие от других компаний, здесь собирались дети местных, тех, что жили на острове круглый год. Отец Бьерна был плотником, мать работала сиделкой в доме для престарелых. Хенрик жил с матерью, которая непонятно чем занималась.

Обычно бывало так, что дети отдыхающих и дети местных играли отдельно, в разных компаниях, и только в этом случае нашлось связующее звено — Андерс. Его мама приезжала сюда в качестве туристки, встретила отца и переехала на Думаре, как только родился Андерс. Так они прожили около года, а затем мать забрала сына и уехала обратно в город.

Андерс приезжал сюда к отцу на каникулы и иногда на выходные, и таким образом он был участником в обоих лагерях. На Каттюддене у него были свои летние приятели, но зимой он иногда играл с Хенриком и Бьерном, единственными своими сверстниками в деревне.

Они катались на санках со склона, играли в заброшенных сараях и дразнились всякими обидными прозвищами.

— Займемся чем — нибудь, дебил?

— Давай, идиот. А где второй дебил?

Через несколько лет Хенрик и Бьерн при помощи Андерса сблизились с летней компанией. Теперь они избегали называть друг друга идиотами, ведь их мог услышать кто — то посторонний.

Было только одно лето, когда Хенрик и Бьерн считались полноправными членами компании, — в 1983 году. Хенрику было тринадцать, а Бьерну двенадцать, и причина их популярности была только одна — у Хенрика имелся собственный мопед.

Так как на Думаре не было никаких машин, детям дозволялось кататься на велосипедах столько, сколько они хотели, и так быстро, как они только могли. Они носились как стрелы между домами, по лесным тропинкам, между пристанью и Каттюдденом. Летом 1983–го велосипеды стали казаться им детскими игрушками, появились куда более интересные штучки.

Хенрик еще не дорос до того, чтобы иметь настоящий мотоцикл, поэтому его отец разрешил завести ему мопед — точно так же, как шестилеткам позволяют кататься на велике куда угодно: налететь на кого — то ты сам, конечно, сможешь, но тебя не собьют. Мопед ездит не быстро. Максимум тридцать пять километров в час.

Самому старшему в компании было тринадцать, и естественно, что в таком обществе ржавый мопед выглядел по меньшей мере как «ламборджини». В нем были и скорость, и крутизна, и статус, а поскольку Хенрик и Бьерн были неразлучны, Бьерну тоже немало перепало от популярности Хенрика.

В то лето, и только в то лето, Хенрику удавалось маневрировать между желаниями, разочарованиями и интрижками компании. Мопед придавал ему дополнительный вес, гормоны у всех гуляли, а у Элин начала появляться грудь. Когда Хенрик поворачивал перед магазином с Элин на багажнике и ее грудь подпрыгивала на ухабах, он чувствовал себя королем. Но только в то лето.

Его и Бьерна можно было часто увидеть на узких тропинках, внизу на берегу, в лесу. Так как в компании кроме Хенрика и Бьерна Андерс был единственным, кто тоже жил в старой части деревни, то бывало так, что и он ездил на багажнике мопеда домой после вечеринки у Мартина или Элин.

— Запрыгивай, идиот.

В середине августа компания распалась. Хенрик и Бьерн остались, прочие уехали в Стокгольм и Упсалу. Когда Андерс приехал на недельку на рождественские каникулы, залив около дома его отца замерз. Хенрик и Бьерн веселились, катая друг друга на коньках за мопедом или просто болтались туда — сюда.

На следующее лето все переменилось. Когда Хенрик пытался выпендриваться, катаясь на одном колесе по лесной тропинке, никто не выразил особого интереса. Некоторые накатались на мопедах в городе, у других появились мопеды собственные, и покруче, так что прошлогодние развлечения показались скучными и детскими.

Хенрик и Бьерн слетели со своего пьедестала. Может быть, помня о том, каким значимыми они были тем летом, в компании начали активно подмечать их недостатки: они были не так одеты и не так пострижены, они говорили как — то смешно и ничего не знали о музыке. Именно в то лето кто — то придумал им кличку — Хубба и Бубба, по первым буквам их имен.

И Мартин, и Жоэль отпустили волосы за зиму. Андерс, как обычно, был где — то посерединке. Хубба и Бубба были коротко пострижены.

Малин и Элин укладывали волосы как Мадонна, используя для укладки много спрея, и даже Сесилия и Фрида, которые были младше, начали заботиться о своей внешности.

Отец Жоэля часто ездил по делам в Лондон и привозил оттуда сыну разные классные штуки — кассеты или футболки со слоганами популярных песен. Хенрик и Бьерн чаще всего не имели ни малейшего представления, о чем шла речь, но изо всех сил старались показать, что и они в курсе дела. Они старательно повторяли фразы и цитаты, но, поскольку они не знали контекста, их слова чаще всего звучали смешно и не к месту. Над ними хихикали — кто — то исподтишка, кто — то открыто. Некоторые их реплики становились настолько популярными, что их использовали в качестве ответов на глупые или непристойные вопросы. Хенрик и Бьерн хихикали вместе со всеми, но было видно, насколько им обидно и неловко от собственной глупости. Их поведение не добавляло к ним симпатии, они все больше и больше становились изгоями и объектом жестоких насмешек. Компания относилась к ним как к глупым крестьянам, с которыми совершенно незачем считаться. Что бы они ни сделали, это выглядело по — дурацки.

Когда Мартин взобрался на башню к часам, это было расценено как подвиг. Когда Хенрик неделю спустя сделал то же самое, никто даже не заметил, хотя он влез куда выше Мартина.

Не то чтобы Андерс отстранился от Хенрика и Бьерна, но тем летом он и Сесилия начали ходить к камню по вечерам и у него было о чем подумать и помимо старых товарищей. Он смотрел «Мьюзик — бокс» и читал рок — журналы («Сможет ли Джордж Майкл что — нибудь без Эндрю Риджли?»), а слушал в основном «Депеш мод».

Однажды вечером, перед тем как расстаться на лето, он и Сесилия были одни в доме Андерса, и он поставил для нее свою любимую вещь с альбома «Some Great Reward» — «Somebody». К его безграничному облегчению, она сказала, что ей очень понравилось и она хотела бы услышать это еще раз.

Когда Андерс приехал на рождественские каникулы, Хенрик и Бьерн изменились. Между ними была разница в полгода, но в физическом и умственном развитии они походили друг на друга, как близнецы. Они оба выросли, прошли период подростковых прыщей и стали намного тише и спокойнее.

Они катались по льду на мопеде до Каттхольмена и играли в догонялки в лесу. Понятное дело, они никому об этом не говорили. По молчаливому соглашению они решили прекратить называть друг друга идиотами. Те времена навсегда миновали.

У Андерса появилось новое увлечение: «Смите». Хенрик получил в качестве рождественского подарка гостевой домик в полное распоряжение, и там они обычно сидели и без конца крутили «Heaven Knows I'm Miserable Now» и «Still 111». Когда Андерс собрался домой, Хенрик спросил, нельзя ли позаимствовать у него кассету. Андерс отдал ему все, что у него было, потому что вполне мог переписать себе еще, когда вернется в Стокгольм.

Когда пришло лето, было ясно, что Хенрик и Бьерн нашли себе новое развлечение. Альбом «Смите» «Meat is Murder» вышел несколькими неделями раньше, и Андерс считал, что сборник «Hatful of Hollow» был у них куда круче, однако Хенрик и Бьерн придерживались другого мнения. Они выучили каждое слово и стали вегетарианцами, — наверное, первыми вегетарианцами в истории Думаре. Но, по сути дела, для компании они так и остались никем — обычными, презираемыми крестьянами, и с большими странностями.

Они пытались затянуть Андерса в мир своих увлечений, но он не поддавался. Частично потому, что ему это на самом деле было неинтересно, частично потому, что общаться с Хуббой и Буббой становилось опасно. Если провести с ними много времени, то остальные могли подумать, что и он такой же чокнутый, как они. Когда они собирались одной большой компанией, все было вполне пристойно, но никто не хотел считаться их близким другом.

Если компания собиралась на пляже, чтобы пожарить колбасу и выпить пива, Хенрик и Бьерн колбасу не ели, потому что мясо — это убитое животное.

И так далее. Они лелеяли свои пристрастия, не замечая того, что уже и так достаточно отличаются от других сверстников.

Зимой Андерс приезжал на Думаре на короткие промежутки времени, и в свои визиты и он старательно избегал Хенрика и Бьерна. Они позвонили ему весной, когда собирались приехать в Стокгольм и хотели у него переночевать, но он сказал, что он будет в гостях у Сесилии. В принципе, он не обманывал, только в гости его пригласили не на этой, а на следующей неделе.

Хенрик и Бьерн начали заниматься английским и вскоре стали знать язык лучше всех на Думаре.

Они могли бы жить счастливо. И наверное, были счастливы. Они жили так, как считали нужным, они не пытались приспособиться к окружающим, потому что твердо знали, что это невозможно. И продолжали вести себя как идиоты.

В компании в это лето начали пробовать алкоголь. Сперва домашние запасы, оставшиеся с прошлого лета, но летом 1986–го компания стала предпринимать поездки на Аландские острова.

Мартин был высокий и худой. У него даже начала пробиваться борода, которую он не сбривал, а, наоборот, старательно отращивал за несколько дней до поездки на лодке Жоэля до Капелыпера, откуда шел паром на Аландские острова. В такс — фри накупили алкоголя, а потом бродили по Мариенхамну и пили столько, сколько влезет.

Так получалось, что Хенрика и Бьерна все время забывали, и в третью поездку они взяли инициативу в свои руки. Они вели себя тише, чем обычно, а по пути домой пошли в такс — фри и купили немного конфет.

Причина такой таинственности выяснилась, когда все высадились в Капелынере и были уже в безопасности. Оказалось, что у них в карманах курток и брюк напихано двенадцать пол — литровых бутылок «Бакарди». Вся компания решила, что они просто «супер», и они получили право первыми плыть на Думаре на лодке Жоэля.

После поездки в Мариенхамн оставалась обычно пара литров. Теперь у них имелся запас. Было решено, что пустые бутылки они будут прятать под старым сараем на Каттхольмене. Все это продумали именно Хенрик и Бьерн, и они стали героями дня. Уже через день были забыты и их неуместная болтовня, и странная манера поведения. Ведь именно они придумали, как добыть алкоголь.

Когда настал день последнего летнего праздника, пригласили всех. Раньше бывало так, что Хенрик и Бьерн приходили на эти праздники просто так, без приглашения. Они сидели в стороне, отпускали какие — то замечания, над которыми смеялись только они одни, в то время как остальные ухмылялись и кивали в их сторону.

Но все — таки они выполняли свою особую функцию. Они объединяли компанию и ее язык, разговаривая на своем. Хорошая вечеринка просто требовала, чтобы Хенрик и Бьерн присутствовали и поднимали остальным настроение.

И тот вечер настал. Колбаса, чипсы и грог были доставлены на Каттхольмен. Собрались все: Жоэль и Мартин, Элин и Малин, Андерс и Сесилия. Фриду не хотела отпускать мать, но она все — таки пришла. Самуэль, который жил в Нотене и играл в той же самой футбольной команде, что Жоэль, приехал на своей собственной лодке. Пришла даже Каролина, которая обычно проводила на Думаре от силы пару недель в год. Хенрик и Бьерн тоже явились.

«Бакарди» лилось рекой, его смешивали с колой в пластиковых стаканчиках. Хенрик и Бьерн принесли с собой какие — то вегетарианские колбаски, безобразного светло — серого вида, похожие на пенисы.

Андерсу по каким — то необъяснимым причинам разрешили поставить «Депеш мод». Когда пара бутылок уже была выпита, настроение поменялось, уже не хотелось таких мрачных мелодий и по девчоночьей просьбе завели дуэт Джорджа Майкла и Эндрю Риджли.

Вечеринка набирала обороты. В маленькой комнате стоял один стол, два стула и двухъярусная кровать, несколько старых плетеных стульев и лежал коврик на полу. Было довольно тесно, и потому Андерс и Сесилия решили достать матрас и улечься наверху.

Они встречались совершенно официально, об этом уже не говорили, хотя и было странно, что они вместе так долго. Первый раз они переспали еще зимой и продолжили это по весне, и теперь, когда они лежали на матрасе, никакой неловкости они не чувствовали. Сейчас они все принимали спокойно и только ласково касались друг друга кончиками пальцев и губами.

Внизу бушевало веселье. Там играли в карты на раздевание. Каролина немедленно разделась. Она была кругленькая и не особо хорошенькая. Куда веселее было с Элин и Малин, довольно симпатичными девчонками. Фрида могла бы считаться миленькой, но у нее не было заслуживающих внимания форм.

Андерс отхлебнул из бутылки смесь рома и колы и ткнулся носом в затылок Сесилии. Он был счастлив, что они тут вдвоем и остальные в пылу игры про них забыли.

Игра продолжалась. Снятая одежда громоздилась кучей на полу. Андерс, должно быть, заснул. Когда он проснулся, в компании сменилось настроение.

От стола послышался смех, Жоэль взмахнул руками и двинулся вперед танцующим шагом. Он регулярно занимался спортом и мог показать всем, что к чему.

В лачуге было так жарко, что по волосам Андерса катился пот. Алкоголь бродил в крови. Две пол — литровые бутылки были выпиты и теперь лежали пустыми под кучей одежды. Было выпито по меньше мере на литр больше, чем когда — либо, и Самуэль уже открывал новую бутылку.

Фрида, которая чувствовала себя вполне хорошо, сидела в брюках и лифчике. Она показала на Жоэля и начала протестовать:

— Да ты мухлюешь!

Жоэль двинулся к ней с угрожающим видом. Фрида оттолкнула его от себя, и Жоэль едва не упал на Каролину, но схватился за кровать и устоял. Он был сильно пьяный, полоски пота бежали по его затылку и спине. Он вытер пот рукой и сказал:

— Последний шанс. О'кей. Последний шанс, ну. Затем я…

Несмотря на то что Андерс выпил не так много, голова у него жутко кружилась и казалась тяжелее, чем обычно.

Они должны открыть дверь.

Он хотел сказать это, но не осмелился. Он посмотрел на стол, где сидели другие. Жоэль проиграл больше остальных, но и Хенрик, и Бьерн, и Элин были близки к проигрышу. Хенрик и Бьерн сидели в трусах.

По дыханию Сесилии Андерс понял, что она спит. Он положил руку на ее бедро. Ему было никак не проснуться и не сосредоточить взгляд. Сначала он попытался сфокусировать зрение, рассматривая два прыща на спине Хенрика, но затем его взгляд стала притягивать Элин. Член напрягся, и Андерс перевернулся обратно на спину и стал смотреть в потолок. Потолок был всего лишь в полуметре от его носа.

Я должен выйти на воздух.

Внизу все еще играли. Андерс хотел, чтобы Жоэль проиграл, тогда игра закончится, все пойдут на улицу и станут нормальными людьми.

Проиграл Хенрик, но его нагота никого не интересовала. Карты снова раздали. Каролина вздыхала. Она планировала провести вечер совсем не так.

Пот затекал Андерсу в глаза и бежал под одеждой. Он хотел, чтобы тут остались только он и Сесилия. Тогда он разбудит ее и спросит, не хочет ли она пойти искупаться при лунном свете. Но вместо этого ему приходилось лежать и глазеть в потолок. Было ужасно жарко, и ему казалось, будто он в печке.

— Что за чертовщина! — услышал он крик Элин. — У меня тоже пара.

— Да, — сказал Мартин медленно, он вообще немного «тормозил», — посмотри, тут у Фриды… ее карта выше, чем твоя.

Элин забормотала что — то протестующее, затем снова стало тихо. На кучу одежды упало что — то еще. Послышался звук отодвигаемого стула, и Жоэль сказал:

— Куда ты? Теперь ты будешь сидеть тут…

— Пошел ты, — огрызнулась Элин, — я буду делать, что хочу.

Послышались шаги босых ног, несколько парней засвистели. Андерс продолжил смотреть на потолок. Кто — то включил музыку, все у стола подпевали. Сесилия проснулась и повернулась сонно к Андерсу. Он погладил ее по щеке и прижался к ней. Сесилия поморгала:

— Как жарко.

Андерс обнял ее:

— Пойдем выйдем?

Сесилия прижалась к нему:

— Сейчас.

Через ее плечо Андерс увидел, что Хенрик поднялся из — за стола и пошел к дверям. Затем Сесилия крепко поцеловала Андерса в губы, и он утонул в мягком тепле.

Они целовались до тех пор, пока песня не закончилась, и тут со двора послышался крик. Было ясно, что кричит Элин.

Жоэль и Мартин первыми бросились к дверям, остальные остались сидеть вокруг стола. Сесилия вскочила с матраса, Андерс кинулся за ней.

Песню Кайли Миноуг перебил истерический крик Элин:

— Пошел ты! Да пошел ты!

Андерс выскочил и увидел, что Элин колотит руками Хенрика, который пытается защитить лицо. Полная луна освещала их тела.

— Что такое, что случилось? — спрашивал Жоэль.

Элин продолжала колотить Хенрика, который упал на спину, и кричала:

— Эта сволочь пыталась изнасиловать меня, он достал свой противный член и хотел изнасиловать меня!

Хенрик держал руки перед собой и кричал:

— Я ничего не делал! Вы слышите, я ничего не делал!

Его глаза были полны страха. Жоэль приблизился к Хенрику и ударил его в живот. Весь воздух вышел из Хенрика, и он согнулся вдвое. Жоэль схватил его и отшвырнул, потом снова схватил и ударил, крича:

— Так не делают! Ты понял? Так вот, пойми лучше!

Было невозможно представить себе более трудное испытание для дружбы Хенрика и Бьерна, но Бьерн выдержал. И только когда Жоэль в очередной раз схватил кашляющего и обессиленного Хенрика, Бьерн метнулся вперед:

— Отпусти его, идиот, отпусти!

Свободной рукой Жоэль ударил Бьерна, который пытался удержать его за плечи. Когда ему не удалось откинуть того, он закричал Мартину:

— Да помоги же ты, урод!

Мартин поспешил вперед, благодаря своему внушительному весу он смог оттолкнуть Бьерна так, что тот упал на землю. Хенрик все еще кашлял и старался вдохнуть воздух. Жоэль ударил его в живот и прошипел:

— Хочешь трахнуть кого — нибудь? Так запомни: трахать можно только того, кто сам хочет трахаться, ты понял? Ты понял меня, урод?

Он отшвырнул Хенрика. Мартин сжал руки Бьерна так, что он не мог двигаться.

— Ну вот, иди трахайся! — закричал Жоэль и снова пнул его.

Хенрик попытался отползти, но Жоэль настиг его снова, схватил камень и ударил им Хенрика в затылок:

— Не нравится, да? Не нравится?

Хенрик лежал без движения. Бьерн плакал:

— Перестань, Жоэль, перестань, черт тебя возьми!

Андерс отпустил Сесилию и побежал к обнаженным телам, которые крутились друг вокруг друга.

— Перестань, Жоэль! Хватит!

Когда он был на расстоянии шага, Жоэль повернул к нему лицо, искаженное бешенством. Выражение его лица ясно говорило: только сунься, и я убью тебя. Жоэль поднял руку с камнем, и Андерс попятился и отвернулся.

Другие стояли словно парализованные и смотрели на представление широко открытыми глазам. Только лицо Элин выражало что — то другое. Она улыбалась. Улыбка кривила ее губы, в глазах застыло отсутствующее выражение.

Бьерн плакал, вернее, выл, как побитое животное. Жоэль отвернулся от лежащего тела и сплюнул. Когда он прошел мимо, то босой ногой пнул несколько раз в спину Хенрика.

Хенрик откатился. Жоэль скрылся в избушке. Через несколько секунд он появился с бутылкой «Бакарди». Он подошел прямо к Элин, схватил ее за руку и сказал:

— А теперь поговорим.

Элин двинулась за ним. Она накинула на себя рыбную сеть, и та покрывала ее как фата невесты; они исчезли в лесу.

Стало тихо. Мартин отпустил руки Бьерна. Он выглядел виноватым. Все избегали смотреть друг на друга.

Сесилия пошла в лачугу поискать одежду Хенрика и Бьерна. Из леса слышались звуки, из которых следовало, что Жоэль получил свое вознаграждение. Самуэль включил музыку погромче.

Пленка начала крутиться уже по второму разу, и, когда Хенрик и Бьерн медленно натянули на себя свою одежду, звучал альбом «The Queen Is Dead». С тех пор Андерс никогда не мог слушать его без чувства вины.

Он видел лицо Бьерна в слезах, его узкие дрожащие руки, которые натягивали измятые штаны. Он помнил шоколад, которым угощала его мама Бьерна, детские программы, которые они смотрели вместе по телевизору, и те шутки, над которыми они смеялись. Он ужасно хотел найти большой камень и треснуть им Жоэля по голове.

Но он этого не сделал. Бьерн заметил, что его очки треснули, и начал плакать еще сильнее.

Андерс пошел к нему, сел и спросил:

— Как ты?

Рука Бьерна ударила его по лбу. Не сильно, но достаточно чувствительно. Он не хотел, чтобы кто — то смотрел на него или разговаривал с ним. Через пару минут Хенрик и Бьерн были одеты и ушли вдоль берега, мимо лодок.

Позже Андерс узнал, что они куда — то плавали той ночью.

В последнюю неделю все притихли, смеялись куда реже и вообще ходили довольно грустными. За исключением Жоэля и Элин.

Они наконец — то нашли друг друга и демонстрировали это всем и каждому. Без всякого смущения они тискались и собирали вокруг себя друзей большей частью для того, чтобы обниматься на публике. Возможно, это был их способ справиться с чувством вины, но никто не понимал этого. Смотреть на их любовь было тяжело. Пару раз Жоэль довольно крепко хлопал Элин по заднице — вроде как в шутку, но, может быть, его склонность к извращениям началась именно в то лето.

Про Хенрика и Бьерна не было ничего слышно, их никто не искал. Их отсутствие воспринималось компанией как нечто само собой разумеющееся, как то, что рано или поздно должно было случиться и вот наконец произошло.

За день до отъезда Андерс пошел к дому Хенрика. Когда он приблизился к дверям, он услышал звуки магнитофона. «There Is a Light that Never Goes Out». Он нерешительно постучал.

And if a doubledecker bus crashes into us, to die by your side…[4]

Музыка прекратилась, и Хенрик открыл дверь. Он выглядел как обычно, несмотря на то что у него было больше прыщей, чем раньше. Андерс обнаружил множество упаковок от шоколадок на полу. Хенрик не двигался.

— Привет, — сказал Андерс, — я просто… завтра уезжаю, так что я зашел попрощаться.

Горькая улыбка на секунду покривила рот Хенрика.

— Я ничего не делал, — сказал он, — понял? Я ничего не делал. Я только подошел к ней. И тут она начала кричать, — Хенрик беспомощно посмотрел на него, — ты мне веришь?

Андерс кивнул:

— Да.

— Хорошо. — Хенрик снова замкнулся на мгновение в себе, потом он сказал: — Я так и думал, что ты лучше других.

Андерс ничего не смог придумать в ответ и потому только промычал что — то невразумительное.

— Пока, — сказал Хенрик и закрыл дверь.

На следующее лето компания начала распадаться. Кто — то путешествовал на поезде, кто — то нашел летнюю работу. Хенрик и Бьерн опять ездили на своем мопеде, и Андерс единственный кивал им, но они никогда не останавливались поговорить. Говорить было просто не о чем.

В деревне начали твориться странные вещи: привычные предметы исчезали, а потом появлялись в новых местах. Доска объявлений около магазина исчезла, и как — то утром ее обнаружил около пляжа изумленный дачник, собравшийся пойти поплавать. На нижней ветке сосны висел лебедь.

Другой дачник, у которого было три кролика в большой клетке, пришел утром и обнаружил всех трех кроликов мертвыми. Единственным живым существом в клетке был соседский бульдог. Никто не мог понять, как собака могла там оказаться. Кто — то ее отвязал и посадил в клетку.

Стали подозревать Хенрика и Бьерна. Их попытались вывести на чистую воду, но, поскольку никто не мог доказать их вины, ничего поделать с ними не смогли. Тем не менее народ начал запирать своих животных и внимательнее наблюдать за своими вещами.

Пришла зима. «Смите» развалились. Андерс был на Думаре на рождественской неделе, он видел Хенрика и Бьерна, но не разговаривал с ними.

На следующее лето он и Сесилия поехали в путешествие на поезде, а остаток каникул Андерс работал в магазине «ИСА». В зимние каникулы в этот год он вовсе не видел Хенрика и Бьерна. От своего отца он узнал, что они сделались совсем невменяемыми. Они ни с кем не разговаривали, и мелкие происшествия продолжали регулярно происходить в поселке, но никто так и не смог доказать их вины.

Когда Андерс позвонил своему отцу в феврале, он узнал, что Хенрик и Бьерн утонули. Они выехали на мопеде на лед и, возможно, провалились.

Деревня наконец — то смогла спокойно вздохнуть.

Их родители скоро покинули остров, с тех пор о них никто не слышал. Конечно, это так грустно, когда молодые внезапно умирают, но…

Наконец — то все закончилось.

НИКТО НАС НЕ ЛЮБИТ

Привет, я Джо.

Я беспокойный дух того,

кто был повешен тут

давным — давно…

The Smiths «A Rush and a Push and This Land is Ours»

Если ты существуешь

При свете яркой лампы над кухонным столом было лучше видно, что случилось с Элин, что она теперь из себя представляла. Швы еще не были сняты, и лицо в некоторых местах было припухшим. От ноздрей к углам рта шли глубокие борозды. Под глубоко лежащими глазами тонкие морщинки, идущие к вискам. Она хотела удалить морщины, но операция привела к обратному эффекту: она стала казаться старше, грубее и некрасивее.

Элин отказалась от кофе, поскольку ей было трудно открывать рот. Вместо этого она попросила бокал вина. Андерс не нашел трубочки, зато отыскал тонкий резиновый шланг и дал ей. Она сразу же опустошила почти половину бокала. Андерс смотрел на нее.

Как жаль.

Напоминание о Хенрике и Бьерне было тем сильнее, когда он видел, что она с собой сделала. Элин сидела перед ним, на восемнадцать лет старше, с трясущимися руками, изрезанным лицом, и пила вино через трубочку.

Должна же быть в мире какая — то справедливость.

Смотреть на Элин было невыносимо тяжело, и потому Андерс отвел взгляд. Тут он заметил, что бусинок стало больше. Почти половина стола была покрыта ими.

Элин всосала последний глоток вина. По ее лицу было непонятно, о чем она думает. Андерс хотел было спросить про Хенрика и Бьерна, но она опередила его. Так как губы еще не полностью слушались ее, голос ее звучал слабо и монотонно.

— Мне приснился сон, — сказала она как бы задумчиво, — сон, который все время возвращается. Я не могу заснуть, потому что мне все время снится одно и то же. Я уже несколько недель не спала как следует… не могу, и все.

Она плеснула в бокал еще вина, и Андерс достал бокал и себе. Элин снова опустошила половину, откашлялась и монотонно продолжила:

— Мне снится мужчина, который лежит в лодке — старом — старом баркасе. Он лежит на дне лодки, и он мертв. Но его глаза широко открыты. И вокруг него… лежит сеть. Она полна рыбы. Некоторые рыбы выбрались из сети, и они прыгают по дну лодки. Рыбы в сети тоже двигаются. Там много рыбы, и она вся живая! Но тот мужчина в лодке — он мертв! Ты понимаешь? Рыбы живы, хотя они вытащены из воды, а он, хотя он и не в воде, мертв!

Элин вновь всосала вино. Ее лицо перекосила гримаса боли. И страха.

— И я это все время вижу. Все время, все время. Мне кажется, я должна привыкнуть, но нет, каждый раз я пугаюсь так же, как в первый. Я приближаюсь к лодке и вижу этого человека мертвым, среди рыб… и я так боюсь.

Последняя капля исчезла в трубке. Элин закашлялась. Она кашляла и кашляла, ее лицо выражало боль, и Андерс опасался, что ее начнет рвать. Но наконец кашель прекратился, и Элин с трудом отдышалась. Слезы бежали по ее щекам.

По правде говоря, Андерса не особенно интересовали сны Элин. Он выпил еще глоток вина и представил себе тела Хенрика и Бьерна.

Не исчезает. Ничто не исчезает бесследно.

Он открыл глаза и увидел, что Элин сидит скрючившись и смотрит на пол.

— Ты сказала, что они исчезли. Что они не утонули, ну Хенрик и Бьерн. Что ты имела в виду?

— Их не нашли.

— Ну и что? А если они провалились под лед?

Элин покачала головой:

— Про это я не слышала.

— А что ты слышала?

В глазах Элин появился страх. Она хотела убежать, но Андерс удержал ее. Она напоминала насмерть перепуганное животное. Единственным выходом казалось исчезнуть, закрыться в самой себе, отстраниться от мира.

— Это они, Андерс. Это они притащили сюда твоего чертова клоуна, и они… они не стали старше, ты понимаешь? Они были точно такие, как тогда. Когда все это случилось.

Андерс откинулся назад на стуле:

— Но что случилось в тот раз?

Элин надула щеки и посмотрела на него умоляющим взглядом. Такое выражение могло помочь ей раньше, но никак не сейчас. Сейчас Элин была просто уродлива. Она накрутила резиновый шланг на палец, опустила плечи и сказала:

— Жоэль сидит в тюрьме, ты знаешь?

Андерс не успел ответить, как она продолжила:

— У него была какая — то женщина… и он забил ее почти до смерти. Я не знаю почему. Она ничего такого не сделала.

Она всхлипнула и сильнее затянула шланг вокруг пальца, так что палец покраснел.

— Я не знаю. Я ничего не знаю, я была больна. Может человек заболеть? И вообще, что ты ко мне пристал со своими вопросами?

Андерс пожал плечами, глубоко вздохнул и с шумом выпустил воздух. В груди было тяжело. Он поднялся и открыл новую бутылку:

— Еще выпить хочешь?

Она кивнула и распрямила шланг. Они выпили в полном молчании. Потом Андерс спросил:

— Что ты слышала? Про них?

Из уголка рта Элин вытекло немного вина, она осторожно вытерлась ладонью и сказала:

— Только то, что они выехали на лед на мопеде. И с тех пор их не видели. Никто их больше не видел!

— Что, они не сумели проехать по льду?

— Не знаю… может, мотор заглох. Или лед треснул. Но они просто исчезли. И все.

Андерс поднялся и прошелся по кухне. Элин следила за ним взглядом и сосала вино. Затем она спросила:

— Что?

Андерс покачал головой. Показывая, что не хочет говорить, он вытащил сигарету и пошел в гостиную.

Что я могу сделать? Чем я могу тут помочь?

Совершенно не обязательно, что с Майей случилось то же самое, что с Хенриком и Бьерном. Может, они… просто уехали. Уехали куда — нибудь и начали новую жизнь, на новом месте.

И вернулись обратно, не став старше?

Из окна гостиной Андерс смотрел на маяк. В его глазах стояли слезы.

Не став старше…

Он видел маленькие ручки Майи, держащие рожок с соком, ее тоненькие пальчики, которыми она перебирала странички книжек про медведя Бамсе. Она обычно листала книжки, когда лежала в кроватке. Шесть лет. Ей было шесть лет.

Андерс смотрел в темноту. Вино ударило ему в голову, и казалось, что на берегу мерцал и двигался огонек. Он видел Майю в ее красной куртке. Она светилась в темноте, она шла по воде. Маленькое тельце, мягкая кожа. Красное пятно, которое расплывалось, когда он пытался приглядеться получше.

Он прошептал в отчаянии:

— Где ты? Где ты, моя маленькая?

Нет ответа. Только море билось о скалы, и маяк, казалось, повторял:

Я тут. Я тут, я тут.

Андерс стоял около окна и всматривался в даль, пока наконец не замерз. Тогда он вернулся обратно на кухню.

Элин лежала головой на столе. Он потряс ее за плечо, и она подняла на него непонимающий взгляд.

— Тебе надо пойти лечь. — Андерс махнул рукой в сторону спальни. — Ложись на большую кровать.

Элин ушла в спальню, а Андерс сидел за кухонным столом, пил вино и курил. Он всматривался в непонятные иероглифы.

Неси меня.

Андерс кивнул, сложил руки, как в молитве, и прошептал:

Я сделаю это. Я сделаю это. Но где ты? Где ты? Где ты?

Примерно через полчаса Элин вышла из спальни, завернувшись в одеяло. Ее пальцы нервно перебирали ткань. Андерс дремал и едва видел ее одним глазом. Она была такой жалкой и несчастной.

— Может, ты тоже пойдешь ляжешь? — спросила она неуверенно. — Я очень боюсь.

Андерс пошел в спальню и лег рядом с ней поверх одеяла. Она рукой нащупала его руку и крепко сжала ее.

Что это значит? Что это значит, черт возьми?

Он схватил ее руку и сжал ее, показывая, что все в порядке. Когда он попытался освободиться от ее железной хватки, она лишь крепче сжала его руку. Андерс лежал и смотрел на потолок. Затем он спросил:

— Зачем ты это делаешь с собой?

— Я должна.

Андерс заморгал и почувствовал, как хочет спать. Он не понял ее и спросил снова:

— Ради чего?

Последовало долгое молчание, и Андерс подумал было, что она вовсе не ответит. Луч маяка несколько раз пересек комнату, когда она наконец сказала:

— Я должна пройти через это.

Затем она отпустила его руку и отвернулась.

Андерс лежал и думал про преступление и наказание, тот баланс, который существует в мире и в человеческих душах. Рядом с ним спала Элин, он слышал ее дыхание. Затем он поднялся, разделся и лег в постель Майи.

Но сон не шел. Андерс попробовал считать обороты луча маяка, дошел до двухсот двадцати, решил зажечь лампу и почитать про Бамсе, когда вдруг увидел, что Элин выбирается из кровати.

Она направлялась в туалет, но в ее движениях было что — то странное. Она прошла мимо его кровати, но его не заметила. Она была в одних трусах, ее тело было бесформенным, и, когда свет озарил ее лицо, Андерс внезапно испугался.

Этот монстр заберет меня.

Но она прошла мимо, не глядя на него, открыла дверь и вышла из комнаты. Андерс поколебался несколько секунд, поднялся, натянул рубашку и пошел следом.

Элин прошла через кухню в холл, но вместо туалета направилась к входной двери. Когда она попыталась открыть дверной замок, Андерс остановил ее.

— Элин, что ты делаешь? — спросил он ее, но не услышал никакого ответа. — Куда ты? Ты не можешь так уйти. Остановись!

Замок открылся, когда она нажала на дверную ручку. Андерс схватил ее за плечо:

— Куда ты?

Она оттолкнула его руку и тихо ответила, не поворачиваясь:

— Домой. Я иду домой. Пусти меня. Мне надо идти.

Когда дверь открылась и холодный воздух подул на его голые ноги, он сильнее схватил ее за плечо и повернул к себе:

— Ты не можешь уйти. У тебя нет дома, тебе некуда пойти.

Андерс схватил ее за другое плечо и потряс. Ее взгляд по — прежнему был отсутствующим. Она была похожа на зомби.

— Послушай! — сказал он. — Тебе же некуда пойти!

Элин смотрела на него пустым взглядом, ее губы вяло шевелились. Затем она медленно покачала головой и повторила:

— Некуда. Мне некуда пойти.

— Некуда.

Он снова ввел ее в холл, закрыл и запер дверь. Она позволила отвести себя обратно в кровать и немедленно заснула. Ключа от спальни у Андерса не было, поэтому он просто подпер стулом дверную ручку и подумал с надеждой, что услышит, если она снова захочет выйти.

Даже если она это сделает, я не несу никакой ответственности.

Он снова забрался в кровать Майи и с удивлением понял, что теперь сможет заснуть. Он хотел спать. Последней его мыслью было:

Как будто у меня в жизни ничего и не было, кроме пустоты.

После пожара

Только черные полосы и серая пыль остались на земле после того, как пожарные уехали. Сотни кубометров морской воды были закачаны в горящий дом. Опасность, что загорятся соседние дома, миновала.

Многие жители разошлись по своим делам. Симон остался стоять, разглядывая обгоревшие доски и думая о бренности всего сущего.

Здесь дом стоял. Только что стоял. И вот — нет дома.

А всего — то — маленькая спичка или просто искра. Большего и не нужно, чтобы разгорелся пожар.

