Book: Беспечные ездоки, бешеные быки



Беспечные ездоки, бешеные быки

Питер Бискинд

Беспечные ездоки, бешеные быки

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

Голливуд — город выдумщиков. И люди, собравшиеся в нём, делают это профессионально, зарабатывая этим ремеслом на жизнь. Беда в том, что их истории не остаются по ту сторону киноэкранов, а кочуют по жизни вместе с теми, кто считает себя звёздами экранных выдумок. Даже несмотря на то, что эта книга поведает читателю больше, чем он, возможно, сам хотел бы узнать о Голливуде 70-х годов, я не льщу себя надеждой, что докопался до «истины». Проделав долгий и извилистый путь, я в очередной раз поражаюсь мудрости старого изречения: «Чем больше я узнаю, тем больше убеждаюсь, что ничего не знаю». В особенности это касается Голливуда, в котором при всём обилии меморандумов и контрактов, пылящихся на полках университетских библиотек, мало что доверяется бумаге. Восстанавливая картину событий, происходивших здесь 20 — 30 лет назад, приходится полагаться на память. Но времени прошло порядочно, да и память уже не та — спиртное с наркотиками постарались.

В городе, где урвать для себя строку в титрах значит творчески выразиться, заявить — память своекорыстна, всё равно, что определить место восхода солнца на востоке, а заката — на западе. Провалы в памяти — это защитный механизм, что позволяет людям по утрам отправляться на работу и закрывает глаза на непозволительное поведение, что здесь — в порядке вещей. Как выразился режиссёр Пол Шрэдер, «в нашем бизнесе память должна быть избирательной, иначе туго придётся». Воистину, «Расёмон» Куросавы остаётся одним из самых правдивых фильмов о кино и людях, что его делают.

Счастлив тот хроникёр, кто не затеряется в лабиринте бесчисленных воспоминаний, и, обнаружив в этом повествовании массу сенсационных и эксцентричных деталей, не сомневайтесь — это только верхушка айсберга. Вечно ускользающая «правда» — ещё причудливее.

Многие, очень многие обитатели Голливуда хотели увидеть изданным рассказ о 70-х годах XX столетия. Как выразился продюсер Гарри Гиттес: «Хочу, чтобы дети знали, что я сделал». Это были лучшие годы их жизни. Годы, когда они создавали свои лучшие работы. Они щедро делились со мной своим временем, с готовностью откликались и делали нужные звонки, устраивая всё новые и новые интервью. Они знают себе цену и я благодарен им за помощь.

Хочу поблагодарить за щедрую помощь и поддержку всех нынешних и прежних сотрудников журнала «Премьера», где я с удовольствием работал, готовя эту книгу к печати. Особые слова благодарности я адресую основателю и главному редактору журнала Сьюзан Лайн, предоставившей мне полную свободу действий, и Крису Коннелли, благодаря которому я осознал значимость такого издания, как «Нэшнл инкуайрер». Благодарю Кори Браун, Нэнси Гриффин, Синди Стиверс, Рэчел Абрамовитц, Терри Мински, Дебору Пайнс, Кристена О’Нила, Брюса Бибби, Джона Кларка, Марка Малкина, Шона Смита и нынешнего редактора Джима Мейгиса. Многие другие люди помогали мне в поисках нужной информации и сверке транскрипции, среди них — Джон Хаусли, Джош Роттенберг и Сюзанна Сонненберг.

Майкл Гилтц проверял фактологический корпус книги, а Натали Голдштейн подбирала фотографии. Сара Берштел, Рон Йеркс, Джон Ричардсон, Говард Карен и Сьюзан Лайн прочитали и помогли отредактировать рукопись. В этой связи, я хочу особо поблагодарить Лайзу Чейз и Сьюзи Линфилд. Джордж Ходжман помог книге в период её подготовки в издательстве «Саймон энд Шустер»; своё благословение дала Элис Мэйхью, а Боб Бендер и его помощница Джоханна Ли помогли работе увидеть свет. На всём тернистом пути написания и редактирования я ощущал направляющую руку моего агента Криса Дала.

И, наконец, я хочу сказать спасибо жене Элизабет Хесс и дочери Кейт за их невероятное терпение и поддержку.

Вступление: Достучаться до небес


«Друзья говорили, что 70-е — последний «Золотой век».

— Откуда вам знать? — удивлялся я.

— Вам повезло — столько великих режиссёров, столько фильмов, ведь у вас были Олтмен, Коппола, Спилберг, Лукас…»

Мартин Скорсезе

9 февраля 1971 года, 6 часов 1 минута. Пробивая светом фар предрассветную дымку, редкие авто выруливают на скоростные трассы, а заспанные обитатели пригородов, потягивая утренний кофе, слушают новости. Прогноз обещает двадцать с небольшим градусов тепла. В «деле Мэнсона» зачитывают обвинительную часть и в предвкушении приговора жители Лос-Анджелеса потирают руки. Неожиданно земля затряслась. Не как прежде, волнами, а резко и коротко — вверх-вниз. Частота и амплитуда толчков приводили в ужас, а длительность наводила на мысль, что кошмар продлится вечно. Многим тогда землетрясение в 6,5 баллов показалось мощнейшим. Позже девчонки из «семьи Мэнсона» будут заявлять, что сам Чарли послал его грешникам, что терзали его в застенке.

В Бербанке Мартина Скорсезе подземным толчком выбросило из кровати. Он только что получил настоящую работу — монтаж на студии «Уорнер бразерс» и на неделю раньше срока приехал из Нью-Йорка. Остановился в мотеле «Толука», напротив комплекса студии. «Просматривая» во сне какие-то редкие книги и услышав гул, он решил, что едет в подземке. «Вскочив на ноги, я бросился к окну, — вспоминает режиссёр. — На улице всё ходило ходуном; молнии чертили по небу узоры, перехлёстывались и искрили провода падавших телеграфных столбов. От страха я потерял голову и решил, что пора валить отсюда. Пока натянул ковбойские сапоги, взял деньги и ключ от комнаты, всё стихло. В ближайшей забегаловке «Медный Пенни» я пил кофе, когда здорово тряхануло ещё раз. Я бросился, было, бежать, а парень за соседним столом спросил:

— И куда, интересно, ты собрался?

— Ты прав, я — застрял, — сообразив, что к чему, ответил я». Скорсезе бежать было некуда. В Голливуд его привела мечта, и если путь оказался труднее, чем он рассчитывал, оставалось принять всё, как есть, или возвращаться в Нью-Йорк — клепать рекламы ширпотреба, жить со старыми соседями, кушать канноли и свыкнуться с мыслью, что не дорос до настоящего кино.

Пыль осела, земля успокоилась, забрав с собой 65 несчастных душ. Героев этой книги среди них не оказалось. Свои раны они нанесут себе сами.

* * *

Землетрясение 1971 года в нашем повествовании — не более чем красивая метафора, призванная оттенить и приукрасить описываемые события, чем, в общем-то, всегда и занимался Голливуд. Настоящее потрясение — культурологическое, расшатавшее индустрию кино, началось за десятилетие до него, хотя, как и геологическое, сопровождалось подвижками почвы под основанием студий, круша ещё и реалии холодной войны — вселенский страх перед Советским Союзом, паранойю «красной угрозы», опасность ядерной бомбы, освобождая новое поколение кинематографистов от оков ледяного панциря конформизма 50-х годов. За ним последовала целая серия вроде не связанных между собой «толчков» — движение за гражданские права, «Битлз», пилюли, Вьетнам и наркотики. Все эти явления вместе ощутимо встряхнули студии, а потом обрушили на них сокрушающую всё на своём пути демографическую волну, созданную послевоенным бумом рождаемости.

Кино — вещь хлопотная и дорогая, а потому Голливуд всегда последним всё узнаёт и на всё реагирует. Вот и тогда в отражении действительности кинематограф лет на пять отстал от других видов массового искусства. Потребовалось некоторое время, чтобы резкий запах марихуаны и слезоточивого газа поднялся над бассейнами Беверли-Хиллз, а звуки уличной стрельбы докатились до ворот студий. Но когда в конце 60-х «люди-цветы», наконец, вышли на улицы, мало не показалось никому. Америка «зажигала»: «Ангелы ада» носились на байках по бульвару Сан-сет, а полуобнажённые девицы отплясывали на тротуарах под музыку «Дорз», что неслась из многочисленных клубов вдоль всего Стрипа. «Казалось, что из горящей земли, сквозь пламя, тянутся вверх тюльпаны», — вспоминает Питер Губер, в то время стажёр на студии «Коламбия», а позже — руководитель компании «Сони пикчерз энтертейнмент». Это походило на одно бесконечное действо. Всё старое объявлялось плохим, новое — хорошим. Ничего святого. Всё — возможно. Это — культурная революция. По-американски.

В конце 60-х и начале 70-х все молодые, честолюбивые и талантливые шли в Голливуд, лучше места на земле в те годы не было. Сплетни и разговоры, сопровождавшие любой кинофильм, притягивали в киношколы самых ярких и одарённых из поколения, рождённого после войны. Норман Мейлер хотел снимать кино больше, чем писать романы. Энди Уорхол о фильмах мечтал сильнее, чем о тиражировании консервированных супов фирмы «Кэмпбелл». Звёзды рока Боб Дилан, Мик Джаггер и «Битлз» сгорали от нетерпения, ожидая своего появления на экране. А кое-кто, как Дилан, ещё и сам взял камеру в руки. «Впервые возрастные ограничения оказались сняты и молодёжь с присущей ей наивностью, «мудростью» и привилегиями устремилась в кинематограф. На мир обрушилась лавина новых и смелых идей. Именно поэтому 70-е — это своего рода водораздел», — резюмирует Стивен Спилберг.

Первые «толчки» под системой кинематографа вызвали две картины 1967 года — «Бонни и Клайд» и «Выпускник». За ними последовали: «2001: Космическая одиссея» и «Ребёнок Розмари» (1968), «Дикая банда», «Полуночный ковбой» и «Беспечный ездок» (1969), «М.Э.Ш.» и «Пять лёгких пьес» (1970), «Французский связной», «Познание плоти», «Последний киносеанс» и «Мак-Кейб и миссис Миллер» (1971) и, в 1972 году, — «Крёстный отец». Так само собой возникло движение, которое в прессе сразу окрестили «Новый» Голливуд». Возглавили его режиссёры нового поколения. Если вообще можно говорить о «десятилетии режиссёров», то пришлось оно именно на эти годы. Кинорежиссёры получили невиданные прежде влияние, престиж и благосостояние. Великие режиссёры эры студийного кино, вроде Джона Форда и Говарда Хоукса, воспринимали себя не более чем наёмную силу (пусть и хорошо оплачиваемую), призванную развлекать публику языком кино, но, боже упаси, изливать на экране свою душу, а тем более влезать в бизнес. Режиссёры «нового» Голливуда не стеснялись (иногда вполне заслуженно) примерять на себя мантию художника и не видели ничего дурного в том, чтобы вырабатывать свой, отличный от других творческий почерк.

Первую волну составили белые американцы, родившиеся в середине и конце 30-х годов (иногда чуть раньше) — Питер Богданович, Фрэнсис Коппола, Уоррен Битти, Стэнли Кубрик, Деннис Хоппер, Майк Николе, Вуди Аллен, Боб Фосс, Роберт Бентон, Артур Пени, Джон Кассаветес, Алан Пакула, Пол Мазурский, Боб Рэфелсон, Хал Эшби, Уильям Фридкин, Роберт Олтмен и Ричард Лестер. Вторую — режиссёры, появившиеся на свет во время и после (большинство) Второй мировой войны, так называемое поколение первых киношкол, «золотая киномолодёжь». Среди них — Скорсезе, Спилберг, Джордж Лукас, Джон Милиус, Пол Шрэдер, Брайан Де Пальма и Терренс Малик.

Кроме уже упомянутых картин ими были созданы: «Последний наряд», «Нэшвилл», «Лица», «Шампунь», «Заводной апельсин», «Красные», «Бумажная луна», «Изгоняющий дьявола», «Крёстный отец, часть 2», «Злые улицы», «Пустоши», «Разговор», «Таксист», «Бешеный бык», «Апокалипсис сегодня», «Челюсти», «Кабаре», «Американские граффити», «Райские дни», «Синий воротничок», «Весь этот джаз», «Энни Холл», «Манхэттен», «Кэрри», «Вся президентская рать», «Возвращение домой», «Звёздные войны». Десятилетие отмечено столь выдающимися произведениями талантливых режиссёров, что даже их не столь блистательные, с точки зрения вклада в киноискусство и кассовых сборов, работы следует упомянуть. Это: «Пугало», «День получки», «Ночные ходы», «Король Марвин Гарденс», «Следующая остановка», «Гринвич-Виллидж», «Прямой отсчёт», «Дневник сумасшедшей домохозяйки», «Под шумок», «Плохая компания», «Следы», «Представление», «Ветер и лев» и большинство фильмов Кассаветеса. Революция открыла дорогу в Голливуд англичанам и дала возможность студиям продвигать их работы, это — Джон Шлезингер («Полуночный ковбой»), Джон Бурмен («Избавление»), Кен Расселл («Влюблённые женщины»), Николас Рёг («А сейчас не смотри»). То же относится и к другим европейцам — Милошу Форману («Пролетая над гнездом кукушки»), Роману Полянскому («Ребёнок Розмари» и «Китайский квартал»), Бернардо Бертолуччи («Последнее танго в Париже» и «XX век»), Луи Малю («Прелестный ребёнок» и «Атлантик-Сити»), Серджио Леоне («Хороший, плохой, злой» и «Однажды на Диком Западе»). Воспрянули духом и ветераны — Дон Сигел, Сэм Пекинпа и Джон Хьюстон в новой атмосфере свободы поставили свои лучшие картины: «Грязный Гарри», «Соломенные псы», «Пэт Гарретт и Билли Кид», «Человек, который хотел быть королём» и «Сытый город». По-новому раскрылись и просто крепкие профессионалы, не отличавшиеся особым талантом, — Сидни Поллак («Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?») и Сидни Люмет («Серпико» и «Полдень скверного дня»). А актёр Клинт Иствуд смог заняться ещё и режиссурой.

Новая власть режиссёров заявила о праве на существование и собственной идеологии — теории авторского кинематографа, в основе которой идеи французских критиков о том, что режиссёр в кино сродни поэту, пишущему стихи. Ведущим разработчиком этой теории в Америке стал Эндрю Саррис, автор еженедельника «Виллидж войс», использовавший издание для пропаганды идеи того, что истинным автором фильма, вне зависимости от вклада сценаристов, продюсеров или актёров, является режиссёр. Он выстроил некую иерархию, откуда молодые и страстные любители киноискусства узнавали, например, что Джон Форд лучше Уилльяма Уайлера и находили ответ на вопрос — почему. «Читать Сарриса было сродни прослушиванию передач станции «Радио «Свободная Европа», — замечает Бентон.

Молодые режиссёры подбирали и новых актёров. Так на широком экране появились Джек Николсон, Роберт Де Ниро, Дастин Хоффман, Аль Пачино, Джин Хэкмен, Ричард Дрейфусе, Джеймс Каан, Роберт Дювалл, Харви Кейтель и Эллиотт Гулд и, отказавшись от рафинированных героев с безупречным английским, принесли на экран правдивые образы реальной жизни и этническое разнообразие. Актрисы не уступали мужчинам. Барбара Стрейзанд, Джейн Фонда, Фей Данауэй, Джилл Клейбур, Эллен Бёрстин, Дайан Кэннон и Дайан Китон совсем не походили на беззаботную курносую Дорис Дей 50-х годов. Большинство молодых актрис обучались у Ли Страсберга в его «Актёрской студии» и у не менее знаменитых нью-йоркских специалистов — Стеллы Адлер, Сэнфорда Мейснера или Уты Хаген. Кстати, «новый» Голливуд в значительной степени подпитывался творческой энергией именно из Нью-Йорка — в 70-е ньюйоркцы сначала наводнили Голливуд, а затем и поглотили его.

Рассматриваемый период, по всем статьям, можно определить как выдающийся, возможно, подобного мы уже никогда и не увидим. Каждый, сколько бы ему ни было лет в 70-е, вспоминает о тех временах с ностальгией, находя в них свою «особенность». «Мы, простые ребята, которые хотели снимать кино, знали, что в любой момент нас могут выгнать дяди со студий», — говорит Скорсезе. Само собой, не обходилось тогда и без проходного «барахла», но «Аэропорт», «Приключения Посейдона», «Землетрясение» и «Ад в поднебесье» лишь нагляднее оттеняют настоящие шедевры «золотого века», «последнего великого периода в истории кинематографа, — по словам Питера Барта, вице-президента «Парамаунт» по производству до середины 70-х, — когда кино показало, на что оно способно». В последний раз Голливуд смог продемонстрировать целый массив рискованных и высококачественных работ, а не редкие вкрапления шедевров в серой массе своей продукции. Главным в этих произведениях стал образ, характер, а не сюжет; режиссёры уходили от традиционных условностей киноязыка, оспаривали верховенство технического порядка, нарушали языковые и поведенческие табу, осмеливались заканчивать картины несчастливым финалом. Зачастую новые фильмы были лишены любовной интриги, героя, там, выражаясь спортивной терминологией, что «колонизировала» Голливуд, не за кого было «болеть». В условиях современной культуры, когда ничто не удивляет, а сегодняшняя новость завтра уже история, они столь же провокационны, как в день выхода в прокат. Чтобы согласиться, достаточно вспомнить Реган и её манипуляции с распятием из «Изгоняюищего дьявола» или Тревиса Бикля, прокладывающего себе путь в финале «Таксиста», когда пальцы противников летят в разные стороны. «Бонни и Клайд» (1967) и «Врата рая» (1980) разделяют 13 лет. Именно 1980 год стал последним, когда в Голливуде было по-настоящему интересно ставить кино, а ставящие кино по праву могли гордиться созданным; в последний раз общество, как единый организм, поощряло появление действительно хороших фильмов и являлось той аудиторией, что было способно их воспринимать.



Уникальным период конца 60-х — начала 70-х годов делают не только этапные картины. В это время культура кинематографа органично вошла в жизнь Америки как никогда глубоко и прочно. «Впервые за 100-летнюю историю феномена ходить в кино, думать и спорить о кино стало потребностью студентов университетов и всей молодёжи. Влюблялись не просто в актёров, а — в само кино», — говорит Сьюзан Зонтаг. Кинематограф стал вне церковной религией.

Наконец, мечты «нового» Голливуда преодолели рамки конкретных фильмов. И среди самых амбициозных задач — отделение собственно кино от оборотной медали его производства — коммерции, и выход в высшие сферы истинного искусства. Обновляя и демократизируя закрытый ранее процесс производства, режиссёры 70-х надеялись сломать студийную систему или, по крайней мере, лишить её смысла существования. Лидеры движения не были «режиссёрами», «монтажёрами» или «кинематографистами» в чистом виде, они именовали себя «создателями фильма», ломая в кино иерархию специальностей. В режиссуру приходили из сценаристов (Шрэдер), монтажёров (Эшби), актёров (Битти), причём, не обязательно забывая первую специальность.

Просуществовав всего десятилетие и завещав нам немало этапных картин, «новый» Голливуд может многому научить. Например, как управляется и функционирует современный Голливуд, отчего нынешние фильмы, за очень редким исключением, просто невозможно смотреть, почему Голливуд в постоянном кризисе и противен самому себе.

Пиши мы эту книгу в 70-е, то касались бы исключительно режиссёров, подробно рассказывали об искусстве профессии, о том, как режиссёр X снимал кадр Y объективом Z, потому что хотел отдать дань уважения создателям «Гражданина Кейна» или «Искателей». Но об этом уже написано немало прекрасных исследований и монографий. Создавая её в 80-е, когда любимцами средств массовой информации стали руководители студий и продюсеры, мы посвятили бы её кинобизнесу. Но сейчас, в 90-е годы, мы решили подробно рассмотреть обе части уравнения — и бизнес, и искусство, точнее их представителей — бизнесменов и художников. Эта книга о людях, что делали кино в 70-е годы XX столетия, гораздо чаше ломая свою жизнь, чем добиваясь благополучия. Эта книга попробует объяснить, как возник «новый» Голливуд и почему он прекратил своё существование.

* * *

Само собой, «новый» Голливуд не мог появиться без Голливуда «старого». В середине 60-х, когда «Бонни и Клайд» и «Выпускник» ещё только должны были «родиться», студии железной хваткой держало поколение, которое изобрело кинематограф. В 1965 году 92-летний Адольф Зукор и 78-летний Барни Балабан ещё входили в совет директоров «Парамаунт», 73-летний Джек Уорнер возглавлял «Уорнер бразерс», а 63-летний Дэррил Ф. Занук твёрдой рукой вёл «XX век — Фокс». «На их месте вы тоже не стали бы сдаваться», — считает Нед Тэнен, в то время молодой руководитель музыкального отделения «Эм-Си-Эй», а позднее — глава киноуправления компании «Юнивёрсал». — «Что им прикажете, в карты в загородном клубе играть, что ли?».

В лучшие времена старых студий существовало нечто вроде системы профессиональной подготовки, которая позволяла сыновьям членов профсоюза со временем влиться в индустрию. Когда же в 50-е годы студии произвели серьёзные сокращения, именно они, нередко ветераны Второй мировой, последними получали работу и первыми подлежали увольнению. Текущее управление и производство всё ещё оставалось в крепких руках поколения продюсеров, режиссёров, начальников управлений и цехов, которым было от 50-ти до 70-ти лет. Продюсер «нового» Голливуда Ирвин Винклер любит вспоминать случай, связанный с его первой работой в кино. В 1966 году он, молодой сотрудник студии «МГМ», столкнулся со сложностями на картине «Двойные хлопоты» с участием Элвиса Пресли. Видимо, начитавшись Сарриса, он немало озадачил менеджера Пресли, полковника Тома Паркера, отличавшегося склонностью недобро пошутить, обратившись с вопросом:

— Прошу прощения, сэр, как мне повидаться с режиссёром?

— Подходите в 11 утра к «Талберг-билдинг», ваш режиссёр непременно там будет, — ответил юноше Паркер.

Ровно в 11 подъехала автомашина с чернокожим шофёром, но не лимузин, а «Шевроле». Рядом с водителем сидел пожилой джентльмен, встречи с которым добивался Винклер — Норман Таурог, ветеран Голливуда, известный, прежде всего, по картине 1938 года «Город мальчиков» со Спенсером Трейси в главной роли. Он с трудом выбрался из машины и засеменил по ступенькам, вытянув вперёд сухонькую ручонку в пигментных пятнах.

— Мистер Таурог, — с придыханием начал Винклер, — сэр, говорить с вами — великая честь. Как прекрасно видеть, что у вас личный шофёр и — всё прекрасно!

— Вообще-то я люблю сам водить машину, да вот зрение подводит, — ответил Таурог.

— Вы плохо видите?

— Нет, на один глаз я совсем ослеп, а другой — барахлит».

Через два года после завершения «Двойных хлопот» режиссёр полностью лишился зрения.

В те времена слепой режиссёр не был чем-то из ряда вон выходящим. В 30-е и 40-е годы единственным человеком в штате студии, смотревшим картину от начала до конца, был продюсер. Режиссёры, сидевшие на зарплате, нужны были на площадке для того, чтобы актёры вовремя двигались и произносили свои реплики после команды «Мотор!». Завершив съёмки, они оставляли производство, а в иерархии кино ценились едва ли выше сценаристов. «Режиссёров даже не пускали в просмотровые, — рассказывает Джон Кэлли, в 70-е возглавлявший на «Уорнер» производство, а ныне — президент «Сони энтертейнмент». — Текущий материал отсматривал сам Уорнер и указывал продюсеру, что нужно сделать, например: «Вот здесь дайте мне крупный план Джимми Кэгни». Продюсер передавал режиссёру задание шефа и только потом показывал отснятый накануне им же материал».

В системе, где доминировали продюсеры, нашёлся только один возмутитель спокойствия — компания «Юнайтед артистс». Здесь бал правили режиссёры, так она и задумывалась в момент создания, 15 января 1919 года, Чарли Чаплиным, Дугласом Фэрбенксом, Мэри Пикфорд и Д. У. Гриффитом. Основатели решили стать хозяевами собственной судьбы, убрать посредников и магнатов, жиревших на их поте и крови. Идея сама по себе отличная, только до конца так и не воплотившаяся в жизнь. К концу 40-х компания теряла 100 тысяч долларов в неделю, а оставшиеся уже только вдвоём Чаплин и Пикфорд не разговаривали друг с другом. В 1951 году они продали компанию Артуру Криму и Бобу Бенджамену, ловким адвокатам с некоторым опытом работы в кино.

По законодательству конца 40-х годов, разделившему студии и сеть их кинотеатров, суды аннулировали старую контрактную систему, по которой талантливый актёр становился форменным рабом студии. Теперь звёзды сами стали получать долю прибыли от картин и создавать собственные производственные компании. Крим раньше других понял, что вложение больших денег в поддержание старой структуры компаний — многочисленных площадок, мастерских, ателье, исполнителей на бессрочных контрактах и прочего — пережиток прошлого. Единственный способ добиться процветания — превратить компанию в студию, то есть в юридическое лицо, специализацией которого станут только финансирование и дистрибуция. Для того чтобы выглядеть привлекательнее своих «больших братьев», «ЮА» обещала творческую свободу и солидные доли от прибыли. К середине 60-х начинание, мало кем воспринимавшееся всерьёз, превратило компанию в процветающее предприятие. «ЮА» выпустила имевшие большой успех картины о Джеймсе Бонде, сериал о «Розовой пантере» и спагетти-вестерны Серджио Леоне с Клинтом Иствудом. Компания даже умудрилась приобрести права на фильмы с участием «Битлз» ещё до того, как группа стала популярной, и ковало «золотое» железо на их «Вечере трудного дня» и «Помогите!».

На студии «Юнайтед артистс» люди тоже старели. Но, не имея связей, скажем, дяди в отделе дистрибуции или двоюродного братца — заведующего реквизитом, пробиться сквозь рогатки и препоны «системы» было почти невозможно, особенно — режиссёрам. Получался заколдованный круг: ты не мог стать режиссёром картины, не поставив ни одной картины. Притом, что к середине 60-х уже появились первые студенты киношкол, перспективы не было — им честно говорили, что даже с дипломом они не попадут на студию в качестве режиссёров. Звукорежиссёр Уолтер Мёрч начал обучение в университете Южной Калифорнии в 1965 году, вот его замечание по этому поводу: «В первый день занятий руководитель операторского отделения, мрачно изучая собравшихся, заявил: «Учёбу советую бросить сразу, сейчас же. Не тяните, все вы многого ожидаете, строите планы, но они неосуществимы».

«Не думайте, что прежнее поколение нам добровольно передавало эстафетную палочку, — говорит Спилберг, — её предстояло в полном смысле слова отбирать. Предрассудков у «стариков» было хоть отбавляй, особенно, если ты молод и честолюбив. Когда я делал свою первую профессиональную телепостановку «Ночная галерея», все были настроены против меня. Средний возраст съёмочной группы — 60 лет. Стоило мне выйти на площадку, а выглядел я моложе своих лет, совсем ребёнок, как они развернулись и ушли. Испугались, наверное, что я хлеб у них отберу».

Несмотря на сохранявшееся солидное положение, с конца 40-х годов — после вынесения ряда судебных решений — студии оказались уязвимы перед наступлением телевидения. Прежнее поколение руководства студий оказалось не способно удовлетворить запросы аудитории поколения бума рождаемости, вступавшего во взрослую жизнь в 60-е годы. Молодёжь быстро радикализировалась, недобро посматривая на старших. Студии же по-прежнему штамповали жанровые картинки с вечными Дорис Дей и Роком Хадсоном, выпускали крупнобюджетные эпические полотна «Гавайи», «Библия», «Кракатау», «К востоку от Явы», военные фильмы «Тора! Тора! Тора!» и «День высадки — 6 июня». А когда в середине 60-х несколько дорогих мюзиклов и среди них «Моя прекрасная леди» и «Звуки музыки» с большим успехом показали себя в прокате, студии наперебой стали предлагать их варианты, вроде «Камелот», «Доктор Дулиттл» и «Песни о Норвегии», последней, кстати, ленты для семейного просмотра. Вместе с тем, звёзды, тащившие на себе эти скрипящие телеги, не получали должного внимания со стороны руководства. А между тем в последующие пять лет Вьетнам из точки на карте где-то в Юго-восточной Азии превратится в жестокую реальность, забирая жизнь соседского мальчишки.

К концу 60-х финансовое положение студий здорово пошатнулось. По данным журнала «Вэрайети», в 1969 году в индустрии наметился трёхгодичный спад. Тогда посещаемость кинотеатров побила абсолютный рекорд 1946 года (78,2 миллиона человек за неделю) и начала стремительно снижаться, опустившись в 1971 году до отметки 15,8 миллиона человек. Кассовые сборы падали, издержки росли. Денег не хватало, а значит, повышались и проценты по займам. По выражению Барта, «так глубоко в заднице киноиндустрии побывать ещё не доводилось, без преувеличения можно сказать, что на поверхности её было не заметить».

Меняя тон метафоры, скажем, что некогда могучий корабль студийной системы дал течь, а вокруг в надежде поживиться начали кружить пираты — многопрофильные компании. Одна за другой студии превращались в довески бизнеса компаний, занимавшихся страхованием, добычей цинка или похоронными услугами. Но луч надежды всё-таки пробивался — жёсткие подвижки, заметно потрепавшие студии, освобождали пространство для появления на руководящих постах новых людей.

Ещё молодые, ветераны «золотого века» эпохи прямого телеэфира 50-х, объединившись с воинственно настроенными «беженцами» из театров Нью-Йорка и прочими «белыми воронами», создавали новое кино. В 1960 году Кассаветес, собрав по сусекам всё, что мог, без участия студий поставил в Нью-Йорке фильм «Тени». Кубрик в 1962 снял в Англии «Лолиту», а в 1964 — «Доктора Стрейнджлава» — убийственную по силе развенчания культа холодной войны картину. В следующем году Люмет поставил «Ростовщика», а ещё через год для «Уорнер» Майк Николе экранизировал пьесу Эдварда Олби «Кто боится Вирджинии Вульф?», расправившуюся с семьёй не хуже, чем «Стрейнджлав» с гонкой вооружений.

Но штучные киноудачи Америки не шли ни в какое сравнение с бумом кино в мире. Режиссёры с труднопроизносимыми фамилиями из Польши, Чехословакии, Югославии, Швеции, Японии и Латинской Америки ставили поразительные картины. Наступал «золотой» период кино послевоенной Европы и Японии, эра французской «новой волны», Ингмара Бергмана, Акиро Куросавы, Микеланджело Антониони и Федерико Феллини.

Их «зарубежные» фильмы выглядели гораздо более «американскими», чем продукция Голливуда, так они были узнаваемы. Шон Дэниел, в 60-е активный участник антивоенного движения ещё со школьной скамьи в Манхэттене, выросший до одного из руководителей «Юнивёрсал» и курировавший выход на экран фильма «Зверинец журнала «Национальный памфлет» (1978), вспоминает: «Битву за Алжир» мы смотрели с десяток раз, запоминая, как правильно выстраивать кадр. На всю жизнь запомнил, как взвод «Чёрных пантер» в одинаковых чёрных беретах и кожаных куртках во время сеанса делал пометки в тетрадках».

В Америке новаторами становились не столько режиссёры художественного кино, сколько документалисты «синема-верите» — Ричард Ликок, Д. А. Пенненбакер и братья Мейслиз. Они создали дешёвое и лёгкое оборудование, с которым молодёжь шла на улицы и фиксировала всё, что было вокруг. Жизнь предлагала такие сюрпризы, что не снились и самым изощрённым сценаристам. Покушения, массовые мероприятия «всеобщей любви», побеги из тюрем, взрывы, захваты самолётов, сотни тысяч протестующих на улицах Вашингтона, готовые поднять на воздух Пентагон, долларовые банкноты, покачиваясь, спускающиеся к подножию Фондовой биржи Нью-Йорка — всё это стало нормой жизни.

Карт «новых» земель ещё не существовало, троп тоже. «Когда в 50-е кинофабрики развалились, — говорит Скорсезе, — мало кто мог сказать: «Я знаю, нам — сюда». Люди понятия не имели, в каком направлении двигаться. Мы толкали какую-то дверь, и если она поддавалась, туда и шли. Пока мотались туда-сюда, менялось кинооборудование, становилось компактнее и проще. Потом европейцы подоспели. Так, мало-помалу собрали всё, что было, и в середине 60-х как — рванёт!».

На фоне финансовых вливаний конца 60-х появилась группа новых руководителей, готовых идти на риск охотнее своих предшественников, в особенности если риск касался доморощенного независимого проекта или неприкаянного британского или европейского арт-хаусного кино вроде «Альфи», «Девушки Джорджи» или «Фотоувеличение» Антониони. Картина Антониони не только впервые продемонстрировала зрителю обнажённую женскую натуру, но и представила новую замысловатую структуру киноповествования, познакомившись с которой, более опытные «товарищи» долго чесали затылки. Они не понимали, что к чему, но очень хотели разобраться. В 1967 году на студию «МГМ» пришёл получать проект совсем ещё молодой, двадцати с небольшим лет, режиссёр-неофит Пол Уилльямс. С порога ему заявили: «Нам нужен фильм ни о чём, вроде «Фотоувеличения». «Этот фильм вывернул все их представления наизнанку. Они на самом деле не могли понять, что творится вокруг. Проще было махнуть рукой, мол, пусть ставит», — резюмирует Уилльямс. Рядом с кабинетом Винклера, ставившего фильмы с Пресли, на той же студии устроился британский режиссёр Джон Бурмен и снимал «В упор» — триллер с немыслимыми по тем временам сценами насилия. «Американские студии тогда совершенно утратили чувство реальной жизни, — вспоминает Бурмен. — Начальники пребывали в таком смятении, что были готовы безропотно уступить власть режиссёрам. Лондон же бурлил, предлагая много нового, и у американцев возникло желание пригласить британских и европейских режиссёров, чтобы они ответили на вопросы, которые ставила жизнь».

Тему продолжает Пол Шрэдер, в то время кинокритик главной газеты андеграунда Лос-Анджелеса «Фри пресс»: «Катастрофический кризис киноиндустрии 1969, 1970 и 1971 года широко открыл двери в закрытый прежде мир, можно было без проблем договариваться о встречах и предлагать любые идеи. Принималось всё, запретных тем не было». «Если ты был молод, окончил киношколу и снял нечто экспериментальное в Сан-Франциско, — замечает Губер, — это был твой пропуск в «систему». Теперь она напоминала питательный раствор в чашке Петри — что туда ни помести, всё вырастет».

Когда хиппи постучали и ворота распахнулись, возникла иллюзия, что, как говорит Милиус, крепость оставили её защитники. Но это на самом деле была иллюзия, причём довольно опасная. В крепости оказалось полно фугасов и мин-ловушек. Несмотря на блистательные шедевры режиссёров 70-х, культурная революция десятилетия, как и политическая революция 60-х, потерпела поражение. Говорит сценарист и режиссёр Леонард Шрэдер, старший брат Пола Шрэдера: «Начинали ребята очень хорошими работами, а потом сели в сани, понеслись, да и угодили в канаву. Как они там оказались, ума не приложу?».



А действительно — как?

1 — Перед революцией 1967 год

«Во Вьетнаме мы воюем, воюем по-настоящему, так что и этот фильм нельзя ни облагородить, ни подчистить в стиле «пиф-паф, ой-ой-ой». Потому что крови слишком много».

Артур Пенн

Как «Бонни и Клайд» Уоррена Битти сотворил скандал, Паулин Кэйл подготовила Америку для «нового» Голливуда, Фрэнсис Коппола дал путёвку в жизнь молодым кинематографистам, а Питер Фонда сам приготовил себе ловушку.


Уоррен Битти мог оказаться первым, кто полез целовать ноги Джеку Уорнеру. И уж во всяком случае последним, кто мог на такое сподобиться. Молва гласит, что Битти из кожи вон лез, только бы убедить Уорнера профинансировать «Бонни и Клайд», а того фильм совершенно не интересовал. Следует сказать, что Уорнер актёра терпеть не мог, ему надоели его бесконечные звонки и нытьё. Дня не проходило, чтобы Битти о чем-нибудь не попросил. Но для Уорнера он был лишь очередной симпатичной мордашкой на пути к многообещающей карьере, грезящий об участии в так называемых «высокохудожественных» фильмах. Даже «Великолепие в траве» Элиа Казана, первый фильм Битти, который, по сути, сделал его известным, так и не принес приличных денег. Билл Орр, зять Уорнера, отреагировал соответствующим образом — на предварительном просмотре он просто уснул. На самом деле, в активе Битти пока не было настоящего хита. Он считал, что слишком хорош для фильмов, что ему предлагали, и по этой причине отказался даже от роли президента Соединенных Штатов. Джон Ф. Кеннеди обратился на студию с предложением экранизировать книгу Джона Трегаскиса «Джон Ф. Кеннеди и ПТ-109». Режиссёром он хотел видеть Фреда Циннемана, а исполнителем главной роли — Битти. Мало того, что Битти отказался играть Кеннеди, он ещё посоветовал Пьеру Сэлинджеру [1] вообще отказаться от проекта, по той причине, что сценарий «высосан из пальца» [2]. Уорнер не привык к подобным оценкам и выставил Битти вон, прокричав вдогонку: «В этом городе тебе больше не работать!».

А вот что говорит по этому поводу Битти: «Он всегда ненавидел меня и сам рассказывал, что боялся оставаться со мной один на один, думая, что я пущу в ход кулаки». Правда, кулаки — это не в его вкусе. В конце концов, Битти — актёр. И вот однажды он действительно припёр хозяина студии к стенке, пал перед ним ниц и, обхватив за колени, завопил:

— Полковник! — а его все звали «полковник». — Хотите, я вам ботинки буду целовать, хотите — лизать буду.

— Эй-эй, Уоррен, встань.

— Я договорился с Артуром Пенном, сценарий потрясающий, я сделаю фильм даже за шестую часть прокатной прибыли. Это будет великий гангстерский фильм.

Уорнер в замешательстве заорал:

— Какого чёрта? Встань с моего пола!

— Не встану, пока вы не согласитесь.

— Ответ один — НЕТ!

Переводя дыхание, Уорнер вдруг задумался. Собственно, что он терял: что значат 1,6 миллиона долларов по сравнению, скажем, с 15 миллионами, которые он сейчас вкладывал в своё любимое детище — картину «Камелот»? Кроме того, он уже подумывал о том, чтобы продать свою долю в студии. Если дело выгорит, к моменту выхода картины он будет уже далеко, на юге Франции, в своем дворце на Ривьере, причем гораздо богаче, чем сейчас. Почему бы не проявить снисходительность к этому ненормальному. И Уорнер позволил звезде прислать ему в письменном виде расклад бюджета картины. Письмо он, конечно, не получил, а Битти своего добился.

Битти настаивает на том, что ничего подобного не было. Однако многие готовы поклясться, что присутствовали в тот момент в кабинете и видели всё собственными глазами. В любом случае тому подобное должно было произойти, столько здесь иронии и подтекста — коленопреклоненный символ «нового» Голливуда у ног Голливуда «старого». И это тогда, в середине 60-х, когда никто и подумать не мог о подобном расколе времён.

* * *

Уоррену Битти «Бонни и Клайд» был нужен как воздух. После яркой работы в «Великолепии в траве» 1961 года его карьера не пошла в гору. Причин тому много — неудачный выбор ролей, цинизм молодости в отношении к Голливуду и определенно романтические представления о месте и роли в его жизни женщин, отнимавших, возможно, чуть больше времени, чем следовало. Во многом его личные профессиональные неурядицы определялись и не самым лучшим положением дел в киноиндустрии. Казан, Джордж Стивене, Жан Рено, Билли Уайлдер — все те, кем Битти восхищался, пик успеха уже переступили. Старый порядок уходил, а новый ещё не появился.

Последние три года Битти жил с Лесли Карон. Познакомились они в начале 1963 года на обеде, который устроил агент актрисы Фредди Филдс, руководитель «Криэйтив менеджмент ассошиэйтс». Вечеринка проходила в «Бистро», популярном в Беверли-Хиллз ресторане, и, как предполагалось, должна была повысить шансы Лесли на получение «Оскара» за роль в картине «Угловая комната». Битти видел все фильмы с её участием — «Американец в Париже», «Лили», «Жижи» — и был без ума от неё. Там он и поинтересовался, не может ли как-нибудь навестить её дома. В то время Карон была замужем за Питером Холлом, режиссёром Королевской шекспировской труппы. Но, учитывая то, что мужья в Голливуде никогда не считались непреодолимым препятствием, она со всей страстью отдалась роману с молодой харизматической звездой, правда, не афишируя новое увлечение.

Битти только закончил сниматься в «Некто Микки», глупой, но претенциозной картине, американском образчике некоммерческого кино, снятом Артуром Пенном с явным европейским флёром. Освободившись, он вылетел на Ямайку, где Карол вместе с Кэри Грантом была занята на съёмках «Отца семейства». А вечером, в её бунгало, они подумали о будущей карьере Битти. Сам актёр считал себя наследником Джеймса Дина, Марлона Брандо, Монтгомери Клифта и никак не мог взять в толк, почему их воспринимали всерьёз, а к нему относились как к плейбою.

Вернувшись домой, Битти отметился звонками у всех своих подружек и начал обдумывать новый фильм, который в результате назовёт «Что нового, киска?». Как он сам выразился, «это будет комедия о Дон Жуане, страстном до маниакальности». За дело Битти принялся с Чарльзом Фельдманом, другом и агентом, который станет впоследствии продюсером. Симпатичный и жизнерадостный Фельдман основал компанию «Феймос артистс», представлявшую интересы таких звезд, как Грета Гарбо, Марлен Дитрих и Джон Уэйн. Ричард Сильберт, тоже опекавшийся Фельдманом, вспоминает: «Чарли многому научил Уоррена. Ну, например, ничего не оформлять в письменном виде: не подписывай контракт и в любой момент можешь выйти из игры». Сильберт, молодой художник-постановщик, вместе с Битти начинал карьеру у Казана в «Великолепии в траве», а до этого в его же картинах — «Куколка» и «Лицо в толпе». Участвовал он в работе и над такими фильмами-событиями тех дней, как «Маньчжурский кандидат» и «Ростовщик». «Чарли нельзя было отказать. Это был прирождённый искуситель, точь-в-точь, как сам Уоррен. А Уоррен любил повторять: «Забудь, что есть друзья, главное добиться максимально выгодных условий сделки», — резюмирует Сильберт.

Битти собирался играть главную роль в картине «Что нового, киска?» и хотел, чтобы Фельдман продюсировал картину. Правда, поставил одно условие. Все знали, что Фельдман в своих фильмах обязательно снимает подружек. На тот момент у него была французская актриса Капуцин [3]. Так вот, Битти потребовал, чтобы в сценарии не было никаких героинь а-ля Капуцин. А Фельдман, не любивший советов в таких делах, послал его куда подальше. В конце концов, всё обошлось, он согласился, и работа над сценарием началась.