Как будто ковер выдернули из — под ног.

Да, действительно можно увидеть этот самый ковер, но кто там стоит на самом краю? Черт это или ангел? Или просто старичок в сером костюме, скучный тип, который ждал своего шанса? Во всяком случае, именно он держит конец коврика в своих руках. И он терпеливый, он очень — очень терпеливый. Он вполне может и подождать.

Но в какой — то момент вы потеряете равновесие, вот тогда — то он вас и подловит. Одно движение — и ваши ноги взлетают в воздух, и через самое короткое мгновение вы оказываетесь в горизонтальном положении. Вы ударяетесь носом об землю, а это достаточно больно. Иногда очень, просто непереносимо больно!

Симон сунул руки в карманы и пошел домой. Под ногами хлюпала вода, и запах гари был просто ужасным. Со сгоревшим домом его ничего не связывало. Он даже и внутри — то никогда не был. Но что — то не давало ему покоя.

У него был тяжелый день, но он все равно достаточно увидел, чтобы понять: все, что происходит на острове, взаимосвязано. Они не хотят в этом признаться даже самим себе и лгут.

Да. Лгут.

Под ногами стелилась мокрая трава. Пожарные говорили, что возгорание кажется им очень подозрительным. Но это не их дело. Пусть этим делом занимаются дознаватели.

Несмотря на то что все важные улики были уничтожены и он знал, что ничего не сумеет найти, Симон дошел до колодца. Именно там ему кое — что пришло в голову.

Это был старый колодец, каменный, с деревянной крышкой. Цепь и ведро висели в качестве украшения. Грубый пластмассовый шланг был подключен к насосу, находящемуся внутри дома. Теперь шланг почти расплавился.

Симон открыл крышку и посмотрел вниз, в темноту.

Что я делаю? Зачем?

Он не знал. Точно так же, как он не знал, зачем он пришел сюда. Это было как… наркотик. Одной рукой он нащупал в кармане спичечный коробок.

Ничего. Ничего.

Что — то он знал или, скорее, чувствовал. Но сказать точно, что именно, он не мог. Это было как прикосновение, запах чего — то. Или как круги на воде, которые остались от всплеска, хотя сама рыба уже уплыла.

Он взял ведро и опустил его вниз. Высота колодца была около пяти метров. Ведро наполнилось чистой водой, и Симон вытащил его. Он набрал воды в пригоршню и поднес ко рту.

Соль. В воде явно чувствовался привкус соли!

Ничего странного, ведь они выкопали колодец так близко к морю, вот потому и вода соленая. Если бы прислушались к его совету, то бурили бы не тут, но сейчас это уже не важно.

Симон отступил назад и посмотрел на колодец.

Жаль…

Жаль, что такой хороший старый колодец не будет больше приносить пользу. Он обернулся, чтобы еще раз оглядеть пожарище, и увидел фигуру, которая стояла там, где стоял он сам мгновение назад. Было недостаточно светло, чтобы увидеть, кто это был, так что он поднял руку в знак приветствия. Ему ответили. Он растерялся. Ладно, свое поведение он объяснит тем, что ему захотелось пить.

Когда он подошел ближе, то увидел, что это Анна — Грета, которая ждала его. Он застыл на месте, принял важный вид и двинулся ей навстречу.

Анна — Грета насмешливо посмотрела на него:

— Что ты тут делаешь?

— Ничего. Просто хочу пить.

Анна — Грета показала на колонку, расположенную в десяти метрах:

— Нет ничего проще.

— Я об этом не подумал, — сказал Симон и прошел мимо нее.

Он двигался достаточно быстро, но Анна — Грета легко догнала его и зажгла фонарь.

— Ты сердишься? — спросила она быстро.

— Нет, скорее, разочарован.

— Почему ты разочарован?

— А как ты думаешь?

Они шли по дороге между елей. Симон почти бежал — ему не хотелось идти рядом с Анной — Гретой.

Через сто метров он остановился, чтобы отдышаться. Анна — Грета остановилась тоже и равнодушно посмотрела на него. Никого другого поблизости не было. Они были вдвоем — как будто одни в целом мире.

— Я ничего не говорила ради твоего же блага, — сказала Анна — Грета тихо.

Симон насмешливо ухмыльнулся:

— Сколько лет мы прожили вместе? Как ты могла? Что, есть еще что — то, чего я не знаю?

— Да. Есть. Кое — что я тебе не говорила, но это было для твоего же блага.

Признание его удивило, хотя он знал Анну — Грету. Она сказала бы сейчас правду, даже если бы это было неуместным. Но как же так выходит, что он одновременно и знает ее, и не знает?

— Тогда я тоже скажу тебе кое — что, — процедил Симон сквозь зубы, — Я был когда — то женат, — помнится, моя жена любила мне повторять, что не рассказывает о своей наркозависимости для моего же блага. Так что считай, что у меня аллергия на этот аргумент.

— Это не одно и то же.

— Это не важно. Мне трудно сейчас. Я не уверен, что хочу говорить с тобой, Анна — Грета. Не уверен, что хочу оставаться с тобой.

Симон резко повернулся и ушел в темноту. Анна — Грета с фонарем следовала за ним. Он чувствовал, как в животе что — то сжимается. Но в любом случае он не может больше жить с той, которая ему лгала.

В лесу было темно, и ему приходилось двигаться осторожно, чтобы не споткнуться. Луч фонарика описал дугу, Симон повернулся и увидел, что Анна — Грета ничком лежит на земле.

Симон открыл рот, чтобы что — то крикнуть, но промолчал.

Это нечестно! Это нечестная игра!

Он сжал челюсти. Что случилось? У Анны — Греты было железное здоровье, она не могла получить инфаркт или удар только потому, что расстроилась. Или могла? Симон посмотрел на дорогу, ведущую в деревню. А что, если тот мопед поедет обратно? Ей не стоит гам лежать.

Почему она так поступает? Что она творит, что она делает с ним?

Симон подбежал к ней. Свет фонарика служил ему ориентиром. Когда он был в нескольких шагах от нее, то увидел, что ее тело тряслось. Она плакала. Симон остановился рядом с ней:

— Анна — Грета, перестань. Мы не дети. Не надо так.

Она не шевельнулась, продолжая горько плакать. Симон никак не ожидал увидеть ее такой. Эту сильную, самостоятельную, уверенную в себе женщину, которую он так долго любил. Он не мог представить, что она будет вот так лежать — такая беспомощная, в темноте, на лесной тропинке. Он даже представить себе такого не мог. К горлу подступил комок, стало трудно дышать, по щекам побежали слезы, которые он не стал вытирать.

— Ну же, — сказал он прерывающимся голосом, — Анна — Грета! Вставай!

Сквозь рыдания Анна — Грета выговорила:

— Ты сказал, что не хочешь оставаться со мной. Не говори больше, что ты не хочешь оставаться со мной!

— Нет, — поспешно воскликнул Симон, — не буду. Я не буду больше так говорить. Вставай!

Он протянул руку, чтобы помочь ей, но она не видела этого. Симон нагнулся.

Он никогда не испытывал ничего похожего. Конечно, Анна — Грета иногда плакала, но такого отчаяния в ее голосе он никогда не слышал. Но с другой стороны, и он никогда не говорил, что хочет расстаться с ней.

— Ну же, вставай. Вставай скорее. Я тебе помогу.

Анна — Грета всхлипнула и вздохнула немного спокойнее. Некоторое время она молчала. Затем спросила:

— Ты хочешь остаться со мной?

Симон закрыл глаза. Вся эта сцена уже становилась смешной. Они были не то чтобы взрослыми, они уже были старыми. О чем тут говорить? Они все решили несколько десятилетий назад.

Но оказывается, еще не все было ясно. А может, никогда не будет ясно.

— Да, — сказал он, — да, я хочу. Ну, давай же, вставай. Ты заболеешь, если долго будешь тут лежать.

Она взяла его протянутую руку, но не поднялась:

— Правда?

Симон улыбнулся и покивал головой. Он никак не мог понять, как он мог предположить, что уйдет от нее.

Нечего делать.

— Да, конечно, — сказал он и помог ей подняться на ноги.

Анна — Грета крепко держалась за его руку. Свет фонаря становился все слабее, пока наконец совсем не погас.

Держась за руки, они вышли из леса, и Симон сказал:

— Я хочу все знать.

Анна — Грета пожала его ладонь:

— Я расскажу тебе.


Когда они пришли домой к Анне — Грете и сели, они все еще испытывали неловкость, нерешительно поглядывая друг на друга и улыбаясь.

Как подростки, подумал Симон. Подростки на родительском диване. Подростки, оставшиеся одни дома.

Правда, вполне может быть, что современные подростки так себя не ведут. Симон встал и принес бутылку вина, чтобы немножко разрядить атмосферу.

Неужели всего три дня назад они занимались любовью?

Пробка сидела настолько прочно, что он никак не мог вытащить ее. Анна — Грета встала, зажала бутылку между коленями и выдернула пробку. Чтобы как — то утешить Симона, она пробормотала:

— Слишком крепко она была запечатана.

Симон сел на диван:

— Да.

Анна — Грета разлила вино, они сделали по глотку. Симон вздохнул от удовольствия. Он смаковал приятный, необычный вкус. В последнее время они пили вино нечасто. Он внимательно посмотрел на Анну — Грету.

Анна — Грета поставила бокал и сложила руки на коленях:

— С чего мне начать?

— С моего вопроса. Почему народ отсюда не переезжает на материк? И что ты имела в виду, говоря, что не рассказывала ради моего же блага?

Анна — Грета подняла руку, приказывая ему замолчать. Она подняла свой бокал, отпила вина.

— В принципе, это один и тот же вопрос, — сказала она медленно, — я не говорила тебе, потому что не хотела, чтобы ты уезжал, — Анна — Грета бросила взгляд на море, — но это уже произошло, уйти ты теперь не можешь.

Симон нагнул голову набок:

— Как я уже сказал, я никуда не собираюсь уезжать. Тебе не надо запугивать меня, чтобы я остался.

Анна — Грета слегка улыбнулась, но тут же стала серьезной:

— Даже если мы покинем остров, оно найдет нас. То есть существует риск, что оно найдет нас.

— Оно? — перебил ее Симон. — Кого ты имеешь в виду, говоря «оно»?

— Море. Оно находит нас и забирает. Где бы мы ни были.

Симон недоверчиво покачал головой:

— Но ты же ездила в Нортелье и в Стокгольм. Мы с тобой ездили на пароме в Финляндию. И все было нормально.

— Но ведь ты собирался сплавать на Майорку. И я сказала «нет».

— Какая — то бессмыслица, — сказал Симон, — ты что, хочешь сказать, что море влияет на нас? Ерунда какая — то.

— Нет, ему не нужно влиять на нас, — ответила Анна — Грета, — оно одно во всем мире. Оно связано со всем. Море. Вода. Она есть везде.

Симон сделал большой глоток. Держа бокал в руке, он понял, что все в основном состоит из воды. Да, вода связана между собой — реки, ручьи, водохранилища. Вода повсюду.

Да, это правда… действительно, вода — повсюду.

— Но что ты имеешь в виду, говоря, что оно нас забирает?

— Мы можем утонуть где угодно. В маленьком ручье. В бассейне. В ванне. — Симон нахмурился, но Анна — Грета не дала ему сказать. — Я не понимаю, как это происходит. Но те люди, которые принадлежат Думаре и пытаются уехать, рано или поздно тонут. А те, кто остается, выживают.

Симон положил руку на руку Анны — Греты:

— Это звучит немного странно и даже смешно, уж прости…

— Не важно, как это звучит. Мы это знаем. И ты теперь это тоже знаешь. И мы с этим живем. И умрем с этим знанием.

Симон сложил руки на груди и откинулся на спинку дивана. Слишком многое ему пришлось услышать. Вопросов было много, но больше сегодня он не хотел ничего слушать. На сегодня довольно. Хватит.

Он закрыл глаза и попытался представить то, что она только что рассказала. Рыбаки, которые заключили пакт с морем…

Он почмокал языком и вспомнил привкус воды из колодца — соленый, морской. Того вкуса на его языке уже не было, теперь он чувствовал привкус вина. Не поднимая глаз, он спросил:

— Скажи, а я теперь тоже привязан к Думаре?

— Может быть. Но это знаешь только ты.

— Откуда? Как мне узнать?

— Ты уже знаешь.

Симон медленно кивнул. Он вспомнил, как лежал тогда на дне моря. Да, он тоже, как и они, принадлежал морю. Наверное, уже давно.

— Кое — что случилось, — сказала Анна — Грета. — Мы сегодня говорили на встрече о Сигрид. Мы знаем, что такого никогда не было раньше. Чтобы кто — то… возвращался обратно. А Сигрид — вернулась.

— Она же была мертвая. Что значит «она вернулась»?

— Да, но все же. Раньше такого никогда не бывало.

— И что это значит?

Анна — Грета похлопала его по коленке:

— Вот это мы и собирались обсудить. Но нам помешали.

Симон зевнул. Он попытался было сформулировать следующий вопрос, но Анна — Грета опередила его:

— Я хочу задать тебе один вопрос.

Симон опять зевнул и помахал рукой перед ртом, как бы показывая, что, вообще — то, он не хотел зевать, просто никак не мог удержаться.

Анна — Грета села на диван и обняла его. Затем она посмотрела ему прямо в глаза и спросила:

— Ты женишься на мне?

Симон, как ни старался, не смог сдержать еще один зевок. Он поднял руки и с трудом выговорил:

— Все. Больше не могу. Об этом мы поговорим завтра.

На что ты смотришь? Что ты видишь?

Андерс проснулся от незнакомого запаха и непривычных звуков. Пахло кофе, а на кухне кто — то ходил, выдвигал ящики и открывал шкафы. Он остался в постели, сделав вид, что все в порядке. Как прекрасно: на кухне кто — то варит кофе и готовит завтрак. Он сложил руки на животе и посмотрел в окно. На голубом небе облака, середина октября, холодный день.

Сесилия готовит завтрак. Майя сидит на кухне и играет во что — то. Он лежит в постели Майи.

Дальше воображение работать отказывалось. Андерс посмотрел на свои пальцы — грязные ногти, кутикула вся черная. Он нагнулся, достал из — под кровати бутылку разбавленного вина и сделал глоток. Надо вернуться к реальности.

Ночное волнение улеглось. Рассказы Элин о Хенрике и Бьерне звучали достаточно пугающе ночью, но теперь, при свете дня, они не имели никакого значения. Андерс выбрался из постели. Пол под босыми ногами был холодный, почти ледяной, и он надел носки и футболку, натянул джинсы и пошел на кухню.

Элин расставляла на столе сыр и хлеб. Она улыбнулась и пожелала ему доброго утра. В ясном утреннем свете, падающем из окна кухни, она выглядела просто ужасно. Он промямлил что — то в ответ, достал новую бутылку вина из кладовки и сделал пару глотков. Элин смотрела на него. У него заболела голова, и он потер виски.

— Ты алкоголик? — спросила она просто.

Андерс усмехнулся:

— Да, я пьяница, а ты уродина. На самом деле я могу бросить пить, когда захочу. Я просто не хочу, поняла?

Наступила тишина, как и хотел Андерс. Он налил чашку кофе и посмотрел на часы. Было уже больше одиннадцати. Он спал дольше обычного. Несмотря на свои попытки бегства, Элин все же дала ему возможность выспаться.

Он выпил несколько глотков кофе и посмотрел на нее. Головная боль утихла, и ему стало стыдно. Элин осторожно ела бутерброд, отламывая маленькие кусочки. Он хотел что — то сказать, но промолчал.

Он допил кофе и налил ей чашку, одновременно думая о том, что она вряд ли сможет пить горячее. Свою чашку он поставил в раковину и сказал:

— Спасибо за кофе, очень вкусно.

Элин кивнула и сделала осторожный глоток. Выглядела она ужасно. Ей было всего тридцать шесть, а казалось, что все шестьдесят.

— Пойду проверю почту, — сказал Андерс.

Он вышел из кухни и натянул свитер. В дверях он оглянулся и посмотрел на Элин. Она по — прежнему сидела около стола. У Андерса сжалось сердце. Ему почудилось, что вокруг Элин клубится туман одиночества.

Около крыльца так и валялся клоун, завернутый в полиэтиленовый пакет. Андерс схватил его и отнес к поленнице, где просто швырнул на землю.

Воздух был прозрачным и холодным, и все ужасы ночи исчезли. Андерс с удовольствием посмотрел на наколотые дрова, засунул натруженные руки в карманы и пошел к деревне.

По крайней мере, хоть что — то сделал, думал он. А иначе просто апатия…

Лучи солнца прорвали тьму, море сияло, начинался новый день. Конечно, ночью все выглядело совершенно по — другому.

Андерс открыл старый почтовый ящик. Он думал, что там привычно ничего не окажется, но там был какой — то желтый конверт. Проявленные негативы и фотографии. Они прислали фотографии!

Он взвесил конверт в руке. Тот был легче и тоньше, чем Андерс ожидал. Он разорвал конверт.

Ему не хотелось домой, там была Элин, а он хотел остаться один с этими фотографиями. Сколько тут фотографий? Десять? Одиннадцать? Он не помнил. Глубоко вздохнув, он осторожно вынул небольшую пачку.

Любимые мои…

Сначала пара довольно плохих фотографий Смекета, а затем они все вместе по пути на маяк… на фоне маяка, краснощекие, Сесилия положила руку на плечо Майе.

Несколько фотографий тех двух близких людей, которые были смыслом его жизни и которые теперь исчезли. Разные фотографии, на которых они запечатлены в разных позах, в разных ракурсах, портреты, пейзажи.

В горле вырос комок. Андерсу стало трудно дышать. Как такое может быть, что они далеко, что они больше не с ним?

Слезы брызнули у него из глаз, он обхватил голову руками. Фотографии рассыпались, и он подумал:

Если бы был способ…

Если бы был способ — оживить людей с фотографии, чтобы они стали настоящими. Чтобы они оказались с ним, рядом! И он никогда бы больше с ними не расставался.

— Хоть бы так было, — бормотал Андерс, — хоть бы так было…

Наконец он вытер слезы и снова взял в руки фотографии.

Странно…

Он перебрал снимки. На всех Сесилия послушно смотрела в объектив, на одной фотографии она улыбалась своей доброй улыбкой, но Майя на той же фотографии смотрела куда — то влево.

Андерс еще раз изучил снимки. На всех них Майя смотрела куда — то — в определенную точку. Даже тогда, когда он снимал ее крупным планом, она смотрела влево.

Папа, что это такое?

Что ты имеешь в виду?

Там. На льду. Что там такое? Посмотри!

Вдали Ховастен возвышался темной глыбой. Андерс приблизил фотографию к глазам. Контуры Ховастена стали яснее, но ничего особенного он не увидел.

Что она такое увидела? Что там было?

Андерс поднялся со ступенек, положил фотографии в карман и пошел к дому. Выкатив из сарая лодку, он скептически оглядел ее. Можно ли добраться на ней до Ховастена?

Металлические части все проржавели, мотор вряд ли выдержит путешествие по морю, даже если он и заведется. Андерс внимательно изучил консоль. В нижней части не мешало бы подтянуть болты. Это не особенно сложная работа, но в любом случае лодку сначала надо было перевернуть.

Он подошел к дому и попросил Элин помочь. Им пришлось поднапрячься, но в конце концов лодку удалось положить на бок.

Элин посмотрела на потрескавшийся борт лодки:

— Ты собираешься выходить на ней в море?

— Если мотор работает, да. А скажи мне — что ты собираешься делать?

— С чем именно?

— Да со всем. Со своей жизнью.

Элин растерла между пальцами листья полыни, понюхала и сморщилась. Андерс обернулся и увидел направлявшегося к ним Симона. Элин тоже увидела его и прошептала:

— Не рассказывай ему обо мне.

Симон подошел к ним.

— Ну, — сказал он, кивая в сторону лодки, — ты собираешься в плаванье?

— Да, решил посмотреть, что с ней такое.

Симон повернулся к Элин и вздрогнул. Несколько секунд он стоял нахмурившись и смотрел ей в лицо. Затем он протянул руку, чтобы поздороваться:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Симон.

Он продолжал пристально смотреть в лицо Элин. Андерс не понимал его реакции. Элин выглядела довольно жалко, но поведение Симона было откровенно грубым. Такого он себе никогда раньше не позволял.

Симон, казалось, понял это и отвел наконец взгляд от Элин. Он повернулся к Андерсу и спросил его:

— Как ты поживаешь?

Элин извинилась и пошла к дому. Симон долго смотрел ей вслед. Затем он снова обратился к Андерсу:

— Твоя приятельница?

— Да. Это… долгая история. Старая знакомая.

Симон кивнул и подождал, но Андерс не захотел продолжать. Симон оглядел лодку и сказал:

— Выглядит она не особо надежно.

— Я думаю, она еще и течет.

— А двигатель?

— Еще не знаю, я не проверял.

— Можешь взять мою лодку, если хочешь.

— Нет, я хочу привести в порядок свою. Но все равно спасибо тебе за предложение.

Симон сплел пальцы и глубоко вздохнул, затем остановился рядом с Андерсом и потер щеки. Было ясно, что он хочет что — то сказать. Затем он откашлялся.

— Я хотел кое — что у тебя спросить.

— Давай.

Симон снова глубоко вздохнул. Наконец он решился:

— Как бы ты отнесся к тому… если бы я и Анна — Грета поженились?

Это было так неожиданно, что Андерс не знал, что ответить.

— Вы собираетесь пожениться?

— Ну… мы подумываем об этом.

Андерс посмотрел на дом Анны — Греты, как будто ожидая увидеть, что она стоит там и подслушивает.

— Но почему ты меня об этом спрашиваешь?

Симон смущенно почесал затылок:

— Просто… если она умрет раньше меня, то я буду как бы прямым наследником. Понимаешь?

Андерс положил руку на плечо Симону:

— Я уверен, можно составить какой — то документ. Ну, чтобы там было указано, что Смекет принадлежит мне. А все остальное — ваше дело.

— Правда? Ты уверен, что все в порядке?

— Симон, я в этом уверен. И вообще, это первая хорошая новость, которую я услышал за долгое время. — Андерс шагнул вперед и обнял Симона. — Я очень рад за вас. Правда. Поздравляю!

Когда Симон ушел, Андерс долго стоял, засунув руки в карманы и глядя на лодку.

Его не покидало радостное, теплое чувство. Оно никуда не делось, когда он пилил дерево, менял болты и занимался прочими хозяйственными делами.

Когда будет свадьба?

Он не успел спросить Симона, что они планируют — гражданскую регистрацию или венчание в церкви. Наверное, они еще сами не решили.

Ничего себе, а?

Он не мог понять, что его так радовало? Но даже думать о свадьбе было весело.

Однако хорошее настроение не помогло ему завести мотор. Андерс дергал шнур, пока у него не затекла рука. Да что же это такое?

Он поднял кожух и увидел, что все внутри отсырело. Он вынул свечи зажигания, прокалил их и поставил на место. Уже стемнело, когда он наконец закончил работу. Он устал и весь вспотел.

Больше всего Андерсу хотелось отвинтить мотор, донести его до воды и швырнуть в море. Вместо это он заботливо укрыл лодку.

Будет ли у них свадьба?

Он так толком ничего и не спросил у Симона.

Вопросы важные и по пустякам

Когда Симон вечером пришел в дом Анны — Греты, он увидел, что на кухне зажжены свечи. Он почувствовал, что нервничает. В какой — то мере он подготовился, потому что под курткой у него был надет красивый свитер, но теперь, войдя в ее дом, он ощутил всю важность предстоящего события.

Оглядываясь на прошлую жизнь, он думал о том, что долгие годы не принимал никаких решений. Он просто делал то, что считал нужным. Только Спиритус был исключением, но и это исключение было продиктовано необходимостью. Он не мог поступить иначе.

Или мог?

Может быть, он просто раньше никогда не ставил перед собой столь простого вопроса? Выбирал то, что ему казалось верным, и не особо беспокоился о последствиях.

Вот дети, например. Они с Анной — Гретой не завели детей, и, возможно, дело было именно в нем. Но они никогда и не страдали по этому поводу. Если бы их любовь в конце концов увенчалась ребенком, то они, скорей всего, приняли бы его с радостью, но специально они этим вопросом не задавались и к врачам не обращались. Да и об усыновлении у них разговор ни разу не заходил.

Пусть будет что будет.

Это был своего рода фатализм. И легенда о Думаре еще раз показала, что все в мире зависит не от личных пожеланий, а от судьбы. Кому какая на долю выпадет. События происходят сами по себе, и ничего нельзя поделать — только принять все так, как оно есть, так, как оно может быть.

Но теперь он вошел в красиво освещенный дом, чтобы ответить самому себе на очень важный вопрос. Это немного раздражало его, как и новый красивый свитер. Надо было хоть что — то взять с собой — какой — то подарок или хотя бы цветы.

По своей городской привычке он постучал в дверь и только потом вошел. Затем он повесил куртку в прихожей и прошел на кухню.

У плиты он остановился. Здесь на самом деле затевался праздник. Стол был застелен чистой белой скатертью, на нем стояла бутылка вина, в подсвечниках горели свечи. Анна — Грета была одета в голубое вышитое платье с открытым горлом. Симон не видел его по меньшей мере десять лет. Остолбенев от удивления, он остановился на пороге.

Это была женщина, которую он…

Женщина, которую он любил…

И разве она не была красавицей? Да. Была. Шелк платья мерцал, и она выглядела лет на двадцать младше своего возраста. Но это была именно она, Анна — Грета. Его Анна — Грета, с которой он прожил столько лет своей жизни.

Симон сглотнул, не зная, куда девать руки. Надо было сделать какое — то движение… Вместо этого он кивнул на стол:

— Что ты здесь устроила? Это… так красиво.

Анна — Грета улыбнулась:

— В таких случаях обычно затевают маленький праздник.

Симон сел за стол и протянул руку, Анна — Грета взяла ее.

— Да, — сказал он, — это понятно. Теперь у меня нет ни малейших сомнений.

— О чем ты говоришь?

— О том, что я хочу жениться на тебе. Ясное дело, хочу.

Анна — Грета улыбнулась и закрыла глаза. Не открывая глаз, она тихонько кивнула. Симон проглотил комок в горле и сжал ее руку.

Теперь это так, подумал он. Теперь это так и будет. Свободной рукой он полез в карман, достал оттуда спичечный коробок и положил его на стол между ними.

— Послушай, — сказал он, — я должен тебе кое — что рассказать.

Дьяволы исчезают

Андерс и Элин провели вечер за вином и разговорами. Элин развела в гостиной огонь в камине и села рядом, Андерс сидел на кухне и смотрел на бусины, пытаясь что — то понять. Но в голову ничего не приходило. В доме было так тихо, что было слышно дыхание Элин.

Из кухонного шкафа он достал старые магнитофонные бобины и целый мешок кассет. Пленка на бобинах пересохла и почти рассыпалась в руках. На них, судя по надписям, была записана в основном шведская музыка. Кассеты оказались в лучшей сохранности. Андерс остановил свой выбор на кассете с надписью: «Калле набирает номер».

Кассетник стоял тут же на полке, но без шнура. Андерс нетерпеливо рылся в ящиках. Где же этот чертов шнур? В детстве он слушал эту запись много раз, и она ему нравилась. Интересно, что он скажет теперь?

Наконец он нашел шнур, подключил магнитофон и запустил кассету. Послышался шорох, и Андерс прибавил громкость.

«Здравствуйте, меня зовут инженер Мостерсон»…

Андерс почти прижался ухом к динамику. Времена веселых детских радиопостановок давно миновали, но Андерс смеялся над наивными вопросами мальчика Калле и веселыми ответами его друзей так, как когда — то смеялся в детстве.

Дослушав кассету, Андерс нажал кнопку «стоп». В животе у него засосало, на глазах выступили слезы, он чувствовал боль, но, пожалуй, это была сладкая боль и сладкие слезы. Андерс вытер глаза и налил стакан вина. Когда он снова запустил кассету, на кухню вошла Элин.

— Что это?

— Калле. Тебе нравится?

— Нет, не сказала бы, что очень.

Андерс обозлился, что она критикует то, что доставляло ему такое удовольствие. О таком — о детских воспоминаниях — плохо не говорят. Элин зевнула и сказала:

— Пойду спать.

— Иди. — Она задержалась на мгновение, и Андерс добавил: — Я останусь тут. Никакой опасности нет, так что не бойся.

Элин ушла в спальню, и Андерс остался один. Он чокнулся с магнитофоном, закурил сигарету и продолжил слушать. Больше он не смеялся, только хихикал. Когда пленка закончилась, на кухне наступила тишина, и она показалась Андерсу еще более давящей, чем раньше. Голос Калле составлял ему компанию. Андерс достал кассету и рассмотрел ее. Она была записана в 1965 году.

Юмор держался почти исключительно на игре слов, ничего циничного или пошлого в Калле не было, просто смешной, веселый персонаж.

Андерс вспомнил те программы, которые он смотрел по телевизору в последние годы, и почти заплакал. Больше Калле нет, и это так страшно. Нет Калле, как нет и много другого, составлявшего его жизнь. Он есть, а то, что было ему необходимо, без чего он не мог обойтись, уже нет. Успокоившись, он умылся холодной водой.

Он почувствовал себя настолько уставшим, что собрался идти спать. По пути в спальню он погладил кассету пальцами. Как хорошо, что он ее нашел и послушал.

Дверь в спальню была приоткрыта, и Элин, скорей всего, слышала спектакль о Калле, но тем не менее он подействовал на нее как снотворное. Теперь она спала. Андерс был рад не вести никаких разговоров. Он разделся и лег на постель Майи. Некоторое время он смотрел в потолок, думая, что ему делать с Элин.

Но что он мог сделать? Она сама должна придумать что — нибудь. Он хотел объяснить ей, что она может остаться в Смекете на несколько дней, если необходимо, но потом ей придется найти какое — то другое пристанище.

Ему хочется остаться одному, со своими собственными заботами и призраками. Теперь Калле тоже стал его призраком.

Андерс улыбнулся. Там была еще одна кассета, куда она делась? Про волшебника Зузу и его приключения. И еще какой — то рассказ про обезьяну — тоже веселый.

С мыслями об обезьяне он и заснул.


Андерс проснулся от сквозняка, сел, проморгался и посмотрел на часы. Полпервого. Он спал, может быть, всего час.

Ночь. А не мог ли он проспать целые сутки?

Дверь в спальню была открыта, и на большой кровати никого не было. Андерс прислушался. В самом доме было тихо, но входная дверь явно была открыта. Черт, он забыл запереть дверь спальни!

Зевая, Андерс натянул одежду и пошел на кухню. Да, входная дверь действительно была открыта. Ночь была холодная, термометр показывал всего плюс четыре. Одежда Элин была аккуратно сложена на стуле в спальне, сама она, по всей видимости, вышла на улицу в трусах и лифчике.

Ушла домой.

Ведь именно туда она собиралась прошлой ночью. И сейчас она ушла — ночью, и пройти ей предстояло целых две мили по направлению к Катподдену. Андерс яростно потер ладонями лицо. Как он мог забыть запереть дверь?

Черт! Черт побери!

Делать было нечего. Он взял теплый свитер и куртку, сложил одежду Элин в полиэтиленовый пакет, надел шерстяную шапку и вышел. Скорее всего, она не успела уйти далеко, и он сможет догнать ее по дороге.

В голове у него шумело от недавно выпитого вина. Добравшись до перекрестка, он быстро повернул к дому Симона.

Велосипед Симона стоял прислоненный к березе возле дороги. Это был старый велосипед, на который вряд ли кто — то позарился бы. Кроме того, Симон говорил, что велосипед ему больше не нужен, и если он кому — то приглянется, то пусть забирают — он будет только рад.

Андерс взял велосипед. В доме Симона света не было, зато дом Анны — Греты сиял огнями. Андерс вспомнил.

Они же там планируют свою свадьбу.

Эта мысль развеселила его, он повесил мешок с одеждой на руль и уселся на велосипед. В качестве освещения Андерс использовал велосипедный фонарь. Шанс, что он сумеет нагнать Элин, был минимальным, но все — таки был. По ночам люди по берегу бродили только летом.

Он проехал мимо торговой лавчонки и дома собраний. По дороге через еловый лес он начал задыхаться и потеть. Во рту было кисло.

От вчерашнего веселья не осталось и следа.

Только горькое похмелье да больная голова…

«Смитс». Андерс вспомнил, как много лет назад он точно так же бродил по лесу. Он выехал на Каттюдден и затормозил слишком резко, велосипед дернулся в сторону, Андерс свалился на бок, ободрав правое колено. Сев, он попытался понять, что произошло.

Под фонарным столбом стоял мопед Хенрика. По тропинке шла Элин, рядом с ней шли те двое. Звук падения Андерса заставил их обернуться. Да, это точно были Хенрик и Бьерн. Оба они выглядели примерно так же, как тогда, когда Андерс видел их в последний раз.

Этого не может быть. Этого просто не может быть.

Он чувствовал себя как пойманное животное. Хенрик и Бьерн спокойно смотрели на него. Элин ходила туда — сюда по пожарищу, где когда — то был ее дом. Казалось, она носила что — то тяжелое.

Во рту Андерса появился привкус крови. Он начал оглядываться вокруг себя в поисках карманного фонарика. Оказалось, фонарик лежал у его ног. Он направил его прямо в лицо Хенрику. Тот пожал плечами и улыбнулся почти приветливо:

— Извини, Андерс, но мне и самому сейчас нелегко.

В руке Хенрика что — то сверкнуло. Нож с нереально длинным лезвием. Судя по форме, это был мачете.

Андерс поднялся на ноги. Брюки на правой коленке были порваны, коленка ныла. Хенрик и Бьерн стояли и смотрели на него. Они ничуть не поменялись, выглядели так же, как раньше, — подростками, какими Андерс их и помнил. И голос Хенрика остался прежним. Андерс сплюнул кровь и спросил:

— Что вы делаете?

— Мы? Сжигаем старые пленки.

Генри поднял вверх большой палец. Андерс бросил луч фонарика на дом. На Элин было только нижнее белье. В руках у нее была канистра бензина.

Почему?

Мысли закружились в голове Андерса. Он с трудом выдавил:

— Но почему? Зачем вы это делаете?

Хенрик вытянул губы трубочкой и нахмурился, как будто был недоволен вопросом Андерса.

— Ты ведь знаешь! — сказал он сердито.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать.

Хенрик взмахнул ножом и обратился к Бьерну:

— Лично я очень разочарован. А ты?

Бьерн улыбнулся уголками рта:

— Я тоже.

Они дурачились, но Андерсу вовсе не хотелось принимать участие в их развлечениях.

— Что тут делает Элин?

Бьерн покачал головой:

— Ты на самом деле ничего не понимаешь?

Хенрик взмахнул ножом:

— Эй, девка! Иди — ка сюда.

Элин медленно приблизилась. Она двигалась как лунатик, точно так же, как вчера. Ее белая кожа казалась еще бледнее, почти мраморной. Хенрик произнес:

— Ну, остановите меня? Кто сможет меня остановить? — И он провел рукой по груди и животу Элин. — Я помню, как они били меня и приговаривали, что этого мне мало, что надо еще поддать. Я помню, как… мне было больно.

Андерс огляделся вокруг, пытаясь увидеть одежду Элин. Рядом с забором стоял полиэтиленовый пакет. Не важно, настоящие Бьерн и Хенрик или нет, но так продолжаться не может. Элин замерзнет.

Андерс вытащил из пакета ее рубашку и подошел к ним. Несмотря на нож Хенрика, он их почему — то не боялся. Он протянул Элин рубашку:

— Возьми. Надень!

Элин не шевелилась, ее глаза были закрыты. Тогда Андерс просто набросил рубашку на нее. Хенрик сделал шаг вперед. Он посмотрел Андерсу прямо в глаза:

— Ничего не изменилось. Я по — прежнему хорошо к тебе отношусь, но не так, как раньше.

Едва договорив последнее слово, он взмахнул рукой. Андерс почувствовал резкий удар. Он взглянул вниз и увидел, что его штанина разрезана, а по ноге течет кровь.

Хенрик наступал на него, помахивая ножом и приговаривая:

— Море примет и тебя тоже! А нож поможет тебе смириться.

Бьерн рассмеялся, как будто услышал на редкость удачную шутку. Не отрывая глаз от Андерса, Хенрик протянул ему ладонь. Бьерн хлопнул его по ладони и довольно сказал:

— Прекрасно! Не правда ли?