Вернувшись в Нью-Йорк, Битти и Фельдман поняли, что без классного писателя-юмориста им не обойтись. Как-то вечером они отправились в «Биттер энд», клуб Фреда Уайнтрауба в Гринвич-Виллидж, чтобы увидеть комедиографа Вуди Аллена, который, как говорили, умел смешить. Выступление им понравилось. Фельдман предложил Аллену за будущий сценарий 30 тысяч долларов. Аллен Настаивал на 40 тысячах, на что Фельдман ответил:

— Даже и не думай.

— О’кей, если дадите мне ещё и роль, согласен на 30, — отреагировал Аллен.

Фельдман сдался и в результате фильм, в котором поначалу в главной роли должен был сниматься Уоррен Битти, трансформировался в фильм Уоррена Битти и Вуди Аллена. Аллен принялся за работу. Однако, по мере того, как появлялся очередной вариант сценария, Битти замечал, что образ героини становился всё более европейским, а точнее — французским. За текстом явственно просматривался образ Капуцин. Хуже того — собственная роль Битти становилась всё меньше, а сценариста — больше.

Фельдман и Сильберт, который стал помощником продюсера, остановились в лондонской гостинице «Дорчестер», куда на встречу к ним приехал Битти. Он с порога бросил Фельдману в лицо обвинение в том, что тот нарушил их соглашение — самовольно придумал роль для Капуцин и позволил Аллену вышвырнуть его из сценария. Сильберт вспоминает: «Уоррен сказал: «Чарли, я в этом не участвую». Чарли был шокирован, просто вне себя, а он такое не спускает». Битти добавляет: «Наконец, я с деланной миной оскорблённого обманом направился к выходу, думая, что вот-вот за мной бросятся вдогонку и начнут уговаривать остаться. А они — рады радёшеньки». Сильберт продолжает: «Уоррен вернулся на картину, но уже с какой-то девахой с «Юнивёрсал» и я спросил его: «Ты что, за дурака меня держишь? Вот подрастёшь, станешь Джорджем Гамильтоном!».

Картина «Что нового, киска?» имела большой успех и стала поворотным моментом в жизни и Битти, и Аллена. Битти вспоминает: «Вуди расстроился — в итоге вышло не то, что он задумал. Но я расстроился ещё больше, ведь меня попросту ограбили. После этой картины Вуди стал всё держать под личным контролем. Впрочем, я не отставал».

Битти только исполнилось 29 лет, а он уже мечтал о проекте, способном перевернуть его карьеру. Как-то вечером, в Париже, они с Карой ужинали с Франсуа Трюффо. Карон рассчитывала, что режиссёр предложит ей роль Эдит Пиаф. У Трюффо на этот счёт были свои виды, но в разговоре он заметил, что получил интересный сценарий — «Бонни и Клайд», в котором есть сильная роль для Битти. Трюффо посоветовал ему связаться с авторами — Робертом Бентоном и Дэвидом Ньюменом.

* * *

Идея «Бонни и Клайда» возникла у Бентона и Ньюмена за два года до этой встречи, в 1963 году, когда оба ещё работали в журнале «Эсквайр». Как и всех представителей продвинутой молодежи начала 60-х кино, их интересовало гораздо больше, чем журналы. Бентон вспоминает: «Куда бы мы ни шли, все говорили исключительно о кино». Только что ребята посмотрели «На последнем дыхании» Жан Люка Годара, картина не отпускала. Правда, больше всего им нравился Трюффо. «В течение двух месяцев я посмотрел «Жюль и Джим» 12 раз. Само собой, начинаешь обращать внимание на какие-то особенности построения и формы ленты, персонажи».

В начале 60-х учебных заведений по кинематографии попросту не существовало, и Бентон с Ньюменом стали самоучками, активно посещая арт-хаусы [4]. Фильмы смотрели в «Талии» на 95-й улице и «Нью-Йоркере» Дэна Тэлбота на Бродвее, между 88-й и 89-й улицей. Много интересного увидели на новом Нью-Йоркском кинофестивале, который стал ярким событием в 1963 году. Большую просветительскую работу проводил и киноотдел Музея современного искусства в Нью-Йорке, где парень по имени Питер Богданович организовал программу ретроспективного показа лент мастеров Голливуда. «Богданович написал два великолепных исследования, одну монографию о Хичкоке, другую — по творчеству Хоукса. Для нас эти работы стали чуть ли не учебниками», — продолжает Бентон.

Однажды друзья натолкнулись на книгу Джона Толанда «Дни Диллинджера», где упоминались проделки Бонни Паркер и Клайда Бэрроу — в начале 30-х годов ребята устроили большой переполох, дерзкими ограблениями банков поставили на уши весь Средний Запад и Юг страны. Бентон слышал легенду о парочке бандитов, потому что сам вырос в Восточном Техасе: «В округе любой знал кого-нибудь, кто встречался с ними лично или пересекался по жизни, а ребятня на Хэллоуин обязательно наряжалась в Бонни и Клайда, потому что они стали народными героями». Больше того — они напрямую обращались к поколению, которое было против войны. Ньюмен вспоминает: «Походить на бандита, не важно, Клайда Бэрроу или Эбби Хоффмана, было здорово. Так что всё, что мы писали, должно было так или иначе эпатировать, шокировать общество, буржуазию, сказать каждому: «Эй, парень, сами-то мы ничего такого не делаем, просто выполняем свою работу». Бонни и Клайд нравились не потому, что грабили банки, грабители-то они были так себе. Людей в них привлекала и делала абсолютно уместными и необходимыми эстетическая революционность. Одновременно этим же и противопоставляя их обществу, делая опасными для него. По нашему мнению, сгубило Бонни и Клайда не то, что они нарушали закон, в конце концов, кому нравятся чёртовы банки, а то, что они сделали татуировку Моссу, члену своей банды. Вот и отец его говорит: «Представить себе не могу, что ты позволил им разрисовать свою кожу грязными картинками». Вот именно в этом-то и были 60-е годы».

По ночам, слушая на проигрывателе фирмы «Меркурий» «запиленное» банджо со стереопластинки Лестера Флэтта и Эрла Скруггса «Случай у Туманной горы», по мотивам книги они написали сценарий. С бравадой неофитов, когда терять ещё нечего, в мечтах они обращали свой взор на Трюффо — своего «святого покровителя» — ах, только бы он согласился поставить этот фильм! Они нутром чувствовали, что написали сценарий истинно европейского фильма. Бентон говорил: «Новая французская волна» позволила нам усложнить мораль, характеры и взаимоотношения героев». Трюффо встретил писателей в состоянии крайнего возбуждения и, пританцовывая, заявил, что имеет другие обязательства. Отправил к Годару, с которым те кратко и безрезультатно поговорили. Кончилось тем, что Трюффо согласился сам взяться за их фильм. Сценарий с прилагавшимся к нему режиссёром начал обход студий, представители которых высказывали опасения — главные герои — убийцы, люди малопривлекательные, да и сам Трюффо вряд ли подходит для работы с подобным материалом. Не помогало и то, что в основе сюжета лежал «менаж а-труа», то есть — жизнь втроём: Бонни любила Клайда, Клайд — Бонни, но Клайду, чтобы возбудиться самому и удовлетворить Бонни, позарез требовался Мосс. Все это настолько соответствовало греховности жизненных принципов Бонни и Клайда, насколько экспериментирование в данной области стало визитной карточкой сексуальной революции 60-х годов. Бентон с Ньютоном с ног сбились, наматывая километры по всему городу, но понимания не находили. Они начали уже, было, горевать, что состарятся и отдадут концы, так и не успев пристроить свой сценарий.

Холодным, не предвещавшим ничего хорошего субботним февральским утром 1966 года, в квартире Бентона раздался телефонный звонок. Голос в трубке представился: «Это Уоррен Битти». Бентон, думая, что его разыгрывают, спросил: «Кто, кто?». Голос ответил: «Ну, правда, Уоррен Битти», и объяснил, что хочет почитать сценарий и зайдёт, чтобы забрать его. Бентон посчитал, что «зайдёт» означает — «как-нибудь, при случае, через пару дней, через неделю, а может — никогда». Однако через 20 минут в дверь позвонили. Салли, жена Бентона, открыла, и увидела на пороге Битти, собственной персоной, который взял сценарий и ушел. Прошло полчаса. Актёр позвонил вновь и сказал: «Я хочу делать эту картину». Бентон, памятуя о «жизни втроём»,спросил:

— На какой вы странице?

— На 25-й.

— Дойдете до 40-й, перезвоните.

Через полчаса Битти перезвонил и сказал то, что Бентон жаждал услышать вот уже несколько лет:

— Я дочитал. Я понял, что вы имели в виду, но тем не менее хочу делать эту картину.

Битти предложил за сценарий 7,5 тысяч долларов. Позднее его компания «Тетайра» (составное от имён родителей: его мать, Кэтлин, в детстве звали Тет, а отца — Айра) выплатила Бентону и Ньюмену гонорар в размере 75 тысяч. Битти никак не мог решить, играть ему главную роль или нет. Ведь в жизни Клайд был коротышкой и он представлял в этой роли Боба Дилана.

Приняв решение импульсивно, Битти теперь задумался, а не совершает ли он ошибку — ведь эта история однажды уже появилась на экране, а гангстерский жанр «умер». Актер вернулся в Лос-Анджелес, где жил в пентхаусе отеля «Беверли Уилшир». «Он места себе не находил, постоянно задавал один и тот же вопрос — делать или нет? Мучил всех, даже операторов», — вспоминает кинодраматург Роберт Таун, в то время близкий друг Битти. И Таун напутствовал его: «Вперед!».

В 1966 году, чтобы контролировать картину, нужно было стать её продюсером. После опыта общения с Фельдманом Битти решил поступить именно так, хотя знал, что прецедентов, когда актёр является ещё и продюсером, практически не было. 14 марта 1966 года он направил своим писателям записку с просьбой сделать сокращенный вариант сценария, чтобы еще раз распространить его по студиям: «Возможно, кто-то из этих клоунов забыл, что уже читал сценарий. Пускай вам будет тяжко, пускай. Кромсайте руки, ноги, всё что угодно. Для вдохновения представьте себе физиономию одной из этих шишек за чтением писанины Лиллиан Росс и доставьте ему удовольствие».

Режиссёры, один за другим, Битти отказывали. По природе осторожный в сложных ситуациях, Битти чувствовал, что ещё не готов стать режиссёром, тем более, когда параллельно сам должен играть в картине главную роль. Здесь был нужен толковый и талантливый человек, с которым он бы ещё и сработался. Наконец, Бентон и Ньюмен предложили кандидатуру Артура Пенна. Его работа «Некто Микки» произвела на них впечатление, а главное, это была возможность сделать «европейско-американский» фильм. Как выразился Таун: «Пени был последней надеждой. Уоррен считал фильм «Некто Микки» в высшей степени нарочитым и претеш1иозчым, хотя и полагал, причем совершенно справедливо, что Артур — настоящий талант и умница». Битти ходил к Пенну дважды и, наконец, сказал сценаристам: «Не знаю, будет ли Арт”УР после этого работать со мной ещё раз или нет, но собираюсь запереть его в кабинете, и не уйду, пока он не согласится».

* * *

Когда Битти позвонил Артуру Пенну, тот, фактически, был в бегах. Худощавый, имеющий вид серьёзного человека, 43-х летний Пени в 50-х годах пришел на телевидение в прямой эфир, уже добившись серьезных успехов в театре. В Голливуде он появился в 1956 году, работая в компании «Уорнер» над фильмом «Оружие для левши». Это история про Билли-Кида с Полом Ньюменом в главной роли нашпигованная фрейдистской заумью и вывертами. Опыт оказался ужасным: «Как только я закончил снимать, мне сказали: «Привет!». Передав отснятое в монтажную, Пени увидел «Оружие для левши» лишь многие месяцы спустя на сдвоенном киносеансе в Нью-Йорке, причём его картина шла последней.

После неудачи 1965 год» с «Некто Микки» кинематографическая карьера Пенна стремительно пошла вниз. Вне зависимости от степени таланта интеллектуалам в Голливуде места не было, и Пенну приходилось терпеть все унижения, которые обычно сваливаются на режиссёров. Сначала его пинком вышвырнул с «Поезда» звезда Берт Ланкастер, а затем продюсер «Погони» Сэм Шпигель уже на послесъёмочном этапе отобрал у него фильм и перемонтировал.

Пени был на дне и ничего не делал полтора года, когда в его дверь постучал Битти со сценарием «Бонни и Клайда» в руках. Как и Битти, Пенну ужасно хотелось работать: «Мы с Битти чувствовали, что способны на большее». Сценарий Пенну не очень понравился, но с пор‹›га он предложение не отверг и, поломавшись для приличия, согласился.

Пока Бентон, Ньюмен и Пени работали над сценарием, Битти договаривался с руководителем производства компании «Уорнер» Уолтером Макъюэном:

— Послушай, дай мне 200 тысяч, а я соглашусь на проценты от вала [5]. Сколько?

— Ну, скажем, процентов 40.

— Отлично.

И хотя сделка могла обернуться для студии катастрофой, на тот момент все выглядело не так уж плохо. Прибыль от проката картин с таким скромным бюджетом, как у «Бонни и Клайда», иногда была вдвое выше затрат на их производство. На студии не ожидали от фильма большого коммерческого успеха и, по условиям контракта, Битти не мог рассчитывать вообще ни на какие деньги до тех пор, пока прокат трижды не «отобьёт» негативные издержки [6], что в любом случае оставляло «Уорнер бразерз» некоторую надежду на прибыль.

В июле 1966 года Бентон и Ньюмен с лицами детишек, которых повели в магазин игрушек, на десять дней отправились в Лос-Анджелес работать над сценарием. Они пришли в «люкс» Битти в пентхаусе отеля «Беверли Уилшир», прозванного «убежищем», где тот пребывал в полном одиночестве. Люкс оказался небольшим. Две комнаты были завалены книгами, сценариями, пластинками, недоеденными сэндвичами, горой подносов, сваленных в кучу перед дверью и погребенных под ворохом телефонных сообщений и скомканных машинописных текстов. Ещё здесь было пианино. Снаружи находилась терраса приличных размеров с искусственным травяным покрытием «Астротэф», где хозяин, лёжа на солнце, предавался чтению, рассматривал квартал магазинов в Беверли-Хиллз, а в ясные дни — уходящую вдаль беспорядочную вереницу особняков, поднимающихся вверх по бульвару Сансет. Битти покатал гостей по окрестностям в своем чёрном «Линкольн-Континенталь» с откидывающимся верхом и отделкой красного цвета. Это была одна из четырех машин, которые «Форд мотор компании поставляла ему ежегодно. Из радиоприемника доносилась исключительно «Гуантанамера».

В тот период своей жизни Битти встречался с русской балериной Майей Плисецкой, которая была старше его. Её отличала сногсшибательная фигура, отсутствие косметики и драгоценностей. Одевалась она скромно — носила простые блузки и слаксы. Как якобы говорила Стелла Адлер, преподаватель Битти по студии актерского мастерства: «Они были без ума друг от друга, правда, ни тот, ни другой, ни слова не понимали из того, что говорили».

Битти наставлял сценаристов перед каждой встречей с Макъюэном. Вот как вспоминает об этом Ньюмен: «Уоррен проговаривал с нами возможные варианты ответов в зависимости от развития ситуации. Мы встречались, и всё происходило именно так, как предсказывал Уоррен. Все было точь-в-точь, как в «Сумеречной зоне»». Однако в последнюю минуту Уорнер пытался отыграть всё назад. Ему не нравилось, что Пени и Битти собрали новичков и отписал Макъюэну: «Кому интересно смотреть на взлёт и падение парочки ублюдков. Жалею, что не прочитал сценарий прежде, чем сказал «да»». Кстати, за месяц до запуска картины в производство Пени тоже захотел выйти из игры. Ему показалось, что изъяны сценария исправить уже невозможно. Битти его не отпустил, а для урегулирования ситуации привлек Тауна.

* * *

Роберт Таун родился в 1934 году (на три года раньше Битти), при рождении носил фамилию Шварц, а свои первые годы провел в Сан-Педро, городке к югу от Лос-Анджелеса. Лу, его отец, владел магазинчиком женской одежды под гордой вывеской — «Магазин элегантной одежды Тауна». А мать, Хелен, была из тех истинных красавиц, о которых говорят — не жена, а награда. Был у него и брат Роджер, лет на шесть моложе. Сан-Педро, городок простых рыбаков, для таких, как Таун, был романтическим местом. Спустя годы, в интервью он особо подчёркивал, что вырос именно в этом городке, хотя, покинул эти места в раннем детстве. Его отец сменил ремесло, занялся недвижимостью и стал преуспевающим девелопером. Перевёз семью в Роллинг-Хиллз, самый богатый, охраняемый район и без того богатого Палос-Вердеса, где каждый житель имел собственных лошадей. Таун пошел в Чедуик, привилегированную частную школу, а подростком учился в Брентвуде. Роберт вырос, стал высоким и атлетичным юношей, но ему потребовалось немало времени, чтобы обрести свой стиль. К 60-м годам его волосы начали редеть, и потому он отращивал их подлиннее, чтобы, зачесав набок, скрыть свой недостаток. Меланхолическое, виноватое выражение лица Тауна, его бесцветные нездоровые глаза, вкупе с талмудическим наклоном плеч, делали его похожим на раввина и этот образ преследовал его всю жизнь.

Как человек, Таун оставлял очень приятное впечатление: добрый, мягкий, предпочитавший держаться в тени. Для города, наводнённого хиппи, где мало кто брал в руки книгу, он был необычайно образован. Таун безошибочно угадывал интересные повороты сюжетной линии, чувствовал мельчайшие оттенки диалогов, обладал способностью объяснять и толковать содержание фильма с позиций западной драмы и литературы в целом.

До 70-х годов сценаристы в кино считались «товаром» одноразового использования: если проект шёл не так, как хотелось, студия, не задумываясь, жертвовала очередным писакой. Да и сами они не воспринимали себя слишком серьёзно. Таун же олицетворял собой первое поколение писателей Голливуда, для которого сценарий стал не очередным шагом на пути к написанию великого американского романа, а вполне самодостаточным продуктом. Коньком Тауна был диалог. Вот что говорит Джеральд Эрз, заказавший впоследствии Тауну сценарий фильма «Последний наряд»: «Бесспорно, он был мастером диалога, всё, что он писал или переписывал заново, оставлял ощущение присутствия героев. Каким-то образом он умел вдохнуть в происходящее жизнь. Чувства переполняли вас, и чтение лишь страницы давало не общее представление о сюжете, а ощущение того, что нечто неожиданное, но подлинное, истинно присущее жизни человеческой действительно произошло здесь и сейчас».

Прекрасный рассказчик Таун мог быть и дидактичным занудой, причем многие считали его еще и эгоцентриком. Вспоминает хорошо знавший его Дэвид Геффен: «Боб был талантливейшим писателем, но на удивление скучным человеком. Он говорил только о себе. Обычно писать он уезжал в Каталину и потом часами мог рассказывать о том, как рассматривал коровьи лепёшки».

Таун начал с телевидения, затем писал для Роджера Кормена, продюсировавшего малобюджетные фильмы клубного показа для «Америкен интернейшнл пикчерз». По-настоящему Кормен прославился тем, что позволял многочисленным новичкам оканчивать его собственную «академию» — он пропускал их через свои одноразовые дешёвые ленты «снял сегодня — смонтировал завтра». Таун говорит, что встретился с Битти, когда им было уже за двадцать. Столкнулись они в дверях кабинета их психоаналитика, доктора Мартина Гротьяна — один выходил, а другой собирался войти. У Тауна был готов сценарий вестерна «Долгий путь домой», который хотел ставить Кормен. Битти случайно прочитал его и подумал, а не сыграть ли в этом фильме главную роль. Вот как описывает ситуацию Таун: «Битти договорился о встрече с Роджером, что само по себе было необычно, потому что Кормен продолжал печь свои «блины» с пятидневным производственным циклом, а Битти работал у Казана. Роджер показал Битти «Гробницу Лигейн», которую я для него написал. Любовь и уважение к Кормену, как к режиссёру, материал Битти не внушил. Уоррен сказал тогда: «Послушай, это ведь сродни тому, как собраться жениться и вдруг узнать, что невеста-прелесть не первый год — проститутка». Битти отказался от сотрудничества, зато подружился с Тауном. Теперь они раз в день, а то и чаще, общались по телефону.

Оба были «знатными» медиками, а Таун к тому же быстро привязался к «Настольному справочнику терапевта», Библии фармацевтов. Одно время они с Джеком Николсоном, то ли в шутку, то ли всерьез, даже подумывали подыскать на подготовительных курсах медицинского колледжа подающего большие надежды слушателя (а лучше — слушательницу), помочь окончить медицинский курс, а затем нанять в качестве личного врача, который всегда был бы под рукой.

Прославившийся впоследствии своей ипохондрией, Таун уже в молодые годы беспокоился о своем здоровье — его замучили боли в спине и аллергия. Обычно люди спокойно относятся к простуде, они её просто не замечают. А Таун обращался к врачу еще до того, как мокрота соберётся в гортани, опасаясь, что намёки па насморк приведут к чему-то более серьёзному. Ему вечно мерещились мрачные предвестники будущей болезни. По словам самого Тауна, приступы аллергии настолько истощали его организм, что он прибегал к услугам помощников, которые переписывали его сценарии, потому что сам подготовить оригинал он был не в силах. Аллергия на всё и вся преследовала его в любое время. В один день причиной приступа могла стать взрыхлённая земля или споры растений, в другой — соя, ковры или акация во дворе дома, которую по его настоянию даже срубили. Причину он видел в нарушении работы щитовидной железы. Аллергическая реакция у драматурга была на вино, сыр и даже сырую погоду. Позднее он приобрел специальный воздушный фильтр, применяемый в ожоговых отделениях больниц для удаления бактерий.

Таун взялся за сценарий «Бонни и Клайда» и трудился, не покладая рук, все три недели предпроизводственного периода. По его словам, «и Уоррен, и Артур считали, что сценарий под угрозой — они возражали против «жизни втроём». Битти же, любивший играть героев, противоположных его собственного образу, заметил: «Скажу прямо — гомика играть не буду». Он считал, что зритель не примет его в такой роли. «Они попросту будут мочиться на меня», — сказал он, используя одно из своих любимейших выражений. Бентон и Ньюмен не соглашались: «Мы хотели сделать «французский» фильм, а подобные нюансы никогда не останавливали Трюффо». Пени возражал: «Ребята, вы делаете ошибку, персонажи — не те. Они ведь убивают людей и грабят банки. А если вы стремитесь к тому, чтобы зритель им подражал, то проиграете сразу, как только скажете, что этот парень — гомосексуалист. Это моментально разрушит фильм». Бентон и Ньюменом зашли с другой стороны и сделали из Клайда импотента. Таун согласился: «Никто из нас не считал, что следует избегать табу. Просто мы чувствовали, что нельзя так круто усложнять взаимоотношения героев, которые, несмотря ни на что, продолжают убивать людей и грабить банки. Вы в цейтноте. Да, вы посмотрели «Жюль и Джим», но там весь фильм построен на цепочке связей, переходе от Тинкера к Эверс и к Чане. И нет никакого действия, нет насилия».

Главная заслуга Тауна был в том, что он переставил местами некоторые сцены. Поворотным стал эпизод, когда банда подсаживает в свой автомобиль владельца похоронного бюро (актёр Джин Уайлдер). Пассажиры, в приподнятом настроении от совершённых ограблений, дурачатся, пока кто-то не спросил попутчика, чем тот занимается. Он ответил. Услышанное поумерило их пыл, что усиливалось фразой Бонни — «Вышвырните его отсюда». В первоначальном варианте эта сцена шла ближе к концу, уже после приезда Бонни к матери. Таун поставил её раньше, до этой встречи, что, с одной стороны, усиливало мрачное предчувствие неизбежного конца банды, а с другой, делало воссоединение с семьей событием не радостным, как было у Бентона и Ньюмена, а с оттенком горечи. Ещё Таун дописал финальную фразу для матери Бонни, ставшей своего рода холодным душем в сентиментальной атмосфере всего эпизода: в ответ на желание Бонни обосноваться где-нибудь неподалеку, мамаша Паркер говорит: «Дорогая, будешь жить в трёх милях от меня, долго не протянешь — они тебя пристрелят».

Вспоминает Таун: «Еще пацаном я подметил в кино четыре особенности: герои в любое время дня и ночи могли найти свободное место на автостоянке; в ресторане они никогда не брали сдачу; муж и жена никогда не ложились спать в одну постель; женщины перед сном не смывали косметику, а утром выглядели безукоризненно. Для себя я решил, что так делать не буду. В «Бонни и Клайде» героиня пересчитывает мелочевку сдачи, а Мосса так зажали на стоянке, что он еле выбрался, унося ноги. Хотя, думаю, в этом не исключительно моя заслуга».

К моменту выезда на натурные съёмки Таун свою часть работы закончил — сценарий был подчищен. Битти поинтересовался его планами. После того, как «уплыла» «Что нового, киска?», сам Битти мечтал сыграть Дон Жуана-маньяка. А Таун подумывал о современной трактовке «комедии Реставрации» Уильяма Уичерли «Сельская жена» [7], где главный герой убеждает своих друзей в том, что врач сделал его импотентом, а те доверяют ему своих жен и, как выясняется, совсем напрасно. В жизни Таун знал одного дамского парикмахера, который оказался гетеросексуалом, и это в пух и прах разбивало его представление о дамских парикмахерах. Чем не сюжет для современной трактовки Уичерли: главный герой — дамский парикмахер, которого по ошибке принимают за гомосексуалиста. Битти идея понравилась, и он заказал Тауну сценарий за 25 тысяч долларов. Причем писать его он должен был в Далласе, куда отправлялась съёмочная группа «Бонни и Клайда». Рабочее название фильма — «Волосы». Позже сценарий воплотиться в кинокартину «Шампунь».

Актеров для «Бонни и Клайда» подбирали в Нью-Йорке — «колыбели революции» кастинга, которую практически в одиночку совершила Мэрион Догерти. На заре 60-х, когда она начинала, процесс подбора актеров был на уровне раннего средневековья. Догерти вспоминает: «Это было сродни заказу обеда из блюд китайской кухни. Их всех держали на контрактах — одного приходилось выискивать в списках категории «А», другого — «Б»». Объясняет Несса Хаймс, обучавшаяся профессии у Догерти: «Большинство тех, кто занимался подбором кадров, находились в Лос-Анджелесе. Как правило, это были отставные военные или функционеры средних лет. По их разумению, принцип работы заключался лишь в том, чтобы обзвонить агентов, а те собирали бы всех имеющихся в наличии людей. Причем, кандидаты были на одно лицо, ни то ни сё — исключительно блондины и блондинки с голубыми глазами. Мэрион же любила театр и всегда знала о появлении нового, подающего надежды актёра. А по Нью-Йорку тогда носилось много молодежи, которую только предстояло открыть».

Пени и Битти не нуждались в услугах Догерти, ведь оба работали в театре и на телевидении, которые и заложили впоследствии «генофонд» «нового» Голливуда. Именно в этой среде они нашли исполнителей для своего фильма: Джина Хэкмена, Майкла Дж. Полларда и Эстелль Парсонс. Кроме Битти и Фей Данауэй, приглашенной на роль Бонни, никто и отдаленно не напоминал звезд: Хэкмен ничем не отличался от парня со Среднего Запада, в Парсонс не была ничего яркого, а гуттаперчевый круглолицый Поллард по общепринятым меркам смахивал на клоуна, заполнявшего паузы в цирковом представлении. Другими словами, все они были похожи на настоящих живых людей.

С точки зрения подбора исполнителей другой вехой в американском кино стал «Выпускник», снимавшийся примерно в то же время. По сюжету книги, семья Брэддоков, все их друзья, включая и пресловутую миссис Робинсон, были белыми протестантами англо-саксонского происхождения. Поначалу режиссёр Майк Николе думал идти тем же путём и предложил роль миссис Робинсон Дорис Дей, но та отказалась, сославшись на то, что подобный образ «оскорбляет её моральные критерии». Николе думал о Роберте Редфорде и Кэндис Берген, но чувствовал, что здесь что-то не так: «Я посмотрел пробы и сказал Редфорду, что сегодня, именно в этот период жизни, он не в состоянии сыграть такого неудачника, как Бенджамин, что ему просто никто не поверит. «Не понял?», — среагировал Роберт. Тогда я объяснил: — «Хорошо, спрошу по-другому: тебе знакома ситуация, когда ты подкатил к девчонке, а она тебя отшила?». Он опять ответил вопросом: «Что ты имеешь в виду?». Позже аналогия до него дошла». Героев фильма Николе сделал евреями из Беверли-Хиллз, а на главную роль пригласил Дастина Хоффмана. Замена Редфорда на Хоффмана была смелым, но рискованным ходом. Однако ошеломляющий успех картины дал хороший старт карьере Хоффмана, что, в свою очередь, открыло дорогу в кинематограф «этническим» актерам Нью-Йорка.

Стоит заметить, что натурные съемки «Бонни и Клайда» проходили в Техасе, далеко от железной руки студии, причем Битти пришлось за это немало побороться. Он хотел знать ответы на все «отчего» и «почему», касавшиеся действий Пенна, а кроме того, имел немало и собственных задумок. Рассказывает Парсонс: «Уоррен и Артур могли спорить из-за каждого кадра. Мы привыкли к этому, уходили в гримёрки и ждали». Таун, как и Битти, сдружился с Пенном. Вот его рассказ о совместной работе: «Я был между ними как буфер. Например, Артур разрабатывал некую сцену с Бонни и Клайдом, фантазируя, какой она может быть, когда на самом деле герои уже мертвы. Уоррен подошел ко мне и сказал: «Ты не можешь писать такую чушь, потому что это слишком претенциозная чушь». Что мне остается? Я говорю себе — ладно, попробую что-нибудь придумать — бумага всё стерпит. Сижу, корплю, получается не очень, а Уоррен продолжает вопить: «Мы избаловали тебя! Что ты делаешь?». А я действовал по принципу из анекдота про солдата, который во время войны в Корее подцепил венерическое заболевание. Врач-американец объявляет солдату, что его форма заболевания не лечится и, чтобы избежать гангрены, необходима ампутация. Парень в крик — не дамся! Он вроде бы слышал о знахаре, живущем в местных горах; находит его, показывает свою беду. Знахарь спрашивает: «Так американский врач сказал — резать?». Солдат: «Да, резать, а что, не надо?». «Не надо, — отвечает знахарь. — Через пару недель само отвалится». Так и у меня. Я понимал, что «через пару недель всё само отвалится», в смысле — отпадет необходимость что-то переделывать. Артур посмотрит отснятый накануне материал, обретёт поколебленную, было, уверенность и откажется от этой сцены. Так оно и происходило».

Как только Битти освобождался от съёмок, не руководил процессом и не спорил с Пенном, он уходил в свой «Уиннибэйго», куда по проторенной дорожке в любое время дня и ночи, без тени смущения, направлялись многочисленные девицы. Съемочной группе и актёрам оставалось лишь наблюдать за скачками домика на колесах, который, как лодку в океане, бросало из стороны в сторону.

Все — Битти, Пени, Бентон и Ньюмен — договорились, что сцены насилия должны шокировать, а пули ранить не только героев, но и зрителей. Вот как говорит об этом Пени: «Обычно сцену выстрела и поражения человека пулей в одном кадре не показывали. Мы решили не повторять то, что студии делают на протяжении многих лет, заявив: «Стрелять будем вам в лицо».

Правда, в результате Пени придумал другой эффектный ход. Именно ему принадлежит спорная идея подачи кульминационного момента фильма в гротесковой манере, когда Бонни и Клайд, скошенные градом пуль «закона», кувыркаются как марионетки. Пени объясняет: «Я стремился увести экранное воплощение от довольно убогой литературной основы, придав ему в динамике нечто балетное. В общем, была нужна эффектная концовка». Кстати, кадром, в котором Клайду пулей сносит часть головы, Пени хотел напомнить людям об убийстве Кеннеди.

С натуры съёмочная группа вернулась весной 1967 года. К июню монтаж почти закончили и Битти показал материал Уорнеру в просмотровом зале особняка магната на Анджело-Драйв, напоминавшем, скорее, дворец. Уорнер никогда не садился в нагретое кресло. Даже если в помещении до него кто-нибудь и находился, кресло хозяина оставалось нетронутым — всем было известно, что у него слабый мочевой пузырь. «Имейте в виду, если я пойду отлить, картина паршивая», — заявил Уорнер, поворачиваясь в сторону Пенна. Фильм длился около двух часов десяти минут, и вырезать планировали минут пятнадцать. Через пять или шесть минут просмотра Уорнер извинился и вышел. Вернулся к началу следующей части и сходил еще раз. Потом ещё. Наконец, включили свет, освещая мягким светом полотна Ренуара и Моне, развешанные по стенам зала. Тишина была мёртвой.

— Что за хрень? — спросил Уорнер.

В ответ — тишина.

— И сколько это длилось?

— Два часа десять минут, полковник, — отрапортовал зять Уорнера, Билл Орр.

— Это были самые длинные два часа десять минут в моей жизни — я сходил три раза.

Битти с Пенном не знали, смеяться им или плакать. Битти попытался, было, с трудом подбирая слова, объяснить Уорнеру картину, но что бы он ни говорил, тонуло в зловещей пучине молчания, окутавшей зал. Наконец, осознав, что вот-вот пойдёт ко дну, он нашел спасительную соломинку:

— Знаете, Джек, а ведь этой картиной мы выражаем своё почтение гангстерским фильмам «Уорнер бразерс» 30-х годов.

— Хорошо почтение, — буркнул Уорнер.

Авторы показали фильм отцу Салливану из католического «Легиона благопристойности» [8]. Во время просмотра тот был готов поклясться, что в самой первой сцене, где героиня сбегает по лестнице вниз, Данауэй была без трусиков. Битти вспоминает: «Весь фильм он места себе не находил, только твердил: «О, нет, боже, это же — грудь!» А мы ему: «Что вы, отец, только складка платья, платье же шёлковое». Он возражал: «Нет-нет, это — грудь! По-моему, я разглядел сосок!». А мы: «Ну что вы, отец, всего лишь — пуговка».

Несколько недель спустя Уорнер отправился в Нью-Йорк, где объявил о продаже за 183 миллиона 942 тысячи долларов своей доли в «Уорнер бразерз» компании «Севен артс продакшнз», карликовому поставщику программного блока кинофильмов для телевидения. Так плотвичка съела щуку. Директором-распорядителем кинокомпании стал Элиот Хаймен, а его сын Кении, продюсировавший для «МГМ» «Холм» и «Грязную дюжину», заключив трехлетний контракт, возглавил производство. Из прежней команды новые владельцы оставили на студии Бенни Кальменсона, второго человека после самого Уорнера, главу маркетингового подразделения Ричарда Ледерера и его помощника — Джо Хаймса. Кении Хаймен тут же объявил, что будет добиваться благосклонности режиссеров, предоставляя им большую свободу в художественном поиске. В качестве режиссёра фильмов «Дикая банда» и «Баллада о Кейбл Хог» он выбрал Сэма Пекинпу, которому уже давно не предлагали работу из-за беспробудного пьянства, непочтительного поведения и других преступлений против «системы». Кроме того, он дал шанс одному молодому студийному драматургу, назначив его режиссёром экранизации мюзикла «Рудуга Файниана» с Фредом Астером в главной роли.

* * *

Если «Бонни и Клайд» стал одним из последних фильмов «режима» Уорнера, то «Радуга Файниана» открывала на студии «эру» Хаймена. Когда Битти заканчивал свой фильм, Фрэнсис Форд Коппола, выпускник Киношколы Калифорнийского университета Лос-Анджелеса, преступал к новой работе. За год до этого Коппола, как режиссёр, снял свою первую серьёзную работу — «Ты теперь большой мальчик». Сценарий он написал по мотивам романа Дэвида Бенедиктуса. Вспоминает Джон Птак, который тоже учился в Калифорнийском университете, став впоследствии агентом: «Процентов девяносто режиссёров начинали кинодраматургами — другого пути в режиссуру просто не было. То есть, вообще, — никакого. Эти ребята умели только байки рассказывать». Фильм «Ты теперь большой мальчик» расценивали не иначе, как чудо. «В те годы было немыслимо, чтобы такой молодой парень снял художественный фильм. Я стал первым!», — вспоминал впоследствии Коппола. Все, кто шёл за ним, его боготворили. Это подтверждает и актриса Марго Киддер: «Фрэнсис был нашим идолом. Встретиться с ним было равносильно встрече с Господом».

В 1963 году, когда Коппола пришёл в Калифорнийский университет, факультеты кинематографии считались чем-то вроде гетто для бездельников и уклонистов. Например, факультет университета Южной Калифорнии размещался в заброшенной конюшне, а Калифорнийского — в куонсетских ангарах-казармах [9] времён Второй мировой войны. «Серьёзной специализацией это назвать было нельзя, — вспоминает кинодраматург Уиллард Хайк, поступивший в университет Южной Калифорнии в 1965 году. — Вы могли случайно оказаться на территории киношников, на вас кто-то натолкнулся, и спросил — хочешь делать кино? — и всё. Попасть в Киношколу было очень просто». Без сомнения, другим мотивом была война во Вьетнаме. Подтверждает звукооператор Уолтер Мёрч: «Конечно, все мы пришли в кино, потому что нам это было интересно, а ещё это был способ «откосить» от армии».

В свои 28 лет Коппола был дюжим парнем за метр восемьдесят ростом, носил бороду и очки в роговой оправе с линзами размером с кирпич. Вид его одежды говорил о том, что он спал, не раздеваясь. В его жизни наступил «период Фиделя Кастро» — чаще всего он носил одежду военного образца, армейские ботинки и соответствующий головной убор. Итак, Коппола взялся за «Радугу Файниана», картину с минимально возможным для мюзикла бюджетом, уже отобранным составом исполнителей и сильным продюсером. «Музыкальную комедию в нашей семье очень любили, можно сказать, я с ней вырос. Откровенно говоря, я надеялся, что отцу моя работа понравится», — отмечает Коппола.

Как-то летом 1967 года он заметил худощавого неразговорчивого парня лет двадцати с небольшим, тоже с бородой, который слонялся по углам площадки, наблюдая, как «доисторическая» съёмочная группа, нетвердой походкой, едва не падая от старости, выполняет свою работу. Изо дня в день он носил одну и ту же одежду — джинсы и белую рубашку навыпуск с пристегивающимся воротничком. Джордж Лукас считался звездой университета Южной Калифорнии, а его студенческая короткометражка «ТНХ: 1138:4ЕВ/Электронный лабиринт» взяла в 1968 году первый приз на 3-м Национальном фестивале студенческих фильмов. Последипломная стажировка на студии «Уорнер» позволяла ему в течение шести месяцев делать на месте съёмок практически всё, что угодно. Лукас мечтал попасть в подмастерья к Тексу Авери и Чаку Джоунсу, в легендарный отдел мультипликации, но, как и почти всё на студии, он оказался закрыт. Пришлось прибиться к площадке Копполы, единственной, где ещё теплилась жизнь.

Лукас был патологически стеснителен, в особенности — со взрослыми. Марше Гриффин, женщине, с которой он тогда начал встречаться, а впоследствии — жене, потребовалось несколько месяцев на то, чтобы вытянуть из него место рождения. «Его было невозможно разговорить. Например, я спрашивала:

— Джордж, а где ты родился?

— Ну в Калифорнии.

— А где, в Калифорнии?

— На севере.

— А где, на севере?

— К северу от Сан-Франциско.

По собственной воле о себе он ничего не рассказывал, всегда оставался тихим и замкнутым», — вспоминает Марша. Удивительно, но с Копполой Лукас мог говорить бесконечно. Говорили, конечно, о кино. И Фрэнсис почувствовал в нём родственную душу — кроме него самого на студии это был единственный бородач, единственный студент-киношник и единственный человек моложе шестидесяти. Ну почти единственный.

Лукас был в восторге от встречи с Копполой, который для студентов киношколы успел стать легендой. Рассказывает Мёрч: «Личные качества позволили ему на студии открывать любые двери. И там, в дорожке света, было видно, как один из нас, ещё студент, никак не связанный с киноиндустрией, делает шаг, олицетворяющий превращение школяра в мастера художественного кино, которое к тому же спонсирует настоящая студия».

Однако через пару недель наблюдений за «борьбой» Копполы с «Радугой Файниана» Лукас решил, что увидел достаточно. Коппола был раздосадован: «Что значит, ты уходишь? Я тебя плохо развлекаю? Неужто ты выучил всё, что можно, наблюдая за моей режиссурой?» — и предложил Лукасу стать его помощником. Так под обаяние Копполы подпал и Лукас.

Надо отметить, что Коппола не был самостоятелен — он всецело зависел от продюсера Джо Лэндона. Молодому режиссёру не улыбалась перспектива съёмок в павильоне, он стремился выехать на натуру, в Кентукки, где по сценарию и происходили события, но студия в выезде, естественно, отказывала, а Копполе, в отличие от Битти, силёнок настоять на своём ещё не хватало. Наконец, ближе к концу производства, он освободился от пут, выехал с несколькими актёрами и минимумом команды в район Залива и провёл «партизанские» съёмки.

Методы Копполы были настолько не шаблонны, что он понимал — дни его сочтены. Вспоминает Милиус: «В здании продюсера у Фрэнсиса была небольшая коморка. Он умыкал пленку, оборудование и стаскивал всё туда. Как-то он сказал: «Когда они, наконец, меня вышвырнут, у нас будет, чем и на чём делать новый фильм».

* * *

«Бонни и Клайда» закончили снимать в самом начале лета 1967 года. Студийные «шпионы» тайком проникали на просмотры чернового монтажа и Ледерер уже знал, что картину хотят «похоронить». Более того, её даже не было в выпускном графике студии. Отделом дистрибуции заведовал Мори Гольдштейн по прозвищу Пук-Пук. Не удосужившись посмотреть картину, он решил выпустить её 22 сентября в открытом кинотеатре для автомобилистов в техасском Дентоне. Вот что по этому поводу заметил Ледерер: «В те годы время хуже сентября для выпуска фильма придумать было трудно. С таким же успехом его можно было выбросить на помойку». Как-то в Нью-Йорк Ледереру позвонил парень со студии, который обычно делал для него рекламные киноролики, предварявшие выход на экраны новинок: «Я только что посмотрел черновой вариант «Бонни и Клайда». Это потрясающе, такого вы ещё не видели!». И Ледерер пошел к Кальменсону: «Послушай, Бенни, не «закрывай» «Бонни и Клайда» сразу, давай посмотрим и потом примем решение. Есть черновой монтажный вариант. Я знаю, Уоррен будет орать, но ненадолго я смогу его умыкнуть».

На следующий день Ледерер со своей командой посмотрел картину. Это был нокаут, и он, не задумываясь, направился к Гольдштепну. Тот в своем кабинете проводил совещание с четырьмя менеджерами своего отдела. «Послушай, Дик, — сказал Гольдштейн, — фильм мы смотрели и действуем в соответствии с первоначальным планом показа. Я тебе больше скажу, вот как мы хотим обставить один из грандиозных национальных премьерных показов в Дентоне — ты найдешь ретро-автомобили, поднимешь большой шум, возьмёшь Уоррена, Артура и Фей. В общем, это будет здорово». Ледерер был в ярости и обратился к менеджерам: «Послушайте, машины я, конечно, достану, не проблема, но на этом я умываю руки. Знаете, куда пойдет Уоррен, как только узнает, что вы тут решили? Он пойдет сюда, в этот кабинет, с ножом, и отрежет вам яйца, всем по очереди». С этими словами Ледерер удалился.

Тем временем в старом здании Гильдии режиссёров на бульваре Сансет состоялся первый публичный показ картины. Битти пригласил на него «гигантов» Голливуда, людей, дружбы с которыми так добивался — Чарли Фельдмана, Сэма Шпигеля, Жана Ренуара, Джорджа Стивенса, Билли Уайлдера, Фреда Цинпсмана, Сэма Голдвина, Билла Гетца и других мастеров не меньшего калибра. Нужно было набраться наглости, чтобы пойти на такое. Друзья считали, что Битти свихнулся — подобную компашку хлебом не корми, дай только поизмываться над болваном, который сыграл главную роль в собственном фильме. Подобного тщеславия не прощают. А накануне, в «Эсквайре», появилась скверная статья Рекса Рида под названием «Настоящий Уоррен Битти, пожалуйста, заткнитесь». Битти с трудом переживал унижение, никак не мог прийти в себя. Во время показа был не в настроении и едва смотрел на экран. «Бонни и Клайд» оканчивался «балетной» сценой засады. «Тогда люди ещё не привыкли к тому, что в каждом эпизоде головы разрывают на части сотни тысяч петард. В кино такого насилия ещё не показывали», — вспоминает Битти. Воцарилась тишина. Для Битти она длилась вечность. А потом зал взорвался аплодисментами. Кто-то рядов за десять позади режиссёра поднялся и сказал: «Ну что же, только что Уоррен Битти всех нас сделал».

Окрылённый результатом этого и других, не менее показательных по реакции просмотров, Битти бился за более выгодную дату премьеры. Но Гольдштейн оставался непреклонен: «Да с ума вы все посходили с этой картиной. Хватит, наконец!». Однако Битти не сдавался и Джо Хаймс убедил его с Пенном, что фестиваль в Монреале — превосходное место для премьерного показа. «Я вспомнил, что у них был фильм «Некто Микки», вещица так себе, но не провалилась она именно в Канаде. «Я сказал им: «Если уж ту картину приняли в Канаде, то эта, наверняка, пройдет на ура!, — рассказывает Хаймс. Так 4 августа 1967 года на Международном кинофестивале в Монреале, проходившем в рамках выставки «Экспо-67», состоялась мировая премьера «Бонни и Клайда».

«Вы спросите, как встретили картину? — вспоминает Ледерер. — Бесподобно! Актеров четырнадцать раз вызывали на сцену, зал рукоплескал им стоя. Когда всё закончилось, Битти вернулся в свой «люкс», завалился на кровать с девицей, которая, не раздеваясь, прильнула к нему. Это была очаровательная молодая француженка — «девушка кинофестиваля». Уоррен спросил её: «Дорогая, где в Монреале самое «крутое» место, куда можно податься сегодня вечером?». Девчонка ответила: «Мистер Битти, сегодня здесь самое «крутое» место во всём Монреале!».

В Нью-Йорке «Бонни и Клайд» вышел 13 августа в кинотеатрах «Мюррей-Хилл» и «Форум», на пересечении 47-й улицы и Бродвея, в самый разгар «Лета любви», всего несколько недель после того, как волнениями были сметены гетто в Детройте и Ньюарке. Босли Краутер посмотрел фильм ещё в Монреале и сразу возненавидел. В «Нью-Йорк таймс» он камня на камне не оставил от картины, назвав ее «дешевым беспардонным фарсом, где отвратительные бандитские налеты парочки подлых недоумков преподносятся как веселые проделки шутов эры джаза из «Вполне современной Милли».

Стоит заметить, что в те времена критика в печатных изданиях имела гораздо больше влияния на массы, чем сейчас. Кинокартины распространялись по стране медленно. Обычно показ открывали Нью-Йорк и Лос-Анджелес и лишь потом, неторопливо, как круги по воде, копии расходились по глубинке. Поэтому успех зависел от рецензий, устных отзывов и рекламы в печати. И всё же рецензирование кинопродукции к серьёзным занятиям не относилось — тон здесь задавали дилетанты уровня Краутера, который высоким никак не назовешь. А плохой отзыв вполне мог погубить картину. Позднее Краутер будет яростно выступать против показа в кино сцен насилия, клеймя не только «Грязную дюжину» Роберта Олдрича, но и «В упор» Джона Бурмена как лишённых искупительной социальной значимости. Краутер продолжил нападки на «Бонни и Клайда» в двух воскресных выпусках газеты подряд, напечатав рецензии в разделе развлечений. «Влияние Краутера до смерти испугало меня, ведь он и меня выставил отнюдь не в лучшем свете. Это был ощутимый удар», — вспоминает Ледерер.

Летом Бентон и Ньюмен вместе с семьями снимали дом в Бриджхэмптоне. Бентон сказал тогда Салли: «Это всего лишь фильм. Да, он много значит для нас, но в жизни всякое бывает». Прочитав разнос Краутера, он подумал, что через пару недель шумиха уляжется. Но и в других изданиях, особенно в столь влиятельных, как «Тайм» и «Ньюсуик», рецензии оказались не менее жёсткими. Например, в «Ньюсуике» Джо Моргенштерн назвал фильм «убогой стрелялкой». К счастью, к этому времени в редакцию «Нью-Йорк таймс» начали приходить письма от зрителей, которым фильм понравился. А главное, «Бонни и Клайд» понравился Полин Кэйл.

Кэйл, крохотная, чем-то напоминавшая птичку, женщина, вполне могла сойти за секретаря небольшого женского колледжа где-нибудь в Новой Англии. Но за непритязательной внешностью скрывалась страстная спорщица и прирожденный мастер по части обличений. Всё, что выходило из-под её пера, было пронизано электрическими разрядами, дышало любовью к кино и жаждой открытий. Пробавляясь написанием программок, исполненных на мимеографе [10], для кинотеатров с некассовым репертуаром в Беркли, которые посещали одни и те же ревностные поклонники с вечно бледными физиономиями, Кэйл, женщина уже среднего возраста, была ослеплена блеском и великолепием медийного мира Нью-Йорка. Но быстро освоилась и приступила к работе. Она сторонилась политики, но кое-какие идеи программы «новых левых» проникали в её рецензии. Так, в интерпретации Кэйл ненависть антивоенного движения к «системе» выражалась в искреннем неприятии киностудий и четком понимании разницы между «мы» и «они». Даже Маркс, немало написавший о классовой борьбе, мог бы позавидовать той страсти, с которой она рассказывала о противостоянии режиссёров и руководителей киноиндустрии.

Кэйл была сторонницей активных действии и заступницей режиссёров — истинных создателей фильмов. Как и Саррис [11], в своих заметках она не просто советовала читателям, как провести субботний вечер. Предстояла, по выражению публицистов, настоящая война с «краутеризмом», как в битве с филистимлянами. Одновременно интеллигенции разъясняли, что и так называемым «фильмам» Голливуда, до сей поры — деклассированным (произведения Уильяма Фолкнера и Скотта Фицджеральда, экранизированные Голливудом, становились жалким подобием оригиналов), никто не отказывает в праве достигать высот подлинного искусства.

Говорила Кэйл разумные вещи, но симпатии, которые она выражала столь откровенно, делали её уязвимой. Она легко попадалась на удочку — немало режиссёров были готовы пропеть ей печальную балладу о безутешном художнике, только бы получить благосклонную рецензию. Вот что говорит по этому поводу писатель и актер Бак Генри: «Все знали, что «впарить» Кэйл можно было всё, что угодно. Стоило присесть с ней рядом, подпоить, сказать пару нужных слов, и, будьте уверены — в той или иной форме они обязательно появятся в печати».

Кэйл сразу поняла, что Уорнерам, с их скудным умишком, оценить «Бонни и Клайда» не по силам, здесь нужен талант — её талант. И она ввязалась в бой, написав рецензию из 9 тысяч слов. «Нью рипаблик», где она на тот момент работала, печатать сочинение отказался. Закончилось тем, что «Нью-Йоркер» статью напечатал, да ещё и обеспечил ей в журнале постоянную колонку. В рецензии говорилось: «Бонни и Клайд» — самый американский из всех американских фильмов после «Маньчжурского кандидата» [12]. А наша публика давно созрела для того, чтобы воспринять эту картину». Кэйл пошла дальше, она возглавила кампанию по реабилитации фильма. Были у неё и помощники — критики, вставшие под её знамена, которых позже окрестят «птенцы Полин». Говорили, что именно она убедила Моргенштерна посмотреть картину ещё раз. Неделю спустя тот опубликовал беспрецедентное публичное покаяние.

Вспоминает Ньютон: «Рецензия Полин Кэйл — лучшее, что было в жизни и у Бентона, и у меня. Благодаря ей мы стали знамениты. Ведь это был в общепринятом понимании гангстерский фильм, жанр отнюдь не высокочтимый, а она сказала людям: «Отнеситесь к фильму серьезно. Искусство — это не обязательно «черно-белый» Антониони, где двое отчужденно бредут по берегу». А вот замечание Тауна: «Без неё «Бонни и Клайд» издох бы, как бездомная собака». Воздавая должное в основном авторам сценария, Кэйл довольно пренебрежительно отозвалась о Битти, назвав его походя посредственным актёром. Тот позвонил ей и сумел обворожить. Позже, на съёмках документального фильма о Пенне, они, наконец, встретились. «Он активно домогался моей дочери, а ведь она тогда была ещё подростком», — вспоминает об этой встрече Кэйл.

Бенни Кальменсон, пережиток «режима» Уорнеров, в прошлом сталелитейщик, плотный, коренастый мужчина, как и многие «шишки» компании, в одежде следовал стилю бандита из самого знаменитого гангстерского фильма студии. Вот как характеризует его Ледерер: «Бенни бы только участвовать в уличных драках. В речи — сплошной мат — «чёртов Уорнер — то, чёртов Уорнер — сё», а дальше вообще непечатная «очередь» — «чёрт, чёрт, чёрт». Когда Кальменсон, наконец, посмотрел картину, реакция оказалась невинной: «Что за чёртово дерьмо!». Битти в бешенстве влетел за ним в кабинет и сказал: «Я заплачу за негатив и принесу тебе прибыль». Кальменсон посмотрел на Битти как на букашку и произнес: «Пошел ты к чёрту, Уоррен, где ты возьмешь два чёртовых миллиона?». Битти ответил: «Не волнуйся, найду». После этой перепалки Битти подумал: «Ага, они начинают воспринимать меня всерьёз».

Правда, вскоре выяснилось, что это ровным счётом ничего не значит. «Бонни и Клайд» стартовал 13 сентября в Дентоне, штат Техас, а на следующий день пошёл по всем городам Юга и Юго-запада страны. И тут, буквально через две недели показа, фильм «подвинула» широко разрекламированная картина собственного производства «Севен артс» — «Отражения в золотом глазу» с Марлоном Брандо. Оказывается, компания зарезервировала кинотеатры, в которых пошёл «Бонни и Клайд», ещё до того, как приобрела «Уорнер бразерз». «Вопрос стоял: или — или. Иначе им негде было бы показывать «Отражения», — говорит Битти.

Тем временем дела «Бонни и Клайда» шли не лучше, чем у любого честного бизнеса в Нью-Йорке. Ледерер пошёл к Кальменсону, умоляя его отдать картине хотя бы последние дни сентября, чтобы о ней успели заговорить. «Мне казалось, что до Кальменсона начинало доходить, что он и сам в пролёте. «Бонни и Клайд» для него была очень важной картиной. Он понимал, что проваливает показ. Но он упрям, да и воля железная. Я уже думал, что он меня прибьёт. Он, и правда, обложил меня: «Чтобы я больше ничего слышал об этих чёртовых «Бонни и Клайде». С показа ничего снимать не буду, у меня и так на выходе 18 картин. Будет стоять, где стоит, чёрт её побери!». И она осталась стоять, где стояла. И тихо «скончалась» — к концу октября всё было кончено. Сентябрьское открытие меня просто подкосило. И стоило столько копий ломать! В общем, я сдался. Я сделал, всё что мог. Тогда казалось, что картине уже не подняться».

* * *

Примерно в это же время в Торонто на съезде кинопрокатчиков присутствовал Питер Фонда, внося свою лепту в продвижение на рынок последней картины компании «Эй-Ай-Пи» по сценарию Джека Николсона «Путешествие». После главной роли в крупнейшем хите «Эй-Ай-Пи» «Дикие ангелы» (а фильм при бюджете в 360 тысяч долларов принес ни много ни мало 10 миллионов) он стал Джоном Уэйном всех байкерских историй. Фонда, в элегантном, пошитом на заказ двубортном костюме, нарочито не скрывая отсутствия в своём гардеробе носков и ботинок, сидел рядом с Жаклин Биссет. Вот как сам Фонда вспоминает тот эпизод: «Я всегда хотел поиметь её, а она как раз спрашивает с обезоруживающей улыбкой:

— Питер, почему вы без носков и ботинок?

— А как иначе моя нога окажется у тебя под платьем, Джекки? — улыбнувшись в ответ, произнес я и начал своё продвижение.

— Прекрати, — завопила она.

И тут я услышал: «Господа, Питер Фонда».

— Извини, Джекки, это меня».

Фонда прошел на сцену, произнес несколько дежурных фраз, принял золотую зажигалку «Зиппо» с памятной надписью, и удалился в свой номер в мотеле «Лейкшор» с красными бархатистым рисунком на обоях. Он был занят подписанием бессчетного количества глянцевых фотографий со своей физиономией для жён, детей и друзей прокатчиков.

«Я был навеселе. Случайно посмотрел на снимок из «Диких ангелов», где мы с Брюсом Дерном сидим на мотоцикле. И тут меня осенило — вот оно! Это же вестерн наших дней — два приятеля гоняют по стране, возможно, толкают наркоту. Денег у них полно и они собрались свалить во Флориду, чтобы осесть там и завязать. А парочка обывателей разделывает их под орех только за то, что они на них не похожи».

В половине пятого утра другим сумасшедшим, способным воспринять подобную идею, мог быть только Деннис Хоппер. Фонда и Хоппер были закадычными друзьями, хотя нередко и собачились друг с другом. В Лос-Анджелесе было половина второго ночи, когда Фонда разбудил своим звонком Хоппера:

— Послушай меня, дружище…

— Да, это вещь. Что собираешься делать?

— Думаю, ты — поставишь, я спродюсирую, писать и играть будем вместе — так деньги сэкономим.

— Приятель, ты что, отдашь мне режиссуру?

— Ну, я так точно не готов, а ты хочешь ставить, мне нравится твой напор, в общем, я хочу, чтобы ставил именно ты.

Если верить Хопперу, у них с Питером был договор — не делать из байкеров звёзд, так что от восторга он не прыгал. Но ничего лучше на горизонте не предвиделось, а это дело выглядело верным, учитывая, что у Фонды с «Эй-Ай-Пи» был контракт на три фильма. Деннис спросил:

— Питер, так они сказали, что дадут деньги?

— Да.

— Тогда это чертовски клёвая идея!

Оставалось решить, какие у них будут наркотики. Хоппер заметил:

— Питер, на мотоцикле не увезёшь столько «травы», чтобы хватило для «пенсии», слишком много нужно. Давай, что-то другое.

— Тогда — героин?

— К черту героин, вони много будет. А что, если — кокаин? Остановились на кокаине. «Кокаин был зельем королей.

Я подсмотрел у Бенни Шапиро, музыкального промоутера, а тот — у Дюка Эллингтона. В те времена никому и присниться не могло, что кокаин станет обычным делом: на улице его было не купить, редкая была вещь, дорогая», — вспоминает Хоппер. (На съемках кокаин заменяла питьевая сода.)

Звонок Фонды пришелся как нельзя кстати — Хоппер дошёл до ручки. Временами необузданный, вечно взъерошенный актёр, талантливый фотограф, одним из первых начавший коллекционировать поп-арт, приятель и верный «оруженосец» Джеймса Дина, с которым встретился на съемках «Бунтовщика без идеала», Хоппер был не у дел. Ему не давали работать после стычки с режиссёром Генри Хатауэйем. На официальных приёмах у него была привычка доставать студийных функционеров разговорами о киноиндустрии. Мол, всё прогнило, всё мертво — как прокопченный старый морячек, подсевший на «кислоту». Он, не переставая, твердил, что «вот-вот полетят головы, падут старые порядки, а вы все вымрете, как динозавры». Хоппер заявлял, что Голливуд должен управляться на основе социалистических принципов, а финансовые потоки доходить до молодых, вроде него. Он вспоминал: «Я был в отчаянии. Я мог вот так, запросто, зажать продюсера где-нибудь в углу и потребовать ответа на вопрос, почему я не снимаю и почему меня не снимают в кино. Ну, кто захочет иметь дело с маньяком?». Они лишь ухмылялись и отходили. «Нью-Йорк и Голливуд были для меня невыносимы — приходилось чуть ли не на коленях у продюсера сидеть на приёмах, — признаётся Хоппер. — Я честно старался быть вежливым и обходительным. Но в какой-то момент накатывало, я начинал беситься и взрывался. Да, что уж там говорить, не могу я долго быть пай-мальчиком. Ну, нет во мне этого, не могу я притворяться — ни на публике, ни сам перед собой».

Хоппер жил в Лос-Анджелесе с женой Брук Хейуорд. Брук была дочерью агента-продюсера Лиленда Хейуорда и актрисы Маргарет Саллеван, к тому времени уже успевшей побывать женой Генри Фонды. Она, а с ней и Хоппер, оказалась так близко к «принцам крови» «старого» Голливуда, что ближе и не бывает. Брук и Хоппер встретились в 1961 году, играя во внебродвейском спектакле «Мандинго», когда у неё в самом разгаре был роман с художником Ричардом Сильбертом. Очередная мачеха, Памела Черчилл Хейуорд, спала и видела как бы свести Брук с приличным человеком, или, как говорил её брат Билл, «с сыном генерала Першинга или куском дерьма побольше. Думаю, Брук везде крутилась с Хоппером только для того, чтобы насолить Памеле». Но она — влюбилась. «В те дни Деннис был невероятно яркой личностью, — вспоминает Брукс, — просто душка».

В том же году «красавица и чудовище» поженились и переехали в Лос-Анджелес. У Брук уже было двое детей от предыдущего брака, а в апреле 1962 года у них родилась ещё девочка, которую назвали Марин. Но медовый месяц продолжался недолго. Ещё в юности Хоппер был не дурак выпить, пристрастившись к пиву в нежном двенадцатилетнем возрасте, когда помогал убирать пшеницу на ферме деда в Канзасе. В 60-е годы дело стало хуже. «Спиртное в доме старались не хранить, потому что Деннис уничтожал всё, сколько ни поставь, в считанные минуты. Мог выпить даже херес, что держали для выпечки», — рассказывает Брук.

Она считает, что начало падения приходится на 1966 год, когда Хоппер впервые поучаствовал в тусовке хиппи в Сан-Франциско, серьезно подсев и на ЛСД. Брук продолжает: «Он вернулся домой с трёхдневной щетиной, глазами кроваво-красного цвета, грязный, с ужасной прической — он начал носить «конский хвост». На шее болталась отвратительная мандала. Так Деннис изменился навсегда».

Именно после той «встречи братской любви» он сломал ей нос, ударив впервые в жизни. «В общем, ничего серьёзного, но после того случая я всегда хорошенько думала, прежде чем начинать с ним спорить. Теперь он совсем распоясался». Однажды Брук на своём жёлтом «Чекере» [13] поехала из дома на Норт Кресент-Хейтс в театр на бульвар Ла-Синега, где Деннис репетировал роль «Малыша Билли» в пьесе Майкла Мак-Клура «Борода». По словам Питера Фонды, в спектакле «Хоппер буквально срывал с Джин Харлоу трусы, вожделенно поедая её, словно в раю». Играя перед аудиторией, Деннис заметно нервничал. «Он совсем обезумел, — вспоминает Брук. — После представления я сказала ему, что вернусь домой, потому что оставила детей без присмотра, а он требовал, чтобы я осталась. Я пошла к машине и собиралась отъезжать, когда он прыгнул на капот и на глазах человек десяти вышиб ветровое стекло. Я была ужасно напугана. Так и пришлось ехать без стекла». (Хоппер говорит, что не помнит подобного инцидента.)

Природная склонность Хоппера к паранойе усугублялась всё большей алкогольной и наркотической зависимостью. Ему чудилось, что его, как Иисуса Христа, преследуют, что и он гибнет в свои тридцать три года. Даже друзья стали его бояться, полагая, что у него поехала крыша.

Вряд ли стоит говорить, что жизнь с Деннисом была не сахар. Он безумно ревновал жену, особенно к Сильберту. Но Брук оставалась верна Деннису, по её словам, уже только потому, что до смерти его боялась. Измена была равносильна самоубийству — он бы её просто придушил. К тому же на руках было трое ребятишек. Их отец часто засыпал пьяным с сигаретой в руках, устраивая пожар. «Как-то я проснулась, потому что вся комната была в дыму. Деннис спокойно лежал на кровати, а вокруг бушевало пламя. Я столкнула его, чтобы он сам не загорелся. Потом сомневалась — а стоило ли? Интересно, что бы случилось, если бы я этого не сделала?», — вспоминает Брук.

Виски и наркотики стали частью артистической программы Хоппера. Он считал себя продолжателем великой традиции, заложенной актёрами-пьяницами Джоном Барримором и УК. Филдсом ещё на заре кинематографа. Деннис любил ссылаться на Ван Гога, говорившего, что он пропьянствовал целое лето, прежде чем нашёл свой знаменитый жёлтый пигмент.

В свою очередь, Хоппер заявляет, что Хейуорд страдала маниакально-депрессивным психозом: «Тяжко было. Казалось, на вечеринке только что болтала, была в порядке, а стоило уйти последнему гостю, как она погружалась в глубочайшую депрессию. Попробуешь заговорить, так она захлопнет перед носом дверь в свою комнату и не выходит оттуда несколько дней кряду. Настоящий кошмар. Если бы она принимала наркотики или, скажем, выпивала, тогда понятно, но нет, этого не было. Просто у неё была большая и серьезная психологическая проблема. Помню, как-то она приняла пригоршню таблеток. Думаю, пару раз она пыталась покончить с собой». (Хейуорд отрицает, что пыталась кончить жизнь самоубийством.)

Без сомнения, Брук была остра на язык, и Деннису от неё доставалось. Она смеялась над ним, по-всякому принижала его достоинства, подчёркивала, что знает — в жизни ему ничего не достичь. Она ведь росла вместе с Фондой и всё видела: самоубийство его матери, то, как он выстрелил себе в живот в возрасте десяти лет, «парад» его мачех. Для неё что Питер, что Деннис — два сапога пара, — из «лиги неудачников». Вот что она говорила об их будущем фильме: «По-настоящему к «Беспечному ездоку» серьёзно никто не относился. Сделают они его или пет, какая разница? А если и сделают, кто смотреть-то будет?». Деннис сетовал: «В тот день, когда я начал «Беспечного ездока» Брук заявила: «Это погоня дураков за золотом». И такое сказать о событии, которого я ждал пятнадцать лет, да что там пятнадцать лет — всю жизнь!».

А вот слова Фонды: «И моя жена была не в восторге от фильма, правда, я ей за это нос не ломал».

Хоппер горел желанием снимать — он понимал, что «Беспечный ездок» может оказаться его единственным и последним шансом. Фонда и Хоппер договорились с Терри Сазерном, весьма модным писателем, на счету которого были уже «Доктор Стрейнджлав», «Малыш Цинциннати» и «Любимая», что тот возьмётся за перевод общей идеи и их набросков в полноценный сценарий и продюсирование картины. Будущему фильму дали рабочее название «Одиночки». Но тут глава «Эй-Ай-Пи», Сэм Аркофф, начал ставить палки в колёса. Сначала ему не нравилось, что главные герои занимаются тяжелыми наркотиками:

— Зритель никогда это не примет.

— Да плевали мы на все эти правила, к чертям их! Пойми, не должно быть никаких правил. Главное — быть честным перед самим собой! — парировал Фонда.

Затем «Эй-Ай-Пи» поставила условие — если картина не будет сдана в срок, компания имеет права забрать её у авторов. Фонда говорил, что не может на это согласиться, но деваться им, по большому счёту, было некуда.

* * *

В Лондоне лента «Бонни и Клайд» стартовала 15 сентября и стала хитом, можно сказать — феноменом. Все надели берет Бонни, это было модно, хиппово. Однако повлиять на прокатную судьбу картины в США не могла даже столь мощная поддержка масс — время было упущено.

Прошло уже несколько недель, как картину сняли с проката, когда 8 декабря упоминание о ней появилось на обложке журнала «Тайм». Изображен на ней был, правда, лишь шёлковый киноэкран Роберта Раушенберга [14], но ключевая тема номера говорила за себя аршинным заголовком — «Новое кино: насилие… секс… искусство». Автором был Стефан Канфер. В своей статье Канфер ссылался на сцены лесбийской любви из «Лисы», шокирующие моменты из фильма «В упор», насилие в «Бонни и Клайде»; отмечал новаторство и эксперименты таких работ, как «Фотоувеличение» и «Битва за Алжир». Тем самым он подкреплял свой тезис о том, что европейское «новое» уже проникает и в традиционную американскую кинематографию. Именно в этой статье Канфер выделил основные черты «нового кино»: пренебрежительное отношение к «священным коровам» всей предыдущей истории кинематографа — фабуле, хронологии событий и мотивации действий; жанровое смешение комедии и трагедии; невозможность провести чёткое различие между героем и негодяем; сексуальность напоказ, а также новый, ироничный взгляд на происходящее, как бы со стороны, исключающий вынесение очевидных суждений. «Тайм» назвал «Бонни и Клайда» «этапной картиной» и «лучшим фильмом года», ставя в один ряд с такими лентами, как «Рождение нации» и «Гражданин Кейн». А финальную сцену засады Канфер вообще сравнил с древнегреческой трагедией.

После сокрушительной победы журнала с «Бонни и Клайдом» над газетными киосками Битти решил нанести визит Элиоту Хаймену и заявил: «Необходимо пересмотреть дело. Ясно, что отношение к картине было не надлежащим. Нужен повторный выход в прокат». У Хаймена глаза на лоб полезли — повторных выходов не бывает! А Битти тем временем продолжал: «Налицо конфликт интересов — ты заключил контракты на параллельный прокат «Бонни и Клайда» и «Отражений в золотом глазу» компании «Севен артс». Имей в виду, неприятности я тебе обещаю». Хаймен — ни в какую. Он и так пришёл в ужас, когда узнал о доли Битти в прибыли от проката. Действительно, доля актера быль столь велика, что студия могла ничего не заработать, даже если прокат пошёл бы удачно. Наконец, Хайман произнёс: «Хорошо, повтор будет, если ты согласишься на сокращение своей доли».

Теперь не соглашаться настала очередь Битти, что он и сделал, коротко заявив: «Элиот, я подам на тебя в суд». Хаймен встретил сказанное спокойно и, взвешивая про себя все «за» и «против», начал играть с карандашом — подбрасывал его вверх, ловил, крутил и вертел.

«И что ты собираешься мне предъявить?» — произнёс, наконец, Хаймен.

Битти блефовал. Он и понятия не имел, что предъявит, но, даже смутно представляя себе прошлое Хаймена, в котором — это он знал точно — имелись довольно сомнительные связи, Битти решил, что за Элиотом наверняка есть такое, что и подумать страшно. Битти посмотрел Хаймену прямо в глаза и сказал: «Думаю, сам знаешь». Через пару недель картина повторно вышла в прокат. «С такими ребятами, как Элиот, только так и нужно. Там, где ни копни, везде наткнёшься», — говорит Битти. «Бонни и Клайд» вышел в день объявления Киноакадемией претендентов на премию «Оскар» и прошёл по десяти номинациям.

Показ начался в 25-ти кинотеатрах, причём многие из них принимали фильм уже во второй раз. Ажиотаж был настолько велик, что даже те прокатчики, для которых «Бонни и Клайд» ещё недавно был как кость в горле, настойчиво требовали возвращения. 21 февраля компания «Уорнер бразерз» выпустила фильм сразу в 340 кинотеатрах. В сентябре в одном из кинотеатров Кливленда только за неделю он суммарно собрал 2 600 долларов, а здесь же, но в феврале, уже 26 ООО долларов. «Когда картину вернули в прокат, студия не могла получить слишком выгодных условий — не надо было гадить с самого начала», — замечает Битти. И тем не менее, цифры впечатляли: к концу 1967 года чистый доход от проката составил 2,5 миллиона долларов, а в 1968 году, то есть после повторного запуска, 16,5 миллионов, попав, таким образом, в двадцатку самых кассовых на тот момент фильмов.

Битти начал встречаться с Джули Кристи, с которой познакомился ещё в 1965 году в Лондоне на представлении, устроенном в честь королевы. «Джули — самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал, но конченая неврастеничка. Она была верной и искренней сторонницей «левой» идеи, так что возня вокруг царственной особы её не вдохновляла, и она не скрывала своего отвращения к подобным церемониям», — рассказывает Битти. Кристи выросла в бедности на ферме в Уэльсе, но оставалась равнодушной к тому, что Битти — кинозвезда, более того, его статус только мешал их отношениям. Она и профессию свою терпела лишь потому, что нуждалась в средствах, которые требовались на проведение бесконечных судебных тяжб.

Тем не менее, их отношения оказались довольно серьёзными и оставались такими года четыре. Кристи без труда освоилась в водовороте бурной жизни Лос-Анджелеса. Приезжая в город, она останавливалась в «люксе» Битти, дефилируя по вестибюлю «Беверли Уилшира» в прозрачном сари из белого хлопка, под которым мало что было надето. «Если и существует на свете кинозвезда, для которой звездность абсолютно ничего не значит, то это — Джули. При этом, по натуре она исключительно беспечное существо», — считает Таун. В вестибюле отеля, когда она в поисках ключей выворачивала наизнанку сумочку, у неё легко могли упорхнуть чеки гонорара с пятизначной цифрой. А как-то она привела в ужас Битти, заявив, что потеряла на улице чек на тысячу долларов. Хотя, что касалось её принципов, она была бескомпромиссна: никогда не задерживаться в Голливуде дольше, чем требовали обстоятельства, и прекратить сниматься в кино сразу, как только заработает достаточно денег. Тем не менее пренебрежение к положению звезды не помешало ей стать более чем востребованной актрисой, а в марте 1967 года получить «Оскара» за роль в фильме «Дорогая».

Когда Кристи рядом не было, Битти с головой уходил в своё единственное любимое занятие — висел на телефоне, болтая с женщинами. Редко представлялся, но говорил всегда нежным шепотком, который льстил уже самой мыслью о возможной близости. Нерешительность и безыскусность речей шла только на пользу: он неизменно подтверждал, что любит Джули, но каждой собеседнице говорил, что, несмотря ни на что, хочет с ней встретиться. И, похоже, нимало не смущаясь, они находили сказанное вполне обнадеживающим. В этом вопросе он придерживался принципа: «Больше невод, — больше рыбы».

* * *

«Бонни и Клайд» премиями отметили нью-йоркское и Национальное общества кинокритиков и Гильдия кинодраматургов. Церемония вручения премии «Оскар» планировалась на 8 апреля. А 4 апреля был убит Мартин Лютер Кинг. Выражая свое отношение к трагедии, обитатели Беверли-Хиллз передвигались по городу с включенными фарами автомобилей. Похороны Кинга назначили на 9 апреля и пять членов Киноакадемии: Род Стайгер и четвёрка чернокожих — Луи Армстронг, Дайапна Кэрролл, Сэмми Дэвис-младший и Сидни Пуатье, пригрозили выйти из организации, если шоу не перенесут. Пусть и без энтузиазма, но Академия согласилась с новой датой — 10 апреля. Всё шло к тому, что соревноваться между собой будут «старый» и «новый» Голливуд: «Бонни и Клайд» и «Выпускник» против пристойно-либеральных «Душной южной ночью» и «Угадай, кто придёт к обеду?», а также масштабного мюзикла «Доктор Дулиттл», лидера кассовых сборов, чуть не похоронившего рекорд, поставленный «Клеопатрой» студии «Фокс». По ходу церемонии Марта Рей зачитала письмо генерала Уильяма Уэстморленда [15], благодарившего Голливуд за вклад в подъём морального духа американских войск во Вьетнаме и сотрудничество с «Ю-Эс-Оу» [16]. Вёл мероприятие Боб Хоуп. Он не преминул воспользоваться случаем и пошутил по поводу недавнего решения президента Линдона Джонсона не бороться за переизбрание на второй срок. «Старый» Голливуд буквально взорвался от хохота. «Новый», включая Битти, Кристи, Дастина Хоффмана, его подружку Эллен — дочь Юджина Маккарти [17], и Майка Николса встретил эскападу Хоупа гробовым молчанием. Как бы то ни было, «банда» «Бонни и Клайда» чувствовала себя уверенно — мол, всех обдерём как липку. «Мы ни секунды не сомневались, что возьмём своих «Оскаров», — вспоминает Ньюмен. — В фойе к нам подошёл Кен Хаймен и спросил: — «Ну, что, ребята, речи заготовили?». Бентон и Ньютон проиграли. Майку Николсу с «Выпускником» проиграл и Пени. А в номинации «Лучшая картина» «Бонни и Клайд» проиграл фильму «Душной южной ночью». В итоге, после столь тяжёлой «Бури и натиска» [18], картина получила только две премии — Эстелль Парсонс за лучшую роль второго плана, а Бёрнетт Гаффи — за операторскую работу. По иронии судьбы, Гаффи терпеть не мог манеру, в которой его заставляли работать, а во время съёмок на нервной почве даже заработал язву. Как сказала Данауэй: «Все мы были разочарованы, как банда грабителей банков, которых самих ограбили».

«В Голливуде были люди, который наш фильм на дух не переносили. Краутера бесило, когда стрельба по людям сопровождалась игрой на банджо. Это было равносильно тому, чтобы показать кому-нибудь нос, что воспринималось как моральное уродство и наглость, потому что ни один из героев этого фильма так и не сказал — «Простите, я кого-то убил», — рассказывает Бентон.

«Бонни и Клайд» знаменовал собой водораздел. «Мы не знали, в какую дверь стучимся, — говорил Пени. — После «Бонни и Клайда» начали рушиться стены. Всё, что казалось прочным как монолит, рассыпалось».

Если в 50-е годы американская культура делала поворот от Маркса к Фрейду, то «Бонни и Клайд» — это не столько возвращение к Марксу, сколько уход от бесконечного поиска сути вещей и психологизма Теннесси Уильямса и Уильяма Инджа, рождение нового интереса к социальным отношениям. «Разговоры о фрейдистской подоплёке отношений вызывают у меня зевоту. Видели, знаем», — замечал Битти по поводу отчаявшейся парочки — главных героев фильма. Фрейд умер, да здравствует Вильгельм Райх [19]! Как и в «Великолепии в траве», лейтмотивом «Бонни и Клайда» было сексуальное освобождение. В довольно скупой на душевные переживания картине револьвер Клайда делает то, на что не способен его член. Когда же он, наконец, обретает эту способность, оружие оказывается ненужным и герой гибнет. А квинтэссенцией стал встречавшийся тогда на каждом углу антивоенный призыв: «Занимайтесь любовью, а не войной!».

Выход «Бонни и Клайда» пришёлся на пик сексуальной революции, но подлинное своеобразие фильма заключается в том, что он наглядно продемонстрировал — в Америке слава, и связанный с ней романтический ореол, гораздо сильнее секса. «Энди Уорхол [20] на своей «Фабрике» устраивал вечеринки с участием Вивы, Эди, «Черри ваниллы», пожалуйста — каждый имеет право на свои пятнадцать минут славы. Никто из них никакого особого смысла в то, что делал, не вкладывал. Просто они искали известности. То же самое и у нас — и Бонни, и Клайд хотели стать знаменитыми. Друг в друге, как в зеркале, они рассматривали свои амбиции. И пусть оба находились на самом дне помойки, каждый мог разглядеть в партнёре достойный образ, который мог бы реализоваться в жизни. Клайд внушает Бонни, что она — кинозвезда, и с этого момента она его всецело, хотя он и не может иметь её как женщину физически», — рассуждает Ньюмен.

Более того, стоит Клайду представить себя и партнёршу — «Я — Клайд Бэрроу, а это — мисс Бонни Паркер. Мы грабим банки», — как начинается откровенная романтизация преступников — грабителей банков и убийц. В обстановке тяжких испытаний вьетнамской войны, уже без старого «Кодекса кинопроизводства», который чётко указывал стезю добродетели, грань между положительным и отрицательным героем становится всё более зыбкой. В 1962 году в картине «Доктор Но» Джеймс Бонд, имея «лицензию на убийство», хладнокровно убивает вора-металлурга, хорошо зная, что пистолет противника не заряжен. Фильм «Бонни и Клайд» идёт еще дальше. Шкала общепринятых моральных ценностей здесь меняет полярность — отрицательными героями становятся люди, традиционно олицетворявшие власть, — родители и шерифы.

Тем не менее, отнюдь не только жестокость Бонни и Клайда и отказ принести за неё извинения так взбесили и настроили против фильма «их». Всё было в той мощи и своеобразии, с которыми фильм бросил вызов всему старому, и попал не в бровь, а в глаз. Фильм говорил «да, пошли, вы все на …» не только тем американцам, что оказались «по ту сторону» в конфликте поколений или и своём отношении к войне во Вьетнаме, он говорит это и тем членам американской Киноакадемии, что надеялись уйти на покой тихо и с достоинством. «Бонни и Клайд» такой «исход» сделал невозможным, вышвырнув академиков за дверь. И люди того поколения отлично это понимали. В какой-то мере, Краутер отождествлял шерифа Хеймера и себя, что, несомненно, приводило сто в ярость. Меняя каноны, достигнув в профессии новых высот, Битти и Пени, Бентон и Ньютон утёрли нос всем, кто был в кино до них. Если фильмы о Бонде узаконивали насилие правительства, фильмы Леоне — насилие комитетов бдительности [21], то «Бонни и Клайд» узаконивал насилие в отношении истеблишмента, именно то насилие, жажда которого переполняла сердца и умы сотен тысяч разочарованных жизнью противников войны во Вьетнаме. И Ньюмен оказался прав — «Бонни и Клайд» стал фильмом целого движения. Как и «Выпускника», молодежь приняла его за «свой» фильм.

* * *

Благодаря «Бонни и Клайду» Битти, если и не приобрёл безоговорочную репутацию режиссёра с индивидуальным творческим почерком, то, по крайней мере, встал вровень с самыми могущественными людьми киноиндустрии. Теперь он первым получал все сценарии, появлявшиеся в городе. Пришлось снять в «Беверли Уилшире» второй «люкс» и нанять помощницу — 19-летнюю Сюзанну Мур, выросшую на Гавайях модель, которая впоследствии стала писать романы. Она пришла на «просмотр» заметно нервничая. Не переставая, звонил телефон, а Уоррен — кокетничал. Когда интервью было окончено и Сюзанна направилась к выходу, он остановил её, обошёл вокруг и сказал: «И последнее, что я ещё не проверил. Мне нужно посмотреть на ваши ноги, не могли бы вы приподнять юбку? — Мур, без энтузиазма, но подняла. — Хорошо, вы приняты».

На вечеринки Битти обычно ходил в «Шато Мормон», где Роман Поланский, его подружка Шэрон Тейт, Дик Сильберт, его брат-близнец Пол, тоже художник-постановщик, и жена Пола — Антея, все снимали «люксы». Поланский, смешливый и проказливый, как эльф, обожал играть. Он мог без умолку, по полчаса, рассказывать истории. «Слова вставить было невозможно, — вспоминает Дик, художник-постановщик картины «Ребёнок Розмари», которую они только что закончили. — Роман вёл себя как мальчишка на бар мицву [22] — пел и плясал. Вокруг всё ходило ходуном, каждый хотел перещеголять другого, а остроты сыпались, не переставая. Заводилой был, конечно, Роман».

Поланский имел привычку относиться к женщинам по-европейски. Так, он всегда говорил с Шэрон, как с ребёнком, настаивал на том, чтобы она ему прислуживала, а в подкрепление к словам изредка поднимал палец и цедил: «Шэ-эрон, подлей Ди-и-ку ви-иски-и». Вспоминает Шармэ Лиленд — Сент-Джон, актриса и «кролик» из «Плейбоя», впоследствии вышедшая замуж за Дика: «Шэрон — чудеснейшее существо, которое я когда-либо встречала. Но глупа невероятно. Как-то, сидя в кресле, она поливала цветок. Вылив весь кувшин, она набрала ещё воды и продолжила своё занятие, а мы смотрели и гадали, когда же до неё дойдет, что горшок переполнен и вода льётся прямо на ковёр».

Лиленд — Сент-Джон жила тогда в «Шато» вместе с Гарри Фолком, женатым до этого на Патти Дьюк. «Как-то Шэрон сказала Гарри, что Роман хочет на ней жениться, а она не знает, как ей быть, — продолжает Шармэ. — Гарри что-то по-отечески посоветовал. «Спасибо, тебе, ты просто спас меня. Я не стану ломать свою жизнь и не выйду за этого придурка», — отреагировала Шэрон, но уже через пару недель в Лондоне готовилась к свадьбе». Тем не менее, если верить Фионе Льюис, хорошо знавшей эту пару, «ребята были без ума друг от друга, а Роман, вообще, её боготворил».

* * *

Для Тауна «Бонни и Клайд» стал первым сценарием, который он «спас» и на прикладе его винтовки появилась первая зарубка. Как-то он заметил, что «даже и не знает, чем закончилось бы дело, дойди оно до суда», имея в виду, что, при желании, мог доказать своё авторство. Однако он ничего не оспаривал, потому что об этом его попросил Битти. Правда, по крайней мере, одному человеку он по секрету сказал, что сам написал сценарий «Бонни и Клайда», и теперь бережно заботился о своей репутации «врача всех больных сценариев», всячески её поддерживая. Таун работал в тени, стараясь не оставлять своих следов, причём расчёта в этом никакого не было, просто ему на роду было написано стоять в сторонке и давать советы. А ещё он был необычайно щедр. Кстати, именно он наставлял Джереми Ларнера, который получил «Оскар» за сценарий фильма «Кандидат», и Ларнер подтверждает, что не написал бы его без помощи Тауна.