Андерс опустился на колени. По его бедру бежала кровь. В голове шумело, он был слишком слаб, чтобы встать и что — то предпринять.

— Вот Элин, — продолжал Хенрик, — красивая была девочка, да?

Андерс слабо поднял руку, наблюдая, как Хенрик прижимает нож к животу Элин. Глянув на Андерса, он резко вдавил нож. Она не издала ни звука. Нож торчал из ее живота. Андерс кинул на нее взгляд и увидел, что она улыбается — ужасной, уродливой улыбкой. Андерс почувствовал приступ тошноты.

Он вытер рот и выдохнул:

— Элин.

Веки Элин дрогнули, и она посмотрела на него. И закричала отчаянным, жутким криком. Хенрик ухмыльнулся и вытащил нож из ее живота. Бьерн обхватил ее, а Хенрик тем временем водил ножом по ее телу. Затем он повернулся к Андерсу.

— Так ты еще не ответил на вопрос, — сказал он глумливо.

Силы понемногу возвращались к Андерсу. Он спросил:

— Какой вопрос?

— О магнитофонных пленках, — сказал Бьерн назидательно, как будто он разговаривал с тупым студентом. — О записях. Ты так и не понял, почему мы их сжигаем?

— Я не знаю.

Элин издавала нечленораздельные звуки и корчилась в объятиях Бьерна. Хенрик перехватил ее за шею, потом повернулся к Андерсу, кивнул и полоснул Элин по животу.

Элин продолжала биться, по ногам у нее бежали струйки крови. Андерс поднялся, пошатываясь, и Хенрик направил нож на него.

— Сиди тихо, — приказал он.

— Просто мы диджеи,[5] — добавил Бьерн.

Хенрик кивнул и сунул руку в лифчик Элин. Он ущипнул ее за сосок. Она была так напугана, что даже кричать не могла.

— Так. Это твой последний шанс, — сказал Хенрик. — Почему мы сжигаем музыку? — И он сделал еще пару надрезов на животе Элин.

Андерс мучительно вспоминал. Как это было в песне «Смитс»? Как они пели?

Когда Хенрик снова поднял нож, Андерс отчаянно закричал:

Ваши песни не обо мне.

В них ни слова нет о дерьме,

в котором всем приходится жить!

Мне не за что вас любить!

Хенрик замер и выпустил Элин. Посмотрев на Андерса, он похлопал в ладоши:

— Ну что? Не так уж сложно оказалось?

Андерс проигнорировал этот вопрос.

— Зачем ты это делаешь?

Хенрик подумал несколько секунд. Затем покачал головой и повернулся к Бьерну, все еще державшему Элин. Бьерн сказал:

— Ну, я человек. Я хочу быть как все остальные.

— Нет. Не то, — сказал Хенрик.

Бьерн нахмурился, потом просиял:

— Потому что мы знаем, что нас на самом деле нет, но в то же время мы есть.

Хенрик кивнул.

— К сожалению, — сказал он, — и это правда.

Рана на бедре Андерса оказалась не такой глубокой, как он думал поначалу. Кровь запеклась, но штаны были испачканы, и ему было холодно.

— Мы можем прекратить это прямо сейчас? — спросил он. — Отпустите Элин.

Хенрик посмотрел на него удивленно:

— Нет, нельзя, ты что? Мы должны утопить ее.

Элин снова начала кричать, когда Хенрик и Бьерн вместе потащили ее к воде.

Андерс бросился за ними.

— Отпустите ее! — закричал он.

Хенрик повернулся и замахнулся ножом. Андерс отпрянул.

— Стой, где стоишь, — приказал Хенрик.

Андерс остановился, не двигаясь. Машинально он сунул руку в карман.

Подождите…

Точно. В кармане у него оказались сигареты и спички. Он бросился к мопеду и закричал:

— Эй! Отпустите ее, иначе…

И он поднес спичку к крышке бензобака.

Они остановились. Андерс постучал по баку и заметил, что тот наполовину полон. Что делать дальше? У него не было никакого плана. Стоять и жечь спички?

Кроме того…

Кроме того, он никак не мог вспомнить, где он слышал, что для огня нужен воздух… Нужен кислород. Иначе ничего не загорится.

Воздух…

Что ему делать? Отвинтить крышку?

Элин кричала внизу на пляже.

Андерс ухватился за мопед и толкнул его. Мопед перевернулся, из бензобака полился бензин. Андерс бросил спичку.

Огонь заполыхал. Андерс крикнул:

— Эй!

Бьерн и Хенрик бросили Элин и побежали к мопеду.

Андерс сделал для Элин все, что мог. Он дал ей шанс спастись. И теперь сам бросился к своему велосипеду и, вскочив на сиденье, начал бешено крутить педали. Он летел в сторону леса и даже не оборачивался, чтобы посмотреть, не гонятся ли они за ним.

Враги воды

Ноги Андерса цеплялись за педали, темнота сгустилась, и он в любой момент мог свернуть с дороги и свалиться в канаву. Но этого не случилось, и он проехал через весь лес, ни разу не упав.

На последнем отрезке дороги он ориентировался на слабые огни деревни. Наконец, сбавив скорость, он обернулся и посмотрел на тропинку. Кажется, его никто не преследовал.

Он повел велосипед по деревне, чувствуя себя куда лучше при слабом уличном освещении. Только сейчас он понял, как сильно его трясет. Он еле передвигал ногами. Добравшись до развилки, он увидел, что окна Анны — Греты по — прежнему освещены.

С трудом добравшись до ее дома и бросив велосипед, Андерс нажал ручку входной двери. Ручка поддалась только с третьей попытки, и он с силой дернул дверь на себя.

Симон и Анна — Грета сидели за кухонным столом, склонившись над фотографиями. Симон поднял голову. Когда он увидел Андерса, его лицо выразило неподдельный ужас.

— Андерс, что случилось? Где ты был? Что с тобой случилось, мальчик мой?

Андерс прислонился к кухонной плите и махнул в сторону Каттюддена, но ничего не смог сказать. Симон и Анна — Грета встали и подошли к нему, а он сполз на пол, прямо на лоскутный коврик. Несколько раз вздохнув, он пробормотал:

— Мне надо… немного отдохнуть.

Анна — Грета принесла подушку и положила ее ему под голову. Слабость почти прошла, и он мог бы встать, но решил не двигаться. Ему была приятна забота стариков.

Они сняли с него запачканные кровью джинсы и промыли рану на ноге. Симон дал ему воды запить таблетку. Андерс пересел на стул и попытался собраться с мыслями. Его взгляд упал на фотографии.

Это были очень старые фотографии: дома, фермы, люди, занятые своим ежедневным трудом. Многие из карточек пожелтели от времени, а лица людей были суровы, как бывает только на старых фотографиях.

Прямо перед ним лежал портрет, при взгляде на который он сразу все понял. Снимок был сделан на улице. Странные желтые пятна украшали его, — казалось, на него кто — то пролил крепкий чай. На фотоснимке была изображена женщина лет шестидесяти, которая сердито смотрела в камеру.

— Да, — сказал Симон, — я думаю, ты ее узнал?

— Нет. Кто это? — спросил Андерс взволнованно.

Тут он увидел другой снимок — той же самой женщины, но на этот раз она была снята с некоторого расстояния. Она стояла около маленького домика на мысу.

Анна — Грета остановилась за его спиной:

— Ее звали Эльза Персон, и отец Хольгера был ее двоюродным братом. Она жила в этом доме, пока отец Хольгера все не продал. Тогда она уехала отсюда, а домик стали сдавать на лето.

— Фотографировал твой прадед, — сказал Симон, — Торгни. Он сфотографировал все дома на острове, как считает Анна — Грета. Я иногда сижу и смотрю эти старые снимки.

Тупой подбородок, приплюснутый нос, глубоко посаженные глаза, тонкие губы. Женщина на фотографии была точно такой же, какой сейчас стала Элин. Или, скорее, Элин была сейчас такой, какой была тогда эта женщина. Ее лицо еще не окончательно сформировалось, но теперь Андерс явственно увидел тот прототип, к которому она стремилась, делая все эти немыслимые пластические операции.

Так вот на кого хотела стать похожей Элин.

Андерс показал на дом, около которого стояла женщина:

— Это именно тот дом, который принадлежит Элин? Вернее, принадлежал ей до вчерашнего вечера?

Симон кивнул. Андерс сидел с раскрытым ртом. Затем он сказал:

— Что с ней случилось? Она утонула?

Анна — Грета взяла фотографию:

— Это, конечно, произошло давно, но… Торгни говорил, что она хотела утопиться, если они продадут дом, а потом она просто исчезла. Никто больше ничего о ней не слышал.

Эта история стала последней каплей. Сбивчивая речь сама полилась из его рта, и он начал рассказывать о самых своих первых впечатлениях, когда он сюда вернулся, о том, как ему казалось, что Майя в доме, о странной надписи на кухонном столе. О том, как в дверь кто — то стучал по ночам, и о том, как он сегодня встретился с Хенриком и Бьерном.

Симон и Анна — Грета слушали внимательно, не перебивая. Когда Андерс закончил, Анна — Грета забралась на стул и достала с кухонного шкафчика бутылку.

В бутылке плавали какие — то веточки и листья. Анна — Грета взяла стакан и нацедила в него мутную жидкость.

— Что это? — спросил Андерс.

— Полынь, — ответила Анна — Грета, — говорят, что эта настойка помогает спастись.

— От чего спастись?

— От тех, кто приходит из моря.

Андерс понюхал содержимое стакана. Запах был странный.

— Разве полынь не ядовитая?

— Ядовитая, — сказала Анна — Грета, — но все лекарства ядовиты, если употреблять их без меры, и полезны в малых дозах.

Он понимал, что вряд ли бабушка захочет его отравить, но запах его все — таки смущал.

Полынь…

В его голове пронесся целый ряд ассоциаций, пока он подносил стакан к губам.

Заросли полыни около пляжа… бутылка в сарае… полынь… она отравляет воду… она — враг воды.

Вкус был ужасный, от горечи у Андерса свело язык. По жилам потекло тепло. Заплетающимся языком он сказал:

— Может, мне еще чуточку выпить?

Анна — Грета закрутила пробку и поставила бутылку обратно на шкаф. Андерс поднялся:

— Можно мне одолжить у вас штаны? Мне надо дойти до Смекета и убедиться, что Элин там, иначе я просто не знаю, что делать.

Симон пошел за штанами. Всякое барахло у них хранилось в «кладовочках», где поколения за поколениями копились поношенные вещи. Андерс остался наедине с Анной — Гретой.

— Спасает от тех, кто приходит из моря, — повторил он ее слова. — Что это значит?

— Мы поговорим об этом в другой раз.

— Когда?

Анна — Грета не ответила. Андерс рассматривал фотографию Эльзы. Она выглядела сердитой и разочарованной. Или, скорее, оскорбленной.

— Она всегда была одна? — спросил Андерс. — Эта Эльза?

— Нет, у нее был муж намного старше ее. Его звали Антон, мне кажется. Он умер от сердечного приступа.

— На рыбалке?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Она нашла его в лодке?

— Да, нашла. Откуда ты знаешь? Кто тебе рассказал?

Симон вошел на кухню со штанами, перекинутыми через руку. Он протянул их Андерсу вместе с ремнем и сказал:

— Не самые лучшие, но это все, что я нашел.

Андерс натянул на себя слишком широкие штаны и туго подпоясался ремнем. Симон не сводил с него взгляда.

— Как ты? Может, мне пойти с тобой?

Андерс улыбнулся:

— Думаю, не стоит. Я ведь теперь защищен?

— Я ничего толком не знаю, и я думаю, что Анна — Грета тоже толком ничего не знает. Может защищен, а может, и нет.

— Это правда, — подтвердила Анна — Грета. — Никто ничего до конца знать не может.

— Я пойду, — сказал Андерс, — проверю, вернулась она или нет.

Он взял фонарик и направился к дверям. На пороге он обернулся.

— Призраки, — сказал он задумчиво, — всюду призраки.

Затем он кивнул Симону и Анне — Грете и шагнул в темноту.

Прежде чем включить фонарик, он посмотрел на небо. На небе отчетливо играли какие — то всполохи. Андерс вернулся обратно на кухню. Там он спокойно сказал:

— Мне кажется, что на Каттюддене снова пожар.


Было уже почти три. Андерс мечтал о том, чтобы Элин спокойно спала в постели, когда он вернется домой, и ему бы не пришлось вновь отправляться на ее поиски.

Подойдя к Смекету, он сделал крюк и достал из сарая топор. Может быть, это было совершенно бесполезно, но он чувствовал себя куда уверенней с топором в руках.

В деревне послышалась пожарная сигнализация как раз в тот момент, когда он нажал ручку двери. Дверь была заперта. Андерс постарался вспомнить, запирал ли он дверь? Нет, он не запирал. Точно не запирал, и он помнил это совершенно отчетливо.

— Элин! — закричал он. — Элин, ты тут?

Он прижал ухо к двери, потом толкнул ее посильнее. Дверь распахнулась, и он шагнул в прихожую, тихо проговорив:

— Элин? Это я.

Он снял ботинки, запер за собой дверь и покрепче сжал топор. Включив фонарик, он обвел лучом прихожую и кухню. Несмотря на ужасную усталость, сковывавшую его тело, чувство страха заставило его красться через холл на цыпочках. Страх не давал спокойно дышать. Он взял топор и сжал его покрепче.

Нет, только не сейчас, не надо ничего больше.

Фонарик осветил привычную кухонную мебель. В его луче она приобретала странные формы и отбрасывала причудливые тени.

— Элин, — прошептал он, — Элин, ты тут?

Половицы в кухне скрипели под ногами, и он остановился. Пожарная сигнализация была не так громко слышна в помещении, но тем не менее мешала понять — есть тут кто — то еще или нет?

Он вошел в гостиную. Печка еще не потухла. Ничего необычного, только дверь в спальню плотно закрыта. Андерс облизал пересохшие губы. Он все еще чувствовал вкус полыни.

Он открыл дверь в спальню. Элин сидела на кровати. Она так завернулась в одеяло, что торчала только голова. Одеяло было запачкано кровью и глиной.

Она смотрела на Андерса страшным взглядом. Он не посмел войти в комнату или включить свет, потому что не знал, как она будет реагировать. Он осторожно отложил топор и посветил фонариком, прислушиваясь к пожарной сигнализации. Затем он посмотрел на Элин, и по его телу прошла дрожь.

Она мертва. Они убили ее и оставили здесь.

— Элин? — прошептал он. — Элин, это Андерс. Ты меня слышишь?

Она кивнула. Слабый — слабый кивок. Затем она тихо сказала:

— Не оставляй меня. Пожалуйста, не оставляй меня!

— Я только позвоню.

Андерс пошел на кухню, включил свет и набрал номер Анны — Греты. Он рассказал, что она вернулась, сидит на кровати и что теперь они собираются пару часов поспать.

Анна — Грета повесила трубку, и Андерс остановился у кухонного стола и уставился на кассету на столе. Ему так хотелось позвать кого — нибудь на помощь. Позвонить бы Калле, позвать его в гости, сидеть за кухонным столом и слушать его мягкий гетеборгский говор, болтать о всякой ерунде, смеяться детским шуткам.

Как такое может происходить с нами? Как может такое случаться с людьми, когда в мире есть пленка, сохранившая запись детского радиоспектакля с голосом веселого Калле? С его наивными шуточками и вопросами?

Он положил трубку. В груди что — то сжалось. Нет, он скучал сейчас не по Калле, он скучал по своему отцу. Калле напоминал Андерсу то время, когда отец давал ему слушать эту пленку. Сколько было тяжелых, но в то же время совершенно необходимых воспоминаний.

Конечно, Андерс хотел бы поговорить со своим отцом. Печаль охватила его, грудь по — прежнему сжималась. Он встал и пошел обратно в спальню.

В спальне Элин сидела в той же позе, в какой он ее оставил. Андерс осторожно присел рядом с ней:

— Можно, я зажгу свет?

Элин покачала головой. Света из кухни было достаточно, чтобы он мог видеть ее лицо. В тусклом свете она была еще больше похожа на старую Эльзу.

Его взгляд опустился на ее ноги.

— Нам надо промыть твои раны.

Элин спрятала ноги под одеяло:

— Нет. Я не хочу.

Андерс не стал настаивать. Он чувствовал себя совершенно измученным. Он не знал, в чем тут дело — в полынной настойке или в усталости, — но больше всего ему хотелось лечь и уснуть.

— Со мной что — то не так, — прошептала Элин, — я, наверное, сошла с ума, и еще я хочу убить себя.

Андерс молчал. Он не знал, что лучше — говорить или молчать? Наконец он решил, что лучше всего рассказать ей, что он думает обо всем том, что с ними случилось.

— Элин, — сказал он, — я думаю, что существует тот, кто распоряжается нашими судьбами. Все, что ты делаешь, на самом деле делаешь не ты. За тобой кто — то стоит. Это не ты хочешь делать операции, а он. Не ты хочешь уродовать себя, а он. Или оно, или они… Я не знаю. И вовсе не ты хочешь убить себя. Кто — то внушает тебе твои мысли.

За окном слышался шум. Звук пожарной тревоги становился все громче. Элин напряженно дышала.

— Но чье тогда это желание? — прошептала она наконец. — Кто хочет меня изуродовать, кто хочет меня убить?

— Кое — кто другой. Еще одна женщина. Вернее, была одна женщина, которая сейчас находится внутри тебя.

— Расскажи мне подробнее. Пожалуйста.

— Я сам толком ничего не знаю. Но она жила на Каттюддене перед тем, как был выстроен твой дом. Она использует тебя, твое тело. Давным — давно она выглядела точно так же, как ты сейчас, только была еще страшнее, и именно она заставляет тебя делать эти чудовищные пластические операции.

Элин вздохнула. Она медленно кивнула:

— Я всегда знала это. Чувствовала, только не могла объяснить.

Андерс уронил голову на руки и на секунду закрыл глаза.

Всегда лучше знать, чем заниматься самообманом. Это лучше…

Ему казалось, что он едва прикрыл глаза, но на самом деле он заснул и проснулся только тогда, когда чуть не упал на бок. Элин тихо сказала:

— Иди спать.

Андерс поднялся, сделал шаг и лег на кровать Майи. Уже проваливаясь в сон, он услышал, как Элин говорит:

— Спасибо, что ты пришел за мной, не оставил одну. Спасибо, что ты помог мне.

Он попытался что — то ответить, но не успел и заснул.


Кричал ребенок. На одной длинной жалобной ноте. Нет, это был даже, скорее, не крик. И кричал, пожалуй, не ребенок. Это был долгий монотонный звук, который могло бы издавать человеческое существо, которое безумно напугано. Как будто кто — то сидел в углу, а к нему приближалось самое страшное чудовище, какое только можно себе представить. Язык не действует, губы неподвижны, только легкие выталкивают воздух и крик рвется из горла. Так кричат перед смертью, в агонии, а потом замолкают навсегда.

Андерс проснулся. В комнате было еще темно, с большой кровати не доносилось ни звука. Это было так ужасно, что он испугался.

На крыльце послышались шаги, затем в дверь постучали. Андерс бросил взгляд на топор. Он боялся.

Клоуна. Клоуна, который пришел. Это ведь клоун пришел?

Входная дверь резко распахнулась, и Андерс вскочил на ноги.

Топор! Где топор?

В прихожей раздались тяжелые шаги, но он никак не мог заставить себя двигаться. Элин продолжала кричать.

Шаги переместились в гостиную, и послышался голос Хенрика:

— Есть кто дома?

Сделайте что — нибудь! Сделайте хоть что — нибудь! Помогите!

Он закрыл глаза и зажал уши. Шаги не прекращались. Он приоткрыл глаза. Хенрик и Бьерн стояли в комнате. Хенрик держал нож, Бьерн нес ведро с водой.

Я брежу. Это неправда. Этого просто не может быть.

Как перепуганный ребенок, Андерс ущипнул себя за руку, чтобы проснуться, но Хенрик и Бьерн никуда не исчезли. Они неспешно двинулись к большой кровати, где продолжала тонко, на одной ноте, кричать Элин.

Они вытащили ее из кровати, и Бьерн сказал саркастически:

— Бедненькая! А ведь такая красивая.

Андерс закусил пальцы, чтобы самому не закричать и не выдать себя криком, а они подняли ее и сунули головой в ведро. Бьерн держал ее за ноги, а Хенрик засовывал Элин головой в ведро. Вода лилась через край. Элин сучила ногами, но Бьерн сжал ее лодыжки, прижав их к полу.

Элин еще пыталась кричать, но под водой ее крик был не слышен, только пузырьки воздуха поднимались на поверхность. Наконец вода в ведре перестала пузыриться. Хенрик намотал мокрые женские волосы на руку, вытащил Элин из ведра и отпустил. Элин лицом упала на пол.

Хенрик и Бьерн двинулись к маленькой кровати. Андерс застонал.

— Пожалуйста, — захныкал он, не узнавая собственного голоса, — пожалуйста. Не делайте мне больно, я еще такой маленький. Пожалуйста, не трогайте меня!

Хенрик подошел к нему и сорвал одеяло.

— Сегодня твой последний вечер, девочка, — он приподнял брови, — бедная малышка. Как прекрасна смерть, не так ли?

Он схватил Андерса за плечо, но отдернул руку, как будто ударился током. Гримаса отвращения искривила его лицо.

— Что это такое? — сказал Бьерн. — Что с ней такое?

Хенрик поглядел на Андерса. Тот лежал, молясь, чтоб они ушли. Хенрик смотрел на него недоуменным взглядом. Бьерн тоже подошел ближе, отставив ведро.

Бьерн посмотрел на Хенрика и сказал:

— Ты заметил?

Хенрик кивнул и присел рядом с кроватью. Андерс выдохнул, дыхание у него перехватило, он весь дрожал. Хенрик смотрел прямо ему в лицо, и Андерс подумал, что его сейчас вырвет. Не обращаясь к Андерсу напрямую, Хенрик сказал как бы в пространство:

— Как ты узнал?

— И что нам теперь делать? — спросил Бьерн.

— Ничего. Теперь с ней уже ничего не поделаешь, — раздраженно ответил Хенрик.

Он посмотрел вниз, на ведро, и, казалось, обрадовался тому, что увидел.

Он встал и навис над Андерсом. Склонившись к его лицу, он зловеще прошептал на ухо:

— Тебе нельзя тут быть, малышка Майя. Мы скоро придем и заберем тебя — рано или поздно, но заберем.

Бьерн взял ведро и вышел из комнаты. Андерс слышал их шаги по гостиной и прихожей. Затем хлопнула входная дверь. Андерс остался сидеть неподвижно и смотрел на безжизненное тело Элин на полу. Ее волосы разметались в стороны, как черные солнечные лучи.

Вот почему он так боялся клоуна, вот почему он начал играть с бусами, вот почему он хотел спать в этой маленькой кроватке и читать книжки про Бамсе.

И наконец он понял, что это значит:

НЕСИ МЕНЯ.

II. ОДЕРЖИМЫЙ

Если лодка держится на волне,

Если сердце бьется в груди,

Доверься, приятель, своей судьбе,

За горизонт греби.

Эверт Таубе

ОРГАНЫ ВОДЫ

Берегитесь океана, берегитесь моря.

Море так велико, океан так велик.

Ответственность

Наконец наступил рассвет. Андерс стоял на причале Симона и смотрел на загоравшуюся зарю. Несмотря на теплую одежду, он никак не мог побороть дрожь. Ему было холодно, а вдобавок он больше не чувствовал Майю так близко, внутри себя.

Симон копошился в лодке. На корме лежало тело Элин. Андерс никак не мог вспомнить, почему они решили обернуть ее в два огромных пластиковых пакета и завязать. Выглядело это ужасно — очертания человеческого тела в мешках. Кроме того, Андерс сомневался в правильности принятого решения.

— Это действительно единственный выход? — без конца спрашивал он Симона.

— Да, — всякий раз терпеливо отвечал тот.

Когда все это произошло в его доме, Андерс кое — как дополз до телефона и позвонил Симону. Тот немедленно прибыл, накрыл лицо Элин какой — то тряпкой и помог Андерсу умыться. Затем они сели за стол и попытались понять, что им теперь следует предпринять.

Существовали два варианта.

Ни один человек не поверит, что два давным — давно утонувших подростка явились из ниоткуда, скорее всего с того света, и утопили Элин в ведре. Да и по — любому она числилась погибшей во время пожара. Поэтому лучше всего было потихоньку избавиться от трупа. Это был первый вариант. И пожалуй, самый верный.

Вариант второй — предъявить труп в участке и все — таки попытаться убедить полицию, что Андерс тут ни при чем. Тщательно поразмыслив, они эту мысль отогнали.

Андерс взял фонарик и пошел в сарай, чтобы подобрать пару пластиковых пакетов. Зайдя внутрь, он остановился, ощутив нестерпимую боль в груди. Он ничего не сделал, когда они убивали Элин, он не помог ей. Он лежал и трясся от страха. И это было все, что он смог тогда сделать?

— Но это не моя вина, — шептал он, — это не моя вина.

Если повторить это тысячу раз, то вполне можно поверить.

Андерс уже собирался выйти из сарая, но увидел на полке пластиковую бутылку.

Полынь…

Он открутил крышку, поднес бутылку ко рту и сделал два глотка. Ему показалось, что в горле начался пожар. В этот раз он сразу же проглотил настойку, не задерживая ее во рту, и от неожиданного огня в пустом желудке едва не закричал.

Жечь продолжало все сильнее, и Андерс присел на корточки. Кончики пальцев у него онемели, ему казалось, он больше не может дышать.

Все кончено. Я умру. Это спазм легких.

Он отравился, он понял это совершенно четко. Наверное, концентрация полыни была слишком велика. Если бы он, как в первый раз, задержал ее во рту, то мог бы спастись. А теперь ядовитое вещество распространяется по его крови и организму, протекает в органы, заставляя его так мучиться.

Андерс прижал руки к вискам, чувствуя, что его мозг сейчас взорвется. Он попытался сделать вдох и с удивлением обнаружил, что у него получилось. Легкие больше не казались парализованными, и огонь внутри не обжигал уже так яростно.

Остался лишь мерзкий привкус. Андерс поморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. Он поднял голову.

Пятьдесят семь.

Почему ему в голову пришла именно эта цифра?

Пятьдесят семь. Сколько лет было отцу, когда он умер? Столько винтов полагалось к шкафу из «ИКЕА», который он и Сесилия купили для спальни? Столько сантиметров роста было в Майе, когда ей исполнилось два месяца?

Андерс посветил по сторонам фонариком. Где же эти чертовы мешки? Сколько тут разного хлама, в этом сарае. Какие — то старые ломаные игрушки, инструменты, которые уже никому не нужны, патефон, еще что — то — непонятно что. Надо бы собраться с силами, разобрать весь хлам и выкинуть все на свалку.

Наконец мешки были найдены. Андерс вышел из сарая и помог Симону обрядить Элин в последний путь. Руки его сильно дрожали.

Он устроился на носу лодки, как можно дальше от мешков. Симону пришлось сидеть так, что его ноги касались бедра Элин, — он управлял лодкой. Его губы были плотно сжаты, лоб наморщен. Он выглядел очень сосредоточенным. Андерс чувствовал к нему огромную благодарность и понимал, что должен бы как — то эту благодарность выразить, но не мог ничего сказать — у него просто не было слов.

Симон рывком завел двигатель, и лодка бодро побежала прочь от Думаре, направляясь в сторону Лединге. Дул слабый ветер. Андерс чувствовал, как лучи восходящего на горизонте солнца нагревают его лицо.

Папа…

Сколько раз он сидел вот так вот на носу отцовской лодки и смотрел на восход?

Сорок? Пятьдесят?

Папа…

Он уже так давно не думал об отце. А теперь, на восходе солнца, все вернулось. Все было совсем как тогда.

В тот раз…

Ловля салаки

В то лето, когда Андерсу было двенадцать, он копил деньги на радиоуправляемую модель лодки. Он видел ее на полке в магазине игрушек в Нортелье и с тех пор мечтал только о ней. Лодка была белая, с синими полосами вдоль борта. Она стоила триста пятьдесят крон, и Андерс рассчитывал собрать деньги и купить ее до конца лета.

Это была вполне реальная, осуществимая мечта. Они с отцом ставили сети два раза в неделю, и затем Андерс продавал рыбу у магазина. Килограмм стоил шесть крон, Андерсу доставалась половина. Значит, лодка стоит сто семнадцать килограммов сельди. И еще останется одна крона.

Он не то чтобы как дядюшка Скрудж копил каждую крону, но все — таки ему уже удалось собрать сто девяносто крон. Каждая рыбалка обычно приносила от тридцати до сорока килограммов, но был уже конец июня, и улов делался с каждым разом все меньше. Оставалась только одна вылазка в море, и наловить надо было пятьдесят килограммов.

Это было первое, о чем Андерс подумал, проснувшись тем утром:

Пятьдесят килограммов. Сегодня необходимо наловить пятьдесят килограммов.

Встав с постели, он достал из ящика шкафа одежду для рыбалки. Она все пропахла рыбой, джинсы и свитер были покрыты засохшей чешуей.

Одевшись, он натянул на себя кепку. Кепка с логотипом верфи в Нотене, где работал отец, так пропиталась запахом рыбы, что голодная собака вполне могла бы ее с аппетитом съесть.

Андерс любил свой рыбацкий наряд. В нем он был уже не просто Андерс, но Андерс — рыбак. Он не рассказывал об этом своим друзьям, и он переодевался, перед тем как сесть около магазина, но все равно в то утро он был сын своего отца, рыбак, сын рыбака, и ему это очень нравилось.

День обещал быть прекрасным. Андерс и отец сидели напротив друг друга за кухонным столом, ели овсянку и пили кофе, глядя на бухту. Вода была спокойная, первые лучи солнца играли на маяке. По небу плыли редкие тонкие облака.

Они съели по бутерброду, надели куртки и пошли к лодке. Отец запустил двигатель, и тот зарычал с первого же рывка.

Погода была отличной, и двигатель запустился сразу же. Это был отличный знак. Пятьдесят килограммов. Все должно получиться.

Андерс знал, что им не наловить сегодня пятьдесят килограммов, такое было только один раз, прошлым летом. Но хотя бы тридцать! И тогда он будет экономить каждую крону. И будет еще ближе к своей мечте.

Они обогнули мыс Нордюдден и вышли в сияющий фьорд. Ветер дул с востока. По воде бежала мелкая рябь. Андерс опустил пальцы в воду, вода была достаточно теплой для купания, градусов семнадцать — девятнадцать.

Шум мотора действовал на него усыпляюще, он задремал и начал думать про радиоуправляемую лодку. Мысли были такими сладостными, что он долго не мог очнуться, но наконец проснулся и протер глаза. Как далеко она может плыть, не теряя связи с пультом управления? Пятьдесят метров? Сто? И как быстро она движется?

В любом случае быстрее, чем вот эта папина лодка, думал он, смотря на воду.

— Эй, капитан! — крикнул отец весело.

Андерс все еще был погружен в свои мысли, когда отец остановил мотор и бросил сеть. Она медленно погрузилась под воду. Андерс передвинулся ближе к корме и взял руль. Это был его самый любимый момент за всю рыбалку — когда именно он будто бы управлял лодкой. Отец доверял ему выравнивать лодку, и ничто не мешало ему самому выбрать направление и скорость. Он старался делать все медленно и осторожно, чтобы вызвать одобрение отца.

Андерс наклонился через борт и посмотрел вниз, в темную воду. Интересно, какой сегодня будет улов? Но сегодня что — то показалось ему необычным. Андерс пригляделся внимательнее.

Он просто припал к борту. Что это? В воде что — то блестело — металлическим ярким блеском. Огромное пятно двигалось прямо к их сетям.

Что это? Разве может такое быть?

Отец перестал тянуть сеть и тоже внимательно смотрел в воду. Теперь Андерс видел, что отливающее металлом пятно на самом деле состоит из отдельных рыбешек. Его сердце заколотилось как бешеное.

Пятьдесят килограммов по меньшей мере. Может, и больше.

— Что там такое? — крикнул Андерс. — Там же очень много рыбы! Такого просто не может быть! Папа, ты слышишь?

Отец медленно повернулся к нему. Выражение его лица напугало Андерса. В его глазах сквозил настоящий страх, почти ужас. Андерс неуверенно покачал головой:

— Папа… ты… не хочешь тянуть сеть?

— Мне кажется… не надо этого делать.

— Но почему? Там же необыкновенно много салаки! Это рекорд! Никто никогда столько не ловил, папа!

Отец бросил веревку и опустил пальцы в воду. Андерс сделал то же самое. Вода оказалась очень холодная, даже кончики пальцев защипало.

Как такое может быть? Ведь она только что была теплой!

Он вопросительно посмотрел на отца, который стоял и смотрел в воду, как будто что — то искал. Андерс посмотрел вокруг. Единственное объяснение такой холодной воды — это сильные течения. Другого быть не может. Или?..

— Папа, что случилось? Почему вода стала такой холодной? Тут течение?

Отец глубоко вздохнул. Веревка медленно сползала с его руки.

— Папа!

— Да?

— Ведь нам надо вытащить сеть!

Отец отвернулся и тихо спросил:

— Зачем?

Вопрос испугал Андерса.

— Ну… потому что там так много рыбы… и я смогу купить лодку. И потом… не оставлять же все это тут?

Отец медленно кивнул:

— Да, не оставлять. Это, наверное, справедливо.

Отец взялся за сеть и начал тянуть. Андерс удерживал лодку. В огромном количестве салаки было не разглядеть отдельных рыбок.

Андерс никак не мог понять тревоги отца. Почему он тащит этот чудесный улов как бы нехотя? Внимательно наблюдая за маневрами лодки, он в то же время украдкой смотрел на отца. Движения того были вялыми и неуверенными.

Когда наполненная сеть оказалась в лодке, отец потер руки и прижал ладони к еще не остывшему мотору.

— Что ты делаешь? — спросил Андерс.

Отец улыбнулся слабой, какой — то жалкой улыбкой:

— Грею руки.

Андерс кивнул. Конечно. Он оставил штурвал и пошел смотреть на рыбу. Сколько тут килограммов? Семьдесят? Восемьдесят? Глядя на кучу рыбы, он заметил еще одну деталь.

Салака вовсе не такая живучая, как окунь или камбала, которые еще долго живут, после того как их вытащат из моря, но все — таки обычно салака еще двигается в сетях по дороге домой. Эти рыбки почти не двигались. Андерс взял одну рыбку в руки. Маленькое тело казалось застывшим, почти замерзшим, а глаза были молочно — белыми. Он протянул ее отцу:

— Почему они такие странные?

— Я не знаю.

— Но что случилось?

— Я не знаю.

— Но…

— Я не знаю, я сказал!

Отец повышал голос крайне редко. Растерявшись, Андерс замолчал. Он не понял, что он такого спросил, но ему стало стыдно и неловко за отца.

Странно…

Он сидел тихо и прислушивался, потом поднял голову и обвел глазами фьорд.

Раньше он этого не замечал. Во всей бухте не было чаек. Обычно они носились с криками над рыбой, ожидая, что им бросят мелочь, ту, которую не продать.

А теперь — ни единого звука. Ни одной птицы. Только странная, непривычная, пугающая тишина.

Андерс задумался и вздрогнул, когда отец положил руку ему на плечо.

— Прости… я накричал на тебя. Я не хотел.

— Ничего. Все нормально.

Андерс повернулся, ожидая, что отец скажет что — то еще. Не дождавшись, он спросил:

— Папа?

— Да?

— Почему нет чаек? Обычно же их столько…

Отец выдержал паузу, потом вздохнул и сказал, уже спокойно:

— Ты снова начинаешь задавать вопросы?

— Но ведь это странно, да?

— Да.

Отец запустил двигатель. Когда они отъехали на несколько метров, Андерс обернулся на море. Ни одной птицы над водной гладью. Море будто опустело, странная тишина давила, и единственным звуком был шум мотора их лодки.

По дороге домой Андерс представлял, что он и папа — единственные пережившие катастрофу, которая уничтожила все живое на Земле. На что теперь будет похожа их жизнь?

Но оказалось, что и другие существа тоже пережили бедствие. Кот Симона Данте ждал их на причале. Когда лодка причалила, Данте направился к ним. Коту бросили пару рыбок. Андерсу было любопытно, как кот будет реагировать. Тот подошел ближе и коснулся лапой одной из рыбок. Это выглядело так забавно, что Андерс рассмеялся.