Несмотря на баталии вокруг «Бонни и Клайда», Битти с Тауном находили время для работы над сценарием «Шампуня». Правда, сотрудничество обоих радовало мало. В течение нескольких месяцев в 1968 и 1969 году они регулярно встречались во время ланча где-нибудь в «Сорсе» или «Эвейр Инн», выпивая немереное количество ромашкового чая, после чего Таун отправлялся домой и садился писать. Вскоре Битти почувствовал неладное. Сценарий не получался — драматурга «заклинило». Вот как говорит об этом продюсер Джерри Эре: «Боб предпочитал переделывать работу других и получать деньги, не претендуя на официальное авторство. Тогда он делал всё очень быстро. Недели через три у нас был готовый, абсолютно новый сценарий. Но стоило ему заняться чем-нибудь под собственным именем, как тут же на почве бесконечной шлифовки и боязни потерпеть неудачу развивался невроз, и работа грозила длиться вечно». А вот мнение руководителя производства кинокомпании «Парамаунт» Роберта Эванса, который впоследствии привлечёт его к написанию «Китайского квартала»: «Таун мог без конца пересказывать вам свой будущий сценарий, страницу за страницей, но на бумаге так ничего и не появлялось. Никогда».

У Тауна было два недостатка. Первое — слабость структуры повествования, а это серьёзная проблема для драматурга, известного своими многословными, 250-страничными сценариями. И, во-вторых, при всём его мастерском владении словом, он не мог выдумать простейший сюжет, проследить элементарную последовательность событий. Таун неимоверно страдал, как ему казалось, от недостатка воображения. «Роберт написал сценарий, превосходный сценарий по общей атмосфере и диалогам, но абсолютно беспомощный в плане сюжета. И в каждом новом варианте история развивалась по-повому — он ни на чём не мог остановиться», — характеризует Тауна Битти.

Таун, в свою очередь, считал, что Битти слишком прямолинеен: «Он не разрешал мне взять паузу и всё хорошенько обдумать. Не помню кто, Ницше или Блейк, говорил — «прямые дороги — дороги прогресса, извилистые — путь гениев». Так вот Битти сознательно никогда не шёл извилистым путем».

Наконец, терпению Битти пришёл конец. Ему надоели бесконечные ресторанные посиделки с пережёвыванием морковки и бесплодным жонглированием идеями и он заявил: «Послушай, я не хочу ждать, пока ты что-нибудь родишь. Закончи к 31-му декабря и покажи мне. Не сделаешь — забудь, я сам напишу». Наступило 31 декабря, а сценария не было. Битти разозлился. Несколько месяцев они даже не разговаривали. Таун решил, что «Шампуню» уже не суждено появиться на свет. А Битти подумал, подумал, и принялся за другой фильм — «Мак-Кейб и миссис Миллер».

2 — «А кто сказал, что мы правы?» 1969 год

«Себя мы на киноэкране не видели. По всей стране, на любой тусовке вовсю курили «траву» и пользовали ЛСД, а народ продолжал ходить в кино на Дорис Дэй и Рока Хадсона!».

Деннис Хоппер

Как «Беспечный ездок» компании «Би-Би-Эс» дал старт в Голливуде авторскому кино режиссёров, Деннис Хоппер, ошалевший от наркотиков, стал гуру контркультуры, а Берт Шнайдер — «серым кардиналом» американской «новой волны».


Берт Шнайдер и Боб Рэфелсон прогуливались по Центральному парку Нью-Йорка. Вроде самое начало 60-х, а молодым людям не до веселья. Причины были разные. Берт успел пробежать все ступени «Скрин джеме», телевизионного отделения кинокомпании «Коламбия пикчерз», владельцем которой был его отец. Он рано занял высокую должность заведующего финансовым отделом и вот-вот должен был возглавить всё отделение, как вдруг семейственность вышла ему боком — отец остановил его продвижение вверх. В общем, Берт пребывал в самых растрёпанных чувствах. Тем временем, Рэфелсон менял одну работу за другой, долго нигде не задерживаясь, и знал, что слишком умён и талантлив для того, чтобы заниматься тем, что делал сейчас, знал, что рождён для лучшей доли.

По обыкновению, ребята встречались во время ланча, проклинали свою работу и фантазировали. Рэфелсон мечтал о собственной компании: «Проблема кинематографа не в отсутствии талантов. Проблема в отсутствии талантливых людей, способных оценить настоящий талант. Взять, например, Францию с её «новой волной», Англию с Тони Ричардсоном и его компанией «Вудфол» или «неореализм» итальянских фильмов. Разве у нас нет таких людей? Есть, но у нас нет системы, которая позволяла бы им раскрыться, стимулировала бы их. Вопрос не в режиссёрах иного, более высокого уровня, а в продюсерах, способных дать режиссёрам с идеями возможность делать фильмы так, как они хотят. И не только на заключительном этапе, при монтаже, а — от начала и до конца».

Определённо, Боб симпатизировал Берту потому, что тот носил короткую причёску, не курил «траву» и точно знал, где и когда в отношениях между людьми заканчивается бизнес. Как-то, в очередной раз выслушивая жалобы Берта по поводу управленческих проблем в его собственной компании, он спросил:

— А не бросить ли тебе всё это?

— Брошу, а дальше что?

— Создадим свою компанию.

Так, в 1965 году, Шнайдер ушёл из «Скрин джеме», чтобы в Лос-Анджелесе вместе с Рэфелсоном создать крошечную компанию под названием «Райберт», которая после вхождения в неё друга Шнайдера Стива Блонера полностью изменила киноиндустрию. По первым буквам имён основателей компанию назвали «Би-Би-Эс».

* * *

Смышлёным Рэфелсона считали ещё в детстве. Он постоянно пропадал в «Талии» или «Нью-Йоркере», а главное — был двоюродным братом легендарного Сэмсона Рэфаэлсона, который писал сценарии комедий для самого Эрнста Любича [23]. Боб рос вместе со старшим братом Дональдом на 81-й улице в доме №110 по Риверсайд-Драйв. Семья принадлежала к вполне благополучному среднему классу — отец занимался производством шляп. Боб ходил в частную школу Горация Манна, а его родители состояли членами загородного клуба в Уэстчестере.

Тоби Карр познакомилась с Бобом в тринадцать лет. «Мы поехали к его приятелю, потому что у того в доме тогда была девчонка, которая Бобу нравилась, — вспоминает Тоби. — Так вот он ночь напролёт миловался с ней на диване, а я всё это время простояла у рояля, слушая, как его друг без конца играл «Рапсодию в блюзовых тонах». Когда вечеринка закончилась, я, выходя из такси, подчёркнуто вежливо произнесла всё, что положено в таких случаях, вроде: «Большое спасибо за прекрасный вечер», — что, конечно, было большим преувеличением, а он просто захлопнул дверь машины и усвистал. Мне бы тогда его понять. Вспоминая тот вечер теперь, всё кажется таким очевидным. Определённо, я искала приключений на одно место».

Мать Рэфелсона любила выпить. Загулы продолжались дни напролёт, а сама она могла то жестоко обидеть, то нежно приласкать. «Боб оказался таким же, — рассказывает Тоби. — Он мог повести вас куда-то, потом неожиданно развернуться на 180 градусов, а ты стоишь несчастная, чувствуешь себя обиженной и оскорблённой и ничего не понимаешь. Он и мозги пудрить мог также. Думаю, это у него от матери».

Предполагалось, что Боб продолжит семейный бизнес, но, презирая шляпы, он всеми силами старался избежать подобной участи. После окончания средней школы Боб направился в Дартмутский колледж [24]. Шли 50-е годы. Поэтому не удивительно, что он обожал черные свитера с высокими воротниками, читал Сэмюэля Беккета [25], Жана-Поля Сартра [26] и Джека Керуака [27]. Он был красив, как может быть красив только истинный еврей: копна темно-каштановых волос над высоким лбом, вечно надутые, как бутон розы, губы и разбитый нос боксёра. Боб был высок, худощав, но крепко сложен и сжат как пружина, что казалось, от него вот-вот во все стороны понесутся электрические разряды. Ему словно на роду было написано быть в центре событий. Похоже «Белый негр» Мейлера [28] был написан специально для него. Задумчивость Боба в сочетании с жестокостью, качеством настоящего хищника, привлекали к нему людей. Однако спустя годы, когда перспективы становились всё туманнее, а карьера так и не складывалась, все поняли, что у него обычная депрессия.

Пока Боб был в Дартмуте, Тоби училась в Беннингтонском колледже [29]. Несмотря на то, что их первая встреча вряд ли способствовала продолжению отношений, они, благодаря удачному стечению обстоятельств, совсем как в фильме «Познание плоти», стали мужем и женой. «Его энергия била через край, он мог увлечь, влюбить в себя так, что сопротивляться было бесполезно, — рассказывает Тоби. — В общем — негодник и смутьян. Добавьте сюда талант рассказчика, который, думаю, развился у него на почве стремления уйти от реальности, окружавшей его, и вы поймёте, что это был за фрукт».

Боб и Тони поженились в середине 50-х. Родился сын — Питер. В Нью-Йорке они дружили с Баком Генри, которого знали еще в Дартмуте, он был на пару лет старше Рэфелсона. «Баки был невероятно смешным, очень скованным и одновременно до ужаса любопытным, совсем как подросток, — вспоминает Тоби. — Его так и тянуло к «неформалам» — нудистам и прочим извращенцам». Обитал он в задрипанной квартирке в цоколе дома на 10-й улице в Гринвич-Виллидж. В гостиной на полу по обыкновению сидела игрушечная горилла в натуральную величину. У Бака не было привычки снимать пижаму, так что перед выходом на улицу поверх неё он просто натягивал одежду.

В двадцать с небольшим Рэфелсона, по протекции друзей родителей из загородного клуба, устроили на 13-й телеканал, где он дописывал диалоги за Шекспира, Жироду, Ибсена, Шоу и им подобным в программе «Пьеса недели». В июне 1962 года Рэфелсоны переехали в Голливуд, где Тоби произвела на свет второго ребёнка — девочку Жюли. Боб и Тоби расцвели под калифорнийским солнцем: он — высокий и мускулистый, она — миниатюрная, с волосами цвета воронова крыла. Боб получил место в «Ревью продакшнз», телеподразделении «Юнивёрсал», которое только что подмяла под себя «Эм-Си-Эй». Руководили компанией Лу Вассерман и Жюль Стайн.

Рэфелсону поручили постановку, действие в которой должно было происходить на территории студенческого городка. Он привлёк для работы сценаристов, писавших в манере Эдуарда Олби и Джека Ричардсона — шаг более чем смелый, сродни тому, чтобы пригласить Нормана Мейлера написать что-то вроде «Летающей няни». Кончилось тем, что Рэфелсон схлестнулся с Вассерманом по поводу эпизода, в котором выбранный им актёр по имени Майкл Парке должен был играть в паре с Питером Фондой. Скажем прямо, кожа у Паркса не была идеальной и Вассерман, человек не маленького роста, с угрожающего вида внешностью, с его выбором не согласился. Вспыхивающий как спичка, Вассерман начал «телеграфировать» нечто на зеркальной поверхности письменного стола, вместо телеграфного ключа воспользовавшись острым, как кинжал, ножичком для вскрытия корреспонденции. Голова у Вассермана была крупная и клинообразная, с рано поседевшей шевелюрой. Нос — чуточку набок, а довольно крупное пигментное пятно над верхней губой в таких вот случаях вытягивалось в тонкую линию. Вдобавок ко всему, он носил массивные, невероятных размеров очки, завершавшие образ злобного филина. Он поднял на Рэфелсона свирепые глаза, которые за стёклами очков вели себя, как рыбки в аквариуме, и зарычал:

— Хватит с меня подобных дегенеративных историй, и чтоб я больше никогда не видел актёров с прыщами на шее. Разве такое может сыграть что-нибудь стоящее?

— И вы это называете стоящим? — взорвался уже Рэфелсон и, абсолютно уверенный в своей правоте, гневно указал на призы, награды, медальоны, сувенирные пепельницы и прочую броскую мелочь, в огромном количестве выставленную на письменном столе. — Что за чушь, не приглашать актёра с прыщами? Боже, праведный!

С этими словами Рэфелсон разом смахнул на пол всё, что находилось на столе. Вассерман по-отечески, что никак не было ему свойственно, обнял молодого человека и проводил сначала из кабинета, а затем и за пределы студии. Немного поостыв, Рэфелсон понял, что его блестящая карьера закончена. В ближайшей уборной его стошнило.

* * *

Берт Шнайдер, молодой бизнесмен с домом в пригороде, женой и детьми, родился в 1933 году в окружении роскоши. Он был средним братом для старшего — Стенли и младшего — Гарольда. Считалось, что его отец, Эйб, начинал с мойки полов на студии «Коламбия пикчерз». Когда мерзкий Гарри Кон скончался, Эйб занял его трон и взял в заместители Лео Джеффа. Внешность у него была внушительная, можно сказать — авторитетная. Приличного роста, он и манеру говорить имел соответствующую — произносил всё размеренно, придавая всему сказанному весомость.

Стенли оказался флегматиком, лишённым всякого воображения, то есть самым заурядным человеком, рождённым для самой заурядной жизни. Гарольд, наоборот, — одновременно взрывным и раздражительным, как Сонни Карлеоне, и ранимым и обидчивым, как Фредо. Человек, хорошо их знавший, заметил: «Всё у них было как по «Крёстному отцу»: очень династично и мафиозно. Если ты был другом или партнёром Берта по бизнесу, это означало, что вы — кровные братья. Попал в беду, он в щепку расшибётся, но выручит, но если ты совершил ошибку — считай, что уже покойник».

Берт вырос в Нью-Рошелле [30]. Высок ростом — за метр восемьдесят, что подчёркивалось его худобой, и поразительно красив — с широкими скулами и холодными голубыми глазами, лукавый, слегка насмешливый взгляд которых подсказывал, что их обладатель знает нечто неведомое окружающим. У него были полные, чувственные губы, вытянутое, довольно узкое лицо, увенчанное копной вечно спутанной белокурых волос. Казалось, его постоянно окружала атмосфера, наполненная истомой, спокойствием и невозмутимостью. Опускаясь в кресло, он не просто садился в него, а вливался, словно пластилиновая кукла — так всё было плавно, без углов. Режиссёр Генри Джэглом помнит Берта ещё по Кэмп-Кохуту, летнему лагерю для еврейских детей в Оксфорде, штат Мэн, где тот был наставником Джэглома: «Он был звездой, настоящий — «мистер Америка», блондин, бейсболист. В общем, мальчишка-герой, на которого все хотели походить, или быть его младшим братом».

Закадычным другом и главным человеком в судьбе Берта стал Стив Блонер. Как только он появился на горизонте, Гарольд стал лишним. Позже сам Берт, многое объясняя в своих отношениях с младшим братом, скажет: «Просто Стив стал Гарольдом». Подростками Берт и Стив тайком удирали из уютных домов, и дни напролёт проводили в букмейкерских конторках итальянцев в Уайт-Плейнсе [31]. Когда Стиву стукнуло семнадцать, из судейского кресла теннисной вышки он высмотрел потрясающую девушку в экстравагантной белой форме с огненно-рыжими волосами, которая направлялась на свой корт. Данные были великолепные: большие карие глаза, ни намёка на веснушки, маленькие аккуратные зубки и пухленькая, вполне оформившаяся фигура. Вот как о своём наблюдении позже вспоминал сам Стив: «Я провожал её взглядом, даже повернулся, так был потрясён, а потом спустился и сел позади кортов, чтобы никто не понял, на кого я так пялюсь. Наконец, вслух я произнёс: «Кто такая?» и кто-то ответил: «Это та девчонка, с которой мы хотим познакомить Берта». Я тут же помчался к нему и всё рассказал».

Джуди Файнберг выросла в соседнем Скарсдейле и стала настоящей находкой — её семья оказалась богаче Шнайдеров. Впервые Джуди встретилась с Бертом в пятнадцать лет. Он тогда приехал домой на Рождество на своей машине из Корнеллского университета. Вечеринку устроили в доме студенческого братства: Джуди со своим парнем осталась внизу, а Берт с подружкой пошёл наверх. Джуди непременно нужно было вернуться домой в определённый час, но её кавалер побоялся беспокоить Берта. Когда настало время уезжать, она поднялась, и всё сделала сама. «Я не хотела застрять там и испортить себе Рождественские каникулы. Думаю, на Берта это произвело впечатление», — вспоминает Джуди. В 1954 году, на Рождество, они поженились. Ей, уже студентке колледжа Сары Лоуренс, было 18, ему — 21 год.

За страсть к азартным играм, чрезмерное внимание к противоположенному полу и плохую успеваемость из университета Берта выгнали. Правда, трагедии из этого никто не делал — в запасе всегда оставался семейный бизнес. Так, в 1953 году, Берт начал карьеру в компании «Скрин джеме». Начал с того, что развозил по городу жестяные коробки с фильмами. Совместная жизнь Джуди и Берта в 50-х — рай с поздравительной открытки. У них двое детей с разницей в возрасте в два года: сын Джеффри и дочь Одри (в честь любимой актрисы Джуди — Одри Хёпберн). Берт выглядел и вёл себя как настоящий молодой республиканец. На многие вещи смотрел вполне традиционно и мог рассчитывать на счастливое и безоблачное будущее. «Я верил в «американскую мечту», — говорил он, — а политические пристрастия засунул куда подальше. Я хотел иметь семью, карьеру, деньги — всё, что положено».

Вспоминает Тоби: «Берт и Джуди оказались в Лос-Анджелесе в то самое прекрасное десятилетие надежды. Нашли роскошный дом в Беверли-Хиллз, отличные школы для ребят. Счастливейшие люди, как в «Саду Финци — Контини» [32], иначе и не скажешь! Смотрелись Берт и его принцесса Джуди как истинные отпрыски царской крови израильской. Но постепенно все мы оказались вовлечены в какие-то странные, всё разрушающие, замысловато переплетающиеся и совершенно непредсказуемые обстоятельства, которые, в результате, камня на камне не оставили ни от наших взаимоотношений, ни от самих людей».

Бак Генри вспоминает праздничный обед перед самым отъездом из Нью-Йорка. Было всего три пары: Берт с Джуди, Боб с Тоби и сам Бак с Салли, своей женой, с которой встретился в бытность её секретаршей у Майка Николса. Все отправились в клуб. Там, рассказывал Бак, он, наблюдая за тем, как Берт отплясывал твист, обратил внимание на то, какой невообразимый звон доносился из карманов друга. Тогда, посмеиваясь про себя, он подумал — да, парень, в Лос-Анджелесе тебе придется научиться выкладывать из карманов ключи и мелочь прежде, чем идти танцевать. «Года через три-четыре Берт, который, думаю, до этого и знать не знал, что такое марихуана, будет разбираться в самых экзотических наркотиках лучше, чем любой другой на этой грешной земле, — продолжает Бак. — Для милых еврейских мальчиков из Нью-Йорка поездка в Лос-Анджелес представлялась предприятием никак не меньшим, чем открытие Нового Света. И вот они уже спустились по трапу самолёта, вырядились в смешные костюмы, купили смешные сигаретки и подцепили молоденьких блондинок. Вот она — чистой воды пародия на ребят-первопроходцев, которые приехали сюда и сделали свой бизнес».

Однако в том, что сделали Берт с Бобом, оказавшись в Лос-Анджелесе, не было ничего смешного — они сделали деньги, много денег. Как-то Боб зашёл к Блонеру в офис и сказал, что хочет трансформировать «Вечер тяжелого дня» в телевизионное шоу. Вместе с Бертом они убедили «Скрин джеме» поддержать идею и собрали эрзац-группу «Мартышки». Трудно поверить, но шоу тут же стало хитом. Рэфелсон осваивал ремесло постановщика, изо дня в день занимаясь постановкой. Поначалу даже подумывали сделать из группы нечто вроде полигона для обкатки молодых режиссёров. Приходили Мартин Скорсезе, Уильям Фридкин, но продолжения не получилось. Фридкин, которого на мякине не проведёшь, прямо сказал Рэфелсону и Шнайдеру: «Слабовато. Содрали с «Битлз», но не лучше оригинала — четыре буржуя носятся туда-сюда, да карманы набивают».

Благодаря «Мартышкам», Шнайдер и Рэфелсон оказались в самой гуще музыкальной тусовки. Справедливости ради следует сказать, что Шнайдер играл так, как может играть только прирождённый артист. Отпустил бороду, волосы отрастил длиннее некуда. Причём его кудрявая белокурая грива удивительным образом контрастировала с бархатными костюмами сочного тёмно-зелёного или чёрного цвета. Выходя на сцену, Берт полностью изменял обстановку в зале, и дело здесь было не только в обаянии кинозвезды, которым он, несомненно, обладал — все оказывались во власти его необыкновенно сильной личности. Нарочито бравируя тем, что курит «травку», он с усердием новообращённого попыхивал в сторонку так, словно лавры открытия марихуаны принадлежали именно ему. Поговаривают, что он умудрялся распространять «косячки» даже на заседаниях совета директоров «Коламбии».

Джэглом приехал на Запад из Нью-Йорка в 1965 году и быстро подружился с Джеком Николсоном. Случайно встретившись с Рэфелсоном, он с удивлением узнал, что партнёр Боба не кто иной, как его бывший наставник по летнему лагерю. Так Джэглом одновременно стал и шутом при дворе Берта, и одним из его младших братьев. Иначе говоря — очередным блудным сыном, что Берт собирал под своё крыло. Непременным атрибутом одежды Джэглома был длинный шарф, картинно переброшенный через плечо, и экстравагантная шляпа с давно обвисшими полями. Подружился Джэглом и с Орсоном Уэллсом, который, словно гигантский разбитый корабль без руля и без ветрил, был обречён на вечный поиск спасительной бухты посреди враждебного моря. В «новом» Голливуде преклонялись перед Уэллсом и крах его карьеры, негодуя, расценивали не иначе, как наглядный пример того, как среда ставит крест на работе истинного художника.

Обычно Джэглом подвизался в доме Донны Гринберг и её мужа-миллионера в Малибу, на пляже Ла Коста. Донна к бизнесу не имела никакого отношения, но была умна, богата, привлекательна, да к тому же имела роскошный дом со множеством комнат. Комнат для гостей в нём было предостаточно. Имелся обширный патио, а непосредственно на пляже — плавательный бассейн. Регулярно Донна принимала чету Рэфелсонов, Бака и Салли, а также Джона Кэлли, который только что возглавил в «Уорнер бразерс» производство. Бывала в этом доме и Джули Пейн, дочь актёра Джона Пейна, и актриса-ребёнок Энн Ширли. Принадлежа к «золотой молодёжи» Голливуда, Джули всех здесь знала. У неё было идеальное «американское» тело — мускулистое и загорелое. Широкие скулы и слегка раскосые глаза придавали её внешности нечто экзотическое. Стремительная и необузданная, заядлая курильщица и поклонница алкоголя, Джули имела обыкновение уже за полночь врываться в дом Донны с криком: «Мне нужен твой бассейн, чтобы хорошенько потрахаться!». Но даже ей поведение Рэфелсона-котяры, вечно пребывавшего в поиске движущегося объекта, казалось из ряда вон выходящим: «Он никогда не упускал случая полапать меня. Как-то в бассейне подплыл и начал мять мою грудь, а Тоби была всего в метре. Такого себе ещё никто не позволял. Я, конечно, не стала кричать, ведь она могла услышать. Не думала, что он способен на такое, это было так грубо».

Рэфелсон и Шнайдер вели себя как сексуальные маньяки — табу для них не существовало. Стоило Тоби уехать с вечеринки, чтобы подменить няню, как Боб тут же звонил подружке. Неизменно, спустя считанные минуты, в кресле жены оказывалась какая-нибудь женщина. Его романам не было числа, а одна связь, с чернокожей Полой Страхан, продолжалась почти пять лет. Боб встретился с ней, когда вместе с Джеком устраивал просмотр танцовщиц для своей первой картины «Предводитель». Ей было девятнадцать лет. Вот что говорит по поводу встречи сама Пола: «Они были королями, а я — молода и глупа». А это мнение приятеля: «По части наркотиков и беспорядочных половых связей Боб слыл образцом. Вокруг него всегда крутились молодые ребята, они его боготворили. Так что на совести Боба Рэфелсона немало исковерканных судеб».

«Подлинность чувств им была неведома. Переживания, муки, страдания характерны творческим людям, а наши еврейские мальчики из обеспеченных нью-йоркских семей считали, что им это не нужно, по крайней мере, в той же степени и мере, — продолжает Тоби. — Они не стали участниками движения за гражданские права, потому что так и не поняли — встать в один ряд, плечом к плечу со всеми, гораздо важнее, чем продолжать сибаритствовать. К 70-м, когда нам было уже за тридцать, мы продолжали вести себя как инфантильные подростки, какими в своё время так и не успели стать».

Без сомнения, изначально Шнайдер начал своё странное путешествие, беззастенчиво пользуясь теми качествами, что мать-природа столь щедро одарила его: внешность, ум и образованность и, конечно, харизма. Добавьте к этому позолоченную оправу из материального богатства, врождённое чувство собственного превосходства, лишённое каких-либо внутренних сомнений, и перешедшую по наследству уверенность в справедливости всего им содеянного. Берт был беспощаден настолько, что не пропускал почти ни одной привлекательной женщины. Линда Джоунс, жена Дэйви Джоунса из группы «Мартышки» — не исключение. А вот отношения с Тони Стерн оказались серьёзными и продолжительными. (Берт подцепил её вместе с Кароль Кинг. Для Кинг она написала настоящий хит — «Слишком поздно». Правда, в комментарии она автору отказала.) Поговаривают, Николсон как-то предостерёг одного из друзей появляться в обществе Берта или Боба вместе с женщиной, к которой у него серьёзные чувства. Гарольд, брат Берта, высказался более определенно: «Берт и змею отымеет».

Джуди Шнайдер была само совершенство. Джэглом, который сам встречался с Натали Вуд и числился среди близких друзей Кэндис Берген, считал её самой красивой женщиной, которую видел в своей жизни. Однако Берт, вступая на «путь 60-х годов», стал подсмеиваться над буржуазной утончённостью жены, то и дело, выводя её из себя всеми общеизвестными или им самим выдуманными грубыми и непристойными способами. Организм Берта обладал способностью пукать по приказу своего хозяина, а тот, отдавая такие приказы в самые неподходящие моменты, не упускал случая испортить настроение Джуди. Он мог оскорбить её слух, ввернув в общей беседе крепкое «мужское» выражение. Деньги, а именно — кто, сколько и за что получал в компании «Райберт», — всегда оставались закрытой темой. А вот вопросы секса здесь обсуждались вовсю по аналогии с обычной мужской забавой «у кого струя бьёт дальше». Все безо всякого стеснения обсуждали особенности строения и запах влагалища жены или подружки. В доме компании «Би-Би-Эс» было принято общаться в непристойно-грубой манере. Обычным занятием стала пикировка грязными и нелепыми прозвищами, причём грань между шуткой и угрозой была малоразличима. Талант Берта здесь проявлялся в полной мере. Он умел задеть человека за живое и «пленных» не брал. Соперника же, который не был в состоянии ответить, пугался или сердился, а хуже всего — замыкался в себе, тут же объявляли «придурком». В общем, они разыгрывали ситуации поведения мальчишек в раздевалке средней школы, где сами никогда и не были.

По мере того, как шли 60-е, наставлять рога своим друзьям Берту наскучило и он пошёл дальше, гораздо дальше. На целое десятилетие он состряпал себе «шведский стол» из разнообразных теологических систем освобождения, как духовного, так и физического, доведя этот «винегрет» до уровня целостной идеологии промискуитета. Так он якобы хотел оправдать своё беспутное поведение, хотя вряд ли так уж требовалось оправдание «во дни любви свободной».

Но даже в обстановке господства официальной идеологии контркультуры — идеологии «свободной любви» — вещи иногда принимали, скажем, не совсем привычный оборот. Дом Донны Гринберг всегда был открыт для всех желающих. «Однажды, прекрасным, солнечным воскресным утром мы завтракали в нашем дворике: я, мой муж, няня, четырёхлетний ребёнок и старший сын, которому тогда было лет тринадцать-четырнадцать, — вспоминает Донна. — Совсем недавно мы закончили покраску фасада и волнореза, разрисовали всё символами мира и граффити в том же духе. Неожиданно на территорию патио ввалилась толпа хиппи ужасного вида. Они остановились, уставившись на нас, огляделись, а затем прошлись по всему дому. Я буквально оцепенела и не знала, что делать. Имейте в виду — это 60-е годы, тогда было принято по-доброму относиться к бородачам в банданах, увешенным драгоценностями. На пианино в небольших серебряных рамках было много семейных фотографий, изображений близких и знакомых. Так вот, все они сгрудились вокруг инструмента и стали разглядывать фото. А затем молча вышли и направились в дальний конец пляжа. Правда, выбраться им не удалось — подъехала полицейская машина и я, сама не знаю как, на ватных ногах, вышла к полицейским и сказала, чтобы их отпустили, потому, что они — мои друзья. Не спрашивайте, что подтолкнула меня так сказать. А гостями оказались, вы не поверите, люди из «семьи Мэнсона» [33].

* * *

Воистину, бешеный успех «Мартышек» делал богатым всякого, кто был связан с этой группой. Боб с Тоби приобрели дом в испанском стиле на Сьерра-Альта, выше бульвара Сансет, рядом с Грейстоуном. Этот старинный особняк сдавал внаём Американский институт кинематографии, находившийся тогда ещё в самом нежном возрасте. А дом Рэфелсонов находился в Лос-Анджелесе на углу улицы Нью-Йорк. Внутри было несметное количество артефактов африканской культуры, масса подарочных альбомов по японской гравюре, фотографии и античному искусству. Именно здесь постоянно собиралась более чем странная компания молодёжи «нового» Голливуда: Деннис и Брук, Берт и Джуди, Бак Генри, Джек Николсон и его подружка, Мими Мачу. Верховодила — Тоби. Она отвечала за свечи, неиссякаемый запас всего самого вкусного и хорошей «травки». В общем, за то, чтобы всем было весело. Рэфелсон всегда старался выделиться и где-то достал очки сварщика с маленькими затемнёнными стёклами и откидывающимися «ставнями» по бокам, которые тут же стали неотъемлемой частью его физиономии. Обычно он сидел на полу и слушал джаз, покуривая марихуану. А мог пойти запустить «кислоту» в джакузи на заднем дворе, съесть несколько «грибов», употребить дозу мескалина или гашиша.

Несмотря на успех, Рэфелсон удовлетворения не чувствовал. Прошло два сезона, и народ открыто поговаривал о том, что «Четвёрка-самосборка» так и не записала своих оригинальных песен. Следовало признать, что «явление» себя исчерпало и более того — становилось обузой. Да и он сам, в некоторой степени музыкант, провозгласивший себя приверженцем рока, но главное — профессиональный аутсайдер, на дух не переносил всё то, о чём пели «Мартышки». Фридкин оказался прав. А кто-то даже заметил, — если бы булка белого хлеба вдруг запела, она непременно сделала бы это как «Мартышки». Кроме того, Рэфелсону надоело телевидение — он хотел снимать настоящее кино: а почему бы не поставить всё с ног на голову и не продемонстрировать миру, что они, а самое главное — он, подшутил над публикой? Нет, даже не подшутил, а придумал и срежиссировал это действо? «Думаю, что неприятие всего того, что воплощали в себе «Мартышки», якобы использование их в том, о чём он и не помышлял, красноречиво говорит само за себя — его собственный имидж значил для него гораздо больше, чем конечный продукт, — рассказывает Тоби. — В представлении таких ребят, как Боб и Берт, быть «крутым», быть, что называется, «в струе», имело решающее значение».

Итак, Рэфелсон начал делать «Предводителя». Как и большинство молодых честолюбивых режиссёров, он мнил себя последователем идей европейского авторского кино. С присущей ему самонадеянностью, Боб рассматривал эту картину как свои «Восемь с половиной», своего рода итог карьеры, результат глубоких размышлений, отражавших его взгляд на искусство. Правда, в отличие от Феллини, итог подводить пока было нечему, ведь это был его первый художественный фильм. Сценарий Рэфелсон попросил написать Николсона. На тот момент казалось, что актёрская карьера Джека кончена. За десять лет съёмок в картинах категории «Б» он едва сводил концы с концами. По обыкновению наведывался в кабинеты компании «Райберт» и подружился с Бертом. Они вместе ходили на домашние игры «Лос-Анджелес лейкерс», где у Берта были зарезервированы дорогие места, и демонстративно не вставали при звуках национального гимна. Как-то, прогуливаясь по берегу под «кислотой» и покуривая «травку», Джек и Боб решили трансформировать «Мартышек» в «гремучую смесь» из музыки, хроники войны во Вьетнаме и китчевых артефактов поп-культуры.

Пока Рэфелсон с Николсоном снимали, Шнайдер следил за репортажами Уолтера Кронкайта на «Си-Би-Эс». Радоваться было нечему. Вьетнамский конфликт, прозванный «войной в гостиной», и в самом деле вошёл в каждый дом, туда, где день за днём жили люди, и казалось, что конца ему не видно.

В октябре 1967 года в Окленде один из участников организации «Чёрные пантеры» [34] по имени Хью Ньютон учинил драку с двумя полицейскими. В результате сотрудник полиции Джон Фрей скончался, а Ньютон был арестован по обвинению в убийстве. А за несколько месяцев до этого случая «пантеры», активно отстаивавшие своё право на вооружённую самозащиту, стали для белых «новых левых» настоящими героями. Это произошло после того, как вооружённые до зубов, в чёрных беретах и чёрных кожаных куртках, они осадили здание законодательного собрания штата в Сакраменто. Как только Ньютон оказался в тюрьме, по всей Калифорнии люди надели на свои дашики [35] и рубашки-«варёнки» яркие круглые эмблемы. На оранжевом поле был изображён Ньютон и начертаны слова «Свободу Хью». 10 сентября суд присяжных признал Ньютона виновным в умышленном убийстве и направил его в мужскую колонию в Сан-Луис Обиспо для дальнейшего отбывания наказания в виде двух сроков по 15 лет.

Было видно, что Шнайдер места себе не находил из-за того, что позднее «Мотеорологи» [36] назовут «привилегией бледнолицых». Эта болезнь была довольно распространена среди представителей киноиндустрии, становясь своего рода платой за обильный «денежный дождь», под который они неожиданно попали. Вот как об этом вспоминает Бак Генри: «Во многом это было связано с комплексом вины среднего класса. Мол, как же так, мы богаты, даже знамениты, наши деды столько сил для этого положили. А какое право мы имеем поучать других, когда сами толком ничего не знаем и не умеем». Говорят, что спустя годы, уже после беспорядков 1992 года, когда все вокруг покупали оружие для защиты своих особняков, Шнайдер сказал своему другу: «Вот приди они сейчас в мой дом да сожги всё дотла, пальцем бы не шевельнул!».

* * *

Однажды Хоппер, Фонда и драматург Майкл Макклюр зашли в офис компании «Райберт», чтобы обмозговать очередную задумку. Люди из «Эй-Ай-Пи» намеренно затягивали вопрос с «Беспечным ездоком», а никто другой, находясь в здравом уме, не собирался финансировать режиссёрскую работу нехорошего мальчика Хоппера. Николсон посмеивался: «Кто не знает Денниса! И что же, вот так, запросто, взять и добровольно выложить ему наличные? Как бы не так».

Рэфелсон познакомился с Хоппером в Нью-Йорке через Бака Генри. Попросту говоря, он наткнулся на него на вечеринке в квартире подружки Бака в Ист-Виллидж [37]. Хоппер сидел на полу и разбирал пьесу Рэфелсона и Макклюра «Ферзь», действующими лицами в которой были, ни больше ни меньше, — шишки администрации Линдона Джонсона. По ходу действия Джонсон, Макджордж Банди, Дин Раек и Роберт Макнамара в белых, вышитых бисером ночных рубашках, оставлявших открытыми плечи, поедали омаров, походя планируя покушение на Джона Кеннеди. Прихрамывая, в комнату пробрался Шнайдер _ у Него нога была в гипсе — и уселся на стол в дальнем углу. Хоппер с Фондой собрались, было, пойти в кабинет Николсона посмолить «травки», но Рэфелсон остановил их и представил Шнайдеру. Хоппера он отметил особо: «Конечно, парень с большим приветом, но я в него верю, и считаю способным сделать для нас блестящий фильм». Выслушивая обычные в таких случаях дежурные фразы, Шнайдер разглядывал новых знакомых. Хоппер — смуглый, невысок ростом, в хлопковом пиджаке и грязных джинсах, с бородой, «конским хвостом» и повязкой на голове. В его беспокойных глазах то и дело вспыхивали параноидальные огоньки, а лоб пересекала глубокая складка, словно след от лезвия ножа. Фонда — высокий, чем-то напоминавший аиста, был точной копией отца, вот только волосы другие — белокурые и длинные, пиджак с бахромой и мокасины из сыромятной кожи.

Получалось, что даже по меркам Берта и Боба в «Ферзе» они хватили через край, а когда Хоппер запросил 60 тысяч долларов, Рэфелсон просто сменил тему разговора:

— А как дела с вашим «мотоциклетным» проектом?

— Да как сказать, «Эй-Ай-Пи» постоянно водит нас за нос, обложила условиями. В общем, ничего хорошего, — пожаловался Фонда.

— К чёрту, пойдёмте ко мне и посоветуемся.

Так и сделали. Берт согласился профинансировать «Одиночек», как тогда они называли свой фильм, в размере 360 тысяч долларов. Правда, у него не было студии, связанной с дистрибуцией картины, а использовал он исключительно собственные деньги. Получалось, что он согласился поддержать ребят, начисто лишённых опыта режиссуры и продюсирования, да ещё с репутацией людей, от которых, кроме неприятностей, и ждать нечего. Другими словами, на свой страх и риск Берт вкладывался по полной программе, полагаясь разве что на интуицию. Мало того, он ещё обещал не вмешиваться в процесс производства, ведь свобода творчества режиссёра была основным принципом компании «Райберт». Позднее, когда возникли разногласия по поводу актёрского состава, Берт уступил ещё раз, сказав: «Всё правильно, никуда не денешься».

Оговорив, что Фонда с Хоппером получат по 11% от прибыли (Сазерн мог получить или не получить свои 11%), а Шнайдер — всё остальное, ребята были готовы действовать. Берт выписал им свой именной чек на 40 тысяч с тем, чтобы Хоппер смог снять некоторые сцены во время Марди-Гра [38]. Это была своего рода проверка — получится, значит пойдёт и финансирование, и дальнейшая работа. Но Фонда просчитался с датами — думал, что на подготовку у них есть целый месяц, а выходило, что оставалась всего неделя. В спешном порядке Хоппер стал искать друзей с 16-мм камерами. Тут же выяснилось, что не обойтись без продюсера-профессионала, причём желательно с выходом на Голливуд. Вечный параноик, Хоппер и на этот раз старался окружить себя родственниками и друзьями. Так, он призвал брата жены Билла Хейуорда и нанял его на работу за 150 долларов в неделю. Быстро сколотили съёмочную группу, а вечером накануне отъезда в кабинете Хейуорда провели производственное собрание — свободное и раскованное, как и всё в 60-е годы. Его участники, сплошь длинноволосые, сидели на полу. Ближе к концу Хоппер сказал: «Так, ребята, у нас нет главного осветителя. Кто хочет быть главным осветителем?». Сказано было так, словно он искал в классе ответственного за мытьё школьной доски. Вспоминает Хейуорд: «Вызвалась одна из девиц. Оказалось, что её послали из Нью-Йорка в качестве фотографа. Деннис ответил: «Отлично. Хочешь? Я это устрою — будешь осветителем».

«Я сразу понял, что будут проблемы, потому что главный осветитель это та ещё работёнка, тут с кондачка нельзя, опыт нужен, — продолжает Хейуорд. — Совещание в понимании Денниса означало его выступление перед благодарной аудиторией. Других слушать он не собирался. Так что, добравшись до Нового Орлеана, группа оказалась в состоянии войны — многие впоследствии вообще никогда не разговаривали друг с другом. В общем, отношения были испорчены, причём всё оказалось гораздо серьёзнее, чем тогда можно было предположить».

В аэропорт Денниса отвозила Брук Хейуорд. По дороге они поговорили:

— Ты совершаешь большую ошибку. У тебя ничего не выйдет, Питер — не актёр. Поверь, я знаю его с детства. Кончится тем, что ты выставишь себя дураком.

— Ты никогда не желала мне успеха. Тут бы поддержать, а ты говоришь о провале. Точка — хочу развод.

— Прекрасно.

Хоппер замечает: «Так всё и было. После этого разговора мы больше не виделись».

Сценария у команды не было, зато Питер и Фонда знали имена двух главных героев. Одного звали Билли — Билли Кид, его должен был играть Хоппер, другого Уайт — Уайт Эрп, по прозвищу Капитан Америка, в исполнении Фонды. Ещё авторы знали, что хотят снять эпизод видений, вызванных наркотиками-галлюциногенами. Больше идей не было.

Три оператора съёмочной группы — Барри Файнштейн, Бэйард Брайант, снимавший в Нью-Йорке альтернативное кино для Адольфаса Мекаса, и Ле Блан, впоследствии прославившийся своими эксцентричными этнографическими документальными лентами, — оказались в сложном положении. Дело в том, что Хоппер каждого из них назначил главным оператором. Питер Пилафиан, звукооператор Брайанта, вспоминает: «Никак не могли договориться о том, что такое широкий формат. Спорили по поводу постановочных сцен с участием главных героев во время праздника. Тут Деннис становился чуть ли не маньяком-психопатом. Он хотел, чтобы на столе лежала парочка револьверов, причём непременно заряженных. Ну любил он такую атмосферу, любил нервы пощекотать». А вот замечание Билла Хейуорда: «В Новом Орлеане он совсем с катушек слетел и выпустил из рук весь процесс съёмки».

По мнению самого Хоппера, никто не хотел быть рядовым, все лезли в генералы: «Каждый мнил себя режиссёром. Я же требовал, чтобы камера работала только тогда, когда об этом скажу им я. Но стоило мне отвернуться, как тут же начинали снимать».

В самый первый день, в половине седьмого утра 28 февраля 1968 года, Хоппер собрал съёмочную группу на автостоянке аэропорта «Хилтон». «Я был взвинчен до предела, — вспоминает Деннис. — Что касается ощущений, то я считал себя чертовски хорошим режиссёром, лучшим во всей Америке». Чувствовалось, что у него начался сильнейший приступ паранойи и он, по словам Брайанта, «разошёлся вовсю, начал разглагольствовать о том, что наслышан, как много среди нас творческих личностей. Но на самом деле здесь есть только один творец — это он сам, а остальные — наёмники на подхвате, рабы и ничего больше. Вёл он себя как сумасшедший, нёс какой-то бред. Похоже, что он тогда намешал спиртное и наркотики».

Фонда вспоминает, что никто из ребят ничего не мог понять, а Деннис продолжал распекать всех по очереди, заявляя, что «это — ЕГО чёртов фильм, и что он этот — ЕГО чёртов фильм — никому не отдаст». Кончилось тем, что режиссёр охрип. Во время «спектакля» Сазерн делал вид, что забавляется с членом невероятных размеров. Он, как и все остальные, знал, что непререкаемым авторитетом для Денниса был Джеймс Дин. Так вот, когда Хоппер выдавал что-нибудь совершенно непотребное, он обычно говорил: «Деннис, а вот Джимми это бы не понравилось». Фонда посмотрел на часы и с ужасом понял, что они пропустили начало праздника — парад. «Все смотрели на меня. Ведь, в конце концов, я был продюсером. А что я мог сделать? Я стоял и думал, что всё летит к чертям. И это в мой 28-й день рождения! Хорош подарочек — этот фашист-недомерок свихнулся и вот-вот похоронит всё дело». После этого случая Фонда попросил Пилафиана и остальных звукооператоров незаметно записывать то, как Хоппер переливает из пустого в порожнее, подумывая о том, что рано или поздно это может пригодиться.

Народ стал потихоньку разбегаться. В последний день Хоппер снимал эпизод с «наркотическим путешествием» на кладбище. Участвовали Фонда и две актрисы — Карей Блэк и Тони Бэзил. Рассказывает Брайант: «К тому времени Деннис успел достать всех так, что снимать мне пришлось одному. Он довольно грубо приказал Тони раздеться и влезть, нет, даже заползти, в одну из могил со скелетом». Сцена на кладбище стала кульминацией всех съёмок на Марди-Гра. Хотя снимали всего полтора дня, этого оказалось достаточно, чтобы Деннис и Питер разругались в пух и прах. Хоппер добивался от Фонды излияния чувств — мать героя наложила на себя руки, а он, её сын, должен был, упрекая, бормотать что-то перед статуей мадонны.

— Пойми, друг, пойми, что я хочу от тебя, — твердил Хоппер, успевший к вечеру хорошенько заправиться «спидом» [39], вином и «травкой». — Заберись сюда, друг, сядь. Ведь она — это Статуя свободы, только итальянская. Влезь, сядь ей на ручки и спроси, почему она тебя покинула.

— Хоппи, я не могу это сделать. Ты пользуешься своим положением. То, что ты часть семьи, что ты муж Брук, не даёт тебе права выставлять меня в таком свете. К тому же у Капитана Америки отродясь предков не было — родился и всё тут. Так что, уж давай обойдёмся без материнских комплексов Питера Фонды и, тем более, не будем переносить их на экран.

— А кто поймёт? Нет, ты должен это сделать.

— Все поймут. Как будто никто не знает, что случилось. Непостижимо, но в ситуации, когда рассержен и расстроен был Фонда, глаза на мокром месте оказались у Хоппера. Так и пришлось Питеру взобраться на статую мадонны и выдавить из себя: «Мама, какая же ты — дура. Как я тебя ненавижу!». Хоппер стоял внизу, и слёзы ручьём лились по его щекам. «Извлекать подобных звуков мне ещё не приходилось. Я не выдержал и расплакался. Я просто рыдал», — вспоминает Фонда.

А вот замечание Хейуорда: «Возможно, кто-то посчитает, что ничего особенного не произошло. Но следует помнить, что режиссёр, которому актёр, безусловно, доверял, вышел за рамки дозволенного. Тем более очевидно, что Хоппер знал о семейных делах Питера. И тот этого уже не простил, словно кошка чёрная между ними пробежала. Другое дело, как вышло, что сцена удалась?!».

Уже полностью во власти паранойи, Хоппер потребовал у Файнштейна экспонированный материал, заявив: «Я тебе не доверяю, положи всю плёнку в мою комнату!». Файнштейн запустил в него одной коробкой, затем другой. В ответ Хоппер прыгнул на обидчика и принялся его дубасить. Вместе с дверью они влетели в комнату, где жили Бэзил и Блэк. По словам Денниса, в этот момент в постели между женщинами они увидели Питера. Оба на секунду остановились, оценивая ситуацию, чем воспользовался Файнштейн, швырнув в Хоппера телевизор. (Блэк категорично заявила, что никогда не была в одной постели с Питером Фондой.)

Как-то среди ночи, уже завершая дела в Новом Орлеане, Питер позвонил в Лос-Анджелес Брук и сказал:

— Мы закончили. Деннис возвращается завтра. Думаю, тебе следует собрать детей и уехать из дома. Деннис рвёт и мечет.

— Мало ли я видела?

— Нет, на этот раз всё гораздо серьёзнее. К тому же материал отвратительный. Да и вообще, всё хуже некуда, это катастрофа. Работать с Деннисом я не могу, скорее всего, будем его увольнять.

Конечно, размышляла Брук, можно собрать детей, но куда я пойду? И вообще, хорошо ли, правильно ли это будет? Через несколько часов позвонил Сазерн и расстроил её ещё больше:

— Выметайся из дома. Все мы тысячу раз видели, на что способен Деннис, вытворяя чёрт знает что в вашей гостиной. Да ты его знаешь лучше меня, но на этот раз дело — труба. Он свихнулся по-настоящему.

Брук не на шутку встревожилась. Если Деннис узнал, что его собираются выгнать, это действительно серьёзно. Значит — нервы на пределе. Значит — он меня придушит, и сам не поймёт, что сделал. А утром это увидят дети? Брук решила держать оборону.

Вернувшись домой, Хоппер не вылезал из постели три или четыре дня. Так бывало всегда, когда наваливались неприятности, а случалось такое слишком часто. «Умирающий лебедь», как называла его Брук, даже принимал всех в спальне. Наконец, он встал и отправился на просмотр материала, который устроили для Штайдера, Рэфелсона и других заинтересованных лиц.

По оценке Билла Хейуорда, это был «нескончаемый поток дерьма». А вот мнение Брук, которая была на просмотре вместе с Деннисом: «Материал вышел никудышный, какой-то мрачный, всё в тумане. Операторская работа — просто никакая. От таланта, а он у него, несомненно, был — и я, и Питер знали это, знали по съёмкам «Путешествия», — здесь не было и следа. Плёнка закончилась и в зале повисла зловещая тишина». В течение последующих нескольких дней Питер искал, кем заменить Денниса. А тот продолжал распаляться. Брук вспоминает: «Он стал пить ещё больше, разбавляя алкоголь невероятными дозами разной наркоты. Понятно, как это сказывалось на мозгах — стресс и напряжение только усиливались. Он был агрессивен и очень опасен».

Правда, Хоппер говорит, что не знал о намерении Фонды найти ему замену до тех пор, пока Берт не рассказал, что Питер показал ему и Николсону записи его приступов бешенства в Новом Орлеане. Со словами — «а теперь о твоём друге Питере Фонде», Берт пересказал всё, сказанное продюсером, который вернул Берту чек на 40 тысяч:

— Хоппер сумасшедший. У пас ничего не выйдет. Как только он выходит на площадку, всё идёт кувырком. По-моему, его просто клинит от того, что я — продюсер.

— Значит, ты не хочешь делать картину?

— Да нет же, конечно, хочу.

— Ну, так давай подумаем, как делать. По-моему, Деннису не хватило подготовки, да и группа оказалась слабовата. В этом всё дело.

Резюмируя, Берт сказал Хопперу: «Питер и Билли Хейуорд, братец твоей жены, хотели тебя съесть. Теперь, думаю, понимаешь, кто твои друзья».

Однажды вечером Деннис пришёл домой вместе с альтерна-ивщиком Брюсом Коннером, получившим известность благодаря созданию киномонтажа «Космический луч». Коннер уселся за викторианский орган и принялся играть. Как вспоминает Брук, Деннис пришёл на взводе, а тут ещё дети съели весь ужин, что она приготовила — хот-доги с бобами. Пошли угрозы. И тут малыш Джеффри, скрестив ручки на груди, загородил её и сказал: «Не подходи к моей маме». Не обращая внимания на то, что происходит в доме, Коннер, словно обезумевший «призрак оперы», продолжал колотить по клавишам. Заплакала дочка. В этот момент Брук подумала, что дети и так видели слишком много, а если станет хуже, она не справится — значит нужно уходить. Оно отвела Коннера в сторонку и попросила:

— Брюс, пожалуйста, уведи Денниса отсюда, куда-нибудь подальше.

— А я не хочу вмешиваться.

— Я не прошу вмешаться. Я прошу увести его из дома. Придумай что-нибудь. Поезжайте в Малибу, проведайте Дина Стокуэлла, куда угодно, только чтобы я могла собраться.

Как только Хоппер с Коннером ушли, Брук собрала детей и покинула дом. Неделю они провели в спальных мешках на полу в Санта-Монике, в хибаре своей подруги Джилл Скэри, которая тоже жила с мужем-алкоголиком. «Так я ушла в подполье, — вспоминает Брук. — Деннис понятия не имел, где я могу находиться. А я обратилась к юристу с просьбой начать бракоразводный процесс, и он сказал, что необходимо получить запретительный судебный приказ. Но пока Деннис находился в доме, добиться этого было невозможно. И тут звонит брат и говорит: «Ты не поверишь, но Денниса только что взяли на Стрипе [40] за курение марихуаны. Он в каталажке».

Комментарий Хоппера: «Остановили меня потому, что волосы длинные не понравились, да машина была не новая. А сказали, что я выбросил чинарик косяка. А я не выбрасывал, свой я в карман положил. И в суде мне предъявили чужой косяк, потому что мой был в белой обёртке, а тот — в чёрной. Нелепица, слов нет — темно же было, чёрный они бы даже не заметили».

Брук продолжает свой рассказ: «Я позвонила юристу и сказала:

— Деннис в тюрьме.

— Великолепно. Возвращайтесь в свой дом.

Так всё и вышло. Запретительный судебный приказ получили быстро — помогло то, что Деннис сидел в тюрьме. Берт поручился за него и вытащил, а потом отправил из города искать натуру. Вот так я и выжила. Просто повезло — уволь они его, мне бы не жить, это точно». Как-то позже Деннис с близким другом Полом Льюисом, заведующим производством, ввалились в дом, чтобы забрать картину, якобы ему принадлежавшую, но увидели, что жена убрала её. Брук добавляет: «После развода я, пожалуй, могла бы претендовать на половину его доли от «Беспечного ездока», но решила не брать ни цента — не хотела дать повода погнаться за собой с ружьём и пристрелить».

* * *

Пока Хоппер с Фондой «воевали» в Новом Орлеане, Шнайдеру удалось убедить руководство «Коламбии» заняться дистрибуцией картины. Территориальная близость, а компания «Райберт» располагалась на земле «Коламбии», ровным счётом ничего не значила — их отношения были сродни отношениям иностранцев. Руководство студии было настолько консервативным и неповоротливым, что никак не могло идти в ногу с нарождавшейся контркультурой. В течение всех 60-х, когда другие кинокомпании едва сводили концы с концами, «Коламбия» чувствовала себя вполне прилично, выпустив такие фильмы, как «Лоуренс Аравийский», «Корабль дураков», «Смешная девчонка» и «Человек на все времена». Это позволяло не бояться перемен, которые полным ходом шли в кинематографе. В своё время президент студии Лео Джафф ещё на стадии подписания «похоронил» сделку по фильму «Волосы», заявив, что «пока он является президентом, в фильмах компании матерщины не будет». Берт терпеть не мог этот студийный апломб, а нескрываемое пренебрежение к нынешнему проекту только усиливало его раздражение. И он решил не показывать предварительный материал руководству компании.

Стенли Шнайдер руководил компанией из Нью-Йорка и мало-помалу становился для своего брата тормозом. Без сомнения, порядочный и надёжный человек, он был полной противоположностью Берта: осторожный, с консервативными вкусами, «без креативной косточки», как сказал о нём Роберт Ловенхайм, один из младших руководителей компании. Да, он дал «добро» на выпуск «Аферы» и «Горящих сёдел», но пошёл на это лишь потому, что терпеть не мог, когда его сравнивали со «старпёрами». А покуривая, что называется, исключительно по праздникам косячки, всегда под рукой держал помощника, который услужливо подставлял ладошку, чтобы собрать пепел. Однажды Ловенхайм и Губер попросили его посмотреть картину Роберта Олтмена «М.Э.Ш.», мол, режиссёр спит и видит, как бы сбежать из компании «Фокс» и найти достойное место для постановки следующий картины. Стенли отказался, заявив: «Шнайдеры не смотрят фильмы на земле «Фокс»!».

Лео и Стенли не знали, что делать с Деннисом. Свидетелем одной из встреч этой троицы оказался Джерри Эре: «В кабинете в кожаной шляпе сидел бородатый Деннис. Неожиданно, в самый разгар разговора, он встал и засунул мне в нос палец». Сошлись на том, что Берт присмотрит за Хоппером и будет держать его подальше от штаб-квартиры компании.

Хоппер и Льюис, которого Берт пригласил в качестве заведующего производством, объехали тогда весь Юг страны. Путешествие, нужно сказать, в те времена было по-настоящему опасным — Деннис носил шевелюру до плеч, а «патлатых» там не любили и частенько колотили.

По словам Хоппера, однажды он позвонил Питеру из Нового Орлеана и спросил:

— Как идёт сценарий?

— Да мы ещё не начинали.

— Что ты несёшь? Мы тут уже всю натуру наметили, знаем, что и как будем снимать, а у тебя и конь не валялся?

Хоппер тут же вылетел в Нью-Йорк. В доме Фонды на 74-й улице в Ист-Сайде он выяснил, что Питер, Сазерн и Рип Торн отправились с девицами в «Серендипити» («Интуитивная прозорливость»), модный ресторан на 60-й улице. Торн на тот момент планировался на роль Хэнсона, адвоката Американского союза борьбы за гражданские права, который присоединяется к компании героев. Торн, как и Сазерн, уже имел имя в кино, снявшись, кроме всего прочего, в таких лентах, как «Куколка», «Лицо в толпе» и «Сладкоголосая птица юности». Компания безмямятежно потягивала вино, когда в ресторан ворвался Хоппер и заорал:

— Какого чёрта, Питер, почему вы не работаете? — Когда на него, наконец, обратили внимание, он продолжил: — Я мотаюсь, весь в мыле, в Техасе даже не остановился ни разу, потому что местные сволочи там всем нормальным ребятам режут волосы ржавыми бритвами, а вы?!

По словам Торна, который сам был родом из Техаса, он попробовал успокоить Хоппера, и со словами «не все техасцы — сволочи» встал и протянул ему руку. Хоппер руку оттолкнул, пхнул Торна и приказал: «Сиди, ублюдок». После чего схватил со стола нож и нацелил его Торну аккурат между глаз, остановившись сантиметрах в десяти. В армии Торн служил в военной полиции, так что быстро разоружил Хоппера и уже сам приставил нож к груди обидчика. Писатель Дон Карпентер, свидетель этой стычки, рассказывает, что Хоппер отпрыгнул, по пути повалив Фонду, и завопил:

— У меня — большой нож! Хочешь, будем биться на ножах?

— Жду тебя на улице. Не забудь «пушку», ножи, да позови своих дружков. Там узнаешь, кто из нас ублюдок.

С этими словами Тори вышел на улицу. «Я знал, что он носит с собой кинжал, но у него вполне могла быть и «пушка». Поэтому я спрятачся между машинами и приготовил мусорный бак, чтобы запустить его в Хоппера, прежде чем дать дёру. Правда, он так и не появился», — заканчивает Торн. В результате, актёр не сошёлся с компанией «Райберт» в цене и не сыграл роль Хэнсона [41].

Пришлось срочно искать замену Торну. «Берт волновался, что из-за отношений между Фондой и Хоппером, из-за задержек с началом съёмок, мы вообще никогда не сделаем эту картину», — вспоминает Рэфелсон. Наконец, ему удалось убедить Денниса согласиться с кандидатурой Николсона, который станет его глазами и ушами, или, как выразился сам Джек, «не даст ребятам прикончить друг друга».

По версии Хоппера, после случившегося он засел в кабинете Сазерна и через две недели сценарий был готов. Хоппер и раньше хотел избавиться от Сазерна, но Берт был против, объясняя, что «в картине и так нет больших имён, а Сазерн — это имя».

Хоппер считал, что «Терри не написал ни одного слова, ни строчки диалогов».

И Хоппер, и Фонда были едины в том, что, придумав название «Беспечный ездок», Сазерн ушёл из картины. Сазерн же, наоборот, всегда заявлял, что именно он написал весь сценарий от начала до конца. Действительно, существует экземпляр полной версии сценария, где на титульном листе стоит его имя, написанное его собственной рукой. В интервью 1969 года Николсон заявил: «Сценарий был прописан довольно чётко и жёстко, но мы работали так, чтобы у зрителя создавалось ощущение импровизации». Незадолго до смерти Сазерн сказал, что и знаменитая концовка фильма — исключительно его заслуга. По его словам выходит, что Хоппер и Фонда хотели, чтобы в финале главные герои катили на своих «байках» в даль на фоне заката: «Деннис Хоппер понятия не имел, о чём, собственно, его фильм. Когда он прочитал сценарий, то спросил: «Ты что, издеваешься? Ты собираешься погубить обоих?». В моём же представлении концовка должна была служить обвинением Америке «синих воротничков», людям, на которых, как я считаю, и лежала ответственность за войну во Вьетнаме».

Фонду и Хоппера, по мнению Сазерна, записали в сценаристы исключительно из милости, когда он позвонил в Гильдию сценаристов, и попросил внести их имена: «Да какие из них писатели, они и писем-то отродясь никому не писали». Вышло так, что Сазерн не получил ни цента сверх причитавшихся ему за сценарий 3,5 тысяч долларов. «Предполагалось, что каждому достанется по трети — мне за написание сценария, Питеру за продюсерство, Деннису за режиссуру», — жаловался Сазерн. Кто прав, кто виноват — уже не установить, однако Сазерн продолжал настаивать на своём, твердя, что «они просто наплевали на договорённость».

Торн же считает, что Хоппер решил избавиться от него и Сазерна сразу после того, как их имена сделали своё дело, и машина заработала: «Представляете себе режиссёра, который всем своим видом показывает, что не хочет вас видеть, ведёт дело к тому, чтобы вы ушли сами или ушли вас? Никогда не мог понять, зачем он хотел сломать жизнь человеку, который столько сделал для этого проекта. Ведь Терри умер в нищете, так хотя бы воздадим ему должное!».

Как бы там ни было, Питер перераспределил высвободившиеся средства пополам между Биллом Хейуордом и собственной производственной компанией «Пэндоу». Прознав о дележе, Хоппер воспротивился. Он был вне себя от ярости и даже хотел вышвырнуть обоих в окно.

— Мы же договорились делить всё поровну, так какого же чёрта? — неистовствовал Хоппер.

— Ну что, ты выходишь из игры, выходишь? — вопил в ответ Фонда.

— Нет, дружище, увидимся на съёмочной площадке.

А вот комментарий Хоппера: «С этого дня Питер запсиховал так, что нанял телохранителей. Тогда Пол Льюис предложил запереть его в грёбаном трейлере, что мы и сделали. Он попеременно то орал, то скулил: «У меня пуля в животе, я — посреди пустыни, я не могу работать, я хочу сэндвич». Чёрт знает что. Скулёж и бабий вой длился целую вечность. Так что же это, если не открытый саботаж картины?». (Фонда отрицает факт найма личной охраны, а Льюис не помнит, чтобы Фонду запирали в трейлере.)

Всё время съёмок отношения между Фондой и Хоппером оставались натянутыми. «Бояться-то я его не боялся, — вспоминает Фонда, — но вместо ремня носил цепь от мотоцикла, хромированную, конечно. Когда стоишь лицом к лицу с таким ублюдком, подпоясаться не мешает, знаешь, если что — есть чем свернуть ему челюсть. Как-то на съёмках во время обеда Деннис в очередной раз был готов выйти за рамки приличия, а я просто заметил: «По крайней мере, я не бью женщин». Он посмотрел на меня и ничего не сказал — я же знал, как досталось Брук».

В отличие от цирка, который устроили на съёмках во время Марди-Гра, процесс натурных съёмок в Калифорнии и на Юге проходил на несравнимо более высоком профессиональном уровне. Правда, и здесь Хоппер и Фонда постоянно нарушали правила игры, привлекали в массовку местных, подбирая их буквально на дороге, сами импровизировали по ходу диалогов. Снимали, невзирая на освещение — начало эпизода шло в пасмурную погоду, а конец — при солнце. На будущие нестыковки просто не обращали внимание. Так же, как и на пятна от химикатов на неэкспонированной плёнке. Фонда называл это «аллегорией правды жизни в кино».

По иронии судьбы, Хоппер недолюбливал мотоциклы. «Терпеть не мог эти чёртовы машины. Ужас они на меня наводили. Дело в том, что как-то на бульваре Сансет я попал на масляное пятно, а сзади ещё и девчонка сидела. В общем, дней десять я провалялся в больнице. Поэтому во время съёмок после каждого эпизода мой «байк» сразу загоняли в грузовик», — вспоминает Деннис.

Молва утверждает, что во время съёмок эпизода у бивачного костра, когда герои размышляют о перспективах вторжения на Землю обитателей Венеры, Николсон выкуривал немыслимое количество косяков. Он бахвалился, что курит «травку» каждый день вот уже пятнадцать лет подряд, отчего и лицедейство у него идёт в замедленном темпе.

На съёмки ушло чуть больше семи недель. Почти в самом конце работы из гаража механика в Сими-Вэлли [42] украли все мотоциклы киногруппы. Это известие так выбило ребят из колеи, что было решено всё бросить и устроить вечеринку по случаю окончания съёмочного процесса. Только тут вспомнили, что забыли снять второй эпизод у костра, когда Капитан Америка говорит своё знаменитое: «Вот мы всё и профукали». Решили доснять позже. А Фонда, уставившись на огонь, размышлял: «В чём моя мотивировка? А вот в чём — «Ну, здравствуй, подлый фашист, могильщик великих надежд!».

Хоппер оставался верен своим представлениям о кино и в монтажной. Французские режиссёры «новой волны» были вынуждены обходиться без таких оптических эффектов, как наплыв — постепенное превращение одного изображения в другое, или чередование расплывающегося и чёткого кадра, потому что не могли себе это позволить по финансовым соображениям. Однако именно отсутствие подобных эффектов создавало совершенно иную эстетику, придавало картинам черты документального кино и убыстряло ход действия. Хопперу это импонировало. Своё влияние на него оказали и американские режиссёры-авангардисты. Он не стал отказываться от такого технического «дефекта», как блики объектива, результат которого обычно всегда оказывался на полу монтажной, придавая в то же время изображению некий кустарный, любительский оттенок. «На него серьёзно повлиял Брюс Коннер. Именно от него у Денниса невероятно резкие монтажные переходы. Конечно, учили нас совсем другому, но зато достигалась абсолютная свобода формы и абстрактность. Мне это нравилось. Так что одним из мотивов, почему я позвонил Хопперу из Торонто, чтоб он провалился, этот город, было то, что он обладал тем, чего у меня не было — таланта, знаний и способностей», — замечает Фонда.

Иногда его идеи назвать иначе, как бредом, было трудно, Бертольд Брехт под «кислотой», не иначе. Например, он хотел, чтобы титры с перечислением участников постановки шли вверх ногами. Если верить Биллу Хейуорду, истоки представлений Хоппера о монтаже следует искать в тех «горячих денёчках», когда режиссёры буквально «врезались» в кадр каждый раз, производя склейку. Естественно, терялся и кадр. А в 60-е годы режиссёры при монтаже научились производить склейку встык. Так что Хоппер сокращать ничего не собирался. Как-то Хейуорд предложил ему убрать одну из сцен, мол, не понравится — вставим обратно. В ответ Хоппер тупо на него уставился. «Оказывается, Деннис считал, что, вырезав что-либо, ты уже не сможешь вернуться к исходному варианту. Для нас это было откровением, ведь на протяжении многих месяцев он монтировал, исходя именно из этого превратного представления. Просто невероятно! В общем, такого монтажёра свет ещё не видел», — размышляет Хейуорд. Хуже того, на одном из просмотров оказался французский режиссёр с именем и заявил, что Хоппер создал шедевр, посоветовав не терять при монтаже ни единого кадра. Естественно, Хоппер закусил удила.

«Просмотры шли каждый день, — вспоминает Рэфелсон. — Амбре от наркоты было соответствующее, так что серьёзного продвижения вперёд не наблюдалось — «Это уберём, это я перемонтирую». Короче, всё шло так, как нравилось Хопперу. А нравилось потому, что любой, кто приходил, получал свою дозу». Больше всего по душе Хопперу был вариант продолжительностью в четыре с половиной часа, без материала, снятого на 16-мм камеру. Он был убеждён, что премьерный показ фильма должен идти как настоящее «роуд-шоу» — в ограниченном числе кинотеатров, с антрактом, дорогими билетами и именными местами. Хейуорд возмущался: «Деннис, «Коламбия» в жизни на такое не пойдёт, ведь это — не «Лоуренс Аравийский» [43]! Продолжительность фильма нужно сократить до стандарта».

Месяц тянулся за месяцем, а конца работы видно не было. Наконец, Фонда пожаловался Шнайдеру, что Хоппер его просто-напросто вырезает из картины: «Теперь у нас фильм будет называться «Билли и его друг Капитан Америка». В результате, Хоппер не уложился в срок передачи картины компании «Пэндоу», «Пэндоу» задерживала передачу компании «Райберт», а та впоследствии проштрафится перед «Коламбией».

— Где наша картина, где? — не переставая, спрашивал Шнайдер.

— Пока мы не избавимся от Денниса, ничего не выйдет — он до сих пор попусту тратит время в монтажной, — реагировал Хейуорд.

Никто не хотел оказаться тем человеком, кто передаст Хопперу пожелание уйти с картины. Вот мнение Фонды: «Уж я точно не собирался, потому что был уверен — он обязательно постарается меня прикончить. А раз я решил не носить пистолет, то был беззащитен — он мог наброситься где угодно и достать меня «розочкой» или ножом». Опять звонить пришлось Шнайдеру. Прошёл уже год, и он заявил: «Фильм чересчур длинный. Но мы не собираемся портить твою картину, просто я прошу тебя взять отпуск». Хоппер, как, впрочем, и любой другой бы на его месте, не мог возразить Берту и дал себя уговорить отправиться на Рождество в Таос [44], пока они будут перемонтировать материал. Берт купил Деннису и его подружке Фелиции билеты первого класса до Таоса и попросил поработать с 15-ти часовым материалом, отснятым на Марди-Гра. «Деннис совсем закопался бы в материале, крутил, вертел, думая, что делает настоящее дело, а мы за это время смогли бы, наконец, закончить начатое», — вспоминает Хейуорд. «Берт воистину оказался спасителем картины, без него «Беспечный ездок» просто бы не состоялся», — добавляет Брук.

И вот момент истины настал. Хоппера вызвали из Таоса на просмотр нового варианта монтажа. Кино «крутил» Хейуорд: «Испугался я тогда страшно. Пока мне всегда как-то удавалось не попадать под его горячую руку, не хотелось оказаться крайним и сейчас. Ведь мы подчистили всё дерьмо и из четырёх часов оставили около 94 минут. Причём мы видели вариант по частям, а он — нет. Я понимал, что когда включат свет, он будет вне себя, да и все были готовы получить свою порцию гнева. Но главным «получателем» должен был стать именно я». Плёнка кончилась, и Хейуорд с трепетом в голосе спросил:

— Ну, как тебе, что-нибудь не так?

— Вы погубили картину, — заорал Хоппер, — вы превратили её в телешоу!

Правда, в конце концов, он принял этот вариант.

А в отношениях остался осадок. Фонда, наконец, рассказал Хопперу о том, как они подели прибыль. Получалось, что Хоппер теперь получал только 11%. Как раз накануне съёмок титров Шнайдер позвонил Фонде в офис и сказал:

— Хоппер хочет убрать твоё имя из перечня сценаристов. «Боже мой, Деннис, — подумал про себя Фонда, — ведь я жил мечтой об этом фильме и разве мы не были вместе? Да нет, это не серьёзно». Фонда хотел выпустить картину во что бы то ни стало и ради этого был готов пойти на мировую.

— Хорошо, Берт, я подумаю, — ответил Шнайдеру Питер. На следующий день он пришёл в офис Берта и сказал:

— О’кей, Берт, ты знаешь, каков мой вклад, Рэфелсон — знает, Николсон — знает. Все кто делал этот фильм — знают. Да пошёл он, пусть запишет сценарий на себя. И хотя в его создании лично я принимал участие с начала и до конца, я согласен на простое упоминание о том, что сценарий основан на оригинальном сюжете Питера Фонды. И чтобы я его в своей жизни больше не видел.

Ещё через день Берт сообщил:

— Знаешь, а Деннис не согласен.

— С чем не согласен? — недоумевая, переспросил Фонда.

— С тем, что сценарий написан по твоему сюжету.

— А он случайно не сказал, что история — его?

— Да, вопил без умолку, что всё придумано именно им.

— Не понимаю, почему он не хочет пойти на компромисс, я же — не против?

— При таком раскладе он не сможет номинироваться в категории «Лучший оригинальный сценарий», потому что получится, что сценарий основан на ранее написанном произведении.

— Да, пошёл он! Снимайте титры, как записано в контракте!

А в контракте было прописано следующее: «Сценарий — Денниса Хоппера, Питера Фонды и Терри Сазерна». Впоследствии Хоппер обратился в суд, чтобы отсудить у Фонды, как он считал, причитающуюся ему по закону долю в прибыли, но суд иск отклонил. Вот что думает по этому поводу Фонда: «Хоппер до конца своих дней будет думать, что я его надул, а он — единственный и неповторимый автор сценария фильма «Беспечный ездок». Просто он не может простить, что это я нанял его и идея фильма принадлежала не ему».

Для записи к кинофильму музыки Питер привлёк новую супергруппу — «Кросби, Стиллз и Нэш», которая только что выпустила свой первый альбом. Берт согласился, и стороны ударили по рукам. Загвоздка была в том, что все друзья Питера стали врагами Денниса. «Конечно, я был против, — рассказывает Хоппер. — Ребята приехали за мной на студию «Коламбия» на лимузине, покатали, сыграли. И я сказал Стиву Стиллзу: «Послушай, музыканты вы хорошие, спору нет. Но, если честно, тем, кто рассекает на лимузине, моё кино не понять. Так что мой ответ — нет, а если вы ещё раз заявитесь на студию, мало не покажется, обещаю». Похоже, что предупреждение о потенциальном рукоприкладстве не подействовало, потому что группа решила привлечь для работы нового менеджера, бывшего агента Уильяма Морриса, которого Шнайдер якобы называл не иначе, как «худосочная задница». И вот однажды в студии звукозаписи Дэвид Кросби представил Шнайдера и менеджера друг другу: «Это — Берт Шнайдер, тот самый Берт, который считает, что вы — настоящая задница». Дело было сделано — музыка «Кросби, Стиллз и Нэш» так и не появилась в «Беспечном ездоке». Менеджера группы звали Дэвид Геффен. (Сам Геффен отрицает факт подобного события.)

В основном Хоппер и Фонда использовали самые ходовые и модные мелодии, то, что было у всех на слуху. Так «Беспечный ездок» стал одним из первых фильмов, в котором кинематограф использовал всю мощь рок-н-ролла 60-х годов. Впоследствии в «Американских граффити», «Злых улицах» и «Апокалипсисе сегодня» рок станет важнейшим элементом, составляя с изображением неразрывное целое.

Компания «Би-Би-Эс» устроила просмотр и для боссов «Коламбии», причём многие ради этого приехали специально из Нью-Йорка. Посмотрев три — четыре части, большинство гостей покинуло зал. Блонер, который всё ещё работал в компании «Скрин джеме», отправился обедать со своим боссом Джерри Хаймсом. Вот как он описывает разговор в ресторане: «Вид у него был такой, будто кто-то умер, а натянутая улыбка с минуты на минуту могла привести к разрыву губ и неминуемой смерти от кровопотери.

— Неужели Берт ни во что не ставит своего отца? — обратился Хаймс к Блонеру.

— Что вы имеете в виду? Разве вы не поняли, что идёт вам в руки?

— О чём это вы?

— Послушайте, самое плохое в этой ситуации то, что вы получили байкерский фильм, заплатив за него полмиллиона долларов. А плюс в том, что он принесёт миллионов 8 — 10.

На студии, возможно, действительно не знали, что делать с «Беспечным ездоком», а вот в среде сторонников контркультуры разговоров о нём становилось всё больше и больше. Актёр Брюс Дерн знал Николсона ещё с незапамятных времён, а в те дни он как раз заканчивал сниматься с Джейн Фонда в картине «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?». И Джейн как-то сказала ему:

— Скоро увидишь работу Питера, закачаешься, там такой парень снимается, просто чудо. Наконец-то сняли настоящий байкерский фильм.

— Что значит «байкерский фильм», сколько их уже было? Только я сделал одиннадцать, по-моему, хватит.

— Нет, этот — совсем другое.

— И кто там?

— Деннис, а парень — Джек Николсон.

— Кто-кто, Джек Николсон? А что мне на него смотреть, что он — будущая кинозвезда?

Не прошло и полгода, как Николсон действительно стал настоящей звездой.

Берт настоял на отправке картины в Канны, где она получила приз как лучший дебют режиссёра. На премьере Фонда появился с приклеенной косматой бородой и в мундире генерала от кавалерии армии Союза. По крайней мере, для актёра символизм образа был очевиден — он, как и всё его поколение, участвует во второй Гражданской войне Соединённых Штатов. Как только стало понятно, что фильм обречён на успех, Фонда с сарказмом отметил, что руководство «Коламбии» решило не отставать, и поменяло способ выражения своего непонимания — с покачивания головы на одобрительные кивки.

В США фильм вышел 4 июля 1969 года в Нью-Йорке. Сначала в театре Бикмана, а потом в кинотеатре на пересечении 3-й авеню и 58-й улицы. Вот как вспоминает премьеру Блонер: «Служащие Бикмана такую публику на Ист-Сайде ещё не видели: непонятные им босые люди сидели на тротуарах. А в мужском туалете даже пришлось сиять двери кабинок, потому что туда набивался народ и курил марихуану».

«Беспечный ездок» шокировал контркультуру, но это был шок признания.

По данным Билла Хейуорда, картина обошлась в 501 тысячу долларов, а её прокат принёс 19 миллионов 100 тысяч — феноменальная прибыль на инвестированный капитал. Хоппер, потирая от удовольствия руки, говорил: «Всего за неделю мы «отбили» все наши денежки и это только в одном кинотеатре».

Героями «Беспечного ездока», как, впрочем, и «Бонни и Клайда», стали бунтари, люди, объявленные вне закона, а в более широком смысле — контркультура. Причём все герои — жертвы. Их уничтожил так называемый «правильный» мир, Линдон Джонсон, «молчаливое большинство» Ричарда Никсона и иже с ними. Здесь получила развитие тема яростного неприятия персонажами любой власти, в особенности власти родителей, что, несомненно, было связано с эдиповым комплексом. Наиболее ярко это выразилось в сцене на кладбище. И вновь, проводя параллели с «Бонни и Клайдом», отметим мрачную атмосферу фильма, ощущение опасности и неминуемой беды. В прессе, тем временем, развернулась дискуссия по поводу того, что всё-таки имел в виду Капитан Америка, когда говорил: «Мы сами всё профукали».

Эффект, который «Беспечный ездок» произвёл и на режиссёров, и на киноиндустрию в целом можно сравнить разве что с землетрясением. Хоппера тут же вознесли в пантеон первых людей контркультуры, среди которых главными были Джон Леннон, Эбби Хоффман и Тимоти Лири. Вокруг сразу появились фанатки и многочисленные последователи. Как тут не отправиться в опасное путешествие, в конце которого неизбежная утрата чувства реального и мания величия — соблазн слишком велик. А тут Хопперу ещё здорово «помогли». Журнал «Лайф» назвал его «самым ярким режиссёром Америки», который в одиночку создал «стиль «нового» Голливуда, в котором продюсеры вместо галстучных булавок с бриллиантами носят бусы братской любви [45], а дорогие сигары сменили на «травку». Вместе с Сазерном и Фондой он был номинирован на «Оскара» в категории «Лучший сценарий». Сам Хоппер ставил себе в заслугу то, что его картина ввела в обиход хиппи кокаин: «Все кокаиновые проблемы в Соединённых Штатах исключительно из-за меня. До «Беспечного ездока» кокаина на улице не было. После него он заполонил всё».

Хоппер охотно рассуждал о непреходящем значении фильма — был бы слушатель. Благо, что недостатка в аудитории не было. «Когда мы делали фильм, то буквально кожей чувствовали, что на подъёме вся страна — негры, хиппи, студенты. Нужно было перенести это ощущение на киноэкран посредством неких символов. Так, Великий хромированный «байк» Капитана Америки, красивая звёздно-полосатая машина с кучей денег в бензобаке, — это наша с вами Америка. И что же, в любую минуту нас может не стать — БАХ! — взрыв — и всё, конец! В самом начале фильма мы с Питером ведём себя очень по-американски — идём на преступление, чтобы деньжат по лёгкому срубить. Но ведь это одна из самых серьёзных проблем страны — все так делают. И речь не только о мелочевке, что у всех на виду, потому что большие корпорации тоже совершают преступления, только большие и корпоративные», — философствовал Хоппер.

Старая гвардия Голливуда восприняла картину неоднозначно. С одной стороны, после почти десятилетия кризиса, всё, наконец, «срослось» и у кино появилась новая аудитория. А с другой, «Беспечный ездок» стал очередной пощёчиной, причём более ощутимой, чем «Бонни и Клайд». Битти был, что называется, своим. А Хоппер и Фонда — вероотступники, нонконформисты, вьетконговцы, окопавшиеся в Беверли-Хиллз, которые пришли, чтобы низвергнуть Голливуд. Для них кино стало актом предъявления иска, получением удовольствия от возможности, самовыражаясь, хорошенько наподдать Голливуду, получить от этого кайф, да ещё и заработать. В каком-то смысле «Беспечный ездок» стал фильмом без автора, словно рукой некоего сценариста водила сама контркультура. Как выразился Бак Генри, «никто не знал, кто писал сценарий, кто ставил, кто монтировал. Предполагалось, что одну роль будет играть Рип, а его заменил Джек. Создавалось впечатление, что здесь под фонограмму лучших мелодий 60-х соединили несколько сотен купюр из других кинофильмов. В результате путь был найден, а дети Дилана обрели контроль».

Хоппер и его друзья оказались во власти необычайной эйфории, словно Царствие Небесное снизошло на них. Теперь всё, что было раньше, не имело никакого значения. Вот как сам Хоппер описывал своё состояние: «Я хочу снимать кино про нас. Мы — новая порода людей. В духовном плане мы, возможно, самое творческое поколение за последние 19 веков. Мы хотим делать небольшие, очень личные и очень честные картины. Студии — не больше, чем пережиток прошлого, и они только выиграют, если вовремя сориентируются и станут дистрибьюторами независимых продюсеров».

И так говорил не только неудержимый, помешанный на наркотиках Хоппер, у которого голова шла кругом от невероятного успеха. Он лишь выразил мысли всего нового поколения, став его рупором. Даже Джордж Лукас, ничего общего с Хоппером не имевший, и тот говорил: «Система студий умерла, умерла, как только власть в них захватили корпорации, а бывшие руководители в одночасье оказались в роли агентов, адвокатов и бухгалтеров. Власть теперь у народа, а орудия производства в руках — рабочих!».

Вспоминает Питер Губер, в ту пору успешно продвигавшийся по карьерной лестнице в «Коламбии»: «После выхода фильма «Беспечный ездок» всё изменилось. Никто из руководства не чувствовал себя в безопасности, все сидели, как на пороховой бочке, потому что уже не знали, как отвечать на вопросы, задаваемые представителями «нового» Голливуда. Обезъяничать и притворяться, походя, в лёгкую снимая сливки, уже не получалось. Дня не проходило, чтобы кого-нибудь не увольняли. Завидев мебельный трейлер перед офисом какого-нибудь продюсера или руководителя компании, все знали раньше обитателей помещений, что с ними покончено. Мне же повезло — неопытность, малочисленность контактов и связей сыграли только на руку. Учитывая мою молодость, люди лишь спрашивали: «А что ты об этом думаешь?».

Возможно, самым конкретным результатом успеха «Беспечного ездока» стала легитимизация идеи хозяев компании «Райберт» и её трансформация в серьёзную культурологическую силу: компания не просто сделала сильный фильм, она задала планку уровня отражения кинематографом реальности и открыла Голливуд для контркультуры. Коротко и ясно об этом сказал Шрэдер, кстати, лишившийся работы во «Фри пресс» за то, что распекал картину на страницах издания: «Выстрелив из пушки, «Би-Би-Эс» допустила перелёт. Коппола и Лукас отправят корабль на дно».

Незадолго до выхода картины «Райберт» стала называться «Би-Би-Эс» — к компании присоединился Стив Блонер. Новый участник проекта превратился в громадного, угрожающих размеров человека — весом за 130 килограммов. Вёл себя медведь с косматой рыжей бородой грубовато-добродушно и в выражениях не стеснялся. В бытность руководителем «Скрин джемс» Блонер предпочитал модные дорогие костюмы, а став одним из «Би-Би-Эс», он, как поговаривают, заделавшись хиппи, собрал их в кучу и сжёг, нацепил бусы из бисера и разодранную одежду.

Шнайдер настолько ненавидел «Коламбию», что и мысли не допускал о личном участии в переговорах с её представителями. Поэтому от «Би-Би-Эс» переговоры вёл Рэфелсон. В результате, компании было разрешено снять шесть картин без вмешательства извне, при условии, что бюджет каждой будет укладываться в 1 миллион долларов. «Би-Би-Эс» также получала права на окончательный вариант монтажа фильмов, правда, были и оговорки. Так, Шнайдер, Рэфелсон и Блонер лично гарантировали обеспечение расходов на негативы. А в том случае, если производство выходило за рамки оговоренного миллиона, разницу компенсировали также руководители «Би-Би-Эс». Чистый доход делился 50 на 50. Вот что по этому поводу заметил Блонер: «Обычно чистый — не значит ровным счётом ничего. Но мы-то все через бухгалтерию прошли, так что в данном случае это означало: «Не надо пудрить нам мозги». В «Би-Би-Эс» понимали, что с Николсоном они не промахнулись, к тому же де-факто он являлся четвёртым партнёром компании, а значит — автоматически участвовал в каждом проекте.