Данте остановился и фыркнул. Потом он посмотрел на Андерса, как будто спрашивая — что за шутка? Потом сел и уставился на рыбу.

Отец сидел на корточках и с интересом смотрел на кота. Наконец кот ухватил салаку лапами и быстро сожрал ее, зажал в зубах вторую и ушел с причала, высоко подняв хвост.

Отец поднялся и потер руки:

— Неплохое начало.

— Сколько это стоит, как ты думаешь?

Отец попытался прикинуть улов на глазок:

— Ну… тут килограммов девяносто. Получается двести семьдесят крон, но ведь никто столько не продает. Если снизить цену…

Отец начал перекладывать салаку. Некоторых рыбок он выкидывал в воду, но на берегу по — прежнему не было ни одной чайки. Зато на причале прыгала пара ворон. Андерс бросил им несколько рыбок. Они склевали их и возбужденно закаркали. Через несколько минут прилетело еще несколько ворон. Андерс засмеялся и тоже стал сортировать рыбу.

Андерс трудился не покладая рук. Салака была жесткой и выскальзывала. Когда он наконец поднял глаза, то увидел несколько чаек. Теперь все было как обычно.

Закончив работу, они с отцом удовлетворенно посмотрели на целую кучу ящиков, наполненных рыбой.

Андерс снял шапку и почесал потную голову:

— Мы сможем все это продать?

Отец задумался:

— Сомневаюсь. Я возьму с собой ящик на работу. Ну и закоптим немножко.

Андерс кивнул, радуясь в душе. Свежую салаку продать, может быть, трудно, но копченая рыба расходилась в один миг.

Андерс подхватил тачку и отправился к сараям, чтобы достать лед. Когда он вернулся, отец уже вытащил ящики на берег. Они положили в ящики лед и накрыли их куском толстого брезента. Андерс спустился к воде, отмыл руки от песка и теперь сидел, зажмурившись на солнце.

Когда они вернулись домой, Андерс лег на несколько часов поспать. Сначала он лежал и думал об удачной рыбалке, а затем провалился в сон.

Бремя

Мы еще не на месте…

Андерс так погрузился в свои воспоминания, что даже не заметил, как двигатель замолк. Он огляделся — до цели им было еще полпути.

Он взрослый человек, его отец давно умер, а то, что произошло в тот день, не имеет никакого отношения к тому, что произошло сегодня. Почему же он вспомнил об этом именно сегодня? Почему именно сегодня его это так грызет?

Хотя… все имеет какую — то связь. Мы просто этого не видим, мы этого не замечаем.

Двигатель затих, и опустилась полная тишина. Симон сидел на корме и оглядывался. Поблизости не было видно ни единой лодки, никто не мог подсматривать за ними. Они могли спокойно завершить то, что задумали, — без свидетелей.

Андерс подобрал цепь и подтащил ее к корме. Симон грустно улыбнулся:

— Ты знаешь, что это за цепь?

— Та, которая была у тебя, когда ты…

— Ммм. Она была в океане еще раньше. — Симон покивал и какое — то время помолчал. Затем он повернулся к пластиковому мешку, в котором лежала Элин. — Андерс. Послушай меня и постарайся понять, мальчик мой. Она умерла. И мы ничего, совсем ничего не можем с этим поделать. Ты слышишь, мы ничего не можем для нее сделать. Она утонула. И теперь она в море. Тут нечему удивляться. Мы должны похоронить ее, а сами — продолжать жить, — Симон посмотрел Андерсу прямо в глаза, — ведь так? Андерс?

Андерс машинально кивнул. Да, все так. Только одно не так — не нормально чувствовать мертвое тело через черный пластик и думать: а на самом ли деле она умерла? Может, она притворяется? Может, она спит? Может… может.

— Почему мы положили ее в мешок? — внезапно спросил Андерс.

— Я не знаю, — удивленно ответил Симон, — я подумал… что так будет легче.

— Это не так. Не легче.

Они вдвоем стянули мешок, и труп Элин оказался у их ног — ужасный, с открытыми глазами. Смотреть на нее было страшно. Андерс содрогнулся и отвернулся. Ни за что, ни за что он больше не посмотрит на нее. Это слишком страшное испытание.

Симон наклонился и взялся за цепь. Тут он увидел шрамы на ее теле и лице, белевшие в утреннем свете.

— Что это такое? Что это за шрамы? Откуда они?

— Я расскажу, — сказал Андерс тихо, — но потом, не сейчас.

Они обвязали тело цепью, и, как сильно они не затягивали цепь, кожа Элин оставалась все такой же мертвен — но — бледной. Ее глаза смотрели в небо, не мигая, пустым взглядом.

— Чем она занималась? — спросил он наконец.

Этот вопрос надо было задать. Андерс давно ждал его, но, к сожалению, он не знал ответа.

— Я не знаю точно, — сказал он негромко, — но думаю, она пыталась найти дверь в тот мир, в котором была бы прекрасна. Но…

Андерс вспомнил ее улыбку и замолчал.

— Тогда помянем ту, что хотела быть прекрасной, — произнес Симон и осторожно начал переваливать тело Элин через борт; она ушла под воду почти без всплеска.

Андерс перегнулся через борт, вглядываясь до рези в глазах. Вот вода закрыла лицо Элин, и через несколько секунд та уже была просто пятном в темноте. Вода снова была спокойной, как будто и не приняла только что в себя мертвое тело. Ничего не напоминало о произошедшем, как будто ничего не случилось. Как будто Элин никогда не было.

Андерс почувствовал, что смертельно устал. Прислонившись головой к борту, он прошептал:

— Я устал, Симон. Я так устал. Я не могу больше.

Симон поднялся и сел рядом с ним. Он осторожно взял голову Андерса и положил ее к себе на колени. Андерс ощутил, как холодная рука ласково погладила его волосы.

— Ну же, малыш, — прошептал Симон, — все будет хорошо. Все будет хорошо, Андерс.

Рука Симона осторожно гладила его волосы. Его ласка была сейчас как глоток воздуха. Симон знал, что Андерсу нужно. Паника прошла, — должно быть, он даже заснул на несколько минут. Очнувшись, он почувствовал себя куда лучше. Симон по — прежнему сидел рядом, держа ладонь на его голове.

— Симон, — сказал Андерс.

— Да? Что, мальчик мой?

— Помнишь, ты говорил, что человек никогда не сможет измениться? Помнишь? Никогда не сможет стать другим.

— Помню. Но, кажется, я был неправ.

— Я не про Элин говорю сейчас. Я тоже меняюсь, Симон. Я становлюсь Майей.

— Что ты имеешь в виду?

Какое слово подобрать? Все слова казались неправильными. Дьявольские козни? Нет. Одержимость? Да. Именно так.

— Я одержим. Я становлюсь другим. Я становлюсь Майей.

И Андерс начал рассказывать. Про то, как он слышал в себе ее голос, про свой непонятный страх перед клоуном, про то, как он стал читать книжки о Бамсе, рассказал о таинственной надписи на столе и про бусины.

Симон ничего не переспрашивал и не перебивал. Он просто внимательно слушал. Слушать он умел.

— И я думаю, — продолжал Андерс, — что все это делает как бы она сама. Это она возится с бусинами, читает и смотрит картинки про Бамсе, но при этом использует мои пальцы и глаза. Но… я не понимаю, что мне — то делать? Как себя вести? И самое главное — я не понимаю, что будет? Чем все это кончится?

Солнце поднялось совсем высоко, и Андерс начал потеть. Он снял шапку, опустил ладонь в воду и промыл глаза. Симон спросил:

— Но что она от тебя хочет?

— А ты… Ты веришь мне?

Симон задумчиво покачал головой:

— Вот что я могу сказать: это не самое странное, что я слышал за последнее время.

— Что ты имеешь в виду?

Симон глубоко вздохнул:

— Знаешь, давай потом об этом поговорим. — Андерс нахмурился, и Симон быстро добавил: — Мне нужно посоветоваться с Анной — Гретой для начала. Я ведь могу рассказать ей то, что ты сейчас рассказывал мне?

— Да, хорошо бы, но…

— Кстати, хорошо, что я вспомнил об Анне — Грете. Я думаю, нам уже пора домой. Она, наверное, беспокоится. Не стоит заставлять ее ждать слишком долго. Поедем?

Андерс кивнул и посмотрел в воду. Элин лежала теперь на дне, — наверное, на глубине пятидесяти метров от поверхности моря. Он представил себе, как подплывают к ней любопытные рыбки и длинные угри. Ее волосы развеваются, глаза широко открыты. Угри наползают на нее…

Усилием воли Андерс взял себя в руки. Нельзя о таком думать — иначе можно сойти с ума. Кроме того, он должен сейчас думать о другом человеке — о Майе.

— Симон? — спросил он. — Как по — твоему, мы правильно поступили?

— Да, я думаю — да. — Симон посмотрел на гладкую поверхность воды. — Ведь больше ничего нельзя было поделать. У нас не оставалось выбора.

Андерс отвернулся, Симон завел мотор и развернул лодку в сторону дома. Андерс не отводил глаз от того места, где утонула Элин. Надо бы поставить там какой — то знак. Что — то, что говорило бы о том, что там на дне лежит человек. Какой — нибудь памятник, чтобы она не исчезла бесследно. Но теперь Элин принадлежит морю. Теперь она одна из тех, кто пропал без вести.

В молчании они доехали до причала, и Андерс отправился в Смекет. Даже если бы кто — то целился в него из ружья, он все равно не смог бы среагировать — настолько он был подавлен. Он просто шел вперед, чувствуя боль в спине и еле переставляя ноги. Он считал, задыхаясь, каждый шаг, который приближал его к дому, и ужасался тому, что идти предстоит еще так долго.

Войдя в дом, Андерс без сил бросился на кровать Майи и натянул на себя одеяло. Затем он лежал и смотрел в окно, потому что был слишком уставшим, чтобы опустить веки. Он лежал на том же самом месте, где когда — то и сам спал ребенком, и свет из окна падал тот же самый, как и тогда, когда они с отцом вернулись с той рыбалки.

Он подумал, что он не слишком сильно изменился за эти годы. Он по — прежнему оставался, в некотором смысле, тем же самым ребенком. Время ходит кругами, и утром он повезет к магазину нагруженную ящиками с рыбой тележку и будет продавать салаку, а потом купит то, о чем тогда так сильно мечтал, — радиоуправляемую модель лодки. Все будет как раньше, или все останется как есть.

Какая тогда была прекрасная рыбалка…

Он закрыл глаза и заснул.

Сила притяжения

Андерс сам написал табличку «Свежая салака: шесть крон за килограмм», потому что у отца был отвратительный почерк. Теперь он стоял рядом с магазином и ждал первых клиентов.

Было девять утра, и магазин только что открылся. Два человека вошли в магазин, сказав по дороге, что купят рыбы, когда возьмут в магазине остальные продукты.

Утро обещало быть перспективным. Несмотря на огромный улов, Андерс решил не снижать цену, в основном потому, что у него не было времени переписывать табличку. Он спал непривычно долго, почти до без четверти девять. Первый клиент, пожилая женщина, вышла из магазина. Андерс видел ее летом, но не знал, где она жила и как ее зовут. Обычно она приветливо здоровалась, и Андерс отвечал ей так же, не зная, кого он встретил.

Она подошла к Андерсу и вежливо сказала:

— Один килограмм, пожалуйста.

И тут у Андерса появилась мысль.

— Сегодня у нас акция, — торжественно сказал он, — два килограмма за десять крон.

Дама подняла брови и наклонилась к салаке, чтобы увидеть — нет ли какого подвоха?

— А что такое? В честь чего акция?

Андерс понял, что лучше сказать всю правду.

— Мы наловили очень много рыбы, и нам надо как можно скорее распродать ее.

— Но что мне делать с двумя килограммами салаки?

— Положите в морозилку! Салаки в этом сезоне, скорее всего, больше не будет.

Дама рассмеялась:

— Какой ты деловой! Ну хорошо, я возьму два килограмма, раз у тебя акция.

Андерс наполнил пакет доверху. Из магазина тем временем вышел второй клиент.

Дама подняла свой туго набитый полиэтиленовый пакет и показала мужчине:

— Тут акция!

Насмешка в ее голосе заставила Андерса подумать, что «акция», наверное, не самое подходящее слово. Он решил, что теперь будет говорить «специальная цена».

Следующий покупатель тоже поддался соблазну и взял лишний килограмм. После прибытия одиннадцатичасового парома Андерсу пришлось сбегать домой за следующим ящиком — первый уже опустел. К нему стояла небольшая очередь, и Андерс уже не наполнял пакеты доверху, а следил за весами.

В полдень он сходил домой за третьим ящиком. Если он будет продавать такими же темпами, то радиоуправляемая модель будет его совсем скоро!

Продав следующему клиенту два килограмма, Андерс решил отпраздновать успех мороженым. Он сходил в магазин и купил фруктовое мороженое, а затем снова уселся на своем посту.

Андерс только что дошел до самой вкусной части вафельного стаканчика, когда сладкий вкус груши смешался с ванильной прослойкой, и тут он увидел этого человека.

Человек выглядел довольно странно, как будто был пьян. Отец выглядел примерно так же, когда перебирал лишнего.

Андерс вспомнил, что видел его и прежде. Этот мужчина был сыном того человека, которого знала бабушка. Он когда — то жил на материке, потом уехал, а теперь, наверное, вернулся. Однажды он отругал Андерса за то, что его тележка стояла на проходе перед магазином, и с тех пор Андерс никогда не предлагал ему свою рыбу.

Человек был одет в клетчатую рубашку и синие джинсы, как и все жители острова. Он уверенно вышагивал к мосткам.

Даже не просто уверенно. Он маршировал — вот какое слово тут подходило. Казалось, встреться ему на пути ка — кая — либо преграда — он не обратит внимания и пройдет насквозь. Таким он был собранным и сосредоточенным.

Андерс так загляделся на него, что забыл про свое мороженое и липкая влага потекла по пальцам.

Мужчина скрылся из виду, и Андерс облизал свои пальцы. Мужчина снова появился из — за куста облепихи и направился к воде. Он даже не снял ботинки и решительно ступил в воду.

Андерс подумал, что с ним что — то не так. Мужчина поскользнулся на мокрой тине и упал, но тут же встал и пошел дальше. Андерс обернулся в надежде увидеть какого — нибудь взрослого, который сказал бы ему или хотя бы показал взглядом, что все в порядке.

Но взрослых рядом не было, он был один. Человек тяжелыми шагами шел по воде. Когда вода достала ему до груди, он поплыл. Андерс встал, не зная, что делать. Он продолжал есть свое мороженое и смотрел на удаляющуюся голову человека.

Почему он плывет в одежде?

Мороженое кончилось, мужчина не собирался возвращаться. Андерс заглянул в магазин.

Там не было ни одного покупателя. Хозяин магазина Уве стоял около холодильника и перекладывал пакеты молока.

— Как дела? — спросил Уве, не отрываясь от работы.

— Хорошо.

— У меня тоже. Много народу заходило сегодня.

— Да. — Андерс замялся.

Он никогда не говорил с Уве раньше, и сейчас фигура торговца с большим животом слегка пугала его. Наконец он решился:

— Там человек отправился купаться прямо в одежде.

Уве взял последний пакет молока и выпрямился:

— Ну что же, сегодня довольно жарко.

— Да., но он не стал раздеваться. — Андерс не знал, как описать странного человека. — И вообще, он вел себя странно. Очень странно!

— Странно?

— Он просто вошел в воду. В сапогах… И шел к воде он тоже странно.

— А где он сейчас?

— В море.

Уве вытер руки о фартук.

— Пойдем, посмотрим.

Они вместе вышли из магазина и посмотрели на воду. Никого не было. Море сияло абсолютно гладкой поверхностью, никто не купался.

— Где ты его видел? — спросил Уве недоверчиво.

Андерс почувствовал, что краснеет.

— Он там был! Я точно видел! Это правда!

Уве с подозрением покосился на него и быстро пошел к причалу. Внимательно посмотрев на море, он повернулся к Андерсу:

— Нет, Андерс. Тут точно никого нет. Ты просто ошибся, малыш.

Андерс посмотрел на воду и увидел, что в десяти футах от мостков покачиваются утки. Но потом он понял, что это не утки, это пара башмаков. Он показал на них Уве, и тут все началось.

Уве позвонил куда — то, на причале появились люди из Нотенской службы спасения. Они вышли на лодках в море. Андерс рассказал все, что видел, и люди решили, что это был Торгни Эк, сын Кристофера и Астрид Эк, который жил в нескольких домах от магазина.

Подтянулись любопытные дачники — посмотреть, что случилось. Вскоре все были в курсе событий и сочувствовали Андерсу. А как лучше всего было выразить свое сочувствие? Покупая рыбу, конечно же.

Хоть Андерс не испытывал никакого горя, он быстро сообразил, что лучше притвориться глубоко тронутым всем этим происшествием и продать побольше рыбы.

Люди все еще толпились около пристани, ожидая результатов поиска. Ящик Андерса вновь опустел, и он пошел домой, толкая тележку перед собой. Около Смекета поднимался дым. Отец собирался коптить рыбу. Увидев Андерса, он удивился:

— Ты что, уже все успел продать? Всю рыбу?

— Да, — ответил Андерс и опрокинул тележку, показывая пустой ящик, — всю.

Отец поднялся и с недоверием поглядел в ящик:

— Ты что, продал шестьдесят килограммов?

— Да.

— Правда? Как это у тебя получилось?

Андерс рассказал про Торгни Эка — как он шел и как поплыл, а теперь там на пристани стоят люди и ждут, чем все закончится.

Рассказывая, он замечал, что отцу становится все более и более не по себе.

— И тут приехала служба спасения… — Голос Андерса становился все тише и тише. Наконец он замолчал и стал смотреть на огонь под коптильней. — Триста двадцать крон. Я продал салаки на триста двадцать крон. Немножко меньше получилось, чем можно было бы получить, потому что я назначил специальную цену.

Отец кивнул:

— Очень хорошо.

Андерс взял металлический шампур и надел на него пару рыбин. Отец медленно двинулся ему навстречу:

— Я думаю, нам сегодня не надо ничего коптить.

— Почему?

— Ты столько рыбы успел продать…

— Но это так здорово — копченая рыбка. Вкусно же.

Отец медленно поднялся на ноги:

— Я не хочу этим заниматься. — Он сделал над собой усилие и улыбнулся. — Здорово, что ты продал так много. Теперь ты можешь позволить себе купить эту радиомодель. Ну, иди.

Ничего не сказав больше, он пошел к дому, опустив плечи. Андерс остался стоять с шампуром в руках. Две салаки висели на шампуре, проткнутые через глаза. Андерс взмахнул рукой. Салаки описали широкую дугу и упали в опилки.

Вот так вот.

Он вымыл руки в бочке с дождевой водой и пошел к магазину. Он не знал, что случилось в море в тот день, но что — то с этой рыбалкой было не так с самого начала.

За исключением одного.

Он нащупал в правом кармане деньги. Может, что — то странное и произошло в тот день. Но не стоит об этом думать, ведь теперь у него много денег.

ПТИЦА

Пока птенцы остаются около самки, она ведет себя нормально. Но часто бывает так, что выводок погибает. И тогда птица начинает сновать вокруг гнезда в надежде отыскать хоть одного уцелевшего птенца.

Стен Ринальдо

Вместо Лас — Вегаса

Симон проснулся от щекотки. У него чесалась верхняя губа… Он открыл глаза и увидел, что Анна — Грета его поцеловала, а теперь сидела на краю постели, положив руку на его бедро.

— Доброе утро, — ласково сказала она.

Симон кивнул в ответ, и Анна — Грета понизила голос, как будто кто — то может ее услышать:

— Что там у вас случилось, сегодня утром?

Придя домой, Симон сказал только, что устал, и тут же упал в кровать и уснул.

Ему по — прежнему не хотелось говорить об утреннем плавании, и потому он неопределенно махнул рукой и быстро спросил, который час.

— Половина двенадцатого, — сказала Анна — Грета. — Прости, я тебя разбудила, но у меня… есть одно предложение. Оно может быть неуместным, ты тогда мне об этом сразу скажи. Обещаешь?

— Что такое?

Симон с досадой подумал, что последнее время жизнь преподносит ему слишком много сюрпризов. Анна — Грета сидела в напряженной позе. Видимо, предстоящий разговор ее тяготил, она не знала, как начать. Симон вздохнул и откинулся на подушку, подумав: что бы она ни спросила, он ответит отрицательно. И тут Анна — Грета наконец решилась:

— Скажи, ты все еще хочешь на мне жениться?

— Хочу. А что случилось? Почему ты спрашиваешь?

— Ты на мне женишься?

— Когда? Сейчас?

— Как можно скорее.

— А что за спешка?

Анна — Грета оперлась подбородком на руку. В ее глазах стояли слезы.

— Здесь что — то происходит, и я хочу выйти за тебя как можно скорее. И быть твоей женой, что бы ни случилось с нами.

— О чем ты говоришь, Анна — Грета?

Анна — Грета провела пальцем по линии жизни на его ладони. Не глядя на Симона, она сказала:

— Я знаю, что ты не особенно религиозен. Но все — таки. Я хочу, чтобы мы были… — Анна — Грета глубоко вздохнула и торжественно продолжила: — Чтобы мы были венчаны перед Богом. Если что — то случится, — она посмотрела на Симона и улыбнулась, — вот так.

— О'кей, — сказал Симон. — Я понял. Конечно, мы сделаем так, как ты хочешь.

Анна — Грета еще утром позвонила в город и все выяснила. В архиве нужно было взять свидетельство, удостоверяющее, что стороны на момент заключения брака свободны и в иных браках не состоят. Такой документ давали в Нортелье, и обычно эта процедура занимала неделю, но они спешили, и теоретически их дело можно было решить в срочном порядке.

— Я сказала им, что мы заказали венчание на завтра, — объяснила Анна — Грета оживленно, — но совершенно забыли про этот документ. Мы успеем получить его в архиве, если поедем на том пароме, который отходит в час.

Симон начал стаскивать с себя пижаму:

— А ты правда заказала венчание?

Анна — Грета засмеялась:

— Нет. Я же не знала, что ты обо всем этом скажешь. Может, ты уже передумал?

Симон поднялся с кровати:

— Нет, я не передумал. А не можем ли мы выпить кофе, пока не наступил медовый месяц?

Анна — Грета пошла на кухню и включила кофеварку. Симон сел на кровать и надел трусы с носками. Затем он поднес руку к глазам.

Это мои пальцы.

Вся его жизнь держалась на том, что он умел делать вот этими пальцами. Тысячу часов он простоял перед зеркалом, оттачивая каждое движение, чтобы оно выглядело естественным.

И эти же пальцы сегодня рано утром обвязывали старую сеть вокруг мертвой женщины и выкидывали ее за борт. Для того чтобы избежать неприятных вопросов. Для того чтобы избежать проблем. Это все сделали его пальцы. Ничего себе, какие сюрпризы преподносит жизнь.

Эта мысль не давала ему покоя. Когда Симон поднялся с постели и открыл дверцу шкафа, он все время смотрел на свои пальцы, как будто они были искусственными имплантатами, которые кто — то пришил к его рукам, пока он спал.

Он надел брюки, рубашку и куртку. Может, у него что — то не в порядке с головой, но ему вдруг показалось, что эти пальцы живут какой — то своей жизнью и двигаются по своей воле.

Застегнуть пуговицы, застегнуть ремень.

Застегивая верхнюю пуговицу, он остановился перед зеркалом.

Каково это? Быть одержимым?

Он посмотрел на себя в зеркало на двери гардероба, пригладил свои длинные седые волосы, надел пиджак.

Вот он я.

Анна — Грета стояла, прислонившись к дверям, и смотрела на него. Она несколько раз хлопнула в ладоши:

— Красавец! Пойдем, кофе готов.

Симон последовал за ней на кухню. Выпив первую чашку, он выглянул на улицу и посмотрел на ту самую лужайку, где когда — то стояла Марита.

Мы говорим о том, что не владели собой, что на мгновение потеряли контроль, вышли из себя. Но при этом в большинстве случаев мы остаемся самими собой. Ничего сверхъестественного с нами не происходит.

За исключением… за исключением…

— О чем ты думаешь? — спросила Анна — Грета.

Симон рассказал, о чем Андерс поведал ему в лодке. Он думает, что стал другим человеком. Он всерьез полагает, что Майя вселилась в него и влияет на его поступки, когда приходит по ночам в дом. Что он одержим Майей так же, как была одержима своим призраком Элин.

Выслушав, Анна — Грета помолчала и посмотрела на Смекет. Наконец она сказала:

— Бедняжка.

Симон не понял, кого она имела в виду — Андерса или Майю.

— Ты думаешь то же самое, что и я? — спросил он. — Что они духи утопленников… и…

— Мы не знаем, мертвы они или нет? Мы ничего не знаем. Ничего.

— Но что в таком случае мы можем сделать?

Анна — Грета протянула ладонь через стол и погладила его руку.

— Что мы можем сделать? — сказала она. — Прямо сейчас мы можем поехать на пароме в Нортелье и получить там документы, которые позволят нам пожениться.

Симон взглянул на часы. Было без двадцати час, и они вполне могли успеть на причал. Он взял спичечный коробок с подоконника и спросил:

— Да — да. Пойдем. Не могла бы ты выйти на улицу и подождать меня там?

Анна — Грета насмешливо подняла брови:

— Я должна выйти первая? С чего бы это?

— Сделай так, как я прошу. Мне лучше остаться одному ненадолго.

— Почему?

Симон задумался. Действительно, почему?

— Потому что мне стыдно. Понимаешь? Я не привык делать это на людях.

Анна — Грета покачала головой и улыбнулась:

— Мы не молодеем. И вполне может быть, что нам еще придется ставить друг другу клизму. Так что не стесняйся и делай, что тебе надо сделать, при мне.

Симон замялся. Он поднял взгляд на Анну — Грету, увидел, что она смотрит в окно, и открыл коробок.

Насекомое казалось не очень здоровым. Черная кожа уже не была такой блестящей, как когда — то. Оно напоминало то высушенное насекомое, которое он видел тогда у великого мага. Симон откашлялся и набрал в рот слюны.

Часы тикают. Время идет.

Пора.

Слюна попала на сухую кожу. Насекомое задвигалось, впитывая влагу. Симон поднял голову. Анна — Грета смотрела на него.

— Пойдем? — спросила она, показывая пальцем на его подбородок.

Симон вытер слюну и положил коробок в карман. Когда они вышли, Анна — Грета взяла его за руку и сказала:

— Это не опасно?

— Нет, — ответил Симон.

Посмотрев на море, они увидели, кто паром уже приближается. Они побежали вниз. На причале Анна — Грета остановилась и пригладила волосы на голове.

— Ну как я? Еще гожусь? — застенчиво спросила она.

— Вполне.

Они уже собирались подняться на борт, а Рогер приготовился принимать швартовый конец, когда на причал въехал Йохан Лундберг на своем мопеде.

— Успел, — сказал он. — Отлично.

Но при этом он не скрывал своей досады. Похоже, настроение у него было довольно мрачное.

Он даже не посмотрел на Симона и обратился сразу к Анне — Грете:

— Ты должна вернуться. Карл — Эрик очень плох. Там такое происходит — какой — то ужас. Поговори с ним. Ты с ним справишься.

— Что с ним случилось? — спросила Анна — Грета.

— Думаю… что он сошел с ума.

Рогер крикнул:

— Вы идете? Я отправляюсь сейчас.

Анна — Грета повернулась к Йохану:

— У нас другие дела, к сожалению. Нам надо в город, мы вернемся в шесть.

Прежде чем Йохан успел опомниться, Симон и Анна — Грета уже были на борту.

Анна — Грета и Симон стояли, прислонившись к перилам. Паром бодро бежал к материку. Море расстилалось вокруг спокойное и красивое.

— Что это там? — спросил Симон.

Анна — Грета обернулась.

— Я не знаю, — сказала она. — Ты когда — нибудь видел так много чаек? Я никогда не видела.

Паром шел по волнам, окруженный со всех сторон белыми чайками. Их действительно было необычайно много.

Свадебные гости, подумал Симон.

Он крепко обнял Анну — Грету.

Драка

На этот раз не было никаких сомнений: это поджог. Пока тушили пожар, все время чувствовали запах бензина, а потом нашли и канистру. Домик кто — то поджег. Вполне естественно было предположить: это сделал тот же самый злодей, что поджег дом Гренваллей.

Опасность нового возгорания сохранялась всю ночь. Осень стояла сухая, вокруг домика был ельник, в котором вполне могли тлеть искры. До прибытия пожарных жители острова на всякий случай повалили несколько деревьев.

Ими руководили серьезные опасения: если бы пламя продолжало распространяться, то совсем скоро пожар дошел бы до деревни и не остановился бы, пока не достиг моря.

Три человека валили пилами ели и сосны, которые уже начали тлеть. Это были Карл — Эрик, Ларе, которого все звали Лассе, и Мате.

Работа была достаточно трудной и требовала определенной сноровки. На улице было еще темно, работы освещал только огонь пожарища, и надо было очень внимательно следить, куда падает дерево, чтобы оно не повредило жилые постройки.

И вот этим трудным и по — настоящему героическим делом занимались Карл — Эрик, Ларе и Мате.

Втроем.

И неудивительно, что их тут же окрестили «тремя мушкетерами».

На следующее утро едва они явились на пепелище, как кто — то тут же сказал:

— Ну вот, наши три мушкетера явились.

Только Мате усмехнулся в ответ. Лассе что — то мрачно буркнул, а Карл — Эрик выглядел взъерошенным и сердитым. То, что вчера они работали одной командой, сегодня уже забылось. И дальше произошли события, такие же непонятные, как и происшествие с Густавсоном и его лебедем.

Когда — то на Думаре, в Южной бухте, жил Густавсон. И у него был любимый лебедь. Он кормил его с рук и всем рассказывал, какой этот лебедь умный и какой он чудесный друг. Все знали про лебедя.

Но в один прекрасный день Густавсон взял ружье, спустился к заливу и застрелил своего лебедя. Потом он долгое время был безутешен и говорил, что не хотел его убивать. Но он как будто получил приказ свыше и ничего не мог с собой поделать.

Что — то подобное произошло и с Карлом — Эриком. Только у него все вышло как — то сложнее.

Еще с утра Мате заметил, что с Карлом — Эриком и Лассе что — то не так. Они старались оказаться подальше друг от друга, работали молча. Во время перерыва они нарочно расселись подальше, пили воду и ели бутерброды — и все это в полном молчании.

После перерыва все трое продолжили трудиться. Мате пилил толстые ветки бензопилой. Лассе и Карл — Эрик тоже принялись за работу.

Семье Бергвалль принадлежал один из самых красивых домов на острове. Он находился довольно далеко от моря, ближе к лесу, но от него открывался красивый вид на пляж. Матери Лассе принадлежали два коттеджа, которые она сдавала на лето.

Неподалеку от ее участка стояли большие красивые березы. Карл — Эрик направился к ним и стал рубить деревья под корень.

Когда Мате увидел, что делает Карл — Эрик, он немедленно бросился за ним. Добежав до места, он оторопело остановился. Карл — Эрик был опытный лесоруб, и сейчас он норовил свалить дерево так, чтобы оно упало на крышу одного из коттеджей. Как раз того, что должен был по наследству перейти к Лассе.

— Карл — Эрик! — отчаянно закричал Мате, подбегая ближе. — Что ты, черт возьми, делаешь?

Но уши Карла — Эрика закрывали наушники, и он ничего не слышал. Он еще немного подрубил дерево, а потом отошел чуть подальше, как бы любуясь на дело рук своих. Он выглядел абсолютно счастливым. Еще немного — и дерево вот — вот упадет.

Мате бросился к Карлу — Эрику, схватил его за плечо и потряс. Карл — Эрик поднял глаза, и Мате отступил на полшага. Карл — Эрик смотрел прямо на него, и его глаза не были злыми. Они были пустыми и ледяными, как море в ноябре. Мате почувствовал страх, но все же снова закричал:

— Ты с ума сошел! Карл — Эрик, что ты делаешь? Перестань! Успокойся!

Карл — Эрик сделал шаг вперед, держа в руке топор. Мат — су пришлось отступить. Он прижал к лицу потные руки и подумал: да он просто сошел с ума. Как мне остановить его? Что мне делать?

Мате не успел толком ничего сообразить, как на его крик прибежал Лассе. Мате повернулся к нему и увидел с ужасом, что и глаза Ларса пусты. Он смотрел вокруг холодным, ничего не выражающим взглядом.

Карл — Эрик что — то крикнул и бросился к Ларсу. Мате отступил и изо всех сил закричал:

— Кто — нибудь! Помогите! Они убьют друг друга!

Карл — Эрик сделал выпад, Ларе отскочил, но оступился и упал. Карл — Эрик двинулся на него. Он не выглядел разъяренным, он двигался совершенно равнодушно.

Ларсу с трудом удалось увернуться, но Карл — Эрик все — таки задел его топором. По ногам у Лассе заструилась кровь. Мужчины стояли друг напротив друга, в их глазах была мрачная решимость.

Мате увидел, что с берега бегут люди, но самый ближний был еще в доброй сотне метров. Мате кричал в отчаянии, призывая их на помощь. Слезы жгли его глаза, он испытывал настоящее отчаяние. Повернувшись к друзьям, он начал кричать им, умоляя остановиться.

Его слова не возымели никакого эффекта. Лассе сделал неуклюжий шаг вперед и замахнулся на Карла — Эрика, но тот поднял топор и ускользнул от удара. Он бросился в свою очередь на Лассе, тот отскочил, и топор с глухим стуком ударился о землю. Они снова остановились и начали мерить друг друга взглядом.

Мате обернулся, надеясь найти что — то на земле, чтобы бросить в разъяренных мужчин. Но тут он понял, что, хоть он и справится с одним, второй запросто его убьет. Он услышал крики за спиной. Мате надеялся, что сельчане успеют добежать вовремя.

В лице Карла — Эрика теперь что — то изменилось. Уголки его рта исказились в злой усмешке. Он выпрямил спину и сделал шаг вперед. Вскинул топор.

Мате испуганно охнул. Ему показалось, что все кончено. Но тут Лассе поднял свою пилу и сумел защитить себя. Топор и пила скрестились со звонким шумом. Топор Кар — ла — Эрика вырвался из его рук и отлетел в ближайшую березу, стукнувшись о ствол и упав на траву.

Какими бы ни были намерения Карла — Эрика, осуществить их у него не вышло. Первый к ним бросился Йохан Бергвалль. Мате поспешил ему на помощь, и им удалось повалить Карла — Эрика на землю.

Когда они повернулись к Лассе, то увидели, что на лбу у него кровавая рана, но он жив. И тут береза начала падать. Мате завороженно смотрел, как трещит и кренится дерево.

Береза обрушилась на дом, проломив крышу и вдребезги разбив стекла. Черепица посыпалась на землю.

К месту происшествия прибежали другие люди. Они начали суетиться вокруг Лассе, у которого не останавливалось сильное кровотечение, а кроме того, была повреждена спина. Падение березы настолько поглотило внимание Матса и остальных, что они на мгновение забыли про Карла — Эрика. Когда они повернулись к нему, его на месте уже не было.

Далеко он не ушел. Как будто ничего не случилось, он встал и направился к следующему дереву. На этот раз его было кому остановить. Мате, Йоран и Йон бросились к нему. Он пытался сопротивляться, но их было трое, а он один.

Мате пытался поймать взгляд Карла — Эрика. Тот по — прежнему смотрел вокруг пустыми глазами.

— Карл — Эрик! — крикнул Йон. — Скажи, что случилось? Что он тебе сделал? Что ты натворил?

И Карл — Эрик заговорил. Он сказал:

— Этого дома здесь быть не должно.

— Что ты имеешь в виду? — изумленно спросил Йон. — Это не наше дело. Дом — то чужой.

Карл — Эрик не среагировал на его слова. С жесткой гримасой он процедил:

— Дома должны быть ликвидированы.

Он с силой рванулся, но Мате с остальными сумели удержать его. Элоф Лундберг подошел к толпе и спросил:

— Что тут такое творится? Что случилось?

— Он сам не знает, что говорит, — сказал Йохан. — Если ты покараулишь его тут, я сбегаю к Анне — Грете. Он ее послушает.