Также решили, что Гарольд Шнайдер станет администратором съёмочных групп на всех картинах компании, иными словами, сторожевым псом на хозяйстве Берта. Кстати, его так и прозвали — «Доберман». В отличие от «ледяного» Берта Гарольд вспыхивал как спичка. В неистовстве, сопровождаемом неимоверным криком и угрозами, лицо его мгновенно багровело, пульсирующие вены на шее вздувались до размеров корабельных канатов, а изо рта появлялась аккуратная струйка слюны. Для него не существовало промежуточной стадии между спокойной беседой и приступом бешенства, грозящим апоплексией. Гарольд завидовал Берту, да и вообще мужчины не слишком ладили, но, во-первых, Берт ему доверял, ведь они — одна семья, а во-вторых, он знал, что бюджет по всем картинам будет под надёжным контролем. Даже мельком взглянув на сценарный план, он мог с точностью до цента сказать, во что обойдётся каждая сцена. К тому же у него был солидный опыт: он уже не помнил, сколько картин начинал и сколько раз его увольняли.

Уже под собственной вывеской «Би-Би-Эс» Берт, Боб и Стив решили съехать с территории «Коламбии», которой пришлось приобрести для них четырёхэтажное здание по адресу Норт Ла-Бреа, 933. Верхний этаж занимали офисы руководителей, декором которых занимались их жёны. Офис Берта был огромен, причём размеры его пугали и подавляли никак не меньше, чем размеры офиса типичного босса кинокомпании, производившей самое что ни на есть традиционное кино. Единственная разница заключалась в том, что секретарши Берта львиную долю своего рабочего времени тратили на скручивание косяков с «травкой». Здесь находились стол для игры в пул, гигантских размеров письменный стол, музыкальный автомат «Уирлитцер» 1948 года, полученный на время от Джэглома, и люстра «от Тиффани». В небольшом коридорчике, соединявшем офисы Берта и Боба, располагались сауна и душ. У Боба, кстати, в кабинете было антикварное фортепиано. На столиках у Боба на серебряных подносах стояли чаши с марихуаной. Мало кому из молоденьких и привлекательных женщин, попадавших в эти кабинеты, удавалось сохранить самообладание от увиденного. Финал таких встреч вполне очевиден — каждый получал своё.

Штаб-квартира «Би-Би-Эс» тут же стала непременным местом сборищ режиссёров и радикалов всех мастей. В Голливуде это был центр хиппи. Да что в Голливуде — нигде более хиппового места Просто не было. Побывать в просмотровом зале на показе «Эль Топо» Алехандро Джодоровского, неистового, сюрреалистического, культового фильма, который крутили в Нью-Йорке и Беркли все 60-е только по ночам, да ещё покуривать травку в компании Берта, Боба, Денниса и Джека — вот что считалось тогда высшим кайфом.

Шнайдер почти всегда предпочитал оставаться в тени, но, как ни крути, а «крёстным отцом», по большому счёту, был он. Вот как говорит об этом Джекоб Брэкмен, сценарист, сотрудничавший с «Би-Би-Эс»: «Именно Берт принёс «Коламбии» очень выгодный продукт — сначала в музыке, я имею в виду «Мартышек», а потом и «Беспечного ездока». Народ доверял его вкусу, искренне верил в его честность, знал, что Берт, благодаря своим качествам и энергии, способен реализовывать по-настоящему творческие проекты. А в основе этого убеждения — его репутация: он не бросит, он позаботится. И действительно, каждый получил что-то от «Беспечного ездока», каждый, вплоть до последней секретарши. А такое встретишь не часто. И люди боготворили его. Так что делать он мог всё что угодно».

А это мнение Джэглома: «Орсон Уэллс всегда говорил, что Голливуд уничтожил Талберг [46], выдумавший своего креативного продюсера, продюсера, который диктует режиссёру, что и как делать. Так продолжалось с 30-х по 60-е. Берт же всё поменял, сделал то, что позже станет «новой волной» Голливуда. Выбор «делать, как скажут, или не делать никак» больше не стоял. Открылась возможность создания серьёзной и интересной работы и при этом финансово не прогореть. Мы хотели делать фильмы, отражающие нашу жизнь, жизнь полную тревог, порожденных войной, рассказывающие о переменах в культуре, благодаря которым мы все, собственно, и состоялись. «Би-Би-Эс» и задумывалась как компания «многостаночников»: все мы были и сценаристами, и режиссёрами, и актёрами; все мы собирались, так или иначе, принимать участие в работе над фильмами коллег, советовать, объединяя усилия, снижать себестоимость продукции. Мы сновали из кабинета в кабинет, зачитывая друг другу всё, что выходило из под чьего-нибудь пера. Обычным делом было спросить: «Ладно, чем бы ты хотел сейчас заняться?». Никому и в голову не могло прийти, что кто-то кого-то использует в своих целях, подразумевалось, что, работая сообща, мы просто делились с ближним. При этом, само собой, никто не забывал, что руководил процессом один человек — Берт Шнайдер».

Тем не менее, червоточина таилась в самом ядре — «Би-Би-Эс» приходилось работать по принципу: «и нашим и вашим», то есть, оставаясь генератором контркультуры, производить самую обычную массовую продукцию. Вспоминает Джим Макбрайд, авангардист, известный своим фильмом «Дневник Дэвида Хольцмана», отношения которого с «Би-Би-Эс» определённо не сложились: «По правде говоря, это были самые настоящие шизофреники. Прозвали мы их «сперматозоидами Голливуда», потому что все как один это были сынки очень преуспевающих людей Голливуда. Да, они носили бороды, но во всём остальном мало чем отличались от родителей. Просто богатые ребята играли в хиппи, так-то. Правда, вот Боб действительно серьёзно баловался наркотиками».

* * *

Какой бы смысл ни вкладывал Уайт в сентенцию «Мы сами всё профукали», его слова, обращенные к Билли, наложили отпечаток на целое десятилетие. И даже те, кто уловил истинный смысл сказанного, не придали значения зловещим минорным аккордам, что прошли через всю музыку «Беспечного ездока», вошедшую в первую десятку саундтреков 60-х годов. В своём эссе «Белый альбом», описывая атмосферу 60-х, Джоан Дидион говорит: «Я ещё помню время, когда каждую ночь лаяли собаки, а полнолуние длилось вечно».

Ранним субботним утром 9 августа 1969 года («Беспечный ездок» шёл тогда в кинотеатрах ещё меньше месяца) банда Чарльза Мэнсона отправилась с ранчо Спэн в дом на Бенедикт Каньон, 10 050 по Чело-Драйв, и зверски расправилась с Шэрон Тейт, бывшей на восьмом месяце беременности. Шэрон и Роман Поланский снимали этот дом после того, как его освободили Кэндис Берген и её компаньонка Терри Мелчер. Убиты были ещё четыре человека. Среди них: парикмахер Джей Себринг и друзья хозяев — Абигаль Фоулджер и Войтек Фрайковский.

Город, словно смог, окутала пелена страха и паранойи. Эту глухую, плотную завесу время от времени, как электрические разряды, прошибали шокирующие известия, усиливавшие предчувствие беды. Вот как описывает атмосферу тех дней Дидион: «9 августа я плескалась в бассейне в доме своей невестки в Беверли-Хиллз, когда ей позвонила подруга, и рассказала об убийствах в доме Шэрон Тейт-Поланской. А ещё я помню то, о чём лучше бы забыть — то, что никто особенно не удивился».

Несмотря на относительную «незвёздность» жертв, убийства потрясли всех. Зацепило каждого, например, Битти и Таун делали стрижку у Себринга. А кто-то был приглашён в дом именно в тот вечер, но отклонил приглашение, сославшись на усталость или пребывание иод кайфом. Были и такие, кто, как, например, Боб Эванс, имел на вечер другие, более интересные планы. Все в округе только и думали о том, что на месте погибших мог оказаться именно он. Буквально за несколько месяцев до трагедии Поланский предлагал Битти взять на себя его договор аренды.

«Я посмотрел дом, и собрался, было, уже согласиться, потому что как раз задумал перебраться куда-нибудь из отеля, но тут из другой части здания появились Абигаль и Войтек, и сказали, что Роман предложил им обосноваться в этом доме. Они считали, что места хватит всем, но делить кров с кем-то ещё было не по мне». Дом Тауна на Хаттон-Драйв был недалеко от Чело-Драйв и к тому же стоял на отшибе, в самом конце шоссе, поэтому он его запер и куда-то переехал. Считалось, что у Мэнсона был список знаменитостей, в который входили Элизабет Тейлор и Стив Мак-Куин.

В это время Поланский находился в Европе, где искал натуру для съёмок фильма «День дельфинов», который он, как предполагалось, должен был снимать. За несколько дней до убийства он был в Париже и вместе с приятелем, подшофе, «сортировал» окружавших его женщин, выставляя им оценки за размер бюста. Стоит сказать, что с Шэрон они не очень-то ладили. По мнению Романа, брак не должен был ограничивать его сексуальную жизнь. В последнее время он, например, спал с Мишель Филлипс из группы «Мамас энд папас». И для Шэрон не было секретом, что муж гуляет на стороне. В день трагедии он вместе с Битти и Сильбертом находился в Лондоне. Первым же рейсом все вылетели в Лос-Анджелес. «Всю дорогу он рыдал, сидя у меня в ногах», — вспоминает Сильберт. Полиция приставила к режиссёру двух копов, и, не дав опомниться, безжалостно допрашивала. Несмотря на то, что в момент преступления Поланский был в Лондоне, он чувствовал, что полиция подозревает именно его. «Роман сам терялся в догадках, перебирая в памяти своих друзей, — рассказывает Сильберт, — ведь он спал с их подружками или с жёнами». Терзался сомнениями и по поводу возможной причастности «Папы» — Джона Филлипса, мужа Мишель — который и сам не скрывал, что угрожал режиссёру мясницким ножом.

Вспоминает Питер Барт из компании «Парамаунт», работавший с Поланским на картине «Ребёнок Розмари»: «Роман — прекрасный человек, самый начитанный и образованный режиссёр из всех, что я встречал в своей жизни. Но в те дни, почему-то, все, кто был близок к Роману, умирали. Он всегда ходил по самому краю». А в это время у Рэфелсона Бак Генри самым омерзительным образом развлекал Николсона, Шнайдера, Хоппера и им подобным, во всех подробностях рассказывая о находках полиции: «Грудь обнаружили в хлебнице, член — в бардачке машины Себринга…» Спрос на пистолеты и караульных собак резко возрос. А наглядно предупреждающие непрошеных гостей автоматические ворота в особняках, устанавливать которые в «Эпоху Водолея» считалось неприличным, стали нормой.

Народ из кожи вон лез, только бы «примазаться» к тем, кто говорил: «Меня чуть не убили». По мнению Генри, «если бы только половина из тех, кто предположительно должен был находиться в доме тем вечером, в нём оказалась, резня по числу жертв превзошла бы Джонстаун [47]». Казалось, люди сами хотели оказаться на месте бойни, быть растерзанными, ведомые тёмной силой своего естества. Причём это была не та, выдуманная смерть от рук «свиней», что реконструировали на экране «Бонни и Клайд», «Дикая банда», «Буч Кэссиди» или «Беспечный ездок». Сценарий реальной смерти был гораздо ярче. Смерть приводила в ужас по-настоящему, она завораживала: ведь Мэнсон сам был хиппи, а значит, — сам олицетворял суть 60-х годов. И, если Голливуд казался людям чем-то запретным, то и Мэнсона считали монстром из подсознания. «Ведь как люди рассуждали: «Раз я известен, я — знаменит, значит меня, мою жену, мою семью не могут просто так взять и убить, я этого не заслуживаю, — продолжает рассказ Генри. — Лично для меня этот случай стал определяющим моментом нашего времени. Он серьёзно повлиял на творчество каждого, заставил по-другому взглянуть на окружавших тебя людей».

Мэнсон вознамерился убедить Хоппера сыграть главную роль в киноинсценировке его жизни. Хоппер отказывался от встречи, потому что Себринг был его хорошим другом, но, в конце концов, любопытство возобладало. «Я отправился в здание суда, где его держали в клетке. Вокруг, на лужайке, совсем молоденькие девчонки разбили палаточный городок, — вспоминает Хоппер. — На лбу он вырезал крест, и я спросил, зачем? Он ответил: «Чувак, ты что, газет не читаешь? Все мои последователи сделали то же самое — когда грянет чёрная революция, по этому знаку каждый узнает, кто принадлежит мне». Я, было, подумал, что он выбрал меня, посмотрев «Беспечного ездока», но он, оказывается, видел меня по телевидению в «Защитниках», где мой герой убивает отца за то, что тот жестоко обращался с его матерью». Клич Мэнсона остался без ответа. И хотя кастинг впечатлял, а сам Мэнсон хотел быть продюсером картины, Хоппер так и не взялся за этот фильм.

По горькой иронии судьбы, трагедия произошла спустя всего два года после «Лета любви» [48] и лишь за неделю до Вудстока [49], событий, которые должны были стать олицетворением всего лучшего, что принесли 60-е. Казалось, что в момент наивысшего расцвета дали корни и ростки будущего упадка. Время психоделиков заканчивалось: теперь «кислоту» сдабривали «спидом» и получали СТП [50] — новый наркотик, вызывавший паранойю. Население Хайт-Эшбери уже пало под натиском «спида» и героина, а Голливуд был вот-вот готов отправиться в путь по кокаиновому шоссе. Воздух был пропитан ощущением конца, того, что заканчивается целая эпоха, а люди, перебрав лишнего, на время попрятались. Тот же, кто мыслил апокалиптическими категориями, считал, что это старуха с косой пришла собирать свой урожай и выкосит всех без остатка. Вот как подводит итог Сильберт: «60-е кончились. По всему городу было слышно, как в туалетах спускают воду».

Однако, несмотря на все моральные и метафизические последствия, вызванные зверствами банды Мэнсона, которые ощущались почти весь следующий год, пока ни шатко ни валко тянулось следствие, Голливуд вернулся к нормальной жизни. У себя в пентхаусе Битти устроил по Шэрон скромные поминки. После похорон убийства, поначалу казавшиеся чем-то эксцентричным, воспринимались как банальность, и это обнадёживало. Боб Эванс устроил приём — угощали хот-догами. И пока полиция разыскивала убийц Тейт, «Беспечный ездок» мчался по экранам Америки всё долгое и жаркое лето 1969 года, потом всю осень, оказавшись «на коне» и в следующем году, въехав в новое десятилетие. А что за бешеная гонка ещё только предстоит! Вероятно, зверства Мэнсона были неким знамением, но большинство людей оказались слишком увлечены съёмками, наркотиками, сексом и тратой денег, чтобы обратить на него внимание.

3 — По главной улице, как в ссылке 1971 год

«Неожиданно возникла ситуация, когда вкусы и желания руководства и режиссёра совпали».

Роберт Олтмен

Как Роберт Олтмен «бодался» с Битти из-за фильма «Мак-Кейб и миссис Миллер», Джон Кэлли вернул к жизни компанию «Уорнер», а Коппола руководил взлётом и падением «Американского калейдоскопа».


В самый напряжённый момент работы над «Уловкой-22», выхода которой на экран все ожидали с большим нетерпением, Майк Николе и его продюсер Джон Кэлли решили устроить нечто вроде соревнования. По разговорам выходило, что только что законченный Робертом Олтменом фильм кое в чём напоминал их собственное творение. Опустившись в роскошные кресла, мужчины приступили к просмотру, причём меньше всего они рассчитывали увидеть в картине соперника серьёзную угрозу своей «Уловке». Ведь Николе после «Кто боится Вирджинии Вульф?» и «Выпускника» считался самым популярным американским режиссёром.

Однако уже с первых минут Николса не покидало ощущение, что «чёрное» комедийное действо, которое разыгрывал перед ним на экране Олтмен, это — удар под дых. «М.Э.Ш.» пришёлся, что называется, как снег на голову: фильм вышел свежее и живее, смешнее и непринуждённее, чем наша «Уловка-22», — рассказывает Николе. — Ощущение было такое, словно тебя на колени поставили». Поэтому грандиозный прокатный успех «М.Э.Ш.» неожиданным для режиссёра не стал. Как, впрочем, и для самого Олтмена, который отлично понимал, что вот-вот догонит Николса. В своём офисе он повесил плакат с надписью «Кое-кто попался на уловку-22».

Тем временем Битти надоело ждать от Тауна сценарий «Шампуня» и он обратился к своему агенту Стэну Кэмену:

— Найди мне картину, где мы смогли бы поработать вместе с Джули.

— Как насчёт Роберта Олтмена, у него готов сценарий под названием «Мак-Кейб и миссис Миллер»?

Битти понятия не имел, кто такой Олтмен, но уже посмотрел «М.Э.Ш.» и успел оценить шутовскую манеру режиссёра. Как и Артура Пенна, Олтмена интересовало то, как соотносятся между собой посыл, содержание и способ его передачи кинематографическими средствами. Но если Пени зачастую в своих картинах представал напыщенно-зловещим, то Олтмен, напротив, был жизнерадостным, предпочитая каламбуры, как в диалогах, так и в видеоряде. Он не уставал напоминать зрителю, что всё происходящее на экране — кино. От начала до конца лейтмотивом в фильме, как и в «Бонни и Клайде», было — «Да пошли, вы все!».

Сценарий «Мак-Кейб и миссис Миллер» Битти в целом понравился, но он сомневался, что материал придётся по душе Джули: героиня — американка, причём женщина совсем иного склада, нежели актриса. Вот что он говорит по этому поводу: «О Джули нельзя сказать, что она во что бы то ни стало хотела сниматься. Более разборчивой, даже привередливой актрисы я не встречал. Она пробовалась на роль в фильме «Доктор Живаго», в течение пяти дней участвовала в кинопробах. И хотя её никто не знал, её утвердили, а она вначале даже отказалась. Так что мне предстояло немало потрудиться, чтобы уговорить её сниматься. Мне казалось, что в этом фильме она будет смотреться чрезвычайно забавно».

Битти позвонил Олтмену из Нью-Йорка, где жил в доме Дельмонико, на 57-й улице, и вылетел в Лос-Анджелес для встречи с режиссёром. В результате Битти дал согласие на участие в картине. Олтмену за режиссуру причиталось 350 тысяч долларов. Бизнес находился тогда в столь плачевном состоянии, что даже Битти, несмотря на исключительную востребованность, пришлось согласиться на долю в общей сумме сборов вместо обычного для него аванса. Финансировалась картина кинокомпанией «Уорнер».

Как проект «Мак-Кейб и миссис Миллер» вряд ли бы понравился Джеку Уорнеру. Не был бы он в восторге и от выбора режиссёра — слишком своенравен. Правда, теперь на студии уже не было ни самого Джека, ни Элиота, ни Кении Хаймена. В 1969 году «Кинни нейшнл сервис», компания, начинавшая с обслуживания похоронных залов и платных парковок, купила «Уорнер бразерс-Севен артс». Стив Росс, владелец «Кинни», сам непосредственно в дела студии не вмешивался. На место Элиота Хаймена он пригласил 47-летнего Теда Эшли, руководителя солидного агентства «Эшли-Феймос», приобретённого «Кинни» два года назад. Так Эшли стал первой ласточкой среди множества тех, которые в предстоящее десятилетие оставят свои агентства, чтобы возглавить студии или их производства.

Эшли родился и вырос в многоквартирном доме в Бруклине. Карьеру начал в почтовом отделении Уильяма Морриса. «Тэд — человек невероятно жестокий, но умеет прикидываться душкой как никто другой. При нём на студии действовало одно правило — «Или вы меня любите, или я вас изничтожу», — вспоминает руководитель одной из кинокомпаний. При росте метр шестьдесят и весе чуть больше шестидесяти килограммов, Эшли, сущий Карлик, имел репутацию отчаянного жеребца. Продюсер Дон Симпсон, начинавший в компании «Уорнер», назвал его «половым извращенцем всех времён и народов».

«Новая метла» долго ждать себя не заставила — Эшли уволил 18 руководителей высшего звена из 21-го, которые работали при Хайменах и начал сколачивать собственную команду. 39-летний Кэлли, занимавшийся съёмками «Уловки-22», завтракал с Тони Перкинсом, одним из актёров фильма, когда его позвали к телефону. Вернувшись за стол, он произнёс:

— Более странного звонка я не припомню.

— Кто звонил? — поинтересовался Перкинс.

— Тэд Эшли. Спросил, не хочу ли я возглавить производство «Уорнер бразерс».

— И что ты ответил?

— Сказал, что не вижу себя в этом качестве. — Кэлли мысленно представил себе мужчин средних лет в идеально подогнанных по фигуре костюмах, которые аккуратно ставят свои сделанные на заказ «Бентли» на именные парковочные места и идут в окружении телохранителей. — Я и всё это как-то не вяжется. Сказал, что дам ответ завтра.

— Не будь дураком, кому ещё выпадает такой шанс!? Что тебя останавливает?

— Понимаешь, я могу завалить всё дело.

— Тоже мне, удивил. А кто не заваливал? Гарри Кон? Только посмотри, что за дерьмо он оставил! Соглашайся.

— Конечно, ты прав. Нужно быть последним идиотом, чтобы не попробовать.

Кэлли перезвонил Эшли и сказал, что с удовольствием принимает приглашение.

Молодой руководитель производства с малолетства усвоил то, как нужно заключать сделки. Перед глазами у него был живой пример — собственный отец, известный деляга, автомобильный дилер и торговец. По молодости Кэлли на многое не рассчитывал. В профессии он стартовал с должности курьера на «Эн-Би-Си», но мало-помалу начал подниматься вверх по служебной лестнице. А к 1969 году уже считался продюсером-ветераном, на счету которого были такие фильмы, как «Незабвенная», «Цинциннати Кид» и «Американизация Эмили» производства компании Мартина Рэнсохоффа «Филмуэйз».

Через своё романтическое увлечение — Элейн Мэй — Кэлли познакомился с Майком Николсом. Они подружились. Так «Уловка-22» оказалась на студии «Филмуэйз», а Кэлли стал продюсером картины. Поговаривают, что Рэнсохофф относился к Кэлли как к сыну, но, узнав, что тот подписал контракт, по которому хозяин компании не имел права вмешиваться в постановочный процесс, пришёл в ярость и уволили продюсера.

На должность начальника коммерческого отдела Эшли пригласил Фрэнка Уэллса, адвоката Клинта Иствуда, а в прошлом — стипендиата Родса [51]. Несса Хаймс из Нью-Йорка возглавила отдел кастинга. Тони Билл стал внутренним продюсером компании. А из ветеранов Эшли оставил Дика Ледерера, повысив его статус до вице-президента по производству, и Джо Хаймса, который тут же пригласил на работу Симпсона, парня на все руки с Аляски. Кэлли подключил к работе молодых литературных редакторов — 23-летнего Барри Бекермана, а затем и 25-летнего Джеффа Сэнфорда. Ещё Эшли ввёл в компанию джокера — 41-летнего антрепренёра Фреда Уайнтрауба с офисом в Нью-Йорке, назначив его на должность вице-президента, отвечающего за творческий процесс.

Под руководством Кэлли компания «Уорнер» стала визитной карточкой всего города. Утончённый и остроумный, он всем своим видом показывал, что стоит выше всего окружающего, а в голливудскую выгребную яму заглянул исключительно из любопытства. По меткому замечанию одного острослова, Кэлли напоминал морского волка, который вышел в плавание на водные просторы унитаза. Новый руководитель незамедлительно приобрёл гостевой особняк старого поместья Барриморов [52], известного своими отапливаемыми собачьими будками и солнечными часами эпохи Ренессанса в пруду. Кэлли был настолько экстравагантен, что в кабинете вместо рабочего стола держал только внушительных размеров кофейный, заваленный многочисленными закусками, морковками, яйцами вкрутую и сладостями. Зато было много антиквариата. Вообще, он любил стиль «английского джентльмена». С успехом приумножал состояние, играл на рынке золота, любил покупать и продавать дорогие машины и яхты. Бизнес позволял ему менять машину ежегодно, причём это была обязательно самая дорогая машина. В качестве вложения средств в гараже Кэлли держал шесть автомобилей «Мерседес-Галлуиндс». Рассказывает Бак Генри: «Кэлли знал, где в данный момент находилась та или иная яхта, мог точно указать её водоизмещение. Он ничего и никогда не покупал, не продав затем с прибылью для себя».

Кэлли сумел создать на студии атмосферу очень созвучную представлениям режиссёров 60-х — 70-х годов. Руководители производства работали день и ночь, но сменили костюмы на простые рубашки и джинсы. Сам Уэллс носил джинсы. Сэнфорд ходил в сандалиях, а длинные волосы собирал в «конский хвост». Вспоминает Несса Хаймс: «Приходишь на студию «Юнивёрсал», все сотрудники люди как люди — образцы-модели. А попадёшь на территорию «Уорнер», впечатление такое, что оказался в самой гуще участников Вудстока. В пять часов пополудни традиционный звон льда в бокалах заменял здесь всё заволакивающий аромат марихуаны». «Пользовать «травку» и ЛСД было своего рода козырем. Все мы тогда были хиппи», — замечает Сэнфорд.

Каждый день после ланча руководство студии крутило «истинное» кино. Смотрели всё, на что могли наложить лапу. Причём, это были свежие копии таких мастеров, как Куросава, Феллини, Трюффо, Ренуар, Эрманно Ольми, Рене Клер. Росс предоставил Эшли полную свободу действий, а тот, в свою очередь, — Кэлли. Вот что он рассказывает по этому поводу: «Допустим, приходят к Теду Мак-Куин со Стрейзанд и говорят: «Вот наш сценарий, мы согласны работать бесплатно, Барбара споёт 25 песен, мы разденемся и т.д. и т.п.». А Тед в ответ: «Лично я — потрясён, но вам стоит сходить ещё к Джону Кэлли». Вот такими полномочиями он меня наделил».

В какой-то степени Эшли привлёк Кэлли потому, что тот был свой среди режиссёров, а именно с ними ему предстояло работать. «Почти сразу мы отказались от услуг продюсеров, — рассказывает Кэлли. — Студии считали режиссёров ненормальными. Когда мы подписывали контракт с Кубриком на постановку «Заводного апельсина», все были без ума от радости, но потом спохватились, — а как его контролировать? Ведь обычно студии сначала нанимают талантливого человека, а потом не дают ему раскрыть свой талант. Со мной всё было иначе. Я и только я был на студии тем, кто занимался картиной. С режиссёрами я ладил — если этот парень смотрит в глазок камеры, всё вымеряет и оценивает, пусть он и отвечает. Так что снимать без продюсеров мы начали сразу».

Кэлли составил список режиссёров, с которыми он хотел бы работать. Возглавляли его Кубрик и Николе, а всего набралось человек 20. Среди них — Сидни Поллак, Марк Райделл и Билли Фридкин. Были здесь и британцы — Джон Бурмен, Тони Ричардсон, Линдси Андерсон и Джек Клейтон. По наследству от свергнутого режима компании «Севен артс» к Кэлли перешли Сэм Пекинпа и Лукино Висконти.

Едва ли не первым шагом Кэлли на студии стал звонок Артуру Пенну:

— Послушай, Артур, я хочу переставить акцепты в «Оружии левши». Получилась трагедия, чего и в помине быть не должно.

— Отлично, сделаем! — отрапортовал Пени.

Затем Кэлли позвонил Руди Феру, руководителю монтажной группы, человеку настолько пожилому, что в компании уже никто и не помнил, сколько он здесь трудился:

— Мне нужен весь материал, что остался от «Оружия левши». Артур собирается перемонтировать картину.

— Не знаю, осталось ли ещё это барахло, — беспечно отреагировал Фер.

Кэлли и Уэллс составили идеальный тандем: хороший — плохой. Уэллс был твёрд, как скала, и считал каждую копейку. Обычно Кэлли говорил: «Если бы решение зависело от меня, я бы проект поддержал, но вот Фрэнку (или Теду) он совсем не нравится». Вот как вспоминает о разделении ролей один из руководителей компании: «Кэлли изумительно умел заставить собеседника поверить в то, что он на его стороне, а его противники — все остальные». Часто так бывало и на самом деле — Кэлли находил таланты, а Уэллс их «просеивал».

Первым успехом нового правящего режима стал «Вудсток», идею которого на студию принёс Уайнтрауб. Фред — крупный, длинноволосый весельчак в голубой шляпе с небольшим козырьком а-ля Джон Леннон — персонаж необычайно колоритный. Именно он был владельцем кофейни «Биттер энд» в Грин-вич-Виллидж, где Битти и Чарли Фельдман познакомились с Вуди Алленом и увидели, как играет Боб Дилан. Эшли подружился с Уайнтраубом ещё в бытность агентом.

«Никто мне не помогал, — вспоминает Уайнтрауб. — Меня усадили напротив и спросили: «Двенадцать фестивальных фильмов уже есть, все они провалились, зачем тебе ещё одна?». Кэлли совсем не хотел делать «Вудсток». Тогда я заявил, что вообще уйду, если они не согласятся». А Кэлли рассуждал так: «Деньги мизерные, даже если фильм не удастся, никто и не заметит». В конце концов, он сдался, а «Вудсток», стоивший компании «Уорнер» сущие копейки, принёс от проката по стране в 1970 году 16,4 миллиона долларов. В награду Эшли пригласил Уайнтрауба в Лос-Анджелес. Его новый офис, наполненный ароматами благовоний, походил скорее на ашрам с вышитой бисером занавесью в дверном проёме и неизменным запахом «травки». Фильм придал режиссёру солидный вес на студии, где он и стал законодателем норм альтернативного образа жизни.

Следующий хит компании «Уорнер» — «Лето 1942 года» — собрал 14 миллионов долларов. Уэллс, связующий между компанией и Иствудом, перетащил звезду с «Юнивёрсал» для съёмок «Грязного Гарри». Подключился Кубрик и сделал «Заводной апельсин». Поллак создал «Джеремию Джонсона». Алан Пакула — «Клют». Фридкин снимет «Изгоняющего дьявола». Трюффо поставил «День для ночи», а Висконти — «Гибель богов» («Проклятые») и «Смерть в Венеции». По случаю компания приобрела фильм «Билли Джек», снятый независимыми авторами, и превратила его в прибыльный проект, а также «проглотила» фильм Скорсезе «Злые улицы», на который больше никто не покушался. Некоторые проекты, как, например, «Избавление» режиссёра Бурмена, удивили самих владельцев компании. Барри Бекерман настойчиво подталкивал Кэлли к покупке, но коллеги посчитали, что у него не все дома: «Минуточку. Трое парней в выходные на каноэ отправляются путешествовать, парнишка, у которого не всё в порядке с головой, сидит на мосту и бренчит на банджо, а потом одного из сплавщиков ещё и отымели — и это, по-твоему, сюжет для кинокартины?». Кэлли собрался, было, поставить на идее крест, но тут в его кабинет пришёл Бекерман и сказал:

— Послушай, умник, ты будешь делать эту картину!

— Да, ты прав, я болван. Совсем нюх потерял, — ответил Кэлли и согласился.

Как-то, ещё до «Избавления», в 1968 году, Бурмен снял для «Эй-Би-Си филмз» картину «Ад в Тихом океане», а продюсеры, втихаря, взяли и перемонтировали его вариант. «Обида была жуткая и я зарёкся ставить без гарантий права на авторский монтаж, — вспоминает режиссёр. — Но за год с небольшим всё изменилось. Мы с Джеймсом Дики написали сценарий, показали его Кэлли и он просто сказал: «О’кей». Замечаний не было, только обсуждение. Главным в кино стал режиссёр». Кэлли позволил Бурмену стать и продюсером картины, что ещё надёжнее защищало его право на самовыражение. В течение десятилетия удачливые режиссёры получили право продюсировать, и подобная практика, став нормой, гарантировала смену власти в кинематографе.

Кэлли, конечно, не забыл о том, как «М.Э.Ш.» похоронил «Уловку-22», и внёс имя Олтмена в список желательных для него режиссёров, причём на весьма почётное место. Неудивительно, что, получив возможность профинансировать картину Олтмена, да ещё с Битти и Джули Кристи в главных ролях, он был на седьмом небе от счастья.

* * *

Роберт Олтмен, хотя и исповедовал католичество, бунтарём стал едва произнёс своё первое слово. Он родился 20 февраля 1925 года в семье довольно известных в Канзас-Сити людей. У него были две младшие сестрёнки. Отец, Би. Си., продал страховку и жил — не тужил, во всю предаваясь игре, алкоголю и женщинам. Семья чувствовала себя вполне уверено — на крайний случай кое-что имелась. Вероятно, именно поэтому в будущем и сам Олтмен, особенно ни о чём не задумываясь, постоянно балансировал на грани допустимого как в финансовом, так и в эмоциональном плане. В девятнадцать он записался добровольцем в ВВС, а в последние дни Второй мировой войны даже успел полетать 2-м пилотом на бомбардировщике Б-24.

Женился Роберт на Лавонне Элмер. Накануне свадьбы влюблённые попали в серьёзную автомобильную катастрофу. В результате, челюсти невесты оказались крепко-накрепко скреплены проволокой, а полагающиеся на церемонии слова ей, в буквальном смысле, пришлось цедить сквозь зубы. Сам Олтмен ничуть не пострадал, о чём и будет рассказывать всю оставшуюся жизнь. Супруги переехали в Лос-Анджелес, где Роберт что есть сил старался заработать на жизнь. Где и кем он только не работал, пришлось даже «татуировку» собакам делать — наносить идентификационные номера. Невзгоды отступали только в зале кинотеатра. Серьёзно относиться к кинематографу Олтмен стал после того, как посмотрел «Короткую встречу» Дэвида Лина и «Похитителей велосипедов» Витторио Де Сика. Он начал сочинять истории и превращать их в будущие сценарии. Но усидеть на одном месте Боб не мог. Он расстался с Лавонной, вернулся в Канзас-Сити и получил работу в компании «Калвин», где участвовал в съёмках рекламы промышленных товаров.

В Лос-Анджелесе Олтмен почувствовал вкус к шику и роскоши. Даже из глубинки отправлял туда в химчистку свой любимый кожаный пиджак и умудрялся вести в Канзас-Сити голливудский образ жизни, по крайней мере так, как он его себе представлял — много женщин, азартных игр и выпивки. Во время ланча он обычно направлялся к какой-нибудь проститутке, чтобы за 2 доллара «снять напряжение». Замечает Ричард Пибоди, приятель и спутник Роберта: «Олтмен считал, что минет в обеденный перерыв — это очень по-голливудски».

В 1954 году Олтмен встретился со своей второй женой, в прошлом моделью, Лотус Корелли. Брак, в котором Олтмен обзавёлся сыновьями Майклом и Стивеном, продолжался три года. За год до их рождения он снял малобюджетный фильм «Преступники», деньги на который дал владелец небольшого кинотеатра со Среднего Запада. Олтмену хотелось заняться монтажом картины в Лос-Анджелесе, но продюсер отказался оплачивать билет на самолёт. Тогда в последнюю неделю августа 1956 года он бросил в новый «Тандербёрд» [53], не глядя позаимствованный у съёмочной группы, смену белья и вместе с приятелем, иранцем Резой Бадийи, отправился на Запад. Так Олтмен навсегда покинул Канзас-Сити, оставив позади себя два брака, пару ребятишек, родителей и сестёр. Всю дорогу путешественники слушали радиотрансляцию съезда республиканцев, который для участия в президентских выборах выдвинул тандем Эйзенхауэр — Никсон. Сам Олтмен был демократом и поддерживал кандидатуру Эдлая Стивенсона.

В следующем году ему удалось пристроиться в программу «Альфред Хичкок представляет». Именно здесь начнётся десятилетие его работы на телевидении, в течение которого он неоднократно покажет себя первопроходцем, открывая множество новых методов и идей. Он восстановит против себя всех, кого только можно, и, в очередной раз обиженный до глубины души, будет браться за что-то другое. По пути Олтмен, как громадная снежная лавина, стремительно мчащаяся по склону горы, увлекал за собой единомышленников, которые позже составят костяк его творческого коллектива. Среди них оказался и Томми Томпсон, чьи претензии на славу были ничуть не меньше, чем у самого Олтмена. В 1946 году во время работы в Службе радиовещания Вооружённых Сил США в Токио он передал сообщение о том, что Япония подверглась нападению морских чудовищ вроде Годзиллы. Олтмен по достоинству оценил выходку молодого человека, и они быстро подружились. Вскоре Томпсон стал постоянно работать с Олтменом в качестве 1-го помощника режиссёра. Каждое утро он заезжал за ним в величественное старинное здание на северо-западном углу Фаунтин и Ла-Синега в Западном Голливуде и отвозил на работу. Часто, постучав в дверь, Томпсон не слышал ответа, входил в квартиру и находил шефа мертвецки пьяным в обнимку с недопитой бутылкой. «В такие дни он был как «пекарёнок Пиллсбери» [54], только большой, — вспоминает Томпсон. — Я отводил его в душ, одевал, спускал в машину и привозил на площадку. Там он садился в высокое режиссёрское кресло, а я становился сзади. Пока актёры репетировали, Олтмен отключался. Тычком я приводил его в чувство, и он интересовался:

— Ну как, получается?

Я рекомендовал прогнать ещё раз и тогда он говорил:

— Всё хорошо, но давайте попробуем ещё разок.

Олтмен снова дремал. Я основательно встряхивал его и шептал:

— Кричи — «Стоп!».

— Стоп! Как на этот раз, — спрашивал меня режиссёр.

— Скажи, чтобы играли поживее.

— Ребята, чуть поживее, — давал указание главный. Так могло продолжаться весь день».

В 1959 году на студии «Десилу продакпшз» во время работы над сериалом «Вертушки» [55] Олтмен познакомился с Кэтрин Рид, которая стала его третьей женой. В массовке она должна была играть медсестру. День был жаркий и Роберт держал на голове мокрую тряпку, потому что его шевелюра начала редеть. По этому поводу он шутил, что волосы соревнуются: что случится быстрее — он поседеет или облысеет. Как только Рид вышла из автобуса, режиссёр спросил:

— Как у вас с моралью?

— Хромает, — ответила женщина и направилась к автомату с кофе. Олтмен последовал за ней:

— Если добавить горячий шоколад, будет смахивать на каппучино.

Рид поняла, что парень клеится. Олтмен устроил ей вертолётную прогулку и всё сложилось само собой. К тому же оба находились в состоянии развода. Поженились они в Мексике, а когда около года спустя разводы были оформлены — официально, уже в Калифорнии. У Кэтрин была дочь от первого брака — Конни. Втроём они поселились сначала в квартире в Брентвуде, а через пару лет переехали в дом на Мандевиль-Каньон, как раз над самым шикарным районом, который Кэтрин называла «трущобы Малибу», где прожили девять лет.

Олтмен отчаянно пробивал себе дорогу, переходя от продюсера к продюсеру, снимая сериал за сериалом, пока не оказался в компании «Уорнер», где стал автором постановок «Гавайский глаз», «Маверик» и «Золотое дно» [56]. От бывших жён не было житья — они обдирали его как липку, требуя выплаты алиментов и средств на содержание детей. Звонили даже на съёмочную площадку и окружающие слышали, как он кричал в телефонную трубку: «Ну хорошо, упечёшь меня в каталажку, тебе что, легче станет?».

Поставив на ограниченные средства «Схватку», приземлённый, наполненный неприглядными сценами, но с претензией на документальность сериал, кричащий: «Война — это ад!», Олтмен ушёл на студию «Юнивёрсал» в программу «Театр остросюжетной пьесы Крафта». Его характер не заставил себя ждать — Олтмен поссорился с начальником и тут же был уволен. В сентябре 1963 года, в типичной для себя манере самоубийственной бравады, он дал интервью «Вэрайети» [57], в котором сравнил шоу Крафта с «недозревшим пресным сыром».

Именно в тот период, когда Олтмену как воздух был нужен новый агент, на его жизненном пути оказался Джордж Литто — сварливый весельчак с непомерным самомнением, присущим всем невысоким мужчинам. Родом с Сицилии, Литто был из тех, кто всегда прав, всегда знает, какой ресторан лучше, а если заключает контракт — то, естественно, лучший на свете. «Ума не приложу, с чего это вдруг он мне позвонил. Хотя объяснение здесь, наверное, одно — люди просто опасались рекомендовать его, — рассказывает Литто. — Надо сказать, «университеты» мы проходили те же, что и Хемингуэй, Хэммет и Чандлер. Много пили, не стеснялись в выражениях, просто так ничего и никому не спускали. Нашим кумиром был Джон Хьюстон [58]. Правда, я ещё всегда стремился быть с теми, кто, наверняка, совершит нечто выдающееся».

Литто согласился сотрудничать с Олтменом. «По правде говоря, как бизнес вложение Боб интереса не представлял — времени я на него тратил уйму, а зарабатывал не так уж много, — продолжает Литто. — Но мне нравилось, потому что протест так и пёр из него, того и гляди, что-нибудь выкинет, такой вот сукин сын. Он всегда лез на рожон, мог, не стесняясь, послать куда подальше. Он никогда не лебезил, не угодничал. Но, бывало, вёл себя как самый последний болван. Боб мог быть тем, кем ощущал себя в конкретный момент, а ты и знать не знал, кем он прикинется на той или иной деловой встрече».

В 1963 году в противоположной от студии «Би-Би-Эс» части города Олтмен открыл своё предприятие — «Лайонз гейт». Компания заняла старинный двухэтажный особняк в стиле эпохи Тюдоров на бульваре Вествуд, 1334 в двух кварталах к югу от бульвара Уилшир. Офисы стали местом постоянного прибежища команды режиссёра. В обязательном порядке здесь был установлен стол для игры в пул, бильярдные автоматы и кресло из парикмахерской. Две деревянные винтовые лестницы вели на второй этаж. Имелся и внутренний дворик. Позднее Боб прикупил верхний этаж в здании напротив и превратил его в жилые помещения. В стене его кабинета был устроен бар.

Бобу нравилось всё делать стильно. Отныне никто не пил из бумажных стаканчиков — только из стеклянных. В течение рабочего дня он никогда не употреблял алкоголь, но строго придерживался принципа — «Ну что, пяти там ещё нет?». И группа точно знала, что дневная съёмка вот-вот закончится, стоило Бобу отправить администратора за его первым стаканчиком «Катти Сарк». Во хмелю Олтмен мог вести себя отвратительно. Рассказывает Томпсон: «Всё вроде бы ничего, сидим поддатые, шутим, всем весело, и вдруг Боба клинит и он начинает тебя доставать: «Я выведу тебя на чистую воду, знаешь, что у тебя за душонка…» Что тут остаётся делать — расстроиться да уйти. Когда напитки готовил я, то Бобу обычно наливал воду, а сверху чуть-чуть виски и осторожно, пока жидкости не перемешалась, передавал ему. Тогда он выпивал, считая, что пьёт чистый скоч». «Что бы ни говорили о закидонах и бурной жизни Боба, я могу сказать, что в тот период ни разу не видел, чтобы его образ жизни помешал работе. К пяти утра он приходил в себя, а в шесть был в кабинете», — добавляет Литто.

Олтмен обожал азартные игры и мог ни с того ни с сего сорваться в Лас-Вегас. Однажды с ним поехал приятель со своей подружкой. Он пришёл в номер Олтмена в отеле «Сэндз» и увидел режиссёра, сидящим на ковре в окружении разбросанных повсюду 100-долларовых купюр — Боб выиграл тогда пять тысяч. По его словам, имел место такой диалог:

— Я дам тебе за девчонку вот такую бумажку, — сказал Олтмен и поднял с пола сотенную.

— Ты спятил? Даже не мечтай!

— Тогда я дам за неё две бумажки!

Олтмен поглощал «травку» не хуже представителей гернзейской молочной породы скота. Томпсону и остальным друзьям стало жить полегче — кайф от наркотиков у него не сопровождался теми мерзостями, что происходили при алкогольных возлияниях. Так, стремглав пробежав предыдущую дистанцию, Олтмен оказался в 60-х. Он отрастил волосы, какие остались, отпустил бороду, стал носить «водолазки», восточные халаты, анки [59] и бусы.

Несмотря на то, что у Олтмена уже были собственные помещения для съёмок, конец 60-х иначе, как тёмным периодом в его творческой жизни, не назовёшь. Он отказался от телевизионных постановок, решив полностью переключиться на полнометражные игровые картины. День напролёт в кругу приятелей он смотрел эпизоды из старой «Схватки», глуша любимое виски «Катти Сарк». Он много играл, рассчитывая разжиться деньгами, но походя проматывал средства, которые Кэтрин получала на содержание дочки. Пьянство затягивало, он стал набираться так, что домой из ресторана его приносили на руках.

В 1968 году, благодаря стараниям Литто, Олтмен получил картину «Холодным днём в парке». Как замечает сам агент, «никто не хотел снимать кино с Бобом Олтменом». Наконец, Литто удалось уговорить финансировать проект Дональда Фактора, наследника огромного состояния косметической империи. На главную роль претендовал Николсон, но режиссёр посчитал его слишком старым. Помощником режиссёра назначили Гарольда Шнайдера, но Олтмен его терпеть не мог и тут же уволил. Съёмки проходили в Ванкувере. Боб не мог удержаться от того, чтобы не снимать вне декораций, так, чтобы пощипать перышки актёрам. Говорят, что он любил «интеллектуальные игры», был не дурак, что называется, замутить поганку, пусть и не по правилам, но добиться реакции. Например, пересказать актрисе, о чём шепчутся у неё за спиной. Причём часто всё выдумывал сам и делал это исключительно смеха ради.

* * *

Через неделю после своего назначения Кэлли получил телеграмму из Сан-Франциско: «Меняйся или убирайся вон». Подпись гласила — «Фрэнсис Форд Коппола, «Американский калейдоскоп». Коппола давно сотрудничал с компанией «Уорнер», в том числе ставил «Радугу Файниана». Проект оказался провальным, но, что ещё хуже, он абсолютно не отвечал представлениям режиссёра о самом себе как о кинохудожнике. И Коппола сделал выбор — он решил вернуться в обойму единомышленников, наплевать на павильоны и декорации и начать снимать фильмы по-своему. Из детства ему запомнился случай, когда мать после ссоры с отцом неожиданно исчезла из дома и пару дней провела в мотеле одна. Этот случай лёг в основу его фильма «Люди дождя». Сценарий он написал во время съёмок «Радуги Файниана», а поставил картину летом 1968 года. Коппола всегда придерживался правила сразу выжимать из студии максимум, чтобы отрезать хозяевам путь к отступлению и гарантировать реализацию проекта. Подобная тактика сработала и в случае с «Людьми дождя», с той лишь разницей, что для запуска производства ему пришлось вложить и собственные средства. «В те времена вложить свои двадцать тысяч было круто, все удивлялись, — рассказывает Уолтер Мёрч. — Но именно в таких поступках и проявлялся гений Фрэнсиса — не просто спуститься по трапу, а пройти по канату, сделав вид, что вот-вот сорвёшься, зависнуть в воздухе так, чтобы акулы тебе пятки пощипывали, да ещё и подразнить: «Эй, ребята, сюда, здесь такой кайф!». В конце концов, Коппола убедил «Уорнер — Севен артс» профинансировать картину. «Фрэнсис умудрялся продавать мороженое эскимосам, — с восхищением замечает Лукас. — Логику его аргументов дополняло богом данное обаяние. Теперь я знаю, что за люди были великие цезари прошлого, понимаю магнетизм их личности».

Фильм «Люди дождя», как и «Беспечный ездок», рассказывал о путешествии, правда, теперь в другом направлении — с Востока на Запад. Коппола с Лукасом были согласны с Хоппером и Фондой, что ставить и монтировать картины в Голливуде больше нельзя. Появление нового, более лёгкого оборудования дало им возможность выйти на дорогу, начать поиски «истинной» Америки, снимать сюжеты из жизни реальных людей. (Коппола намеренно не называл свой фильм документальным, чтобы избежать необходимости привлечения в съёмочную группу членов профсоюза.) Итак, коллектив человек в двадцать погрузился в автофургоны и покинул Нью-Йорк. Среди участников группы была и худощавая девушка-подросток по имени Мелисса Мэтисон, которая в последствие выйдет замуж за Харрисона Форда, а за сценарий фильма «Инопланетянин» будет номинирована на премию «Оскар». Мелисса с 12-ти лет сидела с малышами семейства Копполы и привыкла устраивать детские догонялки, пока взрослые дяди обсуждали кино.

В документальной ленте Лукаса о съёмках «Людей дождя» есть эпизод, в котором Фрэнсис, совсем как Хоппер, кричит в телефонную трубку, обращаясь к кому-то на студии: «Система обрушится под собственным весом! Она нас не подведёт!».

По дороге Коппола и Лукас общались, а их рассуждения мало чем отличались от идей Шнайдера и Рэфелсона. «Фрэнсис рассматривал «Калейдоскоп» как альтернативу, куда он за гроши мог бы привлечь массу талантливой молодёжи, ставить картины и надеяться на то, что хотя бы одна станет хитом, а потом на тех же принципах создать настоящую студию, — вспоминает Лукас. — Конечно, наши идеи были настолько революционны, что в рамках существовавших студий об их реализации не могло быть и речи. Создание «Калейдоскопа» ознаменовало исход из Голливуда и демонстративное заявление: «Мы не хотим быть частью Системы. Мы не хотим ставить фильмы по вашим лекалам. Мы хотим делать совершенно иное кино». Для нас самоценны были картины, а не контракты и производство коммерчески выгодной продукции». Вот что в связи с этим добавляет Джон Милиус, который пока оставался в Голливуде, но тоже не смог устоять перед притягательностью идеи «Калейдоскопа»: «Фрэнсис собирался возглавить новый порядок, отличный от прежнего. Отныне руководить всем станет художник».

Закончив съёмки «Людей дождя», Коппола уехал в Данию, где посетил компанию «Латерна филмз», которая располагалась в большом особняке на берегу моря. Он был потрясён увиденным там новейшим оборудованием студии и шикарными девушками. Судьба режиссёра была решена. На торговой ярмарке в Кёльне Коппола, не задумываясь, за 80 тысяч долларов приобрёл монтажные и микшерские пульты последних моделей. У него не было ни денег, чтобы расплатиться, ни места, где разместить покупки.

Жена Копполы Элеонора не хотела, чтобы её дети росли по понятиям Голливуда, а Фрэнсис не хотел оставаться заложником студийной политики. Больше всего его угнетал процесс озвучания, которым по старинке занимались после съёмок. Интуитивно он чувствовал, что при творческом подходе звук способен внести более весомый вклад в общий успех картины. В результате семья решила обосноваться в Сан-Франциско. «Думаю, Фрэнсис покинул Лос-Анджелес потому, что не хотел оставаться на положении маленькой рыбки в огромном водоёме — куда лучше стать карасём в маленьком пруду», — замечает Марша Лукас, которая отправилась на север вслед за Джорджем, чтобы стать полноправной участницей эксперимента мужа. Как бы там ни было, осенью 1969 года Фрэнсис открыл временную штаб-квартиру «Американского калейдоскопа» на двух этажах здания склада по адресу: улица Фолсом, 827. Для подготовки стен и рам наняли столяров из хиппи, но на следующий день пришлось снимать всю сухую штукатурку — ребята до того обкурились, что забыли про отвес. В качестве драпировки стен Элли выбрала оранжевую ткань, а для мебели — ярко-синюю. Из Европы привезла прозрачные надувные пластиковые диваны. Коппола установил в помещении стол для игры пул и автомат для кофе-эспрессо. В приёмной, за столом секретаря, в футлярах из майлара с большим вкусом были выставлены старинные калейдоскопы. Офис Фрэнсиса был обставлен в современном шведском стиле, предполагавшем в обязательном порядке кресла Имса [60] и ковёр золотистого цвета. Устроили студию звукозаписи и монтажную, отдел художественного творчества, костюмерную и кладовку для реквизита. В ядро группы, кроме Копполы, входили Лукас, вице-президент компании, и Мёрч. Из Лос-Анджелеса все приехали с семьями. При всей яркости своей натуры Коппола установил в «Калейдоскопе» одно незыблемое правило — никаких наркотиков. Этим кинематографисты из Сан-Франциско заметно отличались от свихнувшихся на марихуане студийцев «Би-Би-Эс».

Коппола продолжал очаровывать молодёжь, собравшуюся вокруг него. Как-то Мёрч микшировал звук ленты «Люди дождя» на новом германском оборудовании. Что-то не заладилось с пультом и, когда вся группа собралась вокруг, недоумённо почёсывая затылки, Фрэнсис сказал: «Уверен, полетел конденсатор, дайте паяльник». К удивлению Мёрча, Коппола подлез под аппарат, какой-то конденсатор вынул, а вместо него припаял новый. Вспоминает Мёрч: «Фрэнсис не предложил вызвать мастера. Остаётся только удивляться и восхищаться, как сценарист, продюсер и режиссёр мог разобраться в том, где неисправность, да ещё и устранить её. А я — звукооператор — сделать этого не сумел».

Фрэнсис серьёзно влиял на Лукаса, не уставал повторять, что он гений, чем способствовал укреплению его самомнения. Вот комментарий Марши Лукас: «Джордж не был сценаристом, это Фрэнсис заставил его писать. Он говорил: «Хочешь стать режиссёром, научись писать». Он чуть ли не наручниками приковывал Джорджа к письменному столу». Фрэнсис постоянно натаскивал Лукаса, показывал, как следует разговаривать с актёрами. Но скоро выяснилось, что представления друзей о новой компании не совпадали. Если Фрэнсис хотел создать контркультурную «Метро-Голдвин-Мейер», то Джордж довольствовался бы наличием крыши над головой, где вместе с друзьями мог реализовать знания, полученные в университете Южной Калифорнии. Столь серьёзное расхождение во взглядах приводило к трениям. «Моя жизнь — контрреакция на жизнь Фрэнсиса, — объяснял Лукас. — Я его противоположность». Коппола был большой и грузный, Лукас — невысокого роста и худощавый. Фрэнсис — эмоционален, Джордж — сдержан. Фрэнсис мог вести себя безрассудно, Джордж всегда проявлял осторожность. Фрэнсис был чересчур сговорчив, Джордж же мог яростно отстаивать свою точку зрения. Если Фрэнсис часто перепоручал что-то коллегам, то у Лукаса был пунктик — всё контролировать самому. Сценарий, съёмку, режиссуру, продюсирование, монтаж — всё. Неважно, как мало денег было у Фрэнсиса, он вёл себя так, словно их у него куры не клюют. У Джорджа всё наоборот — сколько бы денег ни было, он выглядел как нищий. Махнув на Лукаса рукой, Коппола назвал его «семидесятилетним ребёнком». А вот оценка Джорджа: «Все режиссёры самолюбивы и ранимы. Но среди всех, кого я знаю, Фрэнсис — самый самолюбивый и ранимый человек». И, тем не менее, Фрэнсис, наверное, стал в жизни застенчивого и малоприспособленного к жизни Лукаса лучшим другом.

* * *

Получив телеграмму, Кэлли перезвонил Копполе, чтобы выяснить, на что тот намекал. Режиссер рассказал, что собрал под крылом новой компании талантливых выпускников университета Южной Калифорнии и Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Главным образом он нахваливал Лукаса, «настоящий талантище», особенно напирая на будущий фильм «ТНХ:1138», художественную картину на основе студенческой короткометражки молодого режиссёра, деньги на постановку которой, Фрэнсис клятвенно обещал раздобыть.

«Джордж был для меня как младший брат, — рассказывает Коппола. — Я любил его. Куда я, туда и он». Итак, Коппола сумел убедить Кэлли дать ему 300 тысяч долларов на создание около десятка киносценариев, «пакетных», как он их называл, среди которых значился его собственный к фильму «Разговор» и работы приятелей по киношколе — Уилларда Хайка, Кэрролл Баллард, Мэтью Роббинса, Хала Барвуда и других. Он добился от Кэлли поддержки «ТНХ» и выделения ещё 300 тысяч на стартовую раскрутку «Калейдоскопа». Кроме того, под сурдинку, он включил в свой «пакет» и «Апокалипсис сегодня», сценарий Джона Милиуса, с которым Коппола даже не был знаком. Драматургу сообщил о судьбе картины Лукас, назначенный её режиссёром. Коппола заверил компанию «Уорнер», что берёт на себя всю полноту ответственности за финансы, обещал, что станет связующим звеном между студией и «малышами», которые не будут общаться с представителями компании самостоятельно, потому что доверяют своему «папочке и старшему братику».

Приглядывать за Копполой от «Уорнер бразерс» приставили Барри Бекермана. Правда, личное обаяние режиссёра было столь велико, что тот вскоре переметнулся к противнику. «Фрэнсис на всех нас действовал магнетически, — вспоминает несостоявшаяся «нянька». — Скажи он мне тогда: «Иди и зарежь Эшли», я бы, пожалуй, так и сделал». Без сомнения, одну вещь Коппала усвоил блестяще — то, как тратить деньги. Продолжает Бекерман: «Жить по средствам — большого ума не надо», стало крылатым выражением Фрэнсиса».

Коппола объявил компании «Уорнер», что намерен ставить авторские фильмы, как Феллини и Антониони. Он представил сценарий, основанный на собственной биографии, но компания не прониклась. «Если откровенно, вышел детский лепет, скучища, — делился впечатлениями читавший материал начальник. — Антониони и в помине не было, ну от силы — Энтони Куин. Создавалось впечатление, что и ему самому было не очень интересно ставить фильм о собственной персоне. Режиссёр он был прекрасный, но на творческую индивидуальность явно не тянул».

Мечтами жив не будешь, и «Калейдоскопу» приходилось отстаивать своё право на существование. Незадолго до начала эксперимента произошла неприятность — со студии исчезло оборудование. Часто компании не удавалось вовремя выдать зарплату. Видя досаду и разочарование Копполы, кое-кто из сотрудников попытался организовать профсоюз. Поддержки режиссёра это не вызвало. «Работать на Фрэнсиса — это не сахар, если, конечно, вас не устраивала оплата или условия труда, — замечает Дебора Файн, в прошлом заведующая библиотекой «Калейдоскопа». — А вокруг ходили миллионы, которые бы землю целовали в благодарность за возможность работать с ним без всякой оплаты».

* * *

Олтмен слонялся по офису Литто, когда тот со словами «Прочти, написано так, что тебе понравится», вручил ему сценарий. Это был «М.Э.Ш.» драматурга Ринга Ларднера-младшего, который только начал выбираться из заточения, обеспеченного ему присутствием в «чёрном списке». Литто уловил сходство между настроением материала и излюбленной манерой Олтмена-режиссера Через пару дней Олтмен перезвонил и сказал:

— Отличная вещь. Ты сможешь устроить сценарий под меня?

— Не уверен, возможно, что нет.

Студия «Фокс» придерживалась старых канонов, как и раньше работая с продюсерами. У Инго Преминджера был контракт, и Ричард Занук дал добро на его работу над фильмом. Уже не один режиссёр, включая Фридкина, сценарий отклонил. Литто показал Преминджеру кое-что из работ Олтмена. Тому понравилось, и он решил рискнуть. Литто добился контракта, по которому они получали 125 тысяч и 5% от проката. Но когда руководство «Фокс» услышало имя Олтмена, восторга не было. Его ещё помнили, причём это была отнюдь не добрая память. Лет десять назад режиссёр ставил на студии телешоу и залил все помещения кипятком. Один из чиновников выразил общее мнение: «Этот контракт — потенциальная проблема для компании». Текущими делами у Занука занимался Оуэн Маклин, тёртый калач. Он и позвонил Литто:

— Джордж, мне тут сообщили, что Инго, не согласовав вопрос с нами, заключил контракт с Бобом Олтменом. Мы не можем утвердить это решение, потому что…

— Я знаю, Оуэн, только то, что подписал контракт, — перебил его Литто. — Я лишь скромный агент. Скажи, что хотел, а я передам моему клиенту.

— Ну, ты и дерьмо, Джордж. Хорошо, вот мои условия — 75 тысяч наличными и ни цента больше, соглашайся или проваливай И не вздумай приходить торговаться, больше за картину он не получит.

Литто позвонил Преминджеру и сказал:

— Маклин провоцирует меня, он не хочет, чтобы картину ставил Боб.

— Что намерен делать, Джордж? — поинтересовался продюсер.

— Думаю, соглашусь на его условия, а если картина получится, с твоей помощью выправлю всё, как уговорились прежде.

Теперь Литто связался с Олтменом и передал ему условия компании. Режиссёр негодовал, но Литто нашёл нужные слова:

— Боб, ты хочешь их «сделать»?

— С удовольствием.

— Тогда соглашайся. Поставишь классный фильм, а на следующей картине разбогатеешь, обещаю.

Олтмен молча согласился. И если и не разбогател, благодаря деятельности своего агента, то, по крайней мере, стал гораздо ближе к решению поставленной задачи. Кроме того, Литто удалось отговорить Роберта от навязчивой идеи зачем-то прострелить себе ногу.

Так или иначе, Олтмен контракт подписал. Однако шеф отдела материально-технического обеспечения Льюис Мерман, по прозвищу «Док», вознамерился указать «мастеру» на его истинное место и сказал: «Ему нас не задавить». Несмотря на повальное присутствие во главе компаний режиссёров «нового» Голливуда, среднее руководящее звено, начальники отделов и цехов — операторского, осветительного, монтажного, звукорежиссёрского и т.д. — были ветераны, то есть люди, привыкшие работать по старинке. Они настаивали на том, чтобы фильмы ставились как раньше — на студийном оборудовании, пусть и допотопном, с привлечением съёмочных групп, входивших в профсоюз. Увещевания вроде тех, что снимать можно дешевле и быстрее, если привлекать небольшие коллективы, в том числе из местных специалистов, и использовать более лёгкое переносное оборудование, не действовали. Да и зачем им было рубить сук, на котором они просидели всю свою жизнь. Хоппер был прав, когда говорил, что фильмы, стоившие меньше миллиона, подрывали систему. В припадке гнева Олтмен нацарапал на листе бумаги — «Роберт Олтмен не будет ставить «М.Э.Ш.». Транспарант был повешен на стене ванной комнаты. Как-то ночью Кэтрин позвонила Литто домой в Бенедикт-Каньон:

— Плохие вести. Боб всю ночь не ложился. Он отказывается от картины.

— Что ты говоришь?

— Он только что поехал к тебе сказать, что не будет ставить картину. Не знаю, как будем жить, мы по уши в долгах.

— Успокойся, Кэтрин, никуда он не денется.

— Ты уверен?

— Ещё бы! Он задолжал мне слишком много, чтобы кочевряжиться!

На аллее перед домом притормозила машина. Вошёл Олтмен:

— Джордж, я не хочу ставить этот фильм. Сначала мне дали 65 дней, теперь остаётся только 45, что за дела! Больше не могу терпеть подлеца Мермана. Он диктует мне, как снимать эпизод, я снимаю, а следующая съёмка только через 3 недели. Вот здорово было на съёмках «Холодным летом в парке», сам себе режиссёр!

— Знаю, тебе понравилось. Зато Дон Фактор до сих пор не отбил свои деньги, а было-то всего 500 тысяч!

— Так он же не разрешил ставить, как хотел я. Нет, мне нужен свой оператор, свой художник-постановщик. Хочу снимать на натуре, в Англии, Сиэтле…

— А если на ранчо «Фокс» в Малибу, всё-таки уже не студия?

— Хорошо, пусть будет Малибу.

— Послушай, всё, что ты сказал, звучит вполне разумно. С чего ты взял, что компания не согласится?

— Чёртов «Док» Мерман…

— Чёртов «Док» Мерман не твой продюсер. Поговори с Инго.

И Преминджер проследил, чтобы Олтмен получил всё, что просил.

Подбирая актёров, Олтмен постарался обойтись без звёзд, ограничившись приглашением Эллиотта Гулда, номинировавшегося на «Оскара» за роль в фильме Пола Мазурского «Боб и Кэрол, Тед и Элис», и Дональда Сазерленда. Оба считались характерными актёрами. Олтмен рассуждал так: «С неизвестными актёрами гораздо приятнее работать, чем со звёздами первой величины. Меньше шансов самому оказаться на посылках». Из 28 актёров, имевших по сценарию слова, половина попала на съёмочную площадку впервые. Олтмен, как и другие режиссёры «нового» Голливуда, считал, что звездой должен быть фильм, или, что ближе к сверхзадаче, — сам режиссёр. Многие из режиссёров 70-х (Олтмен, Скорсезе, Вуди Аллен) создали так называемые репертуарные компании — с постоянным составом актёров и специфическим подходом к выбору материала.

Олтмен поддерживал вокруг себя непринуждённую, без лишней помпы атмосферу. Многим это пришлось по душе. Просмотры отснятого за день материала, куда приглашался весь коллектив, проходили как вечеринки, где и актёры, и съёмочная группа могли расслабиться, выпивая и покуривая «травку». И всё же не все актёры доверяли Олтмену. «Мне нравятся его работы, но как человек он мог вести себя просто омерзительно, жестоко манипулируя людьми, — вспоминает комедиограф и актёр Карл Готтлиб, снявшийся в совсем маленькой роли анестезиолога — «красавчика Джона». — Вопреки расхожему мнению, он ненавидит актёров. Он им не платит, все работают за минимум [61]. Ещё хуже то, что Олтмен не даёт им на площадке раскрыться, всегда обрывает на полуслове».

На 39-й день съёмок в павильон пришёл Литто и сказал:

— Через неделю здесь придётся заканчивать.

— Я закончу через два дня, — сказал Олтмен.

— Что?

— Жду, не дождусь, чтобы свалить из этой чёртовой студии! Уже после окончания съёмок, на этапе доводки материала, узколобые чиновники продолжали чинить Олтмену препятствия. Как-то в монтажную, где режиссёр и его монтажёр Дэнфорд Грин занимались просмотром материала, зашёл начальник послесъемочного процесса и, увидев Олтмена, произнёс:

— Отойди от «Мовиолы» [62]. Кроме монтажёра аппаратуру никто не смеет трогать, а ты — не монтажёр.

— Буду трогать всё, что захочу — отрезал Олтмен и снова запустил плёнку.

Стоит заметить, что на стенах в монтажной были развешаны фотографии соблазнительных красоток. Так вот на следующий день Олтмену и Грину было направленно письменное распоряжение, предписывающее немедленно убрать со стен монтажного зала компании «20-й век — Фокс» все изображения обнажённого женского тела. В ответ Олтмен прямиком направился в студию звукозаписи, где наговорил содержание меморандума на плёнку. А в картину эта запись вошла в виде объявления по громкоговорителю: «Внимание, внимание. В соответствии с приказом командира, просим снять все изображения… Спасибо».

В фильме «М.Э.Ш.» было много такого, что раздражало руководство «Фокс». Занук и Браун просматривали свежий материал из «М.Э.Ш.» одновременно с нарезкой из картины «Паттон». Несомненно, Гулду и Сазерленду до Джорджа Си Скотта, исполнявшего роль генерала Паттона было далеко. А сам «М.Э.Ш.» был полной противоположностью «Паттона». Продюсеры, сидевшие в глубине просмотрового зала, переглянулись и тяжело вздохнули. Их приводили в ужас отсутствие фокуса, обилие сквернословия и обнажённой натуры, реки крови, заполнявшие экран в эпизодах в операционной. «Впервые на экране окровавленный солдат на операционном столе произносил: «Сестричка, пожалуйста, убери свою грудь, она мне вид загораживает», — замечает Литто. Кстати, также впервые в фильме одной из крупнейших киностудий было произнесено нецензурное выражение.

«Занук представил список из 30-ти замечаний, обязательных изъятий и переделок, — продолжает Литто. — По сути дела, он требовал перемонтировать картину заново». Повезло, потому что начальство как раз собралось в район залива Сан-Франциско на одну из игр стэнфордцев. Преминджер убедил Занука устроить предварительный просмотр именно в Сан-Франциско. Рассказывает Литто: «В тот вечер в зале я сидел как раз за Диком и Дэвидом Брауном. Напряжение было жуткое, потому что они заявили, что посмотреть — посмотрят, а потом порежут всё на куски. Первым показывали «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид». Вторым шёл наш фильм. Во время эпизода операции, с которого и начинается картина, зал покинуло человек пять, через несколько минут — ещё пять зрителей, а потом вообще человек двадцать. Я начал съезжать вглубь кресла, а под ложечкой засосало. «Боже праведный, — спросил я себя, — картина ведь отличная, почему они уходят?». Ну, наконец-то, в сцене, когда герои угоняют джип, люди захлопали, значит — понравилось. Потом ещё аплодисменты, уже активнее. В какой-то момент чуть ли не весь зал встал и начал без устали аплодировать стоя. Минуте на двадцатой просмотра Дик повернулся ко мне и сказал:

— Джордж, это — хит!

— Ладно, негодник, теперь ты проценты заплатишь, — заметил я, вновь заняв в кресле подобающую моменту позу».

Кто-то из «шишек» «Фокс» решил, что Олтмен собрал в зале своих друзей, поэтому было решено провести ещё один просмотр, теперь в Нью-Йорке, для самого хозяина. Рассказывает Олтмен: «Дэррил Занук пришёл с двумя французскими шлюхами лет по двадцать. Когда лента кончилась, он говорит мне: «Всё переделаешь», а девчонки в один голос: «Нет-нет, картина великолепная». Так «М.Э.Ш.» разрешили выпустить в том виде, в каком я его сделал».

Полин Кэйл «М.Э.Ш.» полюбила сразу и назвала картину «лучшей военной комедией Америки с момента появления звукового кино», ознаменовав своей рецензией начало пятилетнего «любовного романа» критика и режиссёра. Она добивалась от знакомых критиков благосклонных отзывов и очень быстро подружилась с Бобом и Кэтрин. Бывая в Лос-Анджелесе, она обязательно навещала офис режиссёра, ходила с ним обедать. «Оба были не худыми ребятами, — вспоминает Томпсон. — Она любила Боба, Боб обожал её. В общем, она была своя в этой команде». С его мнением соглашается и Джоан Тьюкесбери: «Боб вживую приобщал её к кинопроцессу, потому она часто бывала на съёмочной площадке».

«М.Э.Ш.» собрал в прокате 36,7 миллиона долларов и в 1970 году стал третьим, уступив только «Истории любви» и «Аэропорту». Фильм выдвинули в пяти номинациях на премию «Оскар», в том числе в категории «Лучший фильм» и «Лучшая режиссёрская работа». Особенно большим успехом «М.Э.Ш.» пользовался в Европе, способствуя росту антиамериканских настроений. Даже несмотря на то, что по сюжету события происходят во время войны в Корее, он воспринимался как пощечина США за вторжение во Вьетнам.

После «М.Э.Ш.» Преминджер был продюсером всего на одной картине. Бизнес менялся — теперь режиссёры выбирали себе продюсеров, а не наоборот. И на самом деле, «М.Э.Ш.» стал фильмом исключительно Олтмена, где он и объявлялся, на французский манер, «автором» картины. Кстати, ничего удивительного, учитывая более десятка лет его экспериментаторства и шлифовки мастерства на телевидении. «За» говорят темы, которые он поднимал в картине, причём все с приставкой «анти»: антимилитаризм, антиклерикализм, антиавторитаризм. («Нью-Йорк таймс» отметила «М.Э.Ш.» как «первый американский фильм, где вера в бога открыто выставлялась на посмешище».) Была здесь и импровизация, причём в ансамблевом исполнении, попытка раскрыть образы, их глубину, что, без сомнения, заставляло зрителя задумываться над увиденным. Сюжет развивался свободно, без традиционного деления на завязку, кульминацию и финал, где энергетика каждого отдельного эпизода поддерживала строй всей картины. И наконец, в «М.Э.Ш.» звук стал многослойным, где один диалог накладывался на другой. Хоппер в «Беспечном ездоке» освободил «картинку», лишил её приукрашенной эстетики, достигаемой за счёт превосходной техники, а Олтмен сделал то же самое со звуком. После «М.Э.Ш.» и последующих картин Олтмен стал во всех отношениях воплощением понятия «режиссёр «нового» Голливуда». Забавно, правда, выходило, потому что он на двадцать с лишним лет был старше, скажем, Джорджа Лукаса.

В пьянящей атмосфере оглушительного успеха Олтмен не упустил возможность кое-что переписать в истории американского кинематографа. Итак, если уж называться «автором» фильма, то и сценарий должен быть «авторским», а так как драматургом он не был, то требовалось хотя бы разбавить заслуги истинного сценариста. Драматургическая основа, действительно, была для Олтмена не более чем отправной точкой. Но, хотя экранные диалоги мало в чём соответствовали сценарным, драматурги умели создавать образы, наполняя их характерами, на основе чего актёры в дальнейшем и импровизировали. Поначалу в своих интервью Олтмен хвалил сценарий Ларднера, но позже стал намекать, что отказался от первоначальной идеи и начал работу с чистого листа. «Боб был не из тех, кто по достоинству, оценивает вклад сценариста, — рассказывает Литто. — Фильм на 90% соответствовал сценарию Ринга Ларднера, на Боб начал во всю трубить, что всё он придумал сам. Тогда я сказал: «Боб, Ринг Ларднер предоставил тебе главный шанс в твоей жизни. Ты знаешь, сколько лет он был в «чёрном списке» и поступаешь несправедливо, кончай это!».

Литто отправился к Зануку, чтобы получить причитающиеся проценты и заявил:

— Дик, нас надули. Ну же, ребята, был уговор. Нельзя наказывать нас с Бобом за то, что мы, не будь дураками, сделали замечательный фильм. Давайте каждый получит свою долю, не всё же вам одним руки потирать.

— Я тебя понимаю, — ответил Занук. — Потому и не говорю — нет. Просто мне нужно переговорить с Инго. Там посмотрим, как поступить.

Литто уже предвкушал, как Боб получит 5%, чем обеспечит себя на всю жизнь даже при том темпе, с которым он пускал деньги на ветер. А тем временем режиссёр, уверенный в том, что его обманули, разносил студию в пух и прах при каждом удобном случае. Как-то Занук прислал Литто заголовок интервью, сопроводив его припиской. Заголовок гласил: ««Фокс» обязательно разорится и я буду этому рад». А в приписке сообщалось: «Большое спасибо Бобу Олтмену. О процентах забудь». Литто тут же позвонил Олтмену:

— Боб ты представляешь, каких денег ты лишил и меня, и себя?

— Да пошёл он, а вместе с ним и студия его, и лошадь, на которой он ковыляет! — не задумываясь, отбрил режиссёр и отправился в Хьюстон на съёмки фильма «Брустер Мак-Клауд».

* * *

В компании «Уорнер» первый художественный фильм Лукаса «ТНХ: 1138», где на фоне мрачного футуристического ландшафта народ наставляли «работать усердно, повышать производительность труда, соблюдать технику безопасности и радоваться», откровенно ненавидели.

«ТНХ» не мог не беспокоить студию. С одной стороны, конечно, сам Коппола настаивал на том, чтобы руководство студии и Лукас не общались, чтобы он был посредником в решении всех вопросов. Он говорил: «Поймите, я не могу сделать так, чтобы Лукас работал над сценарием со студией. Но мне он доверяет и мы можем написать его вместе, он и я, и всё будет отлично. Не вмешивайтесь, и мы принесём вам готовый фильм на блюдечке». Однако чувство тревоги не покидало чиновников.

Лукас ставил, что называется, на гроши, а монтировал, вообще, на коленке, в мансарде своего дома в Милл-Вэлли. Просмотр устроили на территории «Уорнер бразерс» в мае 1970 года. Присутствовали все «шишки» студии — Эшли, Кэлли, Уэллс, Ледерер, Бекерман — и Коппола. В результате один из присутствующих в ужасе спросил:

— Фрэнсис, минуточку, что происходит? Это не тот сценарий, по которому мы согласились снимать. Это же не коммерческое кино.

— Сам ни черта не пойму, — ответил Фрэнсис, который, похоже, был шокирован не меньше босса, задавшего вопрос. Других слов в оправдание он не нашёл.

Накануне вечером, пока Мёрч занимался микшированием, Коппола просмотрел несколько частей, но так и не смог понять, что можно выжать из этого материала. Он так и выдал Мёрчу: «Здесь два выхода — либо выйдет шедевр, либо продукт мастурбации». При этом Коппола не сильно опасался реакции студии на просмотре. По ходу дела он не уставал подбадривать Лукаса: «Джордж, бюджет настолько мизерный, что мы имеем уникальную возможность поработать за монтажным столом. У тебя это первый фильм. Да и все мы учимся, ищем новое. Глупо думать — с первого раза и в яблочко, разве я не прав?». Оба признали произведение незавершённым и просчитались. Новый студийный «режим», вышвырнув на помойку всё, что осталось от предшественников, требовал собственный результат, причём быстро. Так что мнение там, наверху, было примерно следующее: «Минуточку, снимать закончили в декабре и сейчас — спустя пять месяцев — мы должны были смотреть полностью готовый материал. Что они там время тянули? А Коппола, взяв кураторство над производством на себя, даже не удосужился фильм посмотреть!». Уэллс места себе не находил. Только теперь руководители студии поняли, что Фрэнсис всё это время говорил им исключительно то, что они и хотели услышать — «Всё под моим контролем и т.д.», а Лукасу то, что ему как бальзам на душу — «Делай, как знаешь, всё получится, а им — понравится». Лукас определённо предвидел недружественный приём картины и потому, как всем известный параноик, попросил Мёрча, Роббинса и Калеба Дешанеля, тоже однокашника по университету Южной Калифорнии, тайком проникнуть на территорию студии: «Ребята, спрячьтесь за водонапорной башней, а как только показ окончится, бегите в аппаратную, скажите, что вы из отдела монтажа и забирайте рабочую копию, чтобы она им не досталась». Так они и сделали: пронаблюдали за залом «А», дождались выхода Уэллса и компании, забрали копию, бросили в машину Роббинса и укатили.

Как заявил Эшли: ««Уорнер бразерс» монтажом не занималась. Мы не бежали, ни с того ни с сего, за ножницами и не кромсали фильмы наших людей». Как бы там ни было, после майской катастрофы фильм у Лукаса студия забрала. Вот как рассказывает об этом один из источников: «Уэллс никогда и ничего не пускал на самотёк. Как настоящий служака, он просто обязан был найти выход. Переговорил с Фредом Уайнтраубом, а тот сказал: «Уж я-то знаю, как поправить — «это» и «то» вырежи, а вот «это» вставь. Всё и получится». Фред любил повторять: «Мы займёмся этим вопросом, я всё улажу, доверьтесь». На самом деле, это означало запустить слона в посудную лавку. Позже я узнал, что они перемонтировали фильм, а Джордж был в полном отчаянии. Он сказал тогда: «Один за другим они отрезали пальчики моему малышу».

Уайнтраубу в «ТНХ» понравились волосатые карлики, которые появляются в конце картины, «уроды», как он их назвал. Позже, чуть изменившись, они появятся в «Звёздных войнах». Вот что он сказал тогда Лукасу: «Послушай, если в первые десять минут зацепишь публику, тебе простят всё. Так что ставь убойный материал в начало. Я и прошу тебя, Джордж, замени начало финалом, поставь туда уродов».

«Поставь вперёд уродов» стало крылатым выражением Лукаса, которое он любил вставить, когда хотел высмеять студийную глупость, стремление перевернуть всё вверх дном, лишь бы сделать деньги. «Уродами» для него были сами «шишки» компании. Так знакомство с Уайнтраубом стало для Лукаса первым опытом общения со студией напрямую, без посредничества Копполы. По словам Мёрча, «ему пришлось сидеть в одном кабинете с монстром, настоящим уродом, который имел право указывать, что делать». Этот урок Лукас не забывал никогда. Однако всё могло закончиться и хуже, потому что Уайнтраубу так и не удалось заставить Лукаса поменять местами части картины. Продолжает Мёрч: «Джордж парень не промах. Он, как настоящий бык, идёт напролом, бьёт копытом и говорит: «Я этого делать не буду». Договориться с ним уже невозможно, ход срабатывает, потому что люди просто боятся перечить».

Коппола вылетел в Европу, а Руди Фер, главный в «Уорнер» по монтажу, в это время вырезал из фильма четыре минуты. Итак, картина «ТНХ», снятая в 1969, смонтированная и перемонтированная в 1970, вышла на экраны только весной 1971 года. И тут же сошла. Но даже Марша Лукас расстроилась не сильно: «В кино я люблю переживать, хочу, чтобы мурашки от страха, чтобы можно было поплакать, а в случае с «ТНХ» ничего этого не было, фильм не трогал. Поэтому, когда студии он не понравился, я не удивилась. Правда, Джордж тогда сказал, что я ничего не понимаю, потому что простая и глупая девчонка, а он — интеллектуал».

Можно сказать, что «ТНХ» стал поминальным звоном по затее с «Калейдоскопом». Сценарии, которые в соответствии с договором Коппола должен был представить руководству, так и не были представлены, а то, что всё-таки попало на студию, за исключением «Апокалипсиса», фурора не произвело. «Коппола занимался собственным проектом — сценарием будущего фильма «Разговор», — вспоминает Джефф Сэнфорд. — Мы прочитали и сказали, что не собираемся его ставить. Помню, он повернулся ко мне, наверное, потому, что я единственный из присутствовавших в кабинете был его возраста, носил бороду и «конский хвост», да ещё в сандалиях, и спросил:

— Джефф, неужели тебе не нравится?

— Не думаю, что выйдет интересное кино, — ответил я. Именно так прошёл один из исторических моментов киноистории».

«Уорнер бразерз» всё ещё не могли толком встать на ноги, и Уэллс старался экономить буквально на всём. По словам одного источника, между ним и Фрэнсисом состоялся разговор следующего содержания:

— «Хорошо, у нас была договорённость, что ты ведёшь дела «Калейдоскопа»,так?

— Так.

— Да у тебя там чёрт ногу сломит.

— Но я же — художник.

— Ты обещал, что будешь сам за всё отвечать.

— Какого чёрта. Я — художник, а вы все — филистимляне!

— Ну как с тобой ещё говорить!»

Из того же источника: «Песня была не нова, это факт, но и Фрэнсис виноват, он только усугублял ситуацию. Любопытно то, что он стал жертвой разлада в самом себе, а причина оказалась в противоречии между огромным талантом и дремучим невежеством. Мания величия, главная причина абсолютной некомпетентности в определённых областях, только укрепляла в нём уверенность в необходимости заниматься тем, чем заниматься ему категорически не следовало. На определённом этапе он захотел стать Гарри Коном, но как играть эту роль, он и понятия не имел».

Коппола хотел поломать систему студии, но лишь для того, чтобы самому стать магнатом. Он был в восторге от хитросплетений студийной политики, в которой его друзья не то чтобы ничего не смыслили, но просто не хотели обращать на неё внимание. Обычно Коппола говорил: «Я — не старший среди молодёжи, я — самый молодой среди стариков».

В четверг, 19 ноября 1970 года, между Копполой, Эшли и Уэллсом состоялась последняя встреча, воистину ставшая для «Калейдоскопа» собственным «Чёрным вторником». Уиллард Хайк встретил Фрэнсиса в аэропорту Бербанка [63], потому что машина режиссёра была занята. Сценарии Коппола привёз в семи специально сделанных на заказ папках чёрного цвета с логотипом «Американского калейдоскопа» — по числу участников встречи. Хайк и несколько других сотрудников остались ждать в приёмной офиса Бекермана. Когда из кабинета вышел Фрэнсис на нём лица не было. «Кэлли и Эшли решили прекратить деловые отношения с Копполой», — рассказывает Сэнфорд. А Лукас добавляет: «Они посмотрели «ТНХ», пришли в ужас и через пару дней сообщили, что подобные сценарии им не нужны, а главное, заявили, что хотят получить назад свои деньги. Это была настоящая катастрофа. Мы только пошли на подъём, как на нас обрушился кризис вроде того, что случился в 1929 году».

Срыв сделки и так не сулил ничего хорошего, а требование компании «Уорнер» вернуть 300 тысяч становился ничем иным как запрещённым приёмом, ударом ниже пояса. По словам источника, «всё шло от Уэллса. Если бы он сказал: «Пусть катятся ко всем чертям, мы сами виноваты — не надо было связываться», проблем бы не было. Но Уэллс считал, что была достигнута договорённость, ему задолжали, и он хотел дожать Копполу, чтобы любыми средствами вернуть деньги. А дело яйца выеденного не стоило, ведь речь шла в лучшем случае о какой-то паре сотен тысяч. Но уж такой Уэллс был человек. На мой взгляд, решив пойти против того, кто станет замечательным режиссёром, руководство компании совершило свою роковую ошибку».

Действительно, со стороны Эшли, Кэлли и Уэллса это была непоправимая ошибка. Как сказал сам Коппола: «Они похоронили всё кинематографическое движение 70-х. У них было право выбора, а они объявили нам вотум недоверия». Если это и преувеличение, то совсем небольшое. Лукас не простил, и больше десяти лет не разговаривал с Эшли. Он считал, что компания на каждом углу поливает его грязью, чтобы затруднить запуск следующей работы — фильма «Американские граффити». Спустя годы, Эшли пришлось извиниться перед Лукасом, чтобы получить права на фильм «В поисках утраченного ковчега», но и после этого «Уорнер» картину не получил. Теперь и Коппола, и Лукас лишь изредка сотрудничали с компанией.

Как только «Уорнер бразерс» перекрыли кислород, ежемесячные чеки на 2,5 тысячи долларов на студию больше не поступали и «Калейдоскопу» грозило неминуемое банкротство. Фрэнсис же продолжал выполнять пируэты над пропастью. К деньгам он всегда относился бесцеремонно, неважно к своим или чужим. Хаскелл Уэкслер дал ему 27 тысяч на покупку микшерского пульта. Оборудование так и не поступило, а когда Уэкслер попросил вернуть деньги, Коппола в недоумении лишь пожал плечами. По словам Уэкслера, «Фрэнсис был настоящий плут». Находясь на грани банкротства, по случаю фестиваля 1970 года в Сан-Франциско Коппола разослал специальные приглашения, выполненные на плотной высокосортной бумаге. На приглашении Лукасу он сделал приписку: «Производство и отправление этого приглашения обошлось мне в три доллара». Беззаботное поведение в стиле «после нас хоть потоп» всё больше удручало Лукаса. Коппола говорит по этому поводу: «От моего «богемного администрирования» у Джорджа руки опускались».