И Элоф Лундберг помчался за своим мопедом и отправился искать Анну — Грету. Но все, что он увидел, — это как она и Симон садятся на паром, чтобы плыть на материк.

Ему оставалось только вернуться обратно.

Чертов фокусник, думал он.

Нортелье

В половине третьего Симон и Анна — Грета зашли в пиццерию в Нортелье. Они сели за столик, заказали пиццу и теперь перед ними стояла сочная горячая «Капричиоса», по — резанная на ломтики. В кармане у Симона лежали два обручальных кольца. Анна — Грета уже успела позвонить в церковь и заказала церемонию на воскресенье, сразу после утренней службы. Теперь они были полностью готовы к своему бракосочетанию.

Они чувствовали себя такими молодыми. Может быть, именно поэтому они и пришли сюда в пиццерию, чтобы отпраздновать это важное событие здесь, среди молодежи. Ни Симон, ни Анна — Грета не любили пиццу, она была для них непривычной пищей, они ничего в ней не понимали и потому выбрали ее по названию в меню.

Анна — Грета с трудом осилила половину, отодвинула тарелку и сказала:

— Сначала вроде казалось неплохо. А теперь кажется, что эта пицца просто распирает желудок, как дрожжевое тесто. Ведь она на самом деле просто кусок теста, и ничего больше.

Симон чувствовал то же самое. Он выпил «фанты».

Анна — Грета рассеянно посмотрела в окно. Симон вдруг подумал, что эта пицца вполне может быть последним вкусным обедом в его жизни, в том случае, конечно, если он по какой — либо причине не доживет до завтра, а умрет сегодня от сердечного приступа или случайно попав под машину. Неожиданно он особенно остро ощутил аромат еды и пододвинул к себе тарелку с порцией Анны — Греты.

— Симон, — внезапно сказала Анна — Грета, — ты должен быть осторожен.

Симон, который размышлял о том, какие ингредиенты содержатся в пицце, спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Анна — Грета покачала головой:

— Я просто вспомнила, чем ты занимался сегодня утром. Это может быть опасно, особенно если учесть, что здесь происходит.

— Нам обязательно об этом говорить?

Заказ венчания, покупка колец и прочие заботы отвлекли Симона от мыслей о спичечном коробке, и он не хотел сейчас об этом вспоминать.

Анна — Грета вздохнула:

— Давным — давно здесь тоже творилось неладное… Я тогда торговала вязаными свитерами. Ну, ты помнишь, я тебе рассказывала. Это было во время войны…

Симон откинулся на спинку стула и приготовился слушать. Анна — Грета продолжила:

— Я иногда бывала на военных кораблях. Вообще — то, никто из гражданских лиц не имеет права доступа на военные объекты, но я ведь была своя, местная, с островов. — Анна — Грета внезапно подняла голову и нахмурилась. — Почему ты улыбаешься?

— Нет — нет, — поспешно сказал Симон, — я вовсе не улыбаюсь. Продолжай, пожалуйста. Просто я подумал, что ты очень хорошенькая. А тогда была, наверное, просто красавица. Вот поэтому тебя и пускали на военные корабли.

Анна — Грета недоверчиво посмотрела на Симона.

— Ты что, ревнуешь? — спросила она. — Прошло уже больше шестидесяти лет, а ты ревнуешь?

Симон немного подумал:

— Да. Кажется, ревную.

Анна — Грета посмотрела на него внимательно, затем покачала головой:

— Они как раз начали минировать район Лединге, потому что именно там проходил фарватер на Стокгольм. Тогда новое водолазное оборудование опробовалось, а поскольку видимость в воде была плохая, а скафандры еще не прошли проверку, то к водолазу крепили страховочный конец вместе со шлангом.

Анна — Грета покивала головой:

— Вот почему я поехала с ними. Мне хотелось посмотреть, как проходит погружение.

Симон собирался съязвить, но сдержался. Анна — Грета продолжила:

— И вот спустился, водолаз. В этом было что — то такое… гипнотическое. Он сразу пропал из виду, только шланг для подачи воздуха начал раскручиваться, когда он все глубже погружался в воду. Барабан крутился, крутился, а потом остановился. Как будто водолаз уже оказался на дне. Но такого просто не могло быть, потому что шланг и страховочный канат раскрутились только на семь или восемь метров, а глубина в этом месте была — самое маленькое метров тридцать. Шланг не двигался, и я было подумала, что водолаз опустился на какую — то сваю. И тут…

Анна — Грета взмахнула рукой в воздухе:

— Тут канат начал крутиться снова, но на этот раз быстрее, намного быстрее, чем раньше. Десять метров, пятнадцать, двадцать, двадцать пять. Скорость все возрастала — тридцать, сорок, пятьдесят метров шланга и страховочного конца раскрутились за очень короткое время. Как будто водолаз не опускался под воду, а падал в пропасть. Кто — то попытался ухватиться за страховку, но потерпел неудачу. Барабан раскрутился до конца, шланг оторвался от крепления и упал в море. И больше водолаза никто не видел.

Анна — Грета выпила глоток фанты и откашлялась:

— Вот что тогда было. Вот почему я прошу тебя быть очень осторожным. — Она отодвинула от себя стакан и добавила: — Они, конечно, нашли какое — то разумное объяснение. Сказали, что произошел несчастный случай. Глупо. Тела не нашли.

Симон посмотрел на нее. Анна — Грета аккуратно промакивала салфеткой уголки рта. Она выглядела так, как будто не рассказала только что нечто необыкновенное, а сообщила общеизвестный факт, банальную истину. Что — то вроде «не суй пальцы в розетку, не то убьет».

— Я буду осторожен, — сказал Симон, — я надеюсь, что буду осторожен.


Они отправились на прогулку по Нортелье, во время которой говорили о том, как они станут жить после свадьбы. Вернее, они не то чтобы строили планы, скорее, просто шутили. Они с самого начала решили, что все будет так, как раньше, и жить они будут по — прежнему в своих собственных отдельных домах. Они оба не хотели никаких перемен.

Ни о каком медовом месяце они, разумеется, не говорили, решив обойтись путешествием на пароме в Финляндию. Обоим это казалось превосходной идеей — немного повеселиться и потанцевать.

В пять часов они сели на автобус до Нотена, а в шесть уже были на борту парома, направлявшегося на Думаре. Симон смотрел на темное море и думал о том, что ничего не изменилось. Он смотрел в глубину, в бесконечную, бездонную глубину. Что там, в той глубине? Есть ли там иная, недоступная нам жизнь? Знает ли кто — нибудь, что там на самом деле?

Бездна, и ничего больше.

Какое пустынное пространство воды между Думаре и Нотеном, которое сейчас, в темноте, кажется лишь волнующейся поверхностью.

Симон представил себе, как они поднимаются на паром «Симфония», идущий в Финляндию. Сотни кабин, палуба с магазинами с обеих сторон. Десять этажей безопасного комфорта от носа до кормы.

Он посмотрел в сторону моря. По его спине пробежала дрожь, и он положил руку на плечо Анне — Грете. Паром уже причаливал к Думаре.


На причале стояли люди. Те же самые люди, которые тогда заседали в доме собраний, не было только Торы Остерберг и Хольгера.

Карл — Эрик тоже отсутствовал.

Тора не смогла прийти, оттого что была занята своими делами, а Хольгер сидел и сторожил Карла — Эрика.

— Чтобы он не сломал еще какой — нибудь дом, который, как он считает, надо уничтожить, — пояснил Йохан Лундберг.

Лассе отправили в больницу Нортелье, чтобы наложить швы на его раны, но он отказался оставаться там хоть на секунду больше, чем было надо. Когда он вернулся домой, его жена Лина начала вести себя как — то странно. Обычно она бывала вежливой, дружелюбной и уступчивой. Теперь она так и шипела от злости. Мужу она позволила войти в дом, но больше внимания на него не обращала. Его провожатых она даже не сочла нужным пригласить на чашку кофе.

Все ждали Анну — Грету. Она взяла Симона за руку и вопросительно посмотрела на него, а он успокаивающе пожал ей локоть и сказал, что пойдет посмотрит, как там Андерс.

Отойдя на несколько шагов, он почувствовал угрызения совести. Он оставил ее одну, с этими людьми, которые окружили ее как стая ворон. А может, это и не угрызения совести вовсе, думал он, шагая к Смекету. Может, это просто ревность?

Она моя! Она моя!


В Смекете было тихо и темно, но когда Симон зашел на кухню, то заметил, что из двери спальни пробивается тонкий лучик света. Он открыл дверь и увидел, что Андерс спит в кровати Майи. Симон посмотрел на него, потом вышел, тихонько закрыл за собой дверь и вернулся на кухню.

Он зажег лампу, достал ручку и бумагу и написал Андерсу приглашение на свадьбу. Уже собираясь выходить, он увидел узор из бусинок на столе. Подумав, он сделал приписку на бумаге и пошел к Анне — Грете.


Она уже была дома. Особо говорить оказалось не о чем. Тот план, который казался ей самым разумным, поселяне привели в действие и без нее. Было решено просто понаблюдать за поведением Лассе и Карла — Эрика и пока ничего не предпринимать. Симон снял ботинки и начал массировать ноги, уставшие от долгой ходьбы в Нортелье.

— Мне жаль, что пришлось тебя оставить одного, — сказала Анна — Грета виновато, — но им требовалась помощь и…

— Ничего, — перебил ее Симон и сел на стул. — Ты рассказала им про Элин?

— Конечно нет. С какой стаги?

— Извини.

Анна — Грета положила ноги на колени Симона.

— Знаешь, я кое — чего не понимаю, — сказала Анна — Грета и пошевелила пальцами ног. — Элин. Андерс. Карл — Эрик. Лассе. Лина. Почему именно они оказались во все это замешанными?

— В мире много того, чего я не понимаю. Этого я тоже не могу понять, — отозвался Симон.

Игра в прятки

Когда Андерс, проснувшись, бросил взгляд на будильник, он не поверил своим глазам. Стрелки показывали без двадцати семь. Судя по свету из окна, было утро, а не вечер. Он спал едва ли четверть часа, хотя сильно устал.

Он перевернулся на спину. Странно, но он чувствовал себя совершенно отдохнувшим. Тело было мягким и расслабленным, голова ясной.

Стоп.

Вполне могло быть, что он проспал целый день. Сегодня суббота! Он закрыл глаза. Потому он так и выспался, что проспал двадцать четыре часа. С четвертью.

Или сорок восемь. Или семьдесят два.

Ему ужасно хотелось в туалет, мочевой пузырь был переполнен. Но вставать было лень, было так хорошо лежать в постели и чувствовать себя свежим и отдохнувшим. Ведь такой спокойной ночи не было с тех самых пор, как он вернулся на Думаре. Андерс подтянул колени к груди и повернулся к стене, где наткнулся на старого знакомого.

Бамсе.

Этот большой медвежонок принадлежал Майе. Она ни в какую не хотела брать его домой, потому что Бамсе жил на Думаре и должен был ждать ее следующего приезда. Так она решила, и спорить с ней не имело смысла. Она всегда добивалась того, чего хотела.

Андерс посмотрел в глаза — пуговицы:

— Привет, Бамсе!

Он чувствовал себя так спокойно. Вчера или позавчера он был весь переполнен страхом, а теперь, в постели рядом с Бамсе, ему было тепло и уютно. Он чувствовал себя по — настоящему дома.

Вот он Бамсе, его прекрасный, любимый Бамсе.

Кроме того, он уже знал, как это получилось. Именно он купил Бамсе. Майя без конца говорила о Бамсе, и Андерс помог ей получить то, о чем она мечтала.

— Доброе утро, любимая.

Он прислушался к своему внутреннему «я», но никакого ответа не получил. Андерсу показалось, что это не плохо. Теперь он сможет найти свое собственное место в этом мире. Но все же как хорошо! Какие это были хорошие воспоминания. Бамсе и Майя. Она рядом. Она здесь.

Андерс улыбнулся. Он почему — то вспомнил сейчас, как Майя любила играть в слова. Она любила менять их местами, подставляла вместо одного слова другое, которое отличалось всего на одну букву, и хохотала над получавшимися нелепицами. Часто она старалась подобрать слова так, чтобы «хорошее» слово превратилось в «плохое». «Кура» — «дура». И они могли часами играть про то, как дура снесла яичко, как дура клевала корм во дворе. Чем злее получалась фраза, тем радостнее становилось на сердце у Майи.

Андерс задумался и нахмурился. Столько раз она переделывала стихи так, что смысл менялся кардинально и доброе детское стихотворение превращалось в злую пародию.

Мочевой пузырь уже готов был лопнуть. Андерс вскочил с кровати и побежал в туалет. Стоя над унитазом и наблюдая за желтой струей, он подумал про Элин с ее мокрыми волосами и ужасным лицом… вот она приходит… она приходит за ним.

Довольно! Хватит!

Андерс умыл лицо холодной водой. Нет, больше об этом думать он не станет. Никогда. С этим покончено. Теперь у него началась новая жизнь. Он не вернется к старому.

Он был настолько голодным, что, не дожидаясь кофе, сделал себе бутерброд. Выглянув в окно, он увидел, что на заливе полно чаек, но он их больше не боялся.

Я не боюсь.

Андерс съел последний бутерброд и начал рассматривать чаек, летающих в лучах низкого солнца, а потом опускающихся на гладкую поверхность моря.

Я не боюсь.

Андерс вспоминал все, что его беспокоило. Да, беспокойство и тревога так глубоко вошли в него, что долгое время казались естественным состоянием. Теперь этот страх исчез. Осталось только море, голубое небо, чайки и он сам, выспавшийся и как будто обновленный.

Это было замечательно.

Он отвернулся от окна и увидел бусинки, разложенные на столе.

Я выкладывал узор, пока спал…

Голубые бусины перемежались с белыми.

Он стоял и смотрел на непонятные изображения, и у него уже начали появляться какие — то мысли, но тут его взгляд упал на листок бумаги с запиской:

«Анна — Грета и я приглашаем тебя на нашу свадьбу. Венчание состоится в Нотене, в ближайшее воскресенье, в два часа дня. Симон».

Дальше был постскриптум. Прочитав его, Андерс раздраженно хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Вот идиот! Ну конечно!

Он не мог понять, как он не увидел этого сам.

«Это не морская карта?» — вот что приписал Симон внизу.

Действительно, синие бусины изображали море, большое белое пятно в центре был Думаре, а пятно поменьше — Ховастен. Да, хватало и погрешностей, но все — таки ему следовало и самому догадаться, что это план местности, ведь очертания Думаре узнавались безошибочно.

Это было как откровение. Наконец — то все части головоломки сложились вместе. Андерс почувствовал, как у него закружилась голова. Он вскочил и захлопал в ладоши, но тут же остановился и начал пристально рассматривать бусины.

Вот — перед ним морская карта. И что дальше?

На узоре были обозначены Думаре, Каттхольмен и Ховастен. Где — то с краю прилепился Лединге.

И что?

Ну, вот есть рисунок, карта, которая выглядит как обычная бумажная карта, только грубее выполнена, как будто бы неуверенной рукой. Что значит эта карта?

— Зачем тебе эта карта?

Андерс с трудом поборол желание разбросать бусины по столу.

Он присел на стул. Внезапный порыв гнева прошел, как его и не бывало. Так было с Майей — она внезапно начинала совершенно неоправданно на что — то злиться. Как на свои носочки в день, когда она пропала. А сейчас она сердится на эту головоломку, используя Андерса.

Нет. Да.

Он снова склонился над бусинами. Неужели это на самом деле сделала Майя? Как — то раз он показал ей морскую карту, но вряд ли она сама справилась бы с такой задачей.

На самом деле только он мог сделать эту карту. Конечно, он сам сделал ее, сам того не ведая, а она…

Он подпер лицо руками.

Одна рука не ведает, что творит другая.

Если она хочет с ним общаться, то к чему все эти сложности? Почему бы просто не сложить из бусин слово?

Да потому что…

Андерс громко ахнул. Как он мог забыть?

Майя так любила играть в прятки. Она очень хорошо пряталась. И сейчас она могла спрятаться так, чтобы ее никто не нашел. Раньше когда она пряталась, то всегда сидела в своем укрытии до последнего. Родители могли кричать и звать ее, объяснять, что игра окончена, но она продолжала прятаться. Ее надо искать, объясняла она. На то это и прятки.

И теперь у нее хватит терпения. Она сможет сидеть в своем укрытии сколь угодно долго. Она надежно спрятана от тех, кто хочет найти ее. Но бесконечно ждать она не захочет.

Андерс налил в чашку кофе и начал пить маленькими глотками. Горячая жидкость обжигала нёбо и горло. В голове продолжала крутиться какая — то неясная мысль.

Затем он перевел взгляд на море, небо, чаек.

Все — таки интересно, что этим хотела сказать Майя. Да, это прятки, игра, в которую она играет, и ждет, чтобы ее нашли.

Андерс принес на кухню карту архипелага и стал сравнивать его с головоломкой Майи. В основном пропорции соблюдены правильно. Существовали некоторые различия, но в целом карта и узор бусинок совпадали.

Андерс протер глаза. Когда он снова посмотрел на карту, то увидел совершенно ясно, в чем было отличие.

Он наклонился. На Ховастене был отмечен узкий проход.

Что это значит? Означает ли это что — нибудь?

Андерс достал из кухонного стола фотографии, сделанные в тот, последний день. Он сосредоточил все свое внимание на лице Майи, ее выражении. Куда, на что она смотрит? Андерс не сводил взгляд с фотографий.

Папа, что это такое?

Андерс посмотрел в окно. Стая чаек сидела на воде в заливе. Небо чистое и светлое.


Через десять минут он уже надел куртку, вышел из дома и побежал на причал. Температура упала на несколько градусов, и было холодно — около нуля, но после того, как Андерс раз двадцать рванул стартер, он согрелся.

Ему казалось, что уж на этот — то раз он все проверил: и смазку, и свечи зажигания. Но двигатель все равно упрямо не хотел заводиться.

— Ну же!

Он дергал еще и еще, чувствуя, как душу наполняет отчаяние. Он кричал в бессилии:

— Ну? Ну?

Андерс снова дернул шнур изо всех сил. Веревка порвалась, и он упал назад, сильно ударившись о твердую землю.

В глазах вспыхнули красные огни, и едва он смог подняться на ноги, как взял мотор, подступил к кромке воды и швырнул двигатель так далеко, как только мог.

Несколько чаек около пристани испуганно взмыли в воздух, когда мотор упал в воду и камнем пошел на дно. Андерс тяжело дышал:

— Ну что, ты думал, я не смогу?

Чайки снова опустились на воду. Казалось, они смотрят на Андерса с легкой насмешкой.

Когда он очнулся, то понял, что поступил не самым умным образом. Что, если в моторе была какая — то совсем простая неисправность, с которой легко справились бы мужчины из деревни. А он совершил неверный поступок, он все сделал неправильно. Теперь ему надо как можно скорее найти укромное место и затаиться, чтобы никто его не нашел.

Надо спрятаться! Андерс бросился к поленнице.

Быстрее, быстрее! Пока кто — то не пришел и не увидел, где я прячусь!

Он старательно оглядывался, пытаясь найти место, где бы спрятаться получше, как тут вдруг его голову пронзила мысль.

Что я делаю?

Что он делал? И он ли это делал? И тогда Андерс обхватил себя руками и тихо сказал сам себе:

— Все хорошо. Все хорошо, милая, все просто замечательно. Никакой опасности нет. Я не сержусь. И никто на тебя на сердится.

На самом деле? На самом деле никто ни на кого не сердится?

— Да, да. Конечно. Просто поверь мне. Это мотор был старый и глупый, он никак не хотел заводиться.

Нет, дальше про мотор не надо, иначе станет слишком грустно.

Нет, это не голос Майи слышал он внутри себя, это были его собственные мысли и чувства.

Господи, это сведет меня с ума. В море шумели волны, на улице дул сильный ветер. Где — то вдали слышались возмущенные женские голоса. Что там за люди, подумал Андерс. Сначала он хотел пойти и выяснить, но потом решил, что это совершенно не его дело.

Андерс взял себя в руки и пошел к дому Симона. В свое время тот сказал, что Андерс может брать его лодку в любое время — когда захочет. Теперь настала пора воспользоваться столь щедрым предложением. Теперь он точно знал, куда надо плыть.

Злые дети

На Думаре — всего семь детей. Все они учатся в школе — от первого до шестого класса. Семь детей, которые без пятнадцати восемь каждое утро стоят на пристани и ждут паром до Нотена. Они едут в школу. Взрослые и старшеклассники уезжают раньше, чтобы успеть в школу в Родманбю или на работу в Нортелье.

Несмотря на то что дети разного возраста — от Мортена до Эммы, которые ходят в первый класс, до Арвида из шестого — они очень дружат. Младшие всегда дожидаются старших, а затем они едут все вместе, и старшие присматривают, чтобы все было в порядке.

То же самое и в школе. Если какого — то маленького жителя Думаре дразнят или обижают в школе, старший друг непременно вступится за него.

Как бы то ни было, они одна компания, и они знали об этом. Их было семеро, и они были с Думаре.

Этим утром резко похолодало, и детей одели тепло. Эмма и Мортен шли в комбинезонах, Мария из пятого класса надела длинный шарф и вязаную шапку.

Арвид стоял, дрожа от холода. Он надел кожаную куртку своего деда. Его дед работал рыбаком и был равнодушен как к холоду, так и к теплу. Он доставал сеть голыми руками и тушил сигарету пальцами. Он умер от рака всего несколько месяцев назад. Арвид его очень любил и потому носил его куртку в любую погоду.

На пристани стояло шестеро детей. Седьмая до сих пор не подошла — София Бергвалль, дочь Ларса и Лины. В то утро она опоздала, хотя обычно всегда приходила вовремя.


Мария нетерпеливо поглядывала на дорогу. Хоть и на год моложе, София была лучшей подругой Марии с тех самых пор, как они ходили в садик. Мария скучала без Софии. Она повернулась в сторону моря и увидела, что паром приближается. Странно, София никогда раньше не опаздывала. Мария повернулась и увидела, что София спускается к пристани.

Мария замахала рукой, но лучшая подруга, казалось, не видела ее. Она была очень серьезной и легко одетой. Мария знала, что случилось с ее отцом Ларсом за день до того. Она подумала, что София переживает, и была готова поддержать подругу.

София спустилась на пристань и, даже не поздоровавшись, пошла и встала на самом краю, глядя на чаек.

— София, что такое? Что с тобой? — Мария положила ей руку на плечо, но София только фыркнула и отвернулась.

Мария внимательнее посмотрела на ее наряд. Мать Софии всегда заботилась о том, чтобы София была одета как подобает, но сегодня на ней не было даже шапки и перчаток, лишь тонкая куртка с капюшоном, которые едва ли защищали от ветра.

В груди Марии что — то сжалось. Хоть она и была маленькой, ее душа чутко реагировала на страдания других. Она сняла с себя шарф и стала обматывать его вокруг шеи Софии:

— Ты замерзнешь, ведь…

Слова «очень холодно» застыли у нее на губах, когда София обернулась. Она выглядела такой сердитой, что Мария выронила шарф.

— Не дотрагивайся до меня! — прошипела София.

Мария подняла руки, защищаясь, но прежде, чем она успела что — то сказать, София крепко схватила ее за куртку и резко дернула.


Арвид стоял и смотрел на воду. Он услышал крик Марии, но подумал, что это обычные девчоночьи шутки. Так он думал, пока не раздался всплеск.

Арвид обернулся и увидел, как София схватила Эмму за комбинезон. Эмме удалось вырваться, и тогда София вцепилась в малыша Мортена, подтащила его к краю мостков и толкнула в воду. Паром был метрах в пятидесяти от причала.

А где же Мария?

София стояла оскалившись.

Арвид подбежал к краю мостков. Он сразу увидел: паром еще слишком далеко, чтобы Рогер успел помочь Мортену, который барахтался в своем синем комбинезоне на волнах.

Арвид заколебался. Ему было только тринадцать лет, а вода — нулевой температуры.

Дед. Дед. Что бы он сделал в такой ситуации?

Арвид рывком стащил с себя куртку и сделал глубокий вздох. Обернувшись, он увидел, что София смотрит на него безумными глазами. Мотнув головой, он бросился в воду.

Ледяная вода обожгла его. Он заметил, что паром находится примерно в десяти метрах, и тут увидел перед собой синий комбинезон.

Поднырнув под Мортена, Арвид стал выталкивать его к поверхности воды. В ушах стоял рев парома, дыхание перехватывало.

Комбинезон Мортена весь пропитался водой и тянул их обоих вниз. Арвид старался толкать его ближе к причалу. И тут он увидел в воде еще один неясный силуэт.

Мария…

Руки не слушались его больше, пальцы онемели и не двигались. Нет, девчонку ему не вытащить.

Сверху протянули багор, но он никак не мог ухватиться за него застывшими руками. Наконец ему удалось зацепить крючок за воротник рубашки.

Оказавшись на берегу, он бессильно откинулся назад. Он увидел, что Марию успели вытащить и без него. Она была уже на причале и смотрела на него широко открытыми глазами. Лицо у нее было белое как бумага, в глазах сквозил ужас.

Кто — то коснулся его плеча:

— Арвид. Арвид. Отпусти. Отпусти его. Ты слышишь меня?

Рогер мягко потянул его правую руку, которой Арвид по — прежнему держал Мортена. Арвид тяжело сглотнул и прошептал:

— Я не могу.

Он посмотрел на Мортена. Рот мальчика двигался, будто он пытался что — то сказать. Из груди вырывался надсадный кашель. Он был жив. Рогер с усилием оторвал руку Арвида от Мортена.

На пристани послышались крики, и Арвид увидел, как двое взрослых пытаются удержать Софию. Она металась из стороны в сторону, выла, как раненый зверь, и пыталась кусаться. Чайки кружились над ними и истошно кричали.

Мортен плакал в объятиях Рогера, Мария рыдала так, что у нее посинели губы. Рогер крепко обхватил Арвида за плечи:

— Молодец, сынок. Молодец.

Челюсти Арвида стучали так, что он едва мог говорить. Он кивнул на Софию и спросил:

— Почему? Что случилось? Что с ней?

— Никто не знает, — ответил Рогер быстро, — никто. Арвид медленно двинулся в сторону деревни. Поняв, что ему придется пройти мимо Софии, он спросил:

— Не мог бы ты оказать мне услугу?

— Конечно, — сказал Рогер, — все что хочешь.

— Принеси мою куртку?

Когда Рогер вернулся обратно с курткой Арвида, тот натянул ее на себя и пошел домой, хлюпая водой в башмаках.

Около магазина он остановился и посмотрел туда, где родители Мортена держали его на руках и обнимали. Мальчик все еще плакал, но уже не так отчаянно. Арвид запахнул куртку плотнее и почувствовал тепло. Это было удивительно.

Куртка такая теплая. И она больше не велика. Она ему в самый раз.

Курс на Ховастен

Холод щипал щеки. Глаза Андерса наполнились слезами. Он нацепил на себя кучу одежды, под куртку надел спасательный жилет, но все равно мерз и, хотя был только на полпути к Ховастену, совсем продрог. На море виднелись какие — то пятна. Андерс пригляделся и понял, что это птицы.

Птицы напугали Андерса.

Что они там делают? Почему их так много?

Одни птицы кружили вокруг маяка, другие сидели на воде. Казалось, они просто показывают, что их много и они будут действовать, если что, единым фронтом.

Андерс отлично представлял себе, что может произойти, если такое количество птиц решит его атаковать. Сейчас они им не интересовались, но что будет, когда он высадится?

Лодка скользнула в скопление птиц, и Андерсу почудилось, что они настроены довольно агрессивно. Он решил использовать единственное средство, которое у него было. Достав бутылку с настойкой полыни, он быстро сделал глоток. Полынь обожгла гортань, но Андерс задержал дыхание, и через минуту неприятные ощущения прошли. Теперь он был надежно защищен.

Птицы кружили над ним, но не нападали. Андерс глубоко вздохнул и высадился на берег Ховастена.

В тот день, когда пропала Майя, на скалах лежал снег. Теперь все пестрело поздними осенними цветами. Растения обвивали скалы и являли собой какой — то причудливый рисунок, который он не в силах был разобрать. Символы… может, буквы.

Но это был язык цветов, он ничего не понимал.

Андерс присел на корточки и закрыл глаза. Затем огляделся и направился к маяку. Дверь была не заперта. Он открыл ее и вошел.

Что, если теперь птицы начнут его атаковать?

Нет. Они по — прежнему кричали там, снаружи, хлопали крыльями. Неужели они понимают крики друг друга? Может быть, они так разговаривают?

Андерс поднялся наверх, в круглую комнату. Там ничего не изменилось. Он подошел к тому самому месту, где Майя спрашивала его: «Папа, что там такое?» — и показывала на море.

Сначала ничего не было видно.

Ничего.

И тут он понял. Сперва это было слабое чувство, но оно становилось все сильнее и отчетливее. Это чувство было трудно объяснить. Андерс ахнул и прислонился к стене.

Ничего.

Бездна.

Под ним не было… ничего. Просто бездна. И все.

Он стоял над ней.

Как мы малы. Мы просто крошечные, слабые существа с нашими смешными игрушечными маячками, построенными на краю бездонной пропасти, до краев заполненной морской водой.

Повернувшись, он стал изучать надписи на стенах.

ТУТ БЫЛА ФРИДА 21.06.98

НЕМЕЦ ПЕРЕЦ КОЛБАСА

РВИ НА ЖОПЕ ВОЛОСА


Я + М = Л


ПАРНИ ИЗ НОТЕНА — ПРИДУРКИ

Надо же, сколько надписей, в прошлый раз он их не видел.


Вот еще одна: дата 28.01.89.

ПУТЬ НЕ ЗНАКОМ.

ТУДА И ПОЙДЕМ

А ведь Бьерн и Хенрик исчезли как раз в то время. Неужели это писали они? Ведь так называется последний альбом «Смите» — «Strangeways, Неге We Соте».

Андерс поднялся на ноги и бросился вниз по лестнице.


— Я найду вас, подлецы! Где вы прячетесь? Клянусь богом, я найду вас!

Он кричал и кричал, пока не охрип.

Придя в себя, он отметил, что птицы подплыли ближе к острову. Тысячи птиц перед Ховастеном. Чайки перестали летать и тоже опустились на воду.

Надо отсюда выбираться. И побыстрее.

Медленно, шаг за шагом он отступил назад к лодке, не упуская птиц из виду. Завести мотор он не осмелился и потому, схватив весла, начал быстро грести в сторону дома.

Отплыв на расстояние более ста метров, Андерс бросил весла и уткнулся головой в колени. Руки тряслись от страха. На дне лодки он увидел бутылку.

Андерс поднял бутылку. Сверху на этикетке почерком его отца было написано «полынь». Теперь он наконец понял. Теперь он точно знал, что случилось тогда с его отцом.

Полынь

На самом деле следовало, конечно, пойти домой и оставить деньги на столе, но Андерсу так хотелось еще какое — то время почувствовать себя сказочным богачом. Он шел мимо магазина, размышляя о своем богатстве. Лодки спасателей все еще кружили по заливу, разыскивая Торгни Эка, но зеваки уже разошлись. Если бы он пошел на причал, то взрослые непременно стали бы расспрашивать его о том, что он видел, а ему этого совсем не хотелось.

Мимо него на велосипеде проехала Сесилия. Андерс поднял руку в знак приветствия. Он почувствовал, что его рука пахнет рыбой. Сесилия остановилась около него.

— Что ты делаешь? — спросила она с любопытством.

— Да так. Ничего особенного.

— Что там такое на причале? Что — то случилось?

Андерс глубоко вздохнул и спросил:

— Мороженого хочешь?

Сесилия недоверчиво посмотрела на него и неуверенно улыбнулась:

— У меня нет денег.

— У меня есть.

— Ты приглашаешь? Да?

— Приглашаю.

Андерс знал, что они оба поступают немного глупо. Но никого другого поблизости не было, а карманы у него полны денег. Сесилия повезла свой велосипед до магазина, и он шел рядом с ней. Волосы у нее были заплетены в две длинные косы, и ему так хотелось к ним прикоснуться. Они казались такими мягкими и красивыми.

К счастью, его руки были засунуты глубоко в карманы, иначе ему было бы трудно сладить с собой.

Сесилия прислонила велосипед к стене и спросила:

— Ты много салаки продал, да?

— Да. Очень много.

— А я обычно продаю рождественские открытки.

— Хорошо идет?

— Когда как.

Андерс повеселел. Это было первое лето, когда он начал думать, что отличается от остальных своих друзей, которые были просто дачниками. И они могли подумать, что в том, что он сидит у магазина и продает рыбу, было нечто неправильное. А оказывается, и Сесилия что — то продавала. Хотя открытки не пахнут. По крайней мере, не так, как свежая салака.

Они зашли в магазин и стали изучать содержимое холодильника.

— Какое? — спросила Сесилия.

— Какое хочешь.

— Какое хочу? — Она посмотрела на него с подозрением. — А если большую трубочку?

— Да.

— Две большие трубочки?

— О'кей.

— А можно три?

Андерс пожал плечами, и Сесилия открыла крышку холодильника:

— А что ты хочешь?

Андерс уже потянулся за трубочками, как она воскликнула:

— Я просто шучу, что ты!

И взяла одно маленькое эскимо.

У кассы Андерс расплатился десяткой, счастливо избежав расспросов, где он взял кроны.

Они сидели около магазина на скамейке и ели мороженое. Андерс рассказал, что случилось в первой половине дня и как он видел человека, который пошел купаться и утонул.

Пока они ели мороженое, в голове Андерса крутилась одна и та же мысль: пусть никто им не помешает. Интересно, думала Сесилия то же самое или нет? Ему — то хотелось просто сидеть тут с ней вдвоем, хотя он и чувствовал неловкость.

Они доели мороженое, а потом некоторое время просто смотрели на море. Все — таки оказалось, что для девочек в таком времяпровождении нет ничего неловкого, потому что Сесилия вытерла липкие пальцы о шорты и спросила:

— Позовешь меня в гости?

Андерс не мог выговорить ни слова, он только кивнул. Сесилия взяла свой велосипед и указала на багажник:

— Запрыгивай. Я отвезу.

Он сел на багажник, и она помчалась под горку.

Усидеть на багажнике было довольно трудно. Сначала Андерс пытался держаться за седло, но едва не свалился и обхватил руками Сесилию.

Его ладони ощущали ее тепло, на небе светило солнце, ветер трепал его волосы. Ему казалось, что это самые счастливые минуты его жизни.

Сесилия притормозила у дровяного сарая, прислонила велосипед к стенке и кивнула на коптильню, над которой все еще вился дымок:

— Что вы делаете?

— Мы собирались коптить рыбу, но не стали.

Теперь, когда Сесилия оказалась у него дома, он ясно заметил, насколько их участок отличался от участков соседей. Здесь был дровяной сарай, коптильня и старый хлам, который отец берег «на всякий случай». Никаких стриженых газонов или ягодных кустов, высаженных ровными рядами. Нет площадки для бадминтона, нет столбов для гамака. Раньше он никогда этого не замечал, зато теперь увидел. Да, у них все было по — другому.

Сесилия пошла к дому, и Андерс подумал, что, по крайней мере, его комната выглядит так, как выглядят комнаты остальных подростков.

Что мы будем делать в моей комнате?

У него было много комиксов. Интересно, читает ли Сесилия комиксы? А может быть, они могли бы испечь что — нибудь? Он умеет печь лепешки. Сесилия любит лепешки?

Погрузившись в свои мысли, он не сразу заметил, что Сесилия остановилась и разглядывает что — то на земле. Он подбежал к ней. Когда он увидел, на что она смотрит, его сердце упало, а в висках глухо застучало.

Рядом с кустом крыжовника лежал его отец — лицом вниз, руки раскинуты в стороны. Сесилия бросилась было к нему, но Андерс схватил ее за плечо.

— Нет, — хрипло сказал он, — пойдем.

Сесилия высвободилась:

— Но он же не может так лежать. Он может задохнуться.

Андерс еще никогда не видел отца настолько пьяным, чтобы тот днем валялся на земле. Иногда, когда он приходил домой вечером, отец сидел со стеклянным взглядом и нес какую — то чепуху. В такие вечера Андерс старался держаться подальше от дома. Поэтому он так редко приглашал кого — то в гости.

Теперь ему было стыдно как никогда. Первый раз он привел домой девочку — и тут такое. Что делать, как поступать в такой ситуации?

Сесилия присела на корточки.

— Послушайте, — сказала она и повернулась к Андерсу: — Как его зовут?

— Йохан. Пусть лежит! Он просто пьян. Оставь его! Пойдем!

— Йохан, — повторила Сесилия, — вам нельзя лежать тут!

Тело отца дернулось, в груди что — то заклокотало. Сесилия отодвинулась немного назад. Йохан повернулся. Из — под него выкатилась недопитая бутылка вина.

Он посмотрел на Сесилию мутным взглядом, из уголка рта потекла слюна. Откашлявшись, он невнятно прохрипел:

— Делайте что хотите, только держитесь подальше от моря.

Андерс бросился к отцу и со злобой попытался пнуть его, но вовремя остановился.

Отец растянул губы в глумливой улыбке, и Андерс хотел было снова броситься на него, но тут Сесилия повисла на нем с криком:

— Остановись! Не надо!

— Я тебя ненавижу! — крикнул Андерс отчаянно. — Я тебя ненавижу!

И он бросился прочь. Он ничего не сказал Сесилии, ему было нечего сказать. Никто из родителей других ребят не позволял себе такого, да, они пили вино, но только становились веселее. Они не валялись на земле и не приставали к молодым девушкам с глупыми советами.

Он побежал вниз, к сараям. Все, что ему остается, — это кинуться воду.

Он добежал до маленьких мостков, где обычно стояли прогулочные лодки, и остановился, глядя на сверкающую воду.

Я убью его. Просто возьму и убью его. Ненавижу.

За спиной послышались шаги. Андерс хотел было прыгнуть в воду, но передумал. Сесилия позвала:

— Андерс…

Он покачал головой. Ему не хотелось говорить, хотелось оказаться где — нибудь в другом месте. Лучше бы она ушла и оставила его в покое. Зачем она тут? Посочувствовать или, наоборот, посмеяться?

Некоторое время они стояли молча. Наконец Сесилия сказала:

— Моя мать точно такая же.

Андерс снова покачал головой.

— Да, — сказала Сесилия, — не совсем такая, конечно. Но почти. — Андерс ничего не ответил, и она продолжила: — Она много пьет, и она… иногда ведет себя как сумасшедшая. Она выбросила в окно моего кота.

— Он погиб?

— Нет. Мы живем на первом этаже. Но он стал таким пугливым.

Они помолчали. Андерс представил себе кота, который летит на землю из окна. Андерс повернулся и краем глаза глянул на нее. Она сидела, опустив голову на руки. Он спросил:

— Ты живешь с мамой?

— Да. Когда она такая, я обычно ухожу ночевать к бабушке. Бабушка очень хорошая. Так что я живу и там и там.

Андерс пару раз видел мать Сесилии, и она казалась совершенно нормальной женщиной. Но теперь он подумал, что она вполне могла выпивать. Было что — то такое в ее глазах.

Они продолжали говорить, и разговор перешел на другие темы. Выяснилось, что Сесилии тоже нравится печь лепешки и оладьи и что она читает Марию Грипе. Андерс читал только «Жуки летают в сумерках», а Сесилия рассказала ему про другие книги, которые написала Грипе, тоже очень хорошие.

Потом Андерс часто вспоминал тот день. Это был славный день. Прошло целое лето, прежде чем он и Сесилия первый раз поцеловались.

Но именно тогда все и началось.

Маяк за кормой

Мотор завелся с первого же рывка, и Андерс быстро отплыл от Ховастена. Скорость была хорошая, около пятнадцати узлов, море спокойным. Отъехав на сотню ярдов, он обернулся. Чайки кружили вокруг маяка.

Только держитесь подальше от моря.

Почему отец постоянно пил? Ведь дело было не в море.

Или?.. Почему все — таки?


Андерсу было двадцать два, когда это произошло. Отец к тому времени уже не работал. Он то приходил на причал, всячески придуриваясь и развлекая других рыбаков, то вообще не появлялся пару дней, потом отправлялся на лов и работал целую неделю и вновь исчезал. Им удалось добиться для него раннего выхода на пенсию, и теперь он в основном сидел дома.

Иногда ему звонили и приглашали выйти в море, если требовалась помощь.

Среди прочего он внес большой вклад в строительство нового зимнего эллинга для хранения катеров, принадлежавших дачникам. Здание было еще не закончено, но корпус и крыша были уже на месте.

Никто не знал точно, что произошло в тот злополучный день, но считали, что с утра Йохан причалил на своей лодке к пристани, напилил досок для обшивки эллинга, устал и решил, что нет смысла возвращаться домой. Вместо этого он сгреб в кучу старый брезент, укутался в него и заснул.

Так он проспал до семи часов утра, пока на пристань не приехал грузовик с песком. Турбьерн, бывший за рулем, посмотрел в зеркало заднего вида и начал сдавать назад, даже не обратив внимание на брезент, пока задние колеса не наскочили на спящего Йохана. Турбьерн остановил машину и вышел, но было уже поздно.

Потом он клял себя за то, что, заметив лодку Йохана около причала, не догадался, что Йохан тоже где — то рядом. В кузове грузовика было пять тонн песка.

Никто не упоминал о бутылке, найденной рядом с телом Йохана.

Отец проснулся ночью, доковылял до лодки и выпил несколько глотков полынной настойки.

Андерс легко мог представить себе, как все было. Море, ночь, страх.

Папа. Папочка.

Острога

Симон сидел за кухонным столом, чинно сложив руки на коленях. Анна — Грета рылась в сундуке, выбирая свадебное платье, и он терпеливо ждал, когда ему можно будет посмотреть.

Весь сегодняшний день был посвящен подготовке к свадьбе. Они уже пригласили всех, кого хотели, арендовали банкетный зал, заказали свадебный торт и шампанское. Утром в воскресенье Анна — Грета хотела пойти в парикмахерскую в Нотене.

— А мне что делать? — спросил Симон.

Анна — Грета засмеялась:

— Тебе? Тебе, мне кажется, неплохо бы насладиться последними часами холостой жизни.

Симон не очень представлял себе, каким образом он может наслаждаться последними часами свободы. Заняться ему было совершенно нечем, и время тянулось медленно и тоскливо.

Да, время ползло как черепаха, хоть Анна — Грета и старалась его подогнать. Казалось, она очень хочет поскорее со всем покончить. Она быстро решила все вопросы, кого звать, кого не звать, разослала приглашения, продумала меню для банкета. Теперь она была занята платьем.

Симон тоже внезапно начал волноваться. Вопросы, его беспокоившие, еще вчера казались ему совершенно ничтожными. Например, он без конца думал том, надо ли ему надевать лакированные ботинки, или вполне можно обойтись без них?

Анна — Грета замешкалась у дверей. Затем она вышла. Симон потянулся. Анна — Грета в эти дни стала совсем другой — более нежной и женственной. И любил он ее как — то по — другому — более тепло и пылко.

Анна — Грета появилась на кухню с платьем в руках. Она приподняла его перед Симоном. Платье было из довольно грубой ткани коричневого цвета, с вышитыми белыми цветами. Это было любимое платье Анны — Греты. Она положила что — то на кухонный стол:

— Ты помнишь это?

Симон взял в руки наконечник остроги с раструбом.


Когда Йохану было восемнадцать, они с Симоном копали землю около дома Анны — Греты, и Йохан выкопал острогу. Полистав книги по археологии, они пришли к заключению, что этой остроге по меньшей мере тысяча лет.

Находка пробудила у Йохана неподдельный интерес, и целое лето он приносил домой из библиотеки книги по истории, археологии и геологии стокгольмского фьорда и внимательно изучал их. Больше всего его поражало то, что то место, где стоял их дом, находилось когда — то под водой.

В школе им объясняли, что остров каждый год приподнимается над уровнем моря примерно на полсантиметра. Но острога доказала ему, что это не просто слова, что это действительно так. Кто — то ловил рыбу на их огороде, в те времена, когда никакого огорода здесь не было, а плескалось соленое море. Йохана потряс этот факт.

Раньше Йохан не увлекался чтением, но в то лето он почти не расставался с книгами и подробно изучил историю архипелага в целом и Думаре в частности. Дошло до того, что он стал думать о поступлении в университет на геологический факультет. Правда, когда пришла осень, он забыл о своих благих намерениях и начал работать на верфи.

Острога была заброшена и спрятана в кладовке.


Симон взял острогу в руки. Она весила около фунта. Сколько рыбы поймали с ее помощью, кто был ее владельцем? Что с ним произошло?

— Анна — Грета, — спросил Симон внезапно, — а что случилось с Йоханом?

Анна — Грета тщательно сложила платье и положила его в пакет. Она молчала так долго, что Симон уже не надеялся услышать ответ на свой вопрос.

— Ты слышал что — нибудь об острове Гуннильсор?

— Да, — ответил Симон, — знаю, что этот остров можно видеть лишь время от времени. Он как будто то появляется, то исчезает.

— И что ты об этом скажешь?

Симон не знал, что ответить. Он задумался.

— Ну… в народе говорят, будто там какое — то сатанинское место. Не то чтобы я совсем не верил, но на самом деле это же просто оптический обман, да? Погода как — то влияет…

— Не совсем так, как ты говоришь, Симон. Гуннильсор позвал его. Так, что он просто не смог сопротивляться.

— Кто позвал? Остров? Йохана?

— Да. Йохан сказал, что этот остров находится над Ховастеном и постоянно перемещается. По ночам он оказывается как раз над Смекетом и зовет Йохана. Ты разве не помнишь, как он боялся? Ведь он всегда — всегда был настороже.

— Да, — сказал Симон, вспоминая Йохана, который сильно изменился с годами, — но ведь это какая — то ерунда. Как остров может звать человека? Как такое может бьггь?

Анна — Грета наклонилась к нему и понизила голос до шепота:

— А разве ты не слышал зов моря?

Еще неделю назад Симон при этих словах усомнился бы в психическом здоровье Анны — Греты.

— Не знаю, — сказал он, — может быть. А ты слышала?

Анна — Грета посмотрела в окно:

— Я рассказывала тебе про Густава Янсона? Смотрителя маяка?

— Да. Ты знала его?

— С него все и началось. По крайней мере, для меня.

Смотритель маяка

С конца тридцатых годов до начала пятидесятых смотрителем маяка был Густав Янсон. Он был родом с Думаре и всегда мечтал об одиночестве. Поэтому, когда место смотрителя маяка стало вакантным, он с радостью занял эту должность и перебрался на остров в компании четырех кур.

Он был смотрителем маяка много лет. В годы войны его миссия была особо важной, и он справлялся с ней отлично.

Густав Янсон не был женат. Не потому, что он видел в женщинах что — то плохое, вовсе нет. Просто по своей природе он предпочитал одиночество и считал, что категорически не подходит для брака.

Однако во время войны он встретил женщину, которую полюбил. Не то чтобы он хотел на ней жениться, но с нетерпением ждал, когда она прибудет на остров с газетами и табаком.

Она очень нравилась ему своим внешним видом, статью и красотой, но самым главным для Густава было то, что она мало говорила. Обычно люди, приехав на маяк, считали, что Густаву тут одному очень скучно, и старались развлекать его долгими разговорами.

Но только не Анна — Грета. За несколько лет знакомства они сказали друг другу только то, что на самом деле было необходимо. Например, Густав как — то купил у Анны — Греты газету с кроссвордом и сказал, что хотел бы еще одну — с новым кроссвордом. И вскоре Анна — Грета привезла ему другую газету и еще несколько журналов с кроссвордами и головоломками.

Через несколько лет после войны стали поговаривать, что Густав Янсон сошел с ума. Якобы он начал пророчествовать.

Анна — Грета отлично знала, что он не сумасшедший. Она прекрасно понимала, что Густав очень не любит незваных посетителей на острове и для того, чтобы их отвадить, он и стал заниматься своими предсказаниями. Людям крайне не нравилось, когда Густав начинал что — то вещать, едва они успевали причалить к берегу.

Однажды в самом начале пятидесятых Анна — Грета приплыла на остров вечером, позже, чем обычно. Пока она распаковывала товары, поднялся сильный ветер, и дорога обратно могла быть просто — напросто опасной. Намного безопаснее для Анны — Греты было остаться на маяке на ночь. Густав вполне мог связаться по рации с поселком и предупредить Торгни, Майю и Йохана о том, что она сегодня не приедет.

Хоть у Анны — Греты и Густава были вполне деловые отношения, все же он чувствовал себя неловко оттого, что в его доме ночует женщина. Он смущался и не знал, как себя вести.

По счастью, Анна — Грета вела себя совершенно естественно и не отказалась выпить с ним по рюмке коньяка. Они сидели друг напротив друга за кухонным столом, глядя на бурное море.

Трудно поверить, но в тот вечер Густав был очень даже разговорчивым. Он рассказывал Анне — Грете о затонувших кораблях, гнездовьях чаек и о многом другом.

Наконец рассказы иссякли. Густав помолчал, а потом сказал Анне — Грете:

— Нам надо быть начеку.

— Неужели ты суеверный, Густав?

— Нет. Но есть то, во что я верю, — ответил Густав и достал бутылку, наполненную какой — то мутной жидкостью. — Если уж ты собираешься ночевать тут, тебе надо выпить вот это.

Из вежливости Анна — Грета сделала глоток. Вкус был отвратительный, от горечи у нее перехватило дыхание, на глазах выступили слезы.

— Не особо вкусно, да? — спросил Густав, когда Анна — Грета поставила стакан на стол. — Но зато теперь мы в безопасности.

Анна — Грета не удовлетворилась таким объяснением. Коньяк сделал ее особенно любопытной, а Густава разговорчивым, так что она выпытала все, что хотела знать.

Море звало его, сказал Густав. Оно приказывало ему, угрожало. Густав сопротивлялся до последнего, а потом нашел средство — он стал пить полынную настойку.

И это подействовало. Море больше не осмеливалось обращаться к нему, и по ночам он не слышал угрожающего шепота волн.


На следующее утро ветер утих, и Анна — Грета могла спокойно отправляться домой. Прежде чем попрощаться, она спросила Густава за утренним кофе, где она может набрать полыни.

— Это хорошо, что ты решила позаботиться о себе, — сказал он.

Он повел ее на берег и выкопал маленькое невзрачное растение. В полном молчании они вернулись к лодке Анны — Греты.

Анна — Грета помахала ему на прощание. Она завела мотор и отправилась домой. По дороге ее преследовал странный звук — она не могла описать, какой именно. Она крутила головой, пытаясь отыскать его источник, но ничего не вышло. Тогда она выключила двигатель, нагнулась и посмотрела вниз, в воду. Вода выглядела мягкой и ласковой, как руки любимого человека. Ей вдруг захотелось броситься в волны, как в объятия любимого.

Но Анна — Грета сумела разрушить чары, она снова завела двигатель и сосредоточилась на шуме мотора. Но все же из глубины ей слышался шепот — без слов.

Густав утверждал, что на Думаре о тайнах моря знают почти все, но ничего об этом не говорят.


Анна — Грета продолжала заниматься выездной торговлей еще несколько лет, пока не встретила Симона. Тогда она продала свою лодку, чтобы больше не слышать шепота морских глубин.

Полынь, подаренную ей Густавом, она посадила на берегу, около Смекета. Казалось, прошлое осталось позади и море никогда не вернется в ее новую жизнь.

Так было до тех пор, пока Йохан однажды ночью не рассказал ей о своем таинственном острове.

В конечном итоге Анне — Грете удалось поговорить с Маргаретой Бергвалль, которая тоже знала об опасном морском зове. Они стали вместе собирать полынь для того, чтобы защитить своих близких. Действовать приходилось крайне осторожно, чтобы Симон ничего не заметил. Хотя зов моря доносился до всех жителей Думаре, чаще всего от него страдали те, кто знал больше других.


Так и произошло с Густавом Янсоном, хотя на самом деле никто не знал, что с ним случилось. То ли полынная настойка не помогла, то ли что — то другое пошло не так, но в один холодный зимний день 1957 года маяк перестал светить. Шел снег, мела метель. Верхней одежды и обуви Густава в домике при маяке не нашли. Ночной снегопад уничтожил все следы.

Только весной, когда снег начал подтаивать, стало понятно, что случилось с Густавом. Там, где он оставил следы, снег спрессовался и таял медленнее.

Ряд белых следов уводил через залив по блестящему льду в направлении материка. Следы тянулись с километр. Затем они прерывались. Последний след нашли в районе Лединге, и дальше следов не было.

Он исчез. Через год маяк был автоматизирован, а домик при маяке отдали орнитологическому обществу, которое занималось наблюдением и охраной местных пернатых.

Коррекция

Анна — Грета только что закончила свой рассказ, когда открылась дверь. Послышались шаги, и Андерс вошел на кухню.

— Я просто хотел сказать, что брал лодку, — сказал он, — Приду к вам завтра, а сейчас очень устал, еле на ногах стою.

Он уже хотел было идти, как Анна — Грета сказала ему:

— Садись. Выпей с нами чашечку кофе.

Андерс постоял в нерешительности, но все же снял куртку и шапку и взял себе стул.

— Где ты был? — спросил Симон.

Анна — Грета протянула ему чашку, и Андерс обхватил ее пальцами, как будто ужасно замерз.

— Я был «а Ховастене.

Анна — Грета положила руку ему на плечо:

— Что случилось?

Андерс судорожно дернул плечом:

— Ничего. Думаю, что я одержим моей собственной дочерью и что она находится где — то там, в море, а чайки охраняют ее.

— Не ты один одержим, — сказала Анна — Грета.

Симон был удивлен, что Анна — Грета открыто говорит о том, что связано с морем. Может быть, она решила, что Андерс все равно все узнает и будет лучше, если они сами ему все расскажут. И Анна — Грета рассказала ему, что случилось с Карлом — Эриком.

— Почему? — спросил Андерс, когда она закончила. — Почему это происходит?

— Я не могу ответить, — сказала Анна — Грета, — но это происходит. И не только с тобой, но и с другими.

Андерс кивнул и посмотрел на дно своей чашки. Его губы слегка шевелились, как будто он читал какой — то текст. Вдруг он поднял глаза и спросил:

— А может быть, что подобные вещи творятся только с недобрыми людьми?

Анна — Грета медленно, как будто взвешивая каждое слово, сказала:

— Ну… пропадали здесь злые люди. Такое случалось. Агрессивные. Эльза Персон, Торгни, Сигрид и так далее.

Андерс переводил взгляд с Анны — Греты на Симона.

— Майя не было злой, — сказал он, взглядом умоляя их о поддержке. Он вскочил со стула и крикнул: — Майя не была злой! Она была ребенком. Она не была злой! Вы меня слышите?

— Андерс, — мягко сказал Симон и попытался взять его за руку, но Андерс вырвался.

— Что вы говорите!

— Мы ничего не говорим, — сказала Анна — Грета, — мы просто…

— Вы ничего не говорите? Да вы только что сказали, что Майя была злой! Но это не так! Это просто смешно — то, что вы говорите!

— Но это говоришь ты, — сказала Анна — Грета.

— Ничего я не говорю! Что за ерунда?

Андерс повернулся и бросился вон из кухни. Входная дверь отворилась и захлопнулась. Симон и Анна — Грета сидели молча.

— В конце концов он это забудет, — сказала Анна — Грета.

— Да, — ответил Симон, — все будет в порядке. По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Как это было

Андерс забрел в деревню. Он подошел к Каттюддену, погулял по пляжу, побросал камни на тонкий лед, затем вернулся обратно и долго стоял на пирсе, глядя на Ховастен.

Было уже темно, когда он вернулся в Смекет. На дверях белела записка от Симона, в которой он просил Андерса зайти к Анне — Грете, чтобы они могли поговорить более спокойно. Андерс разорвал ее. Он никуда не собирался идти.

В доме очень холодно, но он не стал зажигать огонь в камине: старики увидели бы дым из трубы и непременно явились. А ему совершенно не хотелось ни о чем говорить.

Он принес в гостиную одеяло, обернулся им и сел за стол, положив перед собой фотографии Ховастена. Сесилия улыбается, Майя смотрит куда — то в сторону.

Гномик, гномик…

О нет!

Андерс зажал уши, как будто стараясь заглушить голос. Нежный голосок дочери, когда она сидела под деревом и пела:

— Я видела, как папа убил гнома…

Да, любой ребенок может так пошутить!

Это была замечательная жизнь… Нам было так хорошо вместе. Я так любил ее…

Дурацкие глупые носки! Я вас ненавижу! Я вас разорву, разорву!

Андерс быстро обернулся, схватил бутылку полынной настойки и сделал глоток. По горлу прошел спазм, и он бегом бросился в туалет. Но когда наклонился над унитазом, он ощутил только привкус кислой отрыжки. Он сел на пол и прислонился спиной к горячей батарее.

Это ведь неправда, что Майя была злой? Да, она легко сердилась, у нее было богатое воображение, но злой она не была!

Андерс откинул голову назад и ударился о батарею. В глазах замелькали красные точки. Он вернулся на кухню и снова взял фотографии. Сесилия своими добрыми глазами смотрела прямо на него. Он решительно схватил телефон и набрал ее номер. Она ответила после второго гудка.

— Привет, это я, — сказал он.

На другом конце провода послышался легкий вздох.

— Андерс, зачем ты звонишь? Что ты от меня хочешь?

Андерс потер голову:

— Сесилия, скажи мне только одну вещь. Пожалуйста. Майя — она ведь не злая?

Сесилия молчала. Андерс ногтями вцепился в кожу головы так, что выступила кровь.

— Они говорят, что злая, — продолжал он, — они утверждают, что она злая. Но ты и я… мы же знаем, что это было не так, да? Правда?

Каждая секунда ее молчания отзывалась болью в его голове. Боль была такой, что ему казалось, будто мозг сейчас взорвется.

— Андерс, — сказала Сесилия, — после того как это случилось, ты стал воспринимать ее по — другому. Она была…

Голос Андерса упал до шепота:

— Что ты говоришь? Она была такой хорошей. Она была такой красивой девочкой…

— Да. Но кроме того…

— Я никогда не думал по — другому. Я всегда думал, что она прекрасна. Все время!

Сесилия откашлялась, и, когда она снова заговорила, ее голос звучал довольно резко.

— Все было не так, Андерс.

— А как? Я всегда считал…

— Это ты теперь говоришь. Ты не мог оставаться с ней один. Ты шутил иногда, что готов отдать ее обратно.

Андерс повесил трубку. За окном было темно. Он дрожал. Он опустился на колени и пополз в ванную. Во рту стоял странный вкус.

— Я никто.

Он произнес эти слова вслух, а затем повторил их снова:

— Я никто.

Ничего хорошего не было в его жизни за последние годы. Но, по крайней мере, ему казалось, что у него есть воспоминания. Воспоминания о его любимой, замечательной семье, прекрасной, доброй, умной дочери.

Но даже этого не было. Ничего больше не было.

Андерс хихикнул. Потом рассмеялся. Потом лег плашмя на живот и начал лизать пол вокруг унитаза. Соль. Он дошел до стульчака.

Затем он поднялся на ноги, глубоко вздохнул несколько раз и сказал еще раз:

— Я никто!

Так и есть.

Ты оставила меня.

Он не мог понять, когда это произошло, но он чувствовал ее отсутствие. Майи в нем больше не было. Она ушла от него.

Никто.

Андерс сел за стол, положив голову на руки. Сесилия сказала сущую правду, просто он об этом уже забыл. Майя действительно была ужасным ребенком. Часто ему хотелось, чтобы они тогда вовремя спохватились и не стали ее заводить. Несколько раз он говорил это вслух. Иногда он хотел, чтобы она пропала, испарилась и они вместо нее завели бы собаку.

Я хотел, чтобы она исчезла. И она исчезла.

Она плакала, и кричала, и пиналась, и ломала вещи. Она не признавала никаких ограничений. Они не давали смотреть ей детские программы по телевизору после того, как она бросила вазу в экран только потому, что герой мультфильма сказал что — то, что ей не понравилось. Сколько раз они сами убирали бусины после того, как она поиграла с ними? Сколько раз они увещевали и успокаивали ее после того, как она, без всякого повода, бросалась в драку.

Да, так и было. Они жили как на вулкане, они следили за каждым своим шагом, чтобы не вызвать ее гнев. Они даже водили ее к врачу, и врач прописал ей легкое успокоительное средство, но оно не помогло.

Единственное, на что они надеялись, — что она подрастет и изменится.

Свое чувство вины Андерс и пытался залить вином. Все произошло, потому что он этого хотел. Он надеялся, что ее не станет, — и ее не стало.

Все родители, если что — то случается с их детьми, винят себя во всех смертных грехах, говорил семейный психотерапевт, к которому его затащила Сесилия.

Да, это верно. Но на самом деле родители вовсе не виноваты, если их ребенок попал под машину, заболел раком или потерялся в лесу.

А Майя просто перестала существовать, как будто ее никогда и не было. Так получилось потому, что Андерс хотел, чтобы она исчезла. Он уничтожил собственного ребенка.

Когда Сесилия ушла от него, он пил и думал о том, что Майя была самым прекрасным ребенком на свете. Он никогда не думал о ней плохо и потому не понимал, как она могла пропасть. Он любил свою дочь больше всего на свете.

Так он считал.

Андерс вздрогнул, когда зазвонил телефон. Он не смог заставить себя снять трубку, он не мог ни с кем разговаривать.

Его посетила новая мысль.

Если я так хотел от нее избавиться, то почему мне стало так страшно, когда она исчезла? Я должен был радоваться. Ведь произошло то, чего я так хотел.

Андерс поднялся со стула.

Ответ очевиден. Нет, он не хотел этого. Он никогда не хотел этого. Ведь были хорошие моменты в их жизни. В тот последний день, когда они ходили на маяк, она вела себя как нормальный ребенок.

Нормальный, любознательный, живой ребенок.

Я не знал ее.

Да, он не знал своего ребенка.

Какая была Майя на самом деле? Он не знал.

А теперь она ушла от него.

Небо

«Папа, куда попадают люди после смерти?»

«Я думаю, они попадают на небо, а как ты думаешь?»

«К ангелам?»

«Наверное. Я не знаю».

«Я ненавижу ангелов. Они такие отвратительные и так глупо выглядят. Я не хочу к ангелам».

«А куда ты хочешь попасть?»

«Никуда. Я хочу остаться здесь».

«Ну, тогда так и будет».

«Вряд ли, ведь это зависит от Бога».

«Бог старается, чтобы каждый получил то, что он хочет».

«Нет».

«Почему?»

«Если у каждого будет то, что он хочет, Бог станет никому не нужен».

«Ты думаешь?»

«Я думаю, что Бог — настоящий идиот. Он даже мир толком создать не сумел».

Незваные гости

Стрелки часов приближались к восьми. Андерс по — прежнему сидел за кухонным столом, пытаясь разобраться со своей прошлой жизнью, когда послышался звук мопеда. Вот и они. Андерс почти успел забыть про Хенрика и Бьерна. Теперь они превратились в какое — то смутное воспоминание. И вот они снова пришли за ним.

Пойдем. Пойдем с нами.

Мотор мопеда работал как будто на первой передаче. Может быть, огонь все — таки успел повредить его. Звук мотора все приближался, и Андерс ждал, когда он заглохнет и откроется входная дверь.

Но мопед продолжал ездить кругами перед домом. Они явно рассчитывали на то, что Андерс выйдет сам. Он встал, накинул одеяло, как мантию, на плечи и подошел к окну. Внизу он увидел их темные фигуры. Андерс открыл окно:

— Что вы хотите?

— Мы вроде как мертвецы, — сказал Хенрик, — но мы к тебе все — таки пришли!

— Если ты будешь нам мешать, ни к чему хорошему это не приведет, — добавил Бьерн.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что с кем — то, о ком ты так беспокоишься, может случиться беда.

Хенрик продолжал говорить, но Андерс не слушал его. Он отвернулся от окна. Бьерн что — то держал в руках, и если это было то, о чем Андерс подумал…

Фонарик лежал в ящике. Андерс выхватил его, зажег и швырнул в окно. Фонарь упал рядом с Бьерном и осветил его. Он сидел на седле мопеда и держал в руках тело ребенка в красном комбинезоне. Светоотражающая полоса шла по боку, это был тот самый комбинезон, в который Майя была одета в свой последний день.

Андерс подскочил на месте. Майя! Он бросился к выходу.

Дверь на крыльцо оказалась запертой, и он потерял несколько драгоценных секунд, отпирая ее. Справившись с замком, он с силой толкнул дверь плечом, споткнулся на крыльце и увидел удаляющийся свет мопеда. Они двигались по направлению к морю.

Если бы он остановился подумать хоть на секунду, то понял бы, что Хенрик и Бьерн вовсе не так глупы, чтобы не понимать — он не останется безучастным, наблюдая, как они уезжают с его маленькой дочерью. И странным было только то, что они поехали к морю.

Он видел, как Бьерн крепче перехватил Майю, как Хенрик что — то грозно сказал ей. В одних носках Андерс в два прыжка слетел со ступенек и увидел, что Хенрик и Бьерн уже на пляже.

Губы Андерса раздвинулись в хищном оскале. Попались. Они не смогут поехать дальше. Даже если они и призраки, то мопед в любом случае настоящий, он не может ехать по воде. Ему не пришло в голову, что у него нет против них никакого оружия. Единственная мысль, крутившаяся в его голове, была о том, что он защищен, поскольку выпил настойку полыни.

Андерс был уже в пяти метрах от них, когда мопед выехал на поверхность моря. Хенрик и Бьерн пронеслись мимо причала, и Хенрик помахал Андерсу. Андерс остановился, бессильно сжимая кулаки.

Такого не может быть! Это невозможно!

— Остановитесь! Остановитесь!

Хенрик через плечо вытянул средний палец, и Андерс в слепой ярости бросился в воду. Но то была не вода. Он остановился в изумлении, вдруг поняв, что оказался на льду.

Залив еще не замерз полностью и припай льда был не крепкий, но тем не менее мопед ехал без особого труда. Казалось, что Хенрик и Бьерн знали, куда держат путь.

Андерс бежал за ними. Его мокрые носки почти обледенели. Расстояние медленно, но верно сокращалось. Мопед ехал не так уж быстро.

А что будет потом?

Об этом он не думал.

Луна стояла высоко в небе и отбрасывала серебристую лунную дорожку по открытой воде. Луч Ховастена светил прямо перед Андерсом. Хенрик и Бьерн направлялись именно туда, но Андерс был уверен, что они не успеют доехать до маяка, что он перехватит их. Он должен сделать это!

Он отбежал уже почти на триста метров от берега. И тут он поскользнулся и упал на колени. Мопед тут же исчез в темноте. С него слетел какой — то предмет.

Майя, Майя, Майя…

Это была она, никаких сомнений. Из окна кухни, когда Андерс швырнул фонарик во двор, он ясно увидел на груди аппликацию. Однажды Майя, рассердившись, ткнула куртку ножом, и Сесилия нашила на порез картинку с Бамсе.

— Любимая? Малышка?

Андерс из последних сил бросился вперед и схватил ее. Когда она оказалась в его руках, он закричал от ужаса.

У нее не было головы!

У нее не было ног, не было рук!

Где — то в темноте истошно закричали чайки.

Андерс бессильно опустился на лед и дрожащими руками направил на Майю фонарик. Комбинезон был пуст. Эта был просто комбинезон. Без ребенка.

Андерс остался сидеть на льду. Чайки закричали ближе. Он с трудом поднялся на ноги с комбинезоном в руках.

В сотне метрах от него мопед разворачивался. Андерс повернулся и сделал несколько шагов к берегу. Под ногами захлюпала вода.

Андерс крепче прижал к себе комбинезон и продолжал идти. Через несколько метров лед под ним треснул — и он провалился в воду. Он оказался в ледяной воде, а мопед все приближался.

Андерс даже не пытался выбраться из полыньи. Это было бесполезно.

Мопед проехал мимо. Хенрик и Бьерн остановились так, что преградили Андерсу всякий путь к земле.

Все кончено, подумал Андерс. Все усилия оказались напрасными. Но, по крайней мере, у него теперь есть ее комбинезон. Он утонет вместе с ним. Страшно только то, что чайки сейчас набросятся на него, еще до того, как он умрет.

— Выходи и поищи ту, кого ты любишь! — закричал Хенрик.

Больше он ничего не успел сказать. Стая чаек налетела на них, норовя выклевать глаза. Андерс подумал, что больше всего он хочет уснуть и не проснуться или утонуть. Ему показалось, что по телу разливается какое — то странное тепло. Морские чайки защищали его, маленького человека.

Спасибо, птички.

Левой рукой он крепче прижал к себе комбинезон Майи. Хенрик и Бьерн, с трудом отбившись от птиц, удирали прочь. Андерс зажмурился, стараясь продлить угасающую жизнь еще на несколько минут.

Спокойной ночи, волны. Спокойной ночи.

Послышался звук мотора. Андерс лениво подумал, что Хенрик и Бьерн все — таки решили вернуться. Он тонул. Солоноватая вода затекала ему в рот.

Но это были не Хенрик с Бьерном. Подвесной мотор заглушили, и Андерса, уже успевшего глотнуть ледяной воды, схватила чья — то рука. Это был Симон.

Он втянул Андерса в лодку, сам не понимая, как ему это удалось. Казалось, море подбросила тело Андерса вверх.

Андерс лежал на спине и смотрел на звезды. И на лицо Симона. Оказавшись на воздухе, он ощутил холод, но одежда, пропитанная водой, согревала его. Морская вода согревает кровь? Затем он потерял сознание.

НЕОБЫЧНЫЕ ДОРОГИ

Неси меня бережно на руках,

Вноси меня через порог в дом,

Ты нашел меня в терновых кустах,

Я сама пришла в твой ночной сон.

Миа Айвиде

Спасенный

Лодка остановилась, и Андерс оказался на досках причала. С помощью Спиритуса Симон сушил его одежду и согревал тело. Он просил воду оставить Андерса в покое.

Накануне вечером Симон и Анна — Грета следили за его домом: если на кухне зажгут свет, то, значит, Андерс проснулся и к нему можно будет зайти и все обстоятельно обсудить. Они прошли несколько раз вокруг Смекета, постучали в дверь, но ответа не получили. Когда наступила ночь, свет в окнах так и не загорелся, и они решили, что он будет спать до утра.

Симон отправился к себе домой, чтобы приготовить костюм на завтра.

Когда Андерс вернулся на остров, Симону показалось, что он научился справляться со своим горем, но затем ситуация изменилась.

На острове стали происходить дурные события. Элин Гренвалль начала поджигать дома, Карл — Эрик и Ларе Бергвалль чуть не убили друг друга, а София Бергвалль столкнула ребенка в воду. Людей в поселке начала душить злоба.

Симон не знал, можно ли назвать Майю злой. Откровенно милым ребенком она не была. Она была угрюмой и обидчивой, но легко отходила. Она смеялась, если кто — то упал и ушибался. Она любила растирать бабочек в порошок между ладоней.

Но злой?

Симон повидал много жестоких детей, но такое поведение с годами проходило.

Тем не менее.

А вот Андерс вдруг придумал, что Майя была едва ли не ангелом. Симон не был уверен, что Андерс прав.

В тот вечер Андерс и сам начал сомневаться, была ли Майя действительно такой доброй девочкой, как ему казалось. Кажется, он понял, что ошибался.

Андерс зашевелился, и Симон мысленно послал импульс тепла в его кровь. Андерс до сих пор сжимал в левой руке красный комбинезон.

Откуда он его взял?


Симон стоял перед зеркалом в своей спальне, когда услышал крик: «Остановитесь! Остановитесь!» Он бросил пиджак и посмотрел в окно.

В лунном свете отчетливо было видно все, что происходило около Смекета. Симон понял, что ситуация явно выходит из — под контроля и побежал вниз, к пристани.

К счастью, коробок со Спиритусом был у него в кармане. Он крепко сжимал тот в руке. Но дело было не только в Спиритусе, иначе как объяснить появление ледяного припая, которого накануне не было и в помине?

Симон грушей подсосал бензин в мотор, дернул шнур, но сделал это слишком резко, и двигатель заглох. Симон нетерпеливо дернул шнур еще раз и направил лодку в море.


Андерс кашлянул несколько раз и открыл глаза. Он посмотрел на Симона и слегка кивнул головой. Затем он прижал детский комбинезон к своей груди и произнес с отчаянием:

— Они обманули меня. Ты слышишь, Симон, они обманули меня!

Он замолчал и оглядел свою одежду:

— Почему я не… мокрый? — Он посмотрел на Симона и нахмурил брови. — И как ты достал меня из полыньи? Что за чудеса?

Симон почесал затылок. Лунного света было недостаточно, чтобы увидеть, в каком он настроении.

Андерс повернул голову и посмотрел в сторону залива, туда, где Симон подобрал его.

— Что на самом деле там произошло? Это на самом деле было?

Симон крепко зажмурился, потом открыл глаза, откашлялся и проговорил:

— Да, это было на самом деле. И я думаю, что… что тебе кое — что нужно знать. Пойдем в дом, если ты, конечно, уже в состоянии идти.

И они пошли к дому Анны — Греты.


Телевизор стоял в комнате Анны — Греты, хотя она его почти не смотрела. По привычке она включала телевизор для шумовых эффектов, как фон к своим повседневным занятиям. И теперь, когда Симон усадил Андерса, закутал его в одеяло и налил ему коньяка, в телевизоре какие — то люди бегали и стреляли друг в друга.

Когда Анна — Грета вошла в гостиную, чтобы выключить телевизор, Симон тихо сказал ей:

— Он должен знать. Все.

Анна — Грета не дрогнула. Она внимательно посмотрела на Симона, а потом покачала головой, почти незаметно кивнула и сказала:

— Он узнает, но потом. Еще не время.

— Да. Не время, — согласился Симон, — но это не имеет значения. Это уже его проблемы. Он все должен знать. Так что рассказывать ему надо сейчас.

Очень кратко он описал Анне — Грете, как вытащил Андерса из воды и что этому предшествовало. Тогда они прошли на кухню, сели напротив Андерса и все ему рассказали.

Покинутый

Андерс никогда не мог понять, почему для того, чтобы что — то изменить в своей жизни, требуется пройти через серьезное испытание.

Анна — Грета и Симон все говорили и говорили про Думаре, про договор с морем, про исчезнувших людей. Про то, как море забрало его отца.

Андерс слушал, но его взгляд все время притягивал красный комбинезон, что сушился около печки.

Он слушал, но в то же время думал о Майе, о том, как неудачно все вышло этой ночью, как страшно кончилось. В голове билась мысль, она впивалась в его мозг, как сверло бормашины:

Они обманули меня.

И Майя была как — то вовлечена в этот коварный план. Она покинула его и стала одним из множества злых духов, чьи орды состояли из душ принесенных в жертву морю поселян или несчастных утопленников. И они заманили его. Заманили его на Ховастен.

И ведь он поверил, он побежал следом, и они наверняка бы его схватили, если бы не чайки. Чайки бросились на его защиту, они помогли ему. А что сделала его дочь? Его единственный ребенок?

Ты заманила меня, а потом бросила.

Андерс всегда знал о присутствии Майи. Сначала он думал, что она просто в доме, а потом понял, что она в его собственном теле. А сейчас она покинула его. Он знал это. Она ушла.

Как страшно остаться наедине со своими мыслями. Как страшно остаться одному.

Совершенно одному.

На всем белом свете.

Ховастен.

Ховастен отбирает.

Теперь Андерс больше не слышал голосов Симона и Анны — Греты. Он смотрел на красный комбинезон Майи. Больше жить было не для чего. Все закончилось.

Зачем мне жить?

Их голоса звучали где — то на заднем фоне, будто доносились из телевизора, а он пытался найти хоть какую — то причину, по которой ему по — прежнему стоило оставаться в живых. Никакой причины. У человека всегда есть несколько возможных путей, несколько дорог в жизни. Свои дороги он прошел до конца. Теперь он точно знал, что до конца.

Оставался лишь страх перед болью.

Андерс даже не заметил, что Симон и Анна — Грета замолчали.

Наверное, лучше утопиться. Вешаться — больно, спиваться — долго. И противно.

Представив себе на мгновение собственную смерть, он почувствовал облегчение. Смерть — она как новое пристанище, в котором, возможно, будут и радость, и счастье. Это место, которое идеально для него подходит.

Все возможно.

Да, все возможно.

Андерс знал, что Анна — Грета не любит выбрасывать ненужные вещи. Наверное, где — то тут, у нее в кладовке, лежит старое охотничье ружье.

Андерс мысленно кивнул. Огнестрельное оружие — очень хорошо. Это быстро, надежно.

Пусть так и будет.

Когда решение было принято, Андерс наконец — то заметил, что на кухне наступила тишина. Он испугался — не сказал ли он чего лишнего вслух — и, повернувшись к Симону и Анне — Грете, постарался равнодушно улыбнуться.

— Да, — закивал он, — тут есть над чем подумать.

Анна — Грета смотрела на него, и Андерс снова задумчиво кивнул ей, как будто он на самом деле что — то обдумывал.

— Андерс, — сказал Симон, — ты не можешь там жить. Это опасно.

— Живи здесь, — поддакнула Анна — Грета.

Андерс кивнул:

— Спасибо. Отлично.

Он внимательно посмотрел на Симона.

Почему ты не дал мне утонуть?

Симон не сводил с него подозрительного взгляда. Андерс помолчал, придумывая, что бы еще сказать. Наконец он выговорил:

— Как это удивительно получилось. Я имею в виду твоего Спиритуса.

— Да, — сказал Симон, по — прежнему внимательно глядя на Андерса.

Тот понял, что ведет себя недостаточно убедительно. Чтобы как — то оправдаться, он сказал:

— Я совершенно вымотался. Очень устал.

Анна — Грета немедленно отправилась стелить постель в комнате для гостей, и Андерс остался наедине с Симоном.

— Можно еще коньяку? — спросил Андерс, просто для того, чтобы что — то сказать.

Симон взял бутылку и налил ему.

Пить Андерсу совсем не хотелось. Симон по — прежнему смотрел на него с подозрением. Казалось, он хочет что — то спросить. Андерс решил опередить его.

— Как странно получилось с Бергваллями, — сказал он, как будто все они… оказались подвержены этому влиянию.

— Я думал об этом, — начал Симон. — Думал, почему одни люди особо ничего не ощущают, а другие оказались вроде как одержимыми. Элин. Бергвалли. Карл — Эрик и ты.

— Она ушла от меня.

Симон склонился над столом:

— Кто?

Андерс пожал плечами и ответил самым беспечным тоном, на который был способен:

— Майя. Она покинула меня. Я теперь свободен. Это хорошо.

Он слышал, как Анна — Грета спускается по лестнице, и встал. Симон тоже встал, и Андерс подошел к нему и обнял:

— Спокойной ночи, Симон. Спасибо за вечер. За все спасибо.

Обнимая Симона, Андерс со спокойной душой думал о своем решении умереть. Теперь это только вопрос времени.

Анна — Грета объясняла Андерсу, где что лежит, он послушно кивал. Все казалось теперь таким простым. Смерть — как панацея. Всем надо попробовать это средство. Поднимаясь на второй этаж, он бросил взгляд на дверь в кладовку.

Когда?

Как можно скорее. Такое спокойное состояние души долго не продержится.

Он слышал голоса Анны — Греты и Симона на первом этаже. Раздевшись, он нырнул под одеяло, радуясь, как ребенок. Он представлял себе Майю, которая прыгает в кровать и начинает листать книжки с картинками, и она…

Нет. Нельзя.

Он усилием воли отогнал ее образ.

Через минуту он услышал, как Симон и Анна — Грета поднимаются по лестнице и заходят в комнату напротив. И тут он заснул.

Волшебная лоза

— Как это тебе пришло в голову? Не понимаю.

— Просто понял, что настало время.

— Скажи, а это была твоя инициатива?

Симон медлил с ответом. Йоран засмеялся и хлопнул его по плечу:

— На тебя это непохоже. Скорее уж на Анну — Грету. Симон сделал гримасу и по — детски возразил:

— Я тоже очень сильно хотел сделать ей предложение, на самом — то деле.

— Да — да, — сказал Йоран весело, — я так и вижу, как ты стоишь на коленях и просишь ее руки.

Симон посмотрел на Йорана:

— Нечего завидовать, если ты сам до этого не додумался. Они вышли из леса и направились к Каттюдцену. Йоран отшвырнул пустую пластиковую бутылку на обочину и сказал:

— Можно только гадать, есть ли во всем этом смысл.

— В чем?

— Ну, мы стараемся держать тут охрану днем и ночью, но нельзя же постоянно жить в страхе.

— Ты боишься за свой дом?

— Да. Если так будет продолжаться, то и он сгорит. Домик Йорана стоял на южной окраине Каттюддена.

Симон понимал его беспокойство.

— Посмотрим, может быть, все еще обойдется, — сказал Симон. — Но, если хочешь, можно подождать с бурением колодца.

— Да.

Они прошли по деревне, глядя на сгоревший дом Гренваллей. Симон почувствовал комок в горе, когда вспомнил, что случилось с женщиной, которая жила там. Они отправились к дому Йорана коротким путем.

— Что ты думаешь обо всем этом? — спросил Йоран. — Есть у тебя какие — нибудь предположения?

— Никаких, — солгал Симон быстро.

— Я знаю, что тут и раньше происходили всякие жуткие события.

— Кто этого не знает? — сказал Симон.

Йоран вздохнул и посмотрел на небольшой домик, который его дед построил более века назад. Симон остановился и взглянул себе под ноги.

Йоран направился было к нему, но замер, когда их глаза встретились. Что — то было не так. Симон стоял, широко раскрыв рот. Он выронил лозу из рук и слегка пошатывался, как будто его ударили.

— Симон!

Тот не ответил, и тогда Йоран подошел к нему. Симон стоял с отсутствующим видом, бормоча что — то себе под нос. Йоран услышал, как Симон монотонно повторяет:

— Я знаю… Знаю… Знаю…

Старое ружье

Андерс проснулся в пустом доме. В спальне стояла тишина и только доски пола едва слышно поскрипывали. Мгновение он лежал без движения и смотрел на белый потолок. Ничего здесь не изменилось.

Он встал, медленно натянул одежду, которую Анна — Грета оставила рядом с его постелью, затем спустился вниз по лестнице. Кухонные часы показывали «11:15», Симон и Анна — Грета уже ушли по своим делам. Все было так, как и должно было быть. Он открыл дверь у лестницы. Это была дверь в кладовку, заваленную всяким барахлом, банками с краской, инструментами, корзинами, ведрами, прохудившимися лейками и остальными ненужными вещами.

Через кучу старой одежды и тряпок Андерс пробрался в заднюю комнатку. Она была темнее первой кладовки, потому что единственное окно загораживал старый стол, и там сильно ощущался пыльный спертый воздух. Андерс зажег свет.

Комната была завалена старыми сетями, мотками бечевки, прялками. Любителю старины было чем тут поживиться.

Андерс сел на корточки и вытащил из угла двустволку. Патронов не было. Андерс опустил голову и почувствовал острую боль в животе. Сунув дуло в рот, он положил палец на спусковой крючок, примеряясь, удобно ли будет стрелять. Сердце колотилось как сумасшедшее.

Дрожащими руками он отложил ружье в сторону и начал искать коробку с патронами. Они обнаружились в нижнем ящике комода, среди связок ржавых ключей от потерянных когда — то замков. Неприметная картонная коробка. Тяжело дыша, Андерс открыл ее и достал патрон.

Как просто. Как все, оказывается, просто.

Он взял патрон и зарядил ружье.

Через несколько секунд все будет кончено. Навсегда.

Какой он эгоист.

Подумав об этом, Андерс почувствовал жгучий стыд.

Это ведь день их свадьбы.

Но он не мог ждать. Не мог, и все!

Но ты ведь можешь подождать. Один день, всего один день.

Это трудно, да. Но ради них можно и подождать всего один день.

Завтра. Пусть это будет завтра.

Андерс знал, что Симон и Анна — Грета на следующий день после венчания поедут на пароме в Финляндию. Тогда он это и сделает. И к тому же не тут, не в их доме. Это уже не просто эгоизм, это почти подлость с его стороны — использовать их дом как место для самоубийства. Нет, так поступить с ними он не может.

Андерс тщательно запрятал ружье за кучу сетей, пошел на кухню, налил себе чашку кофе и стал ждать Симона.

Тот не появлялся.

Они собирались отправиться в город на пароме, что отходит от причала в час, но было уже половина первого, а Симон так и не зашел домой.

Конечно, это будет ужасно: они вернутся из своей поездки в Хельсинки и узнают, что он сделал. Он разобьет им сердца. Но жить только ради их спокойствия — бессмысленно.

Сегодня он сделает вид, что все прекрасно, а завтра…

Закурив, Андерс взглянул на себя в зеркало. Что ж, вид вполне приличный. Белая рубашка и брюки были немного великоваты, но ботинки подходили в самый раз. Он снял с вешалки куртку и надел.

Закрывая за собой дверь, он подумал, что теперь чувствует себя намного легче. Ружье заряжено, и его мучения скоро кончатся.


На причале Симона не оказалось. Примерно двадцать человек уже стояли, собравшись на свадьбу. Они были веселы и принаряженны. Не было только жениха.

Андерс подошел к Элофу Лундбергу. Тот был одет в новое дорогое пальто.

— Ты видел Симона?

— Нет. Не видел. А что, его нет дома? Думаешь, сбежал?

Андерс отступил на шаг и попытался вспомнить, что говорил Симон. Он ведь пытался найти воду для Йорана, не так ли?

Андерс огляделся, но Йорана на пристани не было. Молнией промелькнула мысль: что — то случилось. Наверное, свадьба отменена.

Гости, болтая и смеясь, набились на паром. Когда паром дал гудок и отошел от пристани, Андерс взглянул на берег, нет ли где лодки Симона. Может быть, он отправился в Нотен на своей лодке?

Но лодка была на месте.

Препятствие

Андерс стоял на верхней палубе парома всю дорогу, ни с кем не разговаривая. Едва они причалили, как он быстро сбежал с трапа и почти бегом направился к церкви. За ним, хихикая и болтая, шагали свадебные гости.

Церковь в Нотене была расположена на холме. Кладбище спускалось почти к морю. У ворот, на постаментах, с высеченными на них строками из Писания, стояли якоря, а массивная каменная ограда удерживала кресты от сползания в воду.

До начала свадебной церемонии оставалось полчаса. Гости толпились около церкви. Андерс догадался, что Анна — Грета должна сейчас находиться в притворе. Он быстро направился туда и постучал. Ему никто не открыл, и он решительно толкнул дверь.

Для гостей тут были накрыты два длинных стола. В центре стоял еще один небольшой столик. За дверью слышались голоса женщин.

Надо ей рассказать. Она должна знать.

Андерс прошел дальше и увидел бабушку.

Седые волосы Анны — Греты были уложены в высокую прическу, нарядное платье выглядело великолепно, ее глаза сияли.

Возле нее сидели две женщины с булавками и подкалывали подол. Андерс быстро огляделся. Симона здесь не было.

— Ну, как я выгляжу? — спросила Анна — Грета смущенно.

— Чудесно, — искренне сказал Андерс, — а что, Симона тут нет?

— Нет, — радостный блеск исчез из глаз Анны — Греты, — разве он не пришел?

Андерс покачал головой. Анна — Грета хотела было встать, но одна из женщин удержала ее:

— Да придет, придет. Подожди.

Анна — Грета сделала жест, показывая, что она пленница этих женщин.

— Выйди пока на улицу и подожди с остальными, — сказала она Андерсу, — а Симон, наверное, сейчас появится.

Андерс вышел из комнаты. Он сделал все, что мог. Ему было очень жаль Анну — Грету. Она так старалась нарядиться и так волновалась. Милая бабушка.

Он знал точно, что Симон не придет. Что ж, Андерс вернется обратно трехчасовым паромом.


Было без четверти два, когда Андерс подошел к церкви и заглянул через открытые двери. На скамейках собралось около тридцати человек. Гости с парома смешались с гостями из Нотена. Были и такие, кто приехал на своих лодках. Около алтаря стоял священник и ставил в вазу букет белых роз.

Андерс направился на кладбище. Он долго стоял перед семейным склепом, где лежали его отец, дед, прадед и прабабка. Может быть, Анна — Грета увидит, как тут добавится еще и его имя.

А Симон? Где будет он похоронен? Ведь они с Анной — Гретой так и не успели пожениться, и он не может считаться членом их семьи.

Пробило два часа пополудни, и люди начали выходить из церкви выяснить, что случилось. Андерс спустился на берег, чтобы избежать вопросов. Он остановился перед большим якорем и прочитал надпись на медной табличке.

Человеческая гавань

Андерс провел рукой по холодному металлу. Было бы вполне уместно, если бы его похоронили тут. Он потрогал руками якорную цепь.

Куда ведет этот путь?

Он представил себе, как цепь исчезает в глубине моря. В той глубине, где никто не может выжить, где он…

Его размышления были прерваны шумом, доносящимся с церковного двора. Андерс повернулся и увидел в море лодку. Она шла на полной скорости. Лодка Симона. Гости сбились около причала. Когда лодка приблизилась на расстояние ста метров, Андерс увидел сидящих в ней Йорана и Симона. Люди приветственно махали.

Последнее выступление фокусника перед публикой. Эффектно.

Йоран заглушил двигатель, Симон выскочил на песок, и при помощи гостей лодка была втянута на берег.

Глазами Симон искал Андерса. Увидев его, он хотел что — то сказать, но толпа схватила его и повлекла к церкви. Анна — Грета стояла на холме, скрестив руки на груди. Казалось, всем своим видом она говорила: ты виноват, но я прощаю тебя. В этот день ей хотелось, чтобы все было как надо.

Андерс подождал, пока все зайдут в церковь. Он зашел последним и сел на одну из задних скамеек.

Пусть любовь приходит

Ничего особенного не происходит во время венчания. Просто два человека обещают друг другу быть вместе в богатстве и бедности, в горе и радости, в здоровье и болезни, пока смерть не разлучит их. Так они клянутся перед Богом, в надежде, что исполнят свои обещания. И ничего особенного в этих обещаниях нет. Кажется, что их не так уж трудно исполнить, но только жизнь иногда вмешивается в наши планы самым неподходящим образом.

Милое лицо оказывается искусно изготовленной маской, а под маской открывается нечеловеческая личина, один вид которой способен вызвать страх и трепет у окружающих. Многие браки на этом заканчиваются, но с чего они начинаются? Все браки начинаются с венчания в церкви.

Анна — Грета сияла, Симон казался несколько задумчивым. Хоть он и нарядился в свой свадебный костюм, все же было видно, что собирался он в спешке. Носки совсем не подходили к брюкам, волосы растрепались.

Но главное — любовь, да здравствует любовь!

Да, да, да!

А потом ведь всех ждет банкет. Искрящееся шампанское, свадебный торт. День еще не окончен.

Вода

Люди разбрелись по залу, отыскивая свои места и устраиваясь поудобнее. Анна — Грета жестом показала, чтобы Андерс сел рядом с ней. Напротив него расположились две ее подруги — Герда и Лиза.

Гости восхищенно рассматривали стол, наполняли свои тарелки, наливали себе пиво или безалкогольные напитки, которые они смогли открыть сами.

Симону пришло время предложить и кое — что еще.

Поздравив бабушку и еще раз сказав ей о том, как она хороша, Андерс наклонился вперед, чтобы поздравить и Симона, но тот явно был чем — то занят. Андерс хотел что — то сказать, но Симон внезапно встал и обратился к гостям.

— Дорогие друзья, — сказал он громко, — есть кое — что… — он остановился и взглянул на Анну — Грету, которая с удивлением смотрела на него, — прежде всего я хочу сказать, что я счастлив. То, что вы пришли сюда… это потому, что я женился на самой лучшей женщине, которая когда — либо сидела в лодке. Ну, или не сидела в лодке.

Некоторые засмеялись, послышались аплодисменты. Анна — Грета скромно опустила глаза.

— И есть еще… то, что я должен вам сказать Но я не знаю…

Симон оглядел комнату. Наступила тишина. Кто — то опустил вилку, не донеся ее до рта. Симон помолчал, подыскивая правильные слова.

— Что я хотел сказать? — продолжил он. — То, что здесь, когда тут собралось много людей с Думаре… хоть и случай, наверное, не самый подходящий, и я не знаю, как сказать… но…

Симон опять замолчал. Андерс услышал, как Герда прошептала Лизе:

— Он что, пьяный?

Лиза кивнула и плотно сжала губы. Анна — Грета под столом толкнула Симона, заставляя его сесть.

Наконец — то Симон решился. Он выпрямился и произнес громким и четким голосом:

— Послушайте меня внимательно, а потом решите, верить мне или нет.

Лиза и Герда одинаково сложили руки на груди. Обе они с одинаковым неодобрением смотрели на Симона. Другие гости молча переглядывались, как бы пытаясь понять, что сейчас произойдет. Что он задумал, этот фокусник?

— Колодцы на Думаре — вот о чем я хочу вам сказать, — заявил Симон. — Я знаю, что большинство жалуются на солоноватый привкус колодезной воды. Не так ли?

Люди закивали. Хоть и трудно было понять, почему Симон поднял именно сейчас этот вопрос, но, по крайней мере, он говорил о том, что многих интересовало.

— И кроме того, у нас есть и другие проблемы. Некоторые люди начинали вести себя странно или даже, я бы сказал, слишком странно… Короче, не кажется ли вам, что они ведут себя так, как будто бы они перестали быть сами собой, стали другими людьми?

Гости продолжали кивать.

— И вот что я хочу сказать, — продолжал Симон, — я сделал вывод, что эти две вещи связаны между собой. Эта… душевная или психическая болезнь, как бы мы это ни назвали, напрямую связана с колодезной соленой водой. Поэтому прошу вас: не пейте эту воду!

Первый раз Симон не получил от публики одобрения. Большинство слушателей сидели и смотрели на него скептически. Симон всплеснул руками и повысил голос:

— Поймите! Море входит в нас именно таким образом! Неужели вы не понимаете? Оно проникает в нас через воду в колодцах. Мы пьем эту воду и меняемся! Мы становимся другими людьми! Подумайте об этом!

По — прежнему не последовало никакой реакции. Люди молчали, недоверчиво переглядываясь. Симон вздохнул и сказал безнадежным тоном:

— Я просто прошу вас поверить мне. Не пейте воду, которая кажется вам соленой. Считайте, что она ядовитая и вредная. Не пейте такую воду.

Симон сел на стул. Наступило долгое молчание. Анна — Грета прислонилась к его плечу, ничего не говоря. Лиза и Герда сидели, по — прежнему сложив руки на груди. Казалось, они ждали продолжения.

И Андерс…

Ему казалось, что на него обрушился мир. Конечно. Питьевая вода.

Да, он чувствовал, что Майя вселяется в него, но все же он не знал, каким образом. Правильно. Ведь он разбавлял вино водой из — под крана. И пил много — иногда по несколько литров в день.

Майя не оставляла его вплоть до вчерашнего дня: вчера он не пил вина, а воду он пил у Анны — Греты, а их колодец не был заражен.

Он почувствовал на своем плече руку Симона.

— Ты ведь понимаешь? — прошептал он.

Андерс кивнул в ответ. В голове по — прежнему роились смутные мысли. Вечное море, оно может проникнуть повсюду, но все равно неизменно возвращается к себе. Симон встал, и Андерс последовал за ним, как будто в трансе.

Ни у кого нет таких длинных рук.

Он видел море, промоины в земле и под землей, и повсюду бежали ручейки и струйки. Они были бесконечными. Они были везде.

— Андерс? Все в порядке?

Симон помахал рукой перед его лицом, и усилием воли Андерс пришел в себя. Он все еще находился в зале.

— Как ты догадался? — спросил Андерс.

— Когда я искал воду для Йорана, — ответил Симон, — и почувствовал, как сквозь камень пробивается вода.

— Почувствовал?

— Да.

Симон достал из кармана спичечный коробок и показал его. Андерс кивнул. Он помнил про Спиритуса.

— Вот я и подумал, — продолжил Симон, — что все это как — то связано с водой. История с Элин тоже связана с водой. Я стал размышлять о том, что с ней приключилось, а потом попробовал воду из ее колодца. И она оказалась более соленой, чем, например, моя. А сегодня я вдруг все понял. — Симон вздохнул. — Это снизошло на меня, как озарение, но я не верю, что мне удалось кого — то убедить в своей правоте. Наши друзья мне не поверили, хоть я и старался.

— Почему ты явился сюда так поздно? Все уже волновались.

Симон пожал плечами:

— Мне надо было найти подтверждение, все проверить. Например, скважины Карла — Эрика. Там вода тоже соленая. Наверное, концентрация соли достигает какой — то критической точки и лишь потом начинает влиять на сознание, изменять человека, превращать его в кого — то другого.

Ни у кого нет таких длинных рук.

Когда они уже оказались на пароме, из глубин памяти Андерса всплыло воспоминание. Ему было около десяти лет, когда его папа поймал угря. Андерс стоял на причале и смотрел, как отец пытался вытащить угря из лодки. Ничего не получалось.

Под конец отцу удалось запихнуть угря в пакет. Угорь выскользнул наружу. Отец снова сунул его в пакет и зажал обеими руками. Когда он наконец выбрался из лодки с пакетом в руках, то остановился и посмотрел на пакет, а потом начал смеяться. Несмотря на то что он крепко держал пакет, угрю удалось порвать пакет снизу и выбраться наружу. Угорь упал на причал, извернулся всем телом и соскользнул в воду.

— Ничего себе, — с восхищением сказал отец, — он хотел выжить, и ему это, по всей видимости, удалось. Вот это сила воли, да? Необыкновенное создание.

Потом они вместе смеялись, ведь отец казался таким большим и сильным, а угорь по сравнению с ним маленьким. Но угорь победил.

Ни у кого нет таких длинных рук.

Тем не менее воздействия моря можно как — то избежать, если вы, конечно, хотите жить. И у вас есть воля к жизни.

Войдите!

В половине шестого паром пристал к причалу Думаре, и человек, который только что раздумал сводить счеты с жизнью, отстал от группы радостных людей и пошел по улице по направлению к гостинице. Поднявшись на пологий холм, он вынужден был остановиться и перевести дух.

Наконец он добрался до перекрестка. Он так устал, что едва дышал. Пройдя мимо сосен, он остановился перед дверью Смекета и, не снимая обуви, прошел на кухню. Наклонившись над раковиной, он начал пить, испытывая такую жажду, как будто провел целый месяц в пустыне.

Он пил до тех пор, пока не понял, что больше в него не влезет. Тогда он, покачиваясь, отошел от раковины.

Он закрыл глаза и внимательно прислушался.

Андерс обещал молодоженам, что вернется в дом Анны — Греты, только на минутку заглянет в Смекет, кое — что проверить. Тем не менее он остался сидеть на полу и ждал, когда вода начнет проникать во все клетки его организма.

Ты здесь? Майя?

Где ты?

Ответа не было. Неужели Симон оказался неправ? Но как тогда Хенрик и Бьерн сумели раздобыть ее комбинезон? Значит, где — то поблизости она все равно есть.

Это был его последний шанс. Андерс балансировал на краю пропасти. Главное — завершить ее поиски, и все, затем темнота. Все будет кончено.

Приди. Прикоснись ко мне.

Его тело казалось пустым и легким. С моря, через открытое окно, доносился слабый ветерок.

Ты здесь?

Вода проникла в кровь и мышцы, теперь Андерс чувствовал море почти физически. Море перетекало в нем, наполняло его, приподнимало его своим приливом. Его глаза наполнились слезами.

Детка… прости меня. Прости… за все.

Он собрал пустые бутылки из ящиков и начал наполнять их водой. Затем он взял книжки про Бамсе и положил в карман фотографии Ховастена. Уже по дороге к дому Анны — Греты он вынул из кармана бутылку воды и сделал еще несколько глотков.


Молодожены сидели на кухне. Они уже успели переодеться. Все было как обычно, и в то же время все было иначе. Увидев пакет, Симон спросил:

— Это что… вода?

— Да.

— Можно мне посмотреть бутылку?

Андерс протянул ему бутылку.

Ничего особенного увидеть не удалось. Вода в Смекете всегда казалась немного мутной из — за примеси песка, и ее всегда отстаивали перед тем, как пить.

Симон взял стакан и нерешительно посмотрел на Андерса:

— Можно мне?

Андерс кивнул, находя ситуацию немного абсурдной. Симон просил разрешения перелить воду из бутылки. Вроде бы ничего особенного, но, возможно, Майя была в воде, и Симон попросил так, как будто в бутылке человеческий прах. Прежде чем потревожить прах умершего, надо спросить разрешение родственников.

Она не умерла. Она просто ушла. Она…

Андерс пытался вспомнить то, о чем Симон говорил ему несколько дней назад.

Когда? Время утратило значение.

Он уже собирался задать Симону вопрос, но тот достал спичечный коробок и сунул в него пальцы левой руки. Затем он закрыл глаза и быстро опустил в воду указательный и средний палец правой руки.

На кухне наступила полная тишина. Наконец Симон вынул пальцы и покачал головой.

— Нет, — сказал он, — что — то там есть, конечно, но оно очень слабое.

Он растерянно посмотрел на свои мокрые пальцы, как будто не зная, что делать. Сначала он рефлекторно хотел вытереть их о штаны, но передумал и помахал ими, давая высохнуть. Андерс поднял стакан ко рту и выпил воду.

— Ты правда думаешь, что это хорошо? — спросила Анна — Грета.

— Бабушка, — ответил Андерс, — ты даже не представляешь, как это хорошо.

Ему захотелось помочиться, и по дороге в туалет он заглянул в кладовку, чтобы распрощаться с ружьем и своими самоубийственными намерениями. Ему пришло в голову, что ружье надо бы куда — нибудь спрятать, разрядить или просто выкинуть, во избежание несчастного случая.

Остановившись перед унитазом, он посмотрел на картинку в рамке. Классический мотив: маленькая девочка с корзинкой в руке идет через узкий мост над пропастью. Рядом с ней — ангел с большими крыльями, он раскинул крылья, как бы защищая ее. Девочка не замечает ни ангела, ни опасности, которой она подвергается, она просто щурится от солнца, а щеки у нее розовые и свежие.

«Вот как?» — подумал Андерс.

Он и сам не понимал, как эта картинка связана с его историей, но он точно знал, что изображенные на ней вечные символы — красота, опасность и благодать — взаимосвязаны между собой.

Все возможно.

Когда он вернулся на кухню, Анна — Грета растапливала печь. Симон сидел на своем обычном месте и смотрел на бутылку, как будто в хрустальный шар колдуньи, надеясь там что — то увидеть. Андерс сел по другую сторону стола.

— Симон, — сказал он, — а что произошло с Сигрид?

Симон оторвал взгляд от бутылки.

— Я знал, что ты спросишь, — ответил он, — кроме того, я и сам думал об этом.

— О чем?

— А разве ты не помнишь, как это было?

Андерс схватил бутылку и сделал несколько глубоких глотков.

— Нет, — сказал он.

— Что ты чувствуешь сейчас?

Андерс погладил ладонью грудь:

— Тепло. И не так одиноко, как раньше. Ну, что ты хотел рассказать про Сигрид?

Анна — Грета поставила кофейник на стол и села с ними.

— Я хочу сказать только одно, — сказала она, переводя встревоженный взгляд с Андерса на Симона и обратно, — учитывая то, что мы знаем, и то, что произошло… Я хочу сказать, что… не надо ставить такие опасные эксперименты. Не надо пытаться призывать море, потому что оно может откликнуться на призыв и это может плохо кончиться. Намного хуже, чем мы способны сейчас представить.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Симон.

— Я хочу сказать только то, что море — бесконечно. Оно может раздавить нас. В любое мгновение, как это уже бывало раньше. И ведь это касается не только нас. Тут живут и другие люди.

Андерс задумался о словах Анны — Греты. Наверное, она говорила правду, но кое — чего он все — таки не понимал.

— Почему ты так говоришь? — спросил он.

Анна — Грета налила себе кофе и потянулась за кусочком сахара.

— Я подумала, что это может быть полезным — напомнить. — Она отхлебнула немного кофе.

— Сигрид, когда я нашел ее, в воде пролежала совсем не долго, — сказал Симон, — только несколько часов, и это несмотря на то, что исчезла она больше года назад.

— Но она была мертва? — спросил Андерс.

— Да, — сказал Симон, — она была мертва. Это точно.

Анна — Грета подвинула кофейник Андерсу, но он нетерпеливо отмахнулся. Анна — Грета поставила кофейник обратно на поднос, а затем погладила Андерса по лбу.

— Что ты говоришь — то? — спросил Андерс. — Как я понял, она больше года назад утонула, но в воде была только несколько часов? Как это?

— Вот так, — ответил Симон, — она пропала год назад. Но утонула за несколько часов до того, как я нашел ее.

Андерс посмотрел на бабушку, которая сидела неподвижно, закрыв глаза. Между бровями прорезалась глубокая морщина. Андерс недоверчиво покачал головой:

— Но где же она была? Весь этот год?

— Я не знаю, — сказал Симон, — но где — то она, конечно, все это время была.

Андерс почувствовал мурашки по всему телу.

— Как и Майя, — прошептал он, — и сейчас она без своего комбинезона.


Некоторое время все трое молчали. Анна — Грета смотрела на кофейный поднос, на что угодно, но только не на Андерса. Симон возился со спичечным коробком. За окнами дышало море. Андерс периодически вздрагивал.

Совсем недавно Майя была в нем, и одновременно она находилась где — то в другом месте.

Анна — Грета прервала молчание. Она повернулась к Андерсу и сказала:

— Еще когда твой прадедушка был ребенком, один человек из поселка, на западном берегу острова, потерял жену. И он не прекращал поиски. — Анна — Грета указал на восток. — Ты видел остов лодки на скалах в Лединге? Там уже все доски сгнили, только просмоленный киль остался. Это была его лодка. Далеко от воды осталась она лежать.

— Прости, — сказал Симон, — ты сказала, что он из той самой деревни?

— Да, — сказала Анна — Грета, — я к этому и веду. Там все дома исчезли. Шторм налетел в одно мгновение. Волны смыли в море восемь домов, пять человек погибли. Даже дети не успели убежать. — Последние слова она произнесла, в упор глядя на Андерса. — И он тоже. С его дома все это и началось.

Андерс ничего не сказал, и она прибавила:

— Что еще здесь происходило, ты знаешь. Мы тебе рассказывали вчера.

Андерс схватил пластиковую бутылку и сделал несколько глотков.

Анна — Грета рассердилась.

— Я понимаю, как ты чувствуешь, — сказала она, — или… я могу догадываться, что ты чувствуешь. Но это опасно. И не только для тебя, а для всех, кто тут живет. — Она протянула руку через стол и положила ее на руку Андерса. — Я знаю, что это звучит ужасно, но… я видела сегодня в Нотене, как ты стоял и смотрел на кладбищенские якоря. Многие утонули, многие исчезли. Майя могла быть одной из них. Прости за то, что я скажу, но… ты должен смириться с этим, чтобы не накликать беды на других и на самого себя.

Тайна

Андерс сел на краешек своей кровати в комнате для гостей. В голове крутилась только одна мысль.

Она без своего красного комбинезона.

Она мерзнет, где бы она сейчас ни была.

Если бы он только мог набросить на нее куртку, если бы только он мог сделать это. Он взял комбинезон и погладил пальцами материал. На этикетке было изображение Бамсе.

Симон и Анна — Грета отправились спать часом раньше. Андерс предложил было, что он останется на диване в гостиной, чтобы… не мешать им в их брачную ночь. Предложение осмеяли и отвергли.

Андерс обнял куртку. Он чувствовал, что разрывается между двумя мирами. Один мир — нормальный, если можно так выразиться. В этом мире его дочь утонула два года тому назад. В этом мире можно спать на диване, люди тут вступают в брак и едят сладости.

И мир другой. В нем Думаре находится во власти темных сил и человек должен следить за каждым своим шагом. Мир, в котором он должен быть готов в любой момент — к чему угодно.

Бамсе… Бамсе.

Так вот почему Майе так нравились истории про Бамсе. Там были всякие несуразицы, там встречались злые и глупые персонажи, но ничего смертельно опасного на самом деле там не происходило. Ни у кого не было сомнений, как надо вести себя, все и так это знали. Там был один злодей, по имени Крокус Сорк, но он был злодеем просто потому, что в детских книжках кто — то должен играть роль злодея.

Медвежонок Бамсе всегда был на стороне добра и справедливости.

Он постоянно боролся за справедливость, и это у него неплохо получалось. Андерс фыркнул. История Бамсе становилась намного интереснее. Бамсе хотел сражаться со злыми силами, но часто в начале не мог с ними справиться и побеждал обычно только в конце.

Андерс взял один из выпусков про Бамсе и нашел там историю про Малыша Скьюта. Малыш Скьют отправился в горы и остановился на ночлег в одной харчевне. Оказалось, что там живет привидение. Привидение стало преследовать Малыша Скьюта, но медвежонок Бамсе все понял и подстроил так, что привидение случайно оделось в курточку Малыша Скьюта и увидело себя в зеркале. Тогда привидение вдруг решило, что оно такое же доброе, как Малыш Скьют, и перестало пугать его по ночам.

Что — то щелкнуло у Андерса в голове, пока он вспоминал эту историю. Какая — то мысль крутилась в мозгу, не давая покоя.


Ему хотелось спать. Может быть, Майя придет этой ночью и скажет, что ему делать. Прежде чем раздеться, он поставил стул перед кроватью. На стул, рядом с книжкой о Бамсе, он положил ручку и блокнот. Затем он выпил глоток воды, разделся, залез под одеяло и закрыл глаза.

Несколько минут Андерс отчаянно пытался заснуть, но вскоре понял, что совершенно не хочет спать. Он сел, прислонившись спиной к стене.

Что я могу сделать?


Книжка лежала на стуле. Андерс пригляделся внимательнее. Он не знал, сколько времени прошло на самом деле, но вдруг обнаружил, что сидит на полу с книжкой про Бамсе и ручкой в руке. Одеяло осталось на постели.

Книжка была раскрыта на коротком рассказе, только две страницы, который назывался «Таинственные друзья Бруммы». Брумма спрятался в шкафу под мойкой и познакомился со щеткой и совком. Когда мама позвала его, щетка перепугалась и предупредила: «Мы теперь твой секрет. Не выдавай нас и никому не говори, что мы все понимаем и знаем человеческую речь».

На полях были рисунки. Какие — то линии, фигурки. Андерсу показалось, что в одном рисунке можно угадать церковную колокольню.

Почему он выбрал именно эту историю — или это было случайно? Может, Майя просто прочитала рассказ, а потом разрисовала каракулями поля страницы, как она обычно это делала?

Половица скрипнула, совсем рядом с дверью. Андерс вздрогнул, накинул одеяло на голову и пригнулся. Ручку мягко нажали, дверь отворилась. Андерс сунул большой палец в рот.

— Андерс? — послышался шепот Симона; дверь за ним закрылась. — Что ты делаешь, ты не спишь?

Симон стоял перед ним в халате. Андерс вылез из — под одеяла.

— Я просто испугался.

— Я могу войти?

Андерс сделал жест в сторону постели, а сам остался сидеть на полу с одеялом на плечах. Симон сел на край кровати и посмотрел на книжку:

— Она приходила к тебе?

— Я ничего не знаю, — сказал Андерс, — я толком ничего не знаю.

Симон всплеснул руками и подался вперед. Он глубоко вздохнул.

— Послушай, — сказал он, — я тут вот о чем подумал. Может быть, отдать тебе Спиритуса?

— Спиритуса? То насекомое из спичечного коробка?

— Да. Я подумал, что он мог бы защитить тебя. Анна — Грета и я завтра уезжаем, и я боюсь за тебя. Как ты останешься тут — без защиты?

Симон достал коробок из кармана.

— И ты хочешь дать это мне?

Симон сжал коробок между пальцами:

— Понимаешь, это существо как — то связано с неизвестной нам бездной. Оно знает про нее больше, чем мы. И сказать по правде, мне жаль, что в свое время я вмешался во все это. Но теперь мне уже никуда не деться. Хотя я признаю, что был глуп, и это еще мягко сказано.

Симон покрутил на пальце обручальное кольцо, к которому он еще не привык, и продолжил:

— Я никогда не предложил бы его тебе, если бы не считал, что оно может помочь. Оно имеет влияние на воду, понимаешь?

Андерс посмотрел на лицо Симона. Тот внезапно показался ему старым и уставшим. Он держал коробок на вытянутой ладони, и казалось, что насекомое тянет его руку к земле.

— Что я должен делать? — спросил Андерс.

Симон отдернул руку и покачал головой:

— Ты знаешь, на что ты идешь?

— Нет, — ответил Андерс, — но это не имеет значения. Это действительно не имеет значения!

Симон, казалось, испытывал угрызения совести.

Может, ему вовсе не хотелось защитить Андерса. Может быть, он просто хотел расстаться с этой волшебной тварью.

— Просто плюнуть, — сказал он наконец, — в коробок. Твоя слюна должна попасть на него. И так ты должен будешь делать каждый день, пока ты жив. Или пока ты… не передашь его кому — нибудь еще.

Андерс собрал во рту побольше слюны и нагнулся над коробком.

— Нет, погоди! — крикнул Симон.

Но было уже поздно. Слюна попала прямо на насекомое.

Раньше Андерсу казалось, что самым противным вкусом в мире является вкус полыни. Но он ошибался. По всему его телу распространился такой ужасный вкус, какого он себе даже представить не мог. Как будто он вдохнул аромат тухлого мяса или сам протух изнутри.

Он открывал и закрывал рот, порывы тошноты сотрясали его тело, он весь трясся, и коробок выпал из его рук. Симон сидел на кровати, спрятав лицо в ладонях. Андерс упал на бок и перевернулся на живот.

Коробок лежал недалеко от его лица. Черное насекомое выглядывало через край и потихоньку начинало выбираться. Оно, казалось, росло. Кожа была блестящей. Существо выбралось и начало двигаться в сторону губ Андерса. Оно явно хотело получить еще живительной влаги.

Несмотря на тошноту, Андерсу удалось сесть, чтобы не позволить насекомому влезть к себе в рот. Дрожащими руками он подцепил его коробком и снова закрыл крышку. Насекомое копошилось в коробке. Андерс вздохнул и спросил:

— Оно злое?

— Нет, — сказал Симон, — мне кажется, наоборот.

Они помолчали. Наконец Симон сказал:

— Береги себя. — Он кивнул на спичечный коробок. — А такое бывает только в первый раз. Потом ты ничего не будешь чувствовать.


Андерс по — прежнему сидел на полу. Спиритус копошился в своей маленькой тюрьме.

Он не знал, что именно придется предпринять, но понимал, что Симон имел в виду. Он хотел сказать ему — делай то, что считаешь нужным.

Наконец отвращение прошло. Андерсу стало жарко. Свое тело он ощущал теперь как огромную систему больших и малых каналов и проток, где текли жидкости — кровь и плазма. Из школьной программы он помнил, что плазма производит тромбоциты. Он не мог их видеть, но тем не менее знал, что они есть в его крови и своей структурой напоминают дерево. Дерево, созданное водой.

Он взялся одной рукой за бутылку, стоявшую на полу, а другой — за коробок. И он почувствовал, что там — вода.

Какое странное ощущение.

Когда ему было двадцать, он пошел на какую — то вечеринку. И вот на этой вечеринке он оказался рядом с парнем, который только что проглотил какую — то синюю пилюлю. Они сидели на полу, и парень смотрел на паркет. Через несколько минут он начал плакать. Андерс спросил, почему он плачет.

— Потому что это так красиво, — ответил парень глухим голосом. — Какие — то рисунки, узоры, петельки… Разве ты не видишь, как это прекрасно?

Андерс ничего такого особенного не видел. Наверное, парень на одной пилюле не остановился, потому что потом они нашли его в сугробе, в который он сосредоточенно закапывался. Он объяснил, что у него внезапно вскипела кровь и ему необходимо было остыть.

Так и чокнуться недолго.

Может, люди в принципе способны понимать окружающий мир, но не умеют использовать свой мозг по полной и вынуждены прибегать к химическим стимулам, подстегивая остроту зрения. Только это опасно.

Андерс сделал несколько глотков воды и снова попытался заснуть. Сон не шел, и он лежал и рассматривал обои, пытаясь увидеть в их повторяющемся рисунке что — то необычное.

И только тогда, когда наступила заря и стены окрасились розовым цветом, он начал дремать. Сквозь сон он услышал будильник в спальне Симона и Анны — Греты. Они встали и начали собираться в свадебное путешествие.

Берегите себя, мои любимые.

Он заснул со слабой улыбкой на губах.

ИСЧЕЗНУВШИЕ

Ты не сумеешь подняться по лестнице, если она ведет вниз.

Калле Сендаре

Майя

Отпустите меня! Отпустите!

Он мне не нравится, совсем не нравится! Он ужасно выглядит. Я кричу. Второй подходит и зажимает мне рот рукой. Я кусаю его. Вкус воды. Почему не приходят мама и папа?

Они куда — то меня несут. Я не хочу туда! Я хочу к маме и папе. Мне очень жарко. Куртка слишком теплая. Мы идем по лестнице. Я снова кричу. Никто не слышит. Тогда я начинаю плакать. Лестница длинная. Ужасно длинная.

Я пытаюсь запоминать дорогу. Но тут нет дороги. Тут только лестница.

Я плачу. Я больше не боюсь. Я не хочу больше кричать. Я только плачу.

Становится теплее, откуда — то доносится хороший запах. Теперь они держат меня не так сильно. Я не сопротивляюсь. И я больше не плачу.

Мопед

Андерс проснулся, сидя в постели, весь мокрый от пота. Сердце колотилось, и ему казалось, что он заперт в клетке. Оглядевшись и отдышавшись, он понял, что он в гостиной — у своих бабушки и дедушки.

Но во сне он был там, в памяти Майи.

Он чувствовал страх. Он ясно видел Хенрика и Бьерна. Хенрик нес его, а Бьерн зажимал рот.

Сон. Это был просто сон.

Нет. Ведь Элин страдала от чужих воспоминаний, от событий, возникающих в ее памяти, хотя она не могла принимать в них участия. Это были воспоминания других людей. И здесь — то же самое.

Хенрик и Бьерн. Хубба и Бубба.

Теперь Андерс знал, что должен сделать. На кровати висела одежда, которую он надевал вчера на свадьбу. Он едва обратил на нее внимание и взял одежду, которая валялась в углу. Хоть вещи и были выстираны, они по — прежнему как — то странно пахли.

Ну и ладно. Теперь это его мундир. Он натянул одежду с намерением носить ее до тех пор, пока все не закончится. Затем собрал бутылки и книжки с пола. Еще раз посмотрев на линии, вычерченные на полях книги, он понял, что тот рисунок, который он принял за изображение колокольни, вполне мог быть наброском какой — то длинной лестницы.

Он выпил несколько глотков воды. Присутствие Майи в его теле ощущалось совершенно явственно. Андерс открыл спичечный коробок.

Насекомое теперь было таким толстым, что ему едва хватало места в коробке. Когда Андерс плюнул на него, оно быстро зашевелилось. Андерс закрыл коробок и зажал его в руке и снова почувствовал, что вокруг него и внутри его — вода.

Насекомое шевелилось в коробке, ему явно было тесно и неудобно. Но сейчас было не время думать о Спиритусе. Кроме того, это было вовсе не насекомое — так говорил Симон, сидя за кухонным столом. У него не было своей собственной воли, не было никаких иных намерений, кроме как быть источником силы для своего владельца, чем — то вроде аккумулятора его энергии Андерс взял комбинезон Майи и спустился на кухню. Было около одиннадцати. На столе он нашел записку, написанную почерком Анны — Греты. Она просила его беречь себя, мол, все, что надо, есть в доме, ему никуда не надо выходить.

В кофеварке был кофе, и Андерс налил себе чашку. Пока пил, он ясно чувствовал малейшее движение жидкости у себя в организме. Затем он поставил чашку на блюдце, достал пластмассовое ведро из шкафчика и наполнил его до половины водой из — под крана. Он сел на стул, зажав ведро между колен, взял коробок в одну руку, а пальцы другой опустил в воду.

Он знал.

Он знал, что теперь может управлять водой. Сигналы шли прямо из его мозга на поверхность воды.

Он просил воду двигаться. Он просил, чтобы она поднялась и побежала через край, так, чтобы его брючины намокли.

Я смогу.

Он заглянул в кладовку, разрядил ружье, достал патрон и сунул его назад в коробку. Теперь он был чист.

Пара огромных сапог Симона стояла в коридоре. Андерс натянул их на себя, забрал комбинезон Майи и вышел на улицу.


Хотя Хенрик и Бьерн были какими — то сверхъестественными созданиями, из чего бы они ни состояли, одно было совершенно ясно: их мопед — обычный мопед. Его можно было повредить или уничтожить. И где — то он явно сейчас находился.

Когда Андерс вышел в поселок, то почувствовал, как холодно на улице. Воздух был сырой, температура держалась около нуля. Он накинул красный комбинезон Майи на шею и расправил так, как будто это был шарф. Стало теплее.

Андерс огляделся. Гостиница стояла справа от него, дорога к причалу вела влево. Нет, едва ли это правильный путь.

Дорогу надо искать где — то там, где никто не ходит.

Левая сторона острова почти необитаемая, там построено лишь несколько домиков, выходящих фасадами на материк. Андерс подумал, что давным — давно не ходил по этой дороге, наверное, с тех пор, как был маленьким. Тогда он и еще несколько ребят из компании совершали вылазки в места, которые казались им загадочными, ведь там никто не жил.

Он прошел мимо дома Бергваллей и остановился. Казалось, внутри не было никаких признаков человеческого присутствия. Может быть, семья перебралась на материк?

Кто там?

Вилла Бергваллей стояла на небольшом возвышении и имела вид на море, но до кромки воды было сто или чуть больше метров. Андерс зажег сигарету и огляделся. Он не чувствовал воду под землей, хотя знал, что она должна была быть и там, ведь поблизости стоял колодец.

Андерс искал тропинки, по которым люди ходили редко. Наконец он обошел скалу и посмотрел в сторону Нотена, который отсюда был почти не виден. Он пошел дальше, в еловый лес, пересек поле. Когда он добрался до кривого домика, еще более кривого, чем Смекет, то подумал, что пришел туда, куда надо, но в домике ничего интересного не обнаружилось.

Где вы? Где вы, черт вас возьми?

Его план был простым. Если он найдет мопед, то найдет и Хенрика с Бьерном. Он дождется их, и когда они придут… Тут план, собственно, и заканчивался. Но у него все — таки был Спиритус, значит, кое — что он сделать сможет.

После многочасового хождения Андерс чувствовал себя вымотанным и голодным. Ему пришлось вернуться домой и съесть что — нибудь, чтобы быть в силах продолжать поиски.

Выйдя на деревенскую дорогу, он решил потом двинуться к Смекету — вполне возможно, они ждали его там. Лучше провести ночь в Смекете и ждать их. Вообще ждать кого угодно, кто бы ни явился.

Так как еда была в доме бабушки, то сначала Андерс пошел туда и сделал себе пару бутербродов с ветчиной, которые съел, сидя и глядя в окна на море. Темнело, и он ждал, когда загорится огонь на Ховастене.

В доме Анны — Греты по — прежнему стоял телефон с диском. Бабушка Андерса не приветствовала кнопочных аппаратов. Прежде чем он успел подумать, что делает, пальцы уже сами набирали телефонный номер. Ему просто хотелось покрутить диск, а никакого другого номера, кроме номера Сесилии, он не знал.

Он не был уверен, что Сесилия окажется дома, но ему очень хотелось, чтобы она ответила. Он чувствовал себя таким бесконечно одиноким.

— Да, слушаю.

Андерс выдохнул и попытался собраться, но все равно его голос прозвучал жалко:

— Привет, это опять я.

— Не надо звонить мне, Андерс.

— Я трезвый.

— Прекрасно.

— Да.

Они помолчали, и Андерс смотрел на Смекет.

— Ты помнишь, как ехала на своем велосипеде? А я пригласил тебя съесть мороженое?

Сесилия вздохнула. Когда она ответила, ее голос потеплел.

— Да, — сказала она.

— Я тоже недавно вспоминал. Что ты сейчас делаешь?

— Сейчас?

— Да.

— Я сплю, — она поколебалась немного, — да, в общем, ничего особенного.

Андерс кивнул и посмотрел на море. На Ховастене загорелся свет.

— Ты счастлива? — спросил он.

— А ты?

— Как поживает твой новый приятель?

— Я не хочу об этом говорить. А ты?

— Что я?

— Что ты делаешь?

Маяк мигал в окне.

— Я ищу Майю, — сказал Андерс.

Сесилия молчала, и Андерс терпеливо ждал. Наконец он услышал, что она плачет.

— Сесилия? — спросил он. Потом громче: — Сесилия?

Она снова взяла трубку:

— Но как… как?

— Я думаю, что могу ее найти.

— Этого не может быть, Андерс.

Он ничего не стал объяснять — это заняло бы несколько часов. Маяк мигал, как будто подмигивал ему. Что — то случилось. Он вдруг почувствовал, что от маяка исходит тепло.

— Ты помнишь песню, которую пели хором на поминках отца? — спросил он. — «Солнце вечно, море бесконечно»?

— Да, но…

— Это действительно так. Так оно и есть.

Сесилия снова вздохнула, и он мог ясно видеть перед собой, как она медленно покачала головой:

— Ты думаешь, что…

Сесилия не договорила. Она откашлялась и сказала:

— Я не думаю, что сейчас стоит об этом говорить.

— Ладно, — согласился Андерс, — не будем. Всего тебе хорошего. Вполне может быть, что я тебе больше не позвоню.

— Почему?

— Ты хочешь, чтобы я тебе позвонил?

— Нет. Но…

Андерс проглотил комок в горле.

— Я тебя люблю, — сказал он и положил трубку.

Он сам не знал этого, пока не произнес вслух. Может быть, это была неправда. Может быть, это была просто реакция на ее теплый голос или тоска по близкому человеку, ностальгия по воспоминаниям. Может, это была неправда.

А любовь? Кто знает, что такое любовь? И есть ли она? А если есть, то какая она?

Почти стемнело, и над заливом уже вовсю сиял луч Ховастена.

Андерс моргнул несколько раз, а потом покачал головой, удивляясь своей собственной глупости. Почему мопед непременно должен стоять на Думаре, только потому, что они ездят на нем тут? Он может быть где угодно. Ведь море…

И море так велико.

Андерс пошел на кухню и взял большой фонарь. Он проверил, есть ли там батарейки, надел куртку и положил в карман коробок со Спиритусом.

На улице было не так темно, как казалось из дома. Он быстро спустился к причалу, чтобы проверить лодку Симона, как он и обещал.

Так он и сделал. Лодка покачивалась около причала. Андерс сел на корму, завел мотор и направился к Каттхольмену.

Дорога к дому

Подобно останкам доисторических животных, повсюду на берегу валялись поваленные деревья. Они торчали как ребра гигантских скелетов. Луна еле светила, было довольно прохладно.

Андерс обогнул северный мыс. Остров купался в лунных отсветах. Ничего не изменилось по сравнению с тем последним разом, когда он тут был. Андерс вытащил лодку на берег и зажег фонарь.

Он сделал несколько шагов влево — в сторону дома. Он сел на нижнюю ступеньку и посмотрел на воду.

Десять, девять, восемь, семь, шесть…

Он медленно считал в обратном порядке от десяти до нуля, может быть раз тридцать, и продолжал смотреть на воду. Луна стояла над самыми верхушками деревьев. Андерс почувствовал себя неуютно, встал и зашел в домик.

Видимо, здесь недавно были люди. Деревянный стул сломан, и колода карт рассыпана на полу. В одном углу лежала куча пустых бутылок, на кроватях не было матрасов и одеял.

Андерс подошел к столу. Сквозь небольшое окно он увидел мопед, прислоненный к стене. Он наклонился и стал собирать карты с пола.

И тут он услышал мерный всплеск. Вскоре после этого раздался голос Хенрика.

— Не подходи к дому, — кричал он, — а то получишь топором по уху!

Андерс медленно распрямился и выпустил из рук карту. Это была пятерка пик. Он поднялся из — за стола, завязал комбинезон Майи вокруг пояса и пошел к дверям.

Хенрик и Бьерн стояли у крыльца. Хенрик держал в руках нож, его длинное лезвие острием было направлено прямо на Андерса.

— Мне не хотелось возвращаться в старый дом, — сказал Бьерн, — тут слишком много дурных воспоминаний.

Андерс сидел на верхней ступеньке крыльца и смотрел на них. Они почти не изменились с прошлого раза, но все же теперь он видел перед собой не жутких призраков, а двух жалких мальчишек, у которых ничего не было за душой. И он сказал:

— Это самое печальное зрелище, что я когда — либо видел. Я никогда не говорил, что я любил вас. И вы, понятное дело, об этом не знали, ведь я молчал, и, наверное, зря…

Хенрик опустил нож. Насмешливое выражение исчезло из его глаз. Андерс сказал:

— Это я подарил вам ту кассету, помните?

Бьерн кивнул.

— Что ты хочешь? — спросил Хенрик.

Андерс рукой указал на красный комбинезон, обвязанный вокруг талии.

— Мою дочь. И я думаю, вы знаете, где она. У вас должен быть ключ.

Хенрик криво улыбнулся.

— Ключ?

— Вы можете мне помочь.

Хенрик и Бьерн посмотрели друг на друга. Хенрик взмахнул ножом. Андерс не мог понять, о чем они молчаливо договариваются между собой, сидя на ступеньках крыльца ниже его. Поскольку в прошлый раз это произвело эффект, Андерс стал напевать:

Набирай мой номер вновь и вновь,

Набирай мой номер вновь и вновь,

Но не говори мне про любовь…

Это была игра на минном поле. Лицо Хенрика расслабилось. Теперь они все вместе сидели рядом и напевали песни «Смите».

И они были так близко друг к другу.

Андерс старался не допустить, чтобы на его лице отразился страх. Он совсем забыл про то, что сегодня не выпил полынную настойку. И вчера не пил. И они про это знали. В противном случае они не сидели бы рядом с ним на крыльце.

Бьерн посмотрел на Хенрика, как будто ожидая, что тот скажет. Хенрик сидел молча, уставившись на горло Андерса. Затем поднял нож и медленно поднес его к Андерсову лицу.

Полынь. Как же я мог…

— Подожди, — сказал Хенрик, — подожди.

Андерс сидел неподвижно даже тогда, когда Хенрик прижал нож к его шее. Он смотрел прямо ему в лицо, но ничего не мог на нем прочитать.

— Твои глаза я вижу, — сказал Хенрик, — они очень выразительные. А что там в черепушке, интересно?

Андерс понял, что шансов у него нет. Он попытался рвануться в сторону, но Хенрик был наготове.

Андерс не успел опомниться, как кровь струей хлынула из пореза на шее. Она залила руки Хенрика и ботинки Андерса. Он попытался зажать рану, но кровь продолжала вытекать сильными толчками. Наверное, Хенрик задел яремную вену.

Хенрик встал перед ним.

— «Что нас ждет в эту ночь?» — спросил Хенрик, и Бьерн ответил:

— «Не знаю».

— «Сможешь боль превозмочь?»

— «Не знаю».

Сколько они могут цитировать эти песенки?

Окровавленная ладонь Андерса скользнула в карман, он ощутил мгновенный прилив силы и крикнул:

— Руки прочь! Я дочь от смерти спасаю!

Андерс достал коробок. Его пальцы показались ему самому жесткими и холодными. Кровь из шеи продолжала течь.

— «Я действительно ничего не знаю, — пробурчал Хенрик себе под нос, — я знаю только, что мы сейчас здесь».

Она течет. Вода утекает.

Как сквозь пелену Андерс увидел, что Бьерн и Хенрик сидят перед ним. Он обхватил их за спины руками.

Вода.

Он увидел воду. Бьерн состоял из воды: кровь, кишки, кости — все это было из воды, и эта вода была у Андерса в руках.

Бьерн попытался встать, но Андерс удерживал его. Бьерн упал, вода, из которой он состоял, стала теплее. Через несколько секунд она превратилась в кипяток, и Андерсу обожгло руки. Хенрик подбежал к лестнице. Бьерн закричал.

Вместе с криком из его рта вырвался фонтан кипятка. Горячая вода ударила Хенрика по лицу, тот споткнулся и упал в облаке пара. Бьерн тоже рухнул на крыльцо. Через мгновение он превратился в кучу мокрого белья.

Хенрик скорчился на траве, крутясь, чтобы погасить свое горящее тело. Наконец его движения прекратились, и он затих.

Андерс наклонился вперед и попытался встать. Ничего не получилось. Он очень ослаб.

Он двинулся вперед. От одежды Бьерна шел пар, и когда Андерс, шатаясь, прошел мимо, он почувствовал тепло изнутри. Хенрик лежал на траве и смотрел в небо. Андерс шагал так быстро, как только мог.

Только бы выжить… только бы выжить.

Лицо Хенрика начало стремительно меняться. Оно разлагалось прямо на глазах.

— Хенрик.

Андерс нагнулся и стал смотреть на то, что еще недавно было глазами Хенрика. Казалось, тот улыбается, но сказать точно было невозможно, потому что губ у Хенрика уже не было.

— Можно мне увидеть… — сказал Хенрик. Его голос звучал так, как будто он говорил под водой. — Дай мне посмотреть… что ты…

Андерс сначала не понял, что он имел в виду. Затем, сообразив, он поднял коробок, открыл его, потом закрыл.

— Разве это… — прохрипел Хенрик.

— Хенрик, — почти выкрикнул Андерс, — ты должен сказать мне. Пожалуйста.

— Ключ… — прошептал тот.

— Да, да! Что я должен делать?

Хенрик выдохнул воздух, который превратился в пар. Теперь вместо голоса он издавал только слабое шипение, и Андерсу пришлось нагнуться, чтобы расслышать.

— Он у тебя в руках. — Он помолчал несколько секунд, а потом добавил: — Идиот.

Помолчав еще, он добавил:

— Есть другой мир. Куда более совершенный мир…

Больше он ничего не сказал.


Андерс рухнул рядом с ним. У него не было сил даже на то, чтобы повернуть голову. Спиритус выбрался из коробка и притих рядом, не пытаясь сбежать.

Я умираю…

В глазах было темно.

Заснуть…

Он не понимал, где он, он чувствовал себя как будто в свободном падении, он не понимал, где низ, а где верх. Какая — то темная вода обступила его, он попытался дышать, но воздуха не было. Кто — то неслышно приближался к нему, его сердце забилось в ужасе.


В его руку скользнула маленькая рука.

Ну, давай же!

Я Майя. У папы такая большая ладонь. Когда мы идем рядышком, я держу его не за руку, я держу его за указательный палец.

Ну, иди же, папа!

Ее рука в моей, она так маленькая и узкая…

Давай, папа, давай, мы должны идти!

Я иду.


Зрение вернулось. Теперь Андерс мог дышать. Он лежал на траве, на склоне холма. Ветер обдувал его лицо. Судя по положению луны, он отсутствовал долго, может быть, несколько часов. В десяти метрах от него стояла лодка.

Я не могу.

Он не сможет столкнуть лодку в воду. Как хочется спать.

Ну же!

Пошатываясь, он столкнул лодку, с трудом забрался в нее.

Андерс попытался разжать руку со Спиритусом, но пальцы, казалось, заледенели. Наконец он сумел засунуть его обратно в коробок.

Он был почти без сознания, когда добрался до причала. Почти без памяти открыл входную дверь, зашел внутрь, закрыл ее, нашел бутылку вина. Сделав глоток, он рухнул как подкошенный прямо в прихожей.

Первый

Андерс будет последним. Ему надо выспаться, а мы тем временем послушаем историю о первом.

Это будет своего рода сказка.

Давным — давно что — то такое здесь случилось, о чем нам надо знать. В то время жители Думаре промышляли рыболовством.

А наша история про корабль. Или, скорее, это история о кораблекрушении, потому что корабль, который плыл с грузом соли в трюме, недолго боролся с морем и волны перевернули его вдали от берегов на второй день, как он вышел из эстонского порта.

Команда была наполовину шведской, наполовину эстонской, но спасся только один моряк, и он был швед, и звали его Магнус.

Мы нашли его около Аландских островов. Его корабль пошел ко дну. После кораблекрушения ему удалось ухватиться за какую — то доску. Он звал своих товарищей, но никто не отзывался. Когда шторм утих, туман встал сплошной стеной. Ничего вокруг не было видно. Казалось, парень был обречен.

Но ему повезло. Он лежал на доске, а не в ледяной воде. И он не замерз насмерть.

Мы не знаем, сколько времени Магнуса носило в море. Может быть, дни, а может, часы, потому что туман не рассеивался. Магнус плыл через молочно — белый мир, не слыша ни малейшего звука, кроме своих собственных стонов, когда он пытался звать на помощь.

Затем он почувствовал запах дыма. Дым мог исходить только от человеческого жилья.

А человеческое жилье означало спасение. И он начал грести в сторону дыма.

В нем вновь зажглась искра надежды. Он греб изо всех сил, он был на верном пути, потому что запах дыма становился сильнее.

Он слышал, как мычит корова. Дул легкий бриз, и запах дыма становился все ближе.

Господь не оставил Магнуса, и он увидел землю. Но он едва ли мог поверить своим глазам.

Рай.

Это было единственным объяснением. Он сбился с курса, и его занесло морским течением в рай. Да, рай и должен, по всей видимости, находиться на райском острове. И тут он увидел остров.

Еще несколько судорожных движений, и он оказался на берегу. Кромка песка оканчивалась травяным склоном. Дома выглядели аккуратными и были окружены цветущими садами.

Было тепло. Сначала Магнус просто сидел и смотрел. Он боялся, что это райское видение рассеется, как туман.

Все вокруг сияло и сверкало. Магнус встал на ноги и двинулся по берегу к лугу и домам. Он ушел из нашей истории, и мы о нем больше никогда не услышим.

Когда начнется сражение

Утром Андерсу показалось, что все его тело представляет собой сплошную рану. Суставы болели после ночи на жестком полу, голова разламывалась, шею было не повернуть.

Он пытался найти хоть одно место на теле, которое бы не болело. Осторожно ощупав языком зубы, он отметил, что все они целы. Но вкус во рту был просто отвратительным.

Наконец Андерс сумел сесть и ухватиться за ручку двери. Добравшись до ванной комнаты, он пил до тех пор, пока не почувствовал, что сейчас лопнет. Перед глазами плясали белые пятна, и, чтобы помочиться, ему пришлось сесть на унитаз. Потом он долго сидел, положив голову на руки, собираясь с силами и мыслями.

Головокружение стало меньше, он встал и стянул с пояса комбинезон Майи. Он был в темных пятнах крови. Он начал раздеваться, сбрасывая с себя одежду.

Рубашка стояла колом, а джинсы, казалось, приклеились к коже. Стащив их, Андерс заметил, что рана на ноге начала кровоточить. Ему показалось, что от него пахнет каким — то смрадом, и он не осмелился посмотреть на себя в зеркало.

Водогрей работал плохо, и вода была чуть теплой. Кое — как вымывшись, он начал отчищать раны на шее и бедре. Артерии были целыми. Он промыл раны холодной водой, и порезы заныли.

Андерс стоял под душем, пока вода не стала ледяной, и все пил, пил. Наконец он выключил душ, вытерся полотенцем. Теперь голова работала совершенно ясно.

Наконец он решился взглянуть в зеркало. Он выглядел не так уж плохо, как думал, но рана на шее была глубокой. Андерс достал бинты и перевязал рану, как сумел. Чтобы зашить ее, надо было обращаться в больницу Нортелье, а там пришлось бы объяснять, что случилось, а любое объяснение было бы слишком неправдоподобным.

И кроме того…

Пока он сражался с Хенриком и Бьерном, он ясно почувствовал то, о чем говорил Симон: море слабело.

В море была какая — то болезненная слабость. Вот поэтому — то Сигрид и сумела подняться на поверхность.

Андерс голым прошел через прихожую в спальню. Кожа покрылась мурашками от холода, и он достал чистую одежду, привезенную из города: нижнее белье, черные вельветовые брюки и синюю клетчатую рубашку. В шкафу он обнаружил толстый зеленый отцовский свитер и натянул его тоже. Ворот свитера кусался.

Ему самому понравилось, как он оделся. Теперь хорошо бы привести в порядок дом, но на это не было ни времени, ни сил.

Он взглянул на одежду Майи. Пятна на ней оставались. Он снова обернул комбинезон вокруг талии.

Затем Андерс вышел в коридор и взял куртку Симона. В кармане он отыскал коробок, принес его с собой на кухню, сел за стол и начал смотреть в окно.

Маяк мигал. Лодка спокойно стояла у причала.

Спиритус выглядел вялым. Андерс плюнул, вынул насекомое из коробка и переселил его в большой кухонный коробок. В конце концов, это именно Спиритус спас его ночью, и он явно заслужил жилье получше.

Было трудно понять, понравилось ли Спиритусу в новом доме, но Андерс подумал, что сделал все, что мог. Он закрыл коробок и положил его в карман. Насекомое слабо шевелилось.

Затем он наполнил стакан водой из крана на кухне и выпил его. На столе стояла бутылка с полынью. Андерс поднес ее к губам и сделал несколько больших глотков. Во рту сразу стало противно и горько, но к этому вкусу он уже более — менее притерпелся.

Прислонившись спиной к раковине, он сполз на пол и стал хихикать. Потом поднялся на ноги и вернулся в комнату. Там он схватил плюшевого Бамсе и, бормоча: «Вот повезло тому, у кого есть друг!», вместе с Бамсе вышел на крыльцо.

На холоде в голове немного прояснилось. Он приложил руку к глазам и посмотрел на солнце. День был тихий и очень красивый.

Ноги сами понесли его к причалу. Андерс с особенным восторгом отметил, что кругом него — вода.

Он сел в лодку и завел мотор, потом поднял голову и посмотрел по направлению Ховастена.

Я сейчас там буду.

Андерс проверил уровень топлива в баке. Мало, но это нестрашно — ведь ему надо только на дорогу туда, он не вернется домой. А до маяка — вполне хватит.

Лодка медленно двигалась к югу, Андерс сидел и смотрел на Ховастен. Приблизившись на достаточное расстояние, он увидел, что птицы по — прежнему сидят там на воде. Сотни ходили по песку вокруг маяка.

Мотор начал барахлить, и Андерс испугался было, что тот заглохнет. Но мотор вновь взревел, и лодка рванулась вперед.

Ну, давай же.

Послышался какой — то треск, лодка замедлила ход и наконец остановилась совсем. Андерс попытался завести мотор, понимая, что это бессмысленно: лодка уперлась носом в кромку ледяного припая, так что он покрепче ухватил Бамсе подмышку и выбрался из лодки. Лед был достаточно крепким, чтобы выдерживать его вес, и Андерс двинулся прямо к маяку.

Свадебное путешествие

Паром оказался настоящим местом развлечений. Сплошные рестораны, магазины беспошлинной торговли, танцплощадки. Путешествующим тут было чем себя занять. Симон был очень доволен плаванием, он действительно наслаждался медовым месяцем, но в то же время его постоянно мучила мысль:

Правильно ли я поступил, расставшись со Спиритусом?

Прав ли он был, передав его Андерсу?

Мысль эта не давала ему покоя. Почему он это сделал? Была это забота об Андерсе или роль сыграло подсознательное желание избавиться от этого таинственного и непонятного существа? Может, это был банальный страх? Страх за самого себя? И он с легкостью переложил ответственность на чужие плечи?

Симон лежал в постели, непрерывно крутясь и прислушиваясь к шуму винтов и дыханию моря. Его судьба больше не связана со Спиритусом. И он ничего не боится.

Или?

Или он все еще боится? Симон не мог ответить на этот вопрос с уверенностью. Отдав Спиритуса, он потерял некую опору и не чувствовал никакого облегчения. Правильно ли он поступил?

Сон не шел, и он по — прежнему крутился в постели, стараясь думать о чем — то другом. Ничего не выходило.

Паром приблизился к последним островам архипелага Рослаген и загудел. Анна — Грета проснулась, и они отправились завтракать.

Когда они набрали себе закусок, бутербродов и кофе и сели у окна, Анна — Грета спросила:

— Ты хорошо спал сегодня? — И, смущенно улыбнувшись, добавила: — Муженек?

Симон слабо улыбнулся в ответ:

— Нет, женушка… Почти совсем не спал.

— Как же так? Что тебе мешало?

Симон потер указательным пальцем ладонь, сосредоточенно глядя на яичницу на тарелке. Он не знал, что ответить. Помолчав, Анна — Грета спросила:

— Тебе ведь что — то нужно… сделать?

— Что ты имеешь в виду?

Анна — Грета кивнула на карман пиджака:

— Я хотела напомнить тебе о твоем коробке.

Симон выглянул в иллюминатор. Паром только что миновал Седерарм. Д