Фиаско «ТНХ» подействовало на дружбу Фрэнсиса и Джорджа как яд замедленного действия. Лукас считал, что Коппола подвёл его, не помог победить компанию «Уорнер». Но главное, он стал понимать, что Фрэнсис относит расходы «Калейдоскопа» на счёт бюджета его фильма — «ТНХ». Самое обидное и неприятное заключалось в том, что в студийной практике это было обычным делом. По мере угасания «Калейдоскопа» Лукас всё чаще висел на телефоне компании, болтая с женой или прощупывая почву относительно нового фильма. Однажды администратор Копполы, Мона Скагер, просматривая счёта за телефонные переговоры, чуть со стула не упала. Она набросилась на Лукаса: «Ты наговорил на 1800 долларов и ни одного звонка по делам компании!». Джорджа обуревали и злость, и чувство унижения. Ему пришлось обратиться за помощью к отцу, а это было не просто — тот считался бизнесменом старой закалки, и не одобрял выбранной сыном карьеры. Марша сама передала чек Скагер. Когда позже Коппола узнал об этом случае, он негодовал: «Это не в моём стиле, я не мог так поступить с другом. Просто Мона перегнула палку. Думаю, этот инцидент сильно разозлил Джорджа и стал причиной нашего разрыва».

Рассказывает Лукас: «Мне пришлось уйти, чтобы работать над новым проектом, на «Калейдоскоп» я рассчитывать больше не мог. Компания распалась». Коппола тоже и переживал, и злился: «Я всегда считал Джорджа своим вероятным преемником. Он всегда замещал меня в «Калейдоскопе», когда я уезжал, чтобы заниматься собственными картинами. Все только и знали, как использовать компанию в личных целях, чтобы начать свое дело, но никто не хотел остаться и поддержать». Так или иначе, но «Калейдоскоп» прекратил своё существование.

В тот самый момент, когда шансы на выживание компании приблизились к нулю, Коппола получил известие от компании «Парамаунт». Режиссёру предлагали ставить фильм по роману Марио Пьюзо «Крёстный отец».

* * *

В середине октября 1970 года актёры и съёмочная группа фильма «Мак-Кейб и миссис Миллер» вылетели в Ванкувер. Битти с Кристи сняли чудный стеклянный дом над самым заливом. Олтмен тоже нашёл хорошее жильё, которое стало главным местом бесконечных вечеринок. Азартный игрок, он купил три или четыре телевизора, чтобы смотреть несколько футбольных матчей одновременно и делать ставки.

Олтмен ещё никогда не работал со звёздами. Ни Сазерленд, ни Гулд не тянули на уровень Битти. С теми, несмотря на их жалобы, он спорил и цапался, но, в конце концов, добивался своего. Заставить же Битти делать то, что ему не по нраву, было невозможно. Он привык контролировать процесс производства.

Вспоминает Таун: «Если Уоррен чувствовал в режиссере нерешительность, он мог его уничтожить. Он задавал столько вопросов, что и ребёнок не задаст, а режиссёр не знал, смеяться ему или плакать». С другой стороны, и Битти не встречался с такими режиссёрами как Олтмен — раскрепощёнными, лишёнными всякого подобострастия перед авторитетами. Олтмен тоже привык делать всё по-своему, исполненный уверенности в том, что выдаст настоящий хит. Тем не менее, мужчины отнеслись друг к другу с симпатией, по крайней мере, с уважением, и согласовали подход к материалу, сойдясь на том, что завершат съёмки, не прикончив друг друга.

Рассказывает Битти: «Режиссёр у нас был, что называется, в зените, был и по-настоящему хороший актёрский состав, а вот сценария не было никакого. Такая вот незадача». Какой-то сценарий, конечно, был. Его по роману Эдмунда Нотона написал приятель Олтмена Брайан Макай, но вышел заурядный традиционный вестерн: история о загадочном чужаке, который появляется в начале 20 века в забытом богом городке на Северо-Западе, на лошади, с оружием и явно темным прошлым.

Олтмену сценарий тоже не понравился, хотя они ему вообще мало, когда нравились. «Ничего хуже из историй о Диком Западе я не слышал — одни избитые клише. Он — картёжник; она — проститутка, хотя и сердце золотое; три злодея — громила, метис и пацан. Я спросил тогда сценариста: «И это ты хочешь снимать?» Продолжает Битти: «Итак, мы начали исступлённо разбирать сцену за сценой. Явно Олтмен ждал от нас импровизации на протяжении всей картины. Мне такой подход нравится, но нельзя же импровизировать на пустом месте. Я решил, что не хочу в этом участвовать — значит, я сам должен написать сценарий. Я запирался в подвале дома и работал, чтобы каждый день нам было что сказать друг другу. Причём я работал чуть больше Олтмена. Как мне показалось, его больше устраивал подход «пан или пропал». Мой подход был ещё прямолинейнее».

У Олтмена и Битти традиционный вестерн первоначального сценария кончался как только Мак-Кейб, плетясь на лошади под проливным дождём, оказывается в городе с пресвитерианской церковью. Главный персонаж превратился в недотёпу-антигероя, что вполне соответствовало и стилю Олтмена, любившего снимать этакое кино-безнадёгу, и стремлению Битти поиграть со своей звёздной персоной, да и ниспровергнуть её с пьедестала. Клайда Бэрроу и Мак-Кейба, объяснял своё представление сам Битти, «роднит безрассудная взбалмошность. Никакие они не герои. Мне показалось это смешным, Олтмену — тоже. И мы согласились с трактовкой». А вот по вопросу, кому принадлежит авторство сценария, согласия не было. В результате в титрах значился Олтмен. «Боб и не думал делить с драматургом свою славу, он хотел ставить «авторское» кино», — замечает Томпсон.

Ни один фильм Олтмен не начинал вовремя, постоянно перенося сроки съёмок. Среда у него переходила в четверг, четверг — в пятницу, а в пятницу звучало обычное: «Начнём с понедельника». Но и в понедельник он мог всё переиграть и сказать: «Сегодня снимаем сцены второго дня, а потом вернёмся к началу».

Город, в котором разворачивалось действие, сам стал персонажем. Олтмен настоял, чтобы и актёры, и съёмочная группа жили в домах специально возведённого поселения. «У Боба несомненный талант добиваться перехода заднего плана в крупный и наоборот, что, несомненно, позволяло сделать повествование чуть менее однозначным, чем это было на самом деле», — замечает Битти.

К набору операторских приёмов, которые Битти, Пени, Хоппер и Фонда использовали в «Бонни и Клайде» и «Беспечном ездоке», Олтмен добавил трансфокацию — явное оскорбление для операторов «старого» Голливуда, потому что эксперименты с фокусом — это всегда большой риск. Кстати, актёры тоже были не в восторге, потому что играли исходя из того, каково расстояние между ними и камерой. Режиссёр же мог так выстроить кадр, что, начиная с общего плана, снимал толпу, «наезжал» на неё, а затем изменял фокусное расстояние объектива и брал крупные планы. В такой ситуации актёр не знал, что снимают — его лицо среди двадцати других или только его крупный план. Правда, под влиянием «истинных» документалистов, «уличной» манеры живой съёмки в стиле Годара, «малобюджетной» изобретательности Кассаветеса, такие приёмы как масштабирование и трансфокация встречались всё чаще. В необычном сплаве постановочности и документальности изображения и заключается суть новшества стиля Олтмена, что наполняло его фильмы невиданной до той поры правдой жизни.

Другой примечательной особенностью фильма стали его сочные жёлтые тона. Режиссёр рассказывает: «Большая проблема заключалась в том, что объективы давали настолько чёткое изображение, а киноплёнка была столь хорошего качества, что фильм неминуемо стал бы напоминать рождественскую открытку, если бы я постоянно не придумывал, как добиться соответствия цветового решения кадра и идеи картины. Я подумал, что нужно работать над состоянием неэкспонированной плёнки. Задача состояла в том, чтобы создать исключительное полотно, причём так, чтобы не возникло впечатление, что раньше оно уже могло быть создано кем-то ещё». Олтмен часто ходил вокруг съёмочной площадки в поношенной плотной велюровой рубашке жёлтого цвета и огромным фотоаппаратом «Поляроид». Однажды он направил объектив на себя на уровне живота и сделал снимок, затем ещё один, добиваясь двойного экспонирования на желтоватом фоне. После этого режиссёр направился к оператору Вилмосу Жигмонду и сказал: «Вот так должен выглядеть фильм, а добиться этого можно слегка засветив неэкспонированную плёнку». Вспоминает Битти: «Шаг был смелый. Ведь засвечивали негатив и, если что, исправить ничего было уже нельзя».

По мере продвижения работы отношения между Олтменом и Битти стали накаляться. Олтмена начали раздражать «мелочные придирки Битти и его постоянное занудство». Битти хотел знать каждую мизансцену, её суть, начало появления в кадре своего героя, любое движение камеры и диалог. Короче, принципы их работы отличались в корне. Битти был педантом и, по выражению Николсона, «готов был жевать, пока все коровы не придут домой». Он привык к производству, где бюджет картины не являлся проблемой, потому, не задумываясь, делал дубль за дублем, постепенно вживаясь в каждый эпизод. Олтмен, который никогда не имел денег и снимал ролики и телепродукцию, работал по правилу «снять и смыться». Зачастую он ограничивался одним-двумя дублями, считая, что многократное повторение лишает игру актёров живости.

По мнению Олтмена, проблема состояла в противоположности методов работы на площадке Битти и Кристи: «Уоррен не был готов к сцене раньше четвёртого или пятого дубля. У Джули же всё получалось с первого, а спустя какое-то время она теряла интерес к съёмке, что было заметно. Получалось, что один актёр у меня набирал, а другой — терял. В результате я старался снимать сначала её, а потом его. Уоррен в фильме вышел великолепно. И наши отношения на съёмке плохими назвать нельзя, но всё же ситуация была непростая. Как-то он заявил: «Только скажи, что у нас не всё ладно, и я назову тебя лжецом. Но, пойми, в картине кинозвезда — я, во вторую очередь — Джули, и только потом все остальные, которые, правда, вообще не в счёт». В общем, он расстраивался из-за того, что я слишком много времени тратил на создание в группе хорошего климата. Да и фильмы такие он никогда не делал. Главное в нём — жажда контроля над процессом, он всегда хочет быть ведущим шоу».

В конце концов, Олтмен научился обходить Битти и не лезть на рожон. В фильме есть крошечная сцена, когда актёр сидит у себя в кабинете и потягивает виски, то есть ничего сложного играть не надо. Протягивая руку за бутылкой, он роняет её, ловит и наливает жидкость в стакан. Вот как Томми Томпсон описывает ситуацию: «Мы сняли эпизод раз, два, восемь, девять раз. После десятого дубля Боб сказал:

— По мне всё хорошо, возьмём второй, пятый и десятый дубль.

Все собрались отдыхать — был час ночи, но тут Уоррен возмутился:

— Минуточку, минуточку, мне не нравится.

— Всё отлично, — отреагировал Боб.

— Давайте ещё один дубль, — не унимался Уоррен.

— Хорошо, давайте, — согласился Боб. Сделали следующий дубль.

— Как теперь, Уоррен? — спросил Боб.

— Нет, ещё один».

Добавляет Джим Маргеллос, менеджер производства: «Это была проверка выдержки, кто кого пересмотрит». Продолжает Томпсон: «Наконец, Боб сказал:

— Послушай, я устал, к тому же не вижу никакой разницы. Томми останется с тобой, снимай, сколько хочешь, пока не будешь удовлетворён. Спокойной ночи, ребята. Утром увидимся.

Не знаю, сколько дублей мы сняли, тридцать или сорок, когда Уоррен произнёс:

— Берём второй, пятый, десятый, двадцать седьмой, тридцать четвёртый и сороковой».

Съёмку закончили в четыре утра, но и Уоррен, и Боб остались довольны». А вот ремарка Джоан Тьюксбери, редактора сценария: «Иногда путь к успеху почти не требует противостояния — хочешь снимать Тадж-Махал? Ради бога. Мне то что!».

В свою очередь, Битти говорит: «Часто Боб удивлялся, зачем я так убиваюсь? Да просто человек такой — когда пройдёшь через все палки и рогатки, готовясь к съёмкам, выстраиваешь эпизод, одеваешься и гримируешься, не вижу ничего дурного в том, чтобы сделать столько дублей, сколько нужно».

Олтмен отыгрался на съёмках финальной сцены фильма, когда в пургу Мак-Кейб, преследуемый шайкой головорезов, уже смертельно раненный, падает в сугроб. Вспоминает Маргеллос: «Уоррен был по уши в снегу, а тут ещё ветровая машина хлестала его снежными хлопьями по лицу. Холод был собачий, но Боб упрямо твердил: «Хорошо, ещё разок». Уоррена в очередной раз откапывали и всё повторялось снова. Так мы сделали дублей двадцать пять».

Занимаясь монтажом, Олтмен заметно усилил свой авторский посыл. Он переходит от кадра с гибнущим Мак-Кейбом к эпизоду, когда горожане истово спасают свою горящую церковь, а затем — к миссис Миллер, лежащей в полуобморочном состоянии после опиума. Под грустную балладу в исполнении Леонарда Коэна снег медленно покрывает тело мёртвого Мак-Кейба и никому нет дела до драмы главного героя — его смерти. Мрачное настроение, создаваемое монтажом, развеивает всю псевдогероику и подчёркивает презрение Олтмена к кинозвёздам.

В конце января 1971 года, ещё до завершения съёмок, на площадку приехала Полин Кэйл. Пару раз она отужинала с Бобом.

* * *

Съёмки фильма «Мак-Кейб и миссис Миллер» оказались изматывающими чисто физически. Олтмен улетел в Париж, чтобы отдохнуть и расслабиться. Битти отправился в море на яхте Сэма Шпигеля, где начал работать над собственным вариантом сценария к фильму «Шампунь». В январе прошлого года Таун, наконец-то, сдал Битти свою работу. Прочитав, Уоррен так и не увидел ожидаемой формы: «В сценарии Тауна отсутствовала необходимая структура. Так у «Шампуня» появились две версии».

За время работы над сценарием и некоторое время после её окончания у Тауна родилась и оформилась привязанность к женщине и собаке. Правда, сказать, к кому больше, трудно. Таун начал встречаться с Джули Пайн в 1969 году, возвратившись в Лос-Анджелес после лондонской аскезы. Вместе с ним она переехала в дом на Хаттон-Драйв. Пока Таун в клубах сигарного дыма корпел за печатной машинкой, женщина в саду корчевала пеньки и пересаживала заросли роз. За тяжёлую руку он называл подругу «Мамашей Йокум».

После зверских убийств банды Мэнсона, писатель завёл огромную венгерскую пастушью овчарку, вечно слюнявую, со спутанной длинной шерстью и лапами в грязных космах. Назвал он своё чудище Хира Васак из Паннонии [64]. Выбор оказался идеальным — пёс злобно лаял на всех окружающих, транслируя вовне ту злость, что хозяин так умело скрывал. Порода комондор была редкой, в стране таких собак оказалась совсем немного. Посему Таун с удовольствием рассказывал всем о её достоинствах. Он был настолько предан собаке, что однажды даже прыгнул в соседскую выгребную яму, спасая его «невесту», куда та случайно угодила. Выбрался драматург понятно, в каком виде, что можно считать подвигом, зная пунктик чистюли Тауна. Вот комментарий Джерри Эрса: «Пёс был настолько велик, что не помещался на заднем сиденье машины. Боб сажал его рядом с собой впереди, а Джули отправлял назад». По мнению Эрса, данный факт много говорит об иерархии взаимоотношений в этой компании.

Вернувшись, Битти продемонстрировал Тауну свой вариант сценария и заявил: «Я буду ставить этот фильм, нравится тебе моя версия или нет. Будешь участвовать?». Таун прочитал и согласился вернуться в команду. Разногласия урегулировали и друзья возобновили отношения. Несмотря на исключительную корректность, Тауну с трудом удавалось не рассказывать на каждом углу о дружбе с Битти, Николсоном, а позже и с шефом производства компании «Парамаунт» Робертом Эвансом. Он не мог удержаться от соблазна хоть мельком, но упомянуть их имена. Самолюбие надо холить и лелеять, а потопить его в пучине амбиций удавалось далеко не всегда. Здесь уместна сентенция Элиа Казана, которую как-то процитировал Битти: «Нельзя недооценивать нарциссизм писателя». Таун желал, чтобы к нему относились так же, как и к его приятелям — звёздам кино, а поэтому не упускал случая продемонстрировать, что он и сам не лыком шит. Он мог исчезнуть на неделю, а затем появиться и заговорчески прошептать: «Строго между нами — всё это время я просидел в Хьюстоне, перерабатывая в отеле сценарий Битти». Подоплёка очевидна — Битти без Тауна не обойтись. Замечает Эванс: «Боб заявляет, что его вклад в сценарий Уоррена гораздо весомее, чем об этом говорит сам Уоррен. Если делать ставки, я поставлю на Уоррена, у него мозги светлее».

Хотя обычно Таун в разговорах редко упоминал Битти, время от времени, говоря с актёром по телефону, он намеренно делал так, что окружающие слышали концовку его беседы, где он акцентировал внимание на том, что помыкать собой он не позволит даже такой звезде, как Уоррен Битти. Обычно это выглядело так, правда, в чуть более крепких выражениях: «Ну, ты и фрукт… да, такой-сякой… а это что за хреновина». Так могло продолжаться и полчаса. Сценарист Джереми Ларнер, которому Таун не преминул дать послушать разговор со звездой, вспоминает: «С Битти Таун млел и таял, получая истинное удовольствие. К Николсону он относился просто как к умнице, с которым приятно общаться, а с Битти мог проявить лукавство, подчёркивая тем самым, что этот человек заслуживает большего внимания. Должно быть, он Битти ставил выше, чем Джека, да и любил его больше. В Голливуде большинство ребят с большим интересом и восторгом относятся друг к другу, чем к женщинам, с которыми спят». Добавляет Эванс: «К Джеку Таун относился как к равному, а Битти воспринимал как мессию».

Частенько Таун замечал, как не легко общаться с Битти, однако сам всё больше и больше походил на него. Стоило Битти отрастить бороду, как борода появлялась и на лице Тауна. У них были похожи голоса, построение предложений и ударения. Как и Битти, Таун мог позвонить рано утром и, не представляясь, начать разговор еле слышным шёпотом. По телефону их различить было невозможно, почему Битти и мог разговаривать с Джули совсем как Таун.

«Таун стал своеобразной тенью Битти, правда, одно отличие у них было, — вспоминает Бак Генри. — От него всегда сбегали девчонки — якобы путали рестораны, куда тот их приглашал». В Голливуде Тауна называли «негром Уоррена». Он участвовал в каждой картине Битти, часто не получая гонорара. Говорят, что весной 1973 года Битти вынудил Тауна принять участие в работе над сценарием фильма «Параллакс» в самый разгар забастовки драматургов. А ведь это было серьёзное нарушение, узнай об этом кто-нибудь. Его могли включить в «чёрный список», обязать выплатить крупный штраф, не говоря уже о вынесении решения о временном запрете на профессиональную деятельность. Посмеиваясь над своим зависимым положением, Таун называл Битти Вездеходом, в том смысле, что с таким «пропуском», как Уоррен, он попадал в списки приглашённых на самые закрытые тусовки, а себя — Издольщиком. Конечно, это обижало. «Всегда чувствовал себя одним из попугаев Хефнера [65] — им тоже крылышки подрезали, чтобы летать могли, но не дальше территории усадьбы владельца «Плейбоя», — замечает Таун. По мнению сценариста, Битти у него в неоплатном долгу.

* * *

Как только Битти вернулся в Лос-Анджелес, Олтмен показал ему результат работы над материалом. «Диалогов не было слышно, — вспоминает Битти. — На первых двух частях, где обычно всё должно быть без сучка, без задоринки, никакой чёткости и в помине не было». Битти был разочарован, а если по правде, был вне себя.

Почему звуковая дорожка оказалась в таком состоянии, так и осталось загадкой. Правда, погода на съёмках в Ванкувере была отвратительная — то дождь, то снег, а ветер выл не переставая. Так что подчищать звукорежиссёру пришлось изрядно. Следует заметить, что Олтмен не любил не только пересъёмку, он терпеть не мог и студийного озвучания. Режиссёр посчитал звук вполне приличным, таким, каким он его себе и представлял; а недовольство Битти воспринял не иначе, как ворчание кинозвезды. Вот мнение Томпсона: «Исполнители главных ролей считали, что каждое их слово — жемчужина; музыка была им не нужна, не говоря уже о диалогах других персонажей». Олтмен только плечами пожимал в ответ на возражения Битти: «Уоррен был в бешенстве, он до сих пор в бешенстве, пусть пребывает в бешенстве и дальше».

Однако не только Битти ничего не слышал. Как-то в выходной во время съёмок к Олтмену зашёл монтажёр Лу Ломбардо. Вот замечание Литто: «Вокруг Боба крутилось много ребят, которые всегда с готовностью говорили «да». А Лу ничего не боялся и называл всё своими именами: если не нравилось, без стеснения говорил — «дерьмо». Важно отметить, что Ломбардо, как и Олтмен, занимался монтажом у самого Сэма Пекинпы. Так вот однажды к нему обратился розовощёкий мальчик-репортёр из журнала развлечений и попросил сравнить двух режиссёров. Лу откинулся назад, чтобы придать побольше глубокомысленности обдумываемой им фразе, и сказал: «Сэм Пекинпа — мужской орган, а Роберт Олтмен — женский!». Итак, Ломбардо пришёл к Олтмену. Тот показал ему последний материал и попросил оценить. Увиденное Лу понравилось, а вот услышанное он назвал «дерьмом». Режиссёр взорвался. «Он влетел в свой номер, хлопнул дверью и больше не вышел, — вспоминает Ломбардо. — Я уговаривал его, что звук ни к чёрту, да он и сейчас ни к чёрту, — он не стал ничего менять. Думаю, он завершил то, что начал ещё в «М.Э.Ш.», но там было хоть слышно, пусть и с многочисленными накладками, а в «Мак-Кейбе» он сделал звук невероятно «грязным». Исправить уже ничего нельзя, как, например, из картинки «не в фокусе» сделать — «в фокусе».

Битти пожаловался руководству студии, но добился не многого. Производительность нового «режима» была невысока и «шишки» стремились выпустить картину как можно скорее. К тому же они считали, что не справятся с авторитетом Автора. Рассказывает Эшли: «Думаете, мы могли заставить его переделать материал? Ведь он считал себя художником». А вот мнение Битти: «Анархия в студийной системе достигла таких масштабов, а режиссёры приобрели столь высокий авторитет, что снимай они в абсолютной темноте, руководство студий, того и гляди, восприняло это как новый подход, который можно выдать за удачный маркетинговый ход». Чтобы удовлетворить притязания звезды, попробовали кое-что озвучить в студии, но эффект был минимальный, что только сильнее разозлило режиссёра: «Каждый раз, смотря картину, я слышу всё». В общем, недовольны остались все.

Просмотр для прессы состоялся 22 июня 1971 года одновременно: в Нью-Йорке, в кинотеатре «Критерий», и в Лос-Анджелесе, в кинотеатре «Академия». Вспоминает Олтмен: «Перед выходом картины в прокат, в Нью-Йорке устроили грандиозный предварительный показ для критики в одном из самых больших кинотеатров Бродвея. Со звуком что-то не заладилось. Мои люди плёнку не проверяли и я попросил их это сделать. Но звук был настолько плох, что ничего понять было невозможно. Я закричал:

— Выключите, что-то со звуком.

— Нет, у нас всё в порядке, просто вы так снимали, — было мне ответом.

Но я же так не делал. Я убрался из кинотеатра, пошёл в какую-то забегаловку и съел бифштекс. Настроение было такое, что хоть сейчас на самолёт и — на Аляску».

Кэйл вполне справедливо разразилась дифирамбами, объявив произведение «прекрасной картиной, о которой можно было только мечтать». Она продолжила своё восхваление и в программе «Шоу Дика Каветта». Однако кинокритики ежедневных изданий подобного энтузиазма не выражали. Даже все усилия Битти оживить ситуацию, как это было с «Бонни и Клайдом», оказались тщетны. «Мак-Кейб» получился совсем другим, более сложным для восприятия фильмом. При всей скандальности, «Бонни и Клайд» вышел вполне традиционным звёздным полотном, пусть местами и с элементами новаторства — история любви, даже с некоторыми вывертами, всё равно осталась историей любви. «Мак-Кейб» же, как и «Бонни», насквозь пронизанный ненавистью к авторитарности и недоверием к «системе», пошёл дальше, отрицая традиционные романтические представления, подчёркивая неизбежность финального разочарования и несчастья, демонстрируя это состояние холодными и долгими крупными планами. Как и Хоппер, Олтмен шёл по дороге деконструктивизма, а этот жанр кассовым не назовёшь. «До сих пор картина не принесла и миллиона. Больше я с «Уорнер бразерз» не работал» [66], — резюмирует режиссёр.

Олтмен считал, что Битти его подставил: «Задница он. После выхода фильма в выражениях не стеснялся и всех собак повесил на меня. Уоррен — исключительно самовлюблённый тип. Многие считают, что это его лучшая картина, но раз кассового успеха не принесла, значит ему и не понравилась. Так что он о своём успехе и не заикнётся».

Что касается Битти, то он видел причину провала в плохом звуке: «Именно звук поставил крест на огромном потенциальном коммерческом успехе фильма, потому что публика просто ничего не поняла. Если бы не жёсткие условия по сроку выхода в прокат, Олтмен бы его подправил. Не думаю, что он сознательно хотел нагадить». И опять Битти поплатился за то, что не был продюсером картины: «Будь я продюсером, я бы Олтмена пристрелил».

Несмотря на все шероховатости альянса Битти-Олтмен, оба при всей непохожести, повлияли друг на друга. Через несколько лет после «Мак-Кейба» Олтмен снял своих «Бонни и Клайда» — «Воры как мы». В случае с Битти, «Мак-Кейб» в значительной мере сказался на «Шампуне», сделав его самой цельной лентой из всех предыдущих, с хорошей проработкой эпизодов.

Слабенький прокат «Мак-Кейба», вышедшего сразу после «Брустера Мак-Клауда», подпортил «золотую» репутацию Олтмена, которую он заработал картиной «М.Э.Ш.», что, конечно, не помогло ему при запуске нового фильма. «Образы» — фантастическое путешествие в поисках непостижимого женского сознания, также потерпели неудачу. Однако Литто удалось договориться о постановки трёх лент на студии «Юнайтед артистс». Два фильма — «Долгое прощание» и «Воры как мы» были сняты. А вот третий, неприкаянная сирота, «Нэшвилл», станет пусть и не самым успешным коммерчески, но лучшим в художественном плане, в нём режиссёр сможет по-настоящему реализовать свой талант.

4 — Киноман 1971 год

«При всей самонадеянности, Богданович был необычайно талантливым и тонким режиссёром. Он знал, что и когда сказать. Весь мир был у его ног. И пока ничто не предвещало беды».

Эллен Бёрстин

Как «Последний киносеанс» стал ещё одним бриллиантом в короне «Би-Би-Эс» и «миропомазал на голливудский престол» Питера Богдановича, Боб Рэфелсон оркестровал свои «Пять лёгких пьес», а «Последнее кино» погубило Хоппера, похоронив все его надежды.


Душным августовским вечером 1968 года, примерно в то время, когда в Чикаго проходил съезд Демократической партии, Боб Рэфелсон смотрел «Мишени». Поделился впечатлениями с Бертом Шнайдером: «Только что один фильмец посмотрел, дрянь, конечно, фильм — никакой, но режиссёр своё дело твёрдо знает. Тебе стоит с ним связаться». Генри Джэглом уже слышал о Питере Богдановиче, приободрился и сказал: «Он из Нью-Йорка, я созвонюсь с ним». Сказал — сделал. Позже Берт позвонил Питеру:

— Приятель, нам понравилась твоя картина. Давай подумаем, над чем нам поработать вместе.

Питер отправил Берту книгу иод названием «Грабители». Шнайдера произведение не вдохновило.

— Не думаю, что ты сам без ума от этой вещи, — сказал Берт, перезвонив Богдановичу.

— Да, нет, по-моему, интересно.

— Нет-нет, это не то, что мы бы выбрали для совместной работы. Наверняка, триллер — это не совсем то, что тебе по душе.

Однажды вечером Питер с женой Полли Платт пришёл к Берту и Джуди на небольшую вечеринку. Дом Шнайдеров в Беверли-Хиллз на Палм-Драйв, конечно, нельзя было сравнить по обстановке и убранству с эксклюзивной экстравагантностью дома Тоби и Боба. Джуди сама «украсила» его в стиле «Устчестер в Беверли-Хиллз»: поставила в ванных комнатах свежесрезанные цветы, положила упаковки с нежным мылом и специально приготовленные для гостей халаты. Похвалив Богдановича, внутренне Берт всё-таки был в нём не уверен. Его беспокоило то, с каким напором Питер вознамерился встроиться в структуру компании, войти в её атмосферу контркультуры.

— Не хочу работать с Мешком, — поделился Берт с Рэфелсоном своими сомнениями, имея в виду прозвище, которое дал Богдановичу Николсон.

— А что?

— Зануда он какой-то.

— Да разве мало было у нас заморочек со всякими придурками, ведь работали же, — заметил Рэфелсон, явно намекая на Денниса Хоппера, — почему не попробовать сделать фильм с парнем, который, отработав, уйдёт и не будет нас доставать?

Богдановичу же не понравилось, что Берт отверг идею с «Грабителями». Допуская, что и режиссёр может иногда ошибаться, он был категоричен в оценке продюсеров, считая их отбросами общества. Берт продолжал напоминать о сотрудничестве. И тут в разговор встряла Полли, вспомнив о романе Ларри Макмюртри «Последний киносеанс». Берт попросил Питера достать ему эту книгу. В ответ Питер посоветовал Берту приобрести её самому. Сам бесцеремонный человек, Берт уважал это качество в других. Не откладывая дело в долгий ящик, через неделю он позвонил Питеру:

— Знаешь, легко сказать — пойди и купи, но я достал.

— Ну и как?

— Вполне. Давай займёмся.

Шнайдер объяснил Питеру принцип работы «Би-Би-Эс»: Берт получает права на окончательный вариант картины, но за это режиссёру гарантируется полная свобода действий, даже на съёмочной площадке не будет контролёров. Вперёд он, правда, много не получит — только 75 тысяч, зато по результату — 21% от прибыли. Берт обратил внимание Питера на то, чтобы в сценарии обязательно присутствовали некоторые откровенные сцены. В качестве продюсера на площадке Питер получал Гарольда Шнайдера. Это была гарантия того, что режиссёр уложится в миллионный бюджет и съёмочное расписание из восьми недель. Питер согласился со всеми условиями. Так «Последний киносеанс» стал полноценным проектом.

* * *

Питер Богданович родился 30 июля 1939 года в Кингстоне, штат Нью-Йорк. Его отец, Борислав, талантливый пианист, был сербским эмигрантом. Чтобы свести концы с концами, в Югославии ему приходилось брать учеников. Среди них была 13-летняя Херма из зажиточной еврейской семьи, покинувшей Австрию буквально накануне прихода туда нацистов. Борислав и Херма поженились и в 1938 году уехали в Америку. К тому времени Херма уже была беременна Питером.

Семья была не без странностей. Борислав занялся живописью и по всем стенам темной, напоминающей пещеру квартиры развесил свои мрачные полотна. Квартира, кстати, находилась на Манхэттене, на пересечении Риверсайд-Драйв и 90-й улицы, всего в нескольких кварталах от дома Рэфелсонов. Художнику нравились цвета гниющих фруктов, поэтому по всей квартире можно было встретить апельсины, покрытые мучнистым налетом, и персики, с явными признаками плесени, — они нужны были Бориславу для натюрмортов. Комната Борислава была выполнена в красных тонах. Работал он исключительно в пижаме и шляпе, причём её верхушка была срезана так, что курчавые волосы хозяина выглядывали из неё, как у персонажа комиксов. К волосам он относился очень бережно — Херма не имела права дотрагиваться до его шевелюры, даже когда они занимались любовью. Табу она не нарушила за всё время замужества. Волосы Борислав стриг себе сам, складывая их в нижний ящик комода.

Питер настолько любил читать, что вытащить его из комнаты было не легко. Отец внимания на сына не обращал, но мать своим отношением к нему старалась заглушить переживания и несбывшиеся надежды. За год до рождения Питера она уже родила одного мальчика, Энтони, но он умер — мать случайно опрокинула на него горячий бульон. Борислав и Херма об этом почти не говорили, но муж так и не простил ей трагической неосторожности. Да и она не могла забыть случившегося. Бориславу Питер заменить Энтони не мог, а у Хермы кроме него просто никого не было.

Не по летам развитой, молодой Богданович уже в пятнадцать лет брал уроки актёрского мастерства у Стеллы Адлер. Дети любят что-то коллекционировать — кто-то открытки с бейсболистами, кто-то ещё что-нибудь, а Питер на карточках, вроде библиотечных, собирал информацию о кинофильмах, которые он видел, дополняя данные собственными впечатлениями. В неделю он успевал посмотреть шесть — восемь картин. Питер с гордостью отмечал, что с тринадцати лет, когда начал составлять свой каталог, до тридцати, когда оставил это дело, у него набралось 5 316 таких карточек. Впоследствии он любил похвастать перед Бобом Бентоном, что «видел все американские фильмы, которые того заслуживали». Свои любимые ленты «Красная река», «Гражданин Кейн» и «Рио Браво» Питер смотрел по много раз. По его словам, посмотрев именно «Гражданина Кейна» он решил стать кинорежиссёром.

В двадцать с небольшим Богданович получил работу составителя аннотаций к программкам кинофильмов в театре «Ныо-Йоркер». «Одной из первых мы анонсировали выход «Теней» Джона Кассаветеса, она шла в паре с «Великолепными Амберсонами». Очередь за билетами протянулась на целый квартал. Именно «Тени» стояли у истоков «нового» Голливуда», — вспоминает режиссёр.

В январе 1961 года он, как обычно, сидел в каморке без окон на третьем этаже над кинозалом и корпел над замечаниями к серии «Забытые киноленты». Как у всех помешанных на кино, у него был землистый цвет лица, но густые тёмные волосы, правильные черты и написанная на лбу образованность делали его привлекательным. В те времена знатоки киноискусства Америки, вроде Бентона и Ньюмена, преклонялись перед французскими режиссёрами «новой волны», но Мекас, режиссёр киноандеграунда, жил с нацарапанным на стене афоризмом Питера: «Лучшие фильмы делают в Голливуде».

В тот день Богдановичу несказанно повезло — объявляли его программу с фильмом «Фанаты» и приглашали подготовить монографию об одном из его самых любимых героев — Орсоне Уэллсе. Заявка поступила от Музея современного искусства в Нью-Йорке. В довершение, в дверях его кабинета появилось милое личико, обрамлённое обесцвеченными волосами, и пролепетало: «Господин МакДонович?»

Полли Платт, дочь военного, а по матери — потомок американских аристократов, в детстве радости видела мало. Родители были алкоголиками, а мать, страдая ещё и психическим заболеванием, в моменты обострений изрядно колотила дочь. Отец к тому же был голландцем, так что росла Полли в обстановке безрадостной, определяемой нормами одной из самых жестких и репрессивных религий — протестантской. Первый муж Полли погиб в автокатастрофе после того, как они крепко поругались в Питтсбурге. Она мечтала учиться на театрального художника-постановщика, но в университете Карнеги-Меллона ей объяснили, что это не женская профессия; пришлось стать художником по костюмам. Так она и представилась Богдановичу, сообщив, что собирается поработать вместе с ним в течение июньских гастролей.

Красавицей Полли назвать было нельзя, но она умела произвести впечатление. Живя в Аризоне, она привыкла к стилю одежды Юго-Запада, носила ремни из морских раковин и высокие, до колен, сапоги навахо-кайбаб из сыромятной кожи с серебряными пуговицами по бокам. Конечно, для Нью-Йорка, где все стремились выглядеть как Жаклин Кеннеди, это было экзотикой. Как представитель богемы, пренебрегая условностями, Полли предпочитала ходить без обуви и нижнего белья. Во-первых, лифчики и трусики нужно стирать, а, во-вторых, без них она ощущала себя сексуальнее.

Несомненно, Питер думал так же. Ухаживая, он декламировал строчки из Клиффорда Одетса [67] и монологи Сирано де Бержерака, сбивая её с толку потрясающим сходством с Джерри Льюисом [68]. Он ввёл Полли в таинственный мир кинематографа, а она, много поездившая по стране и уже «ветеран» супружеской жизни, открыла молодому человеку, до сих пор жившему с родителями и чуть ли не всю жизнь просидевшему в темноте зрительного зала, наблюдая за тенями, мир реальных человеческих чувств.

Однако, хотя внешне Питер и Полли смахивали на богему, вели они себя до безобразия правильно — не курили, не пили, не употребляли наркотики. Словно принц и принцесса из киношной, ненастоящей жизни, но были довольны друг другом. Бентон называл их «мистер и миссис Паиньки». Питеру нравился Говард Хоукс, а Полли — Джон Форд, и самые жестокие стычки случались по поводу того, кто из режиссёров лучше.

Богданович был чрезвычайно честолюбив. «Отец Питера страдал маниакально-депрессивным психозом и был неудачником, — рассказывает Платт. — Думаю, отсюда у него такая целеустремлённость. Я бы так не смогла». Богданович считал, что у него слишком длинная фамилия для режиссёрской вывески и завидовал Уайлеру, Форду и Хоуксу, английские фамилии которых не напоминали абракадабру. Он, было, думал сократить свою до Богдан, но Полли успокоила его, напомнив про таких великих в прошлом европейцев как Эрих фон Штрогейм, Джозеф фон Штернберг и Отто Преминджер. Они обсуждали, что можно посмотреть, что снять. «По мне, на экране женщина не может просыпаться с идеальной причёской и макияжем, — продолжает Платт. — И что может быть интересного в том, что конец известен с самого начала».

Питер и Полли сочетались браком в здании муниципалитета Нью-Йорка в 1962 году, через два года после первой встречи. Было им по двадцать три года. Жильё молодожёнов, находившееся недалеко от квартиры родителей Питера, было обставлено тем, что отдали родственники. Поначалу Полли работала по специальности, но Питеру не нравилось, когда на столе не было обеда, и она занялась на дому переводом статей Годара и Трюффо о Хоуксе, Форде и Фрэнке Ташлине из «библии» французского кино — книги «Кинематографические тетради». Полли помогала мужу в организации интервью с кинорежиссёрами, которым безмерно льстило исключительное проникновение в материал их собеседников — супруги знали фильмы досконально, до мельчайших подробностей помнили конкретные эпизоды и операторские ходы.

Они ходили на Таймс-Сквер и за 50 центов умудрялись посмотреть пять фильмов в день. А по вечерам смотрели кино в программе «Шоу поздно вечером». Пристрастие Питера к канадскому имбирному элю — он поглощал его галлонами — привело к развитию прободной язвы. Кровотечение было столь серьёзным, что он чуть не умер от потери крови. После того, как врачи посоветовали Питеру потреблять побольше молока, масла и мороженого, он сильно поправился. Позднее он стал очень аккуратно относиться к еде.

Вскоре семейная жизнь дала трещину. Вспоминает Питер: «Полли начала вести себя язвительно и вызывающе, встревала со своим мнением, когда её об этом никто не спрашивал, а людей это отталкивало. Оказалось, что в её прошлом было много того, о чём я не догадывался. Да и вообще, романтики было мало. Скорее нам нравилось вместе работать. Я был очень молод и слабо представлял разницу между любовью и влюблённостью, симпатией и совместимостью. Тогда я не и представлял, во что вляпаюсь».

На приёме в Нью-Рошелле Питер и Полли познакомились с Гарольдом Хайсом из журнала «Эсквайр». Хайс был поражён страстью Питера к кино и предложил ему освещать для издания новости Голливуда. «Я наблюдал за тем, как Хоукс снимал «Эльдорадо», Хичкок — «Птиц», — рассказывает Богданович. — Тогда ведь не было институтов кинематографии и я просто учился на их примере. Посмотрев на предварительном показе фильм «Человек, который убил Либерти Вэланса», я понял, что видел последний шедевр «золотого века» Голливуда. Я подумал тогда — вот этот поезд уйдёт, значит уйдёт и Форд, а уйдёт Форд — закончится целая эпоха».

В Долине монументов Форд снимал «Осень шайеннов», и Питер с Молли отправились туда, чтобы продолжить собирать материал о Форде. На съёмочной площадке они познакомились с Солом Минео — он был единственным парнем их возраста. Минео дал Полли почитать неприглядную с вида книжку в бумажном переплёте, на обложке которой красовался голый по пояс здоровенный детина верхом на полуобнажённой женщине, лежащей посередине дороги. Роман Ларри Макмюртри назывался «Последний киносеанс». Минео рассчитывал экранизировать роман и сыграть в нём главную роль. Полли прочитала и сделала своё заключение — фильм должен выйти великолепным.

Несмотря на быстрый прогресс в сценарном ремесле, Питер ни на шаг не приблизился к созданию фильмов. Понятно, что нужно было перебираться в Лос-Анджелес. Не заплатив за квартиру, кромешной ночью Богданович и Полли с книгами в продуктовой тележке на служебном лифте улизнули из дома. Погрузив всё в старый жёлтый «Форд» 1951 года, который они называли «Джон Форд», супруги рванули из города. Так, в июне 1964 года, имея в кармане 200 долларов, чёрно-белый телевизор и одноглазого спаниеля жены, они оказались в Лос-Анджелесе. Жильё сняли в Долине, в местечке Ван-Нис, более известном тем, что там вырос Роберт Редфорд.

Питер одолевал журналистов просьбами достать ему приглашения на просмотры, в особенности на те, где обещали бесплатный буфет. Он подходил к стойке буфета Американской гильдии режиссёров по несколько раз, набивая карманы булочками. Помогало и то, что ребята многих знали, в основном в среде старой гвардии голливудских режиссёров, а те по достоинству оценивали преклонение перед их талантом. Например, Джерри Льюис отдавал Питеру свои костюмы, а однажды сказал: «Возьми «Мустанга» из моей «конюшни», только без телефона — телефон тебе пока не нужен». Каждое воскресенье они завтракали у режиссёра Фритца Ланга, который как-то предостерёг Полли: «Слишком доверять Питеру не стоит, в конце концов, он тебя оставит». Регулярно они встречались с Хоуксом и Фордом. Вполне понятно, что Питер нравился Хоуксу, а Полли — Форду. Когда знаменитые друзья отлучались из города, супруги оставались в их поместьях и, как персонажи сказки о Златовласке в фильме «детям до 17-ти», рылись в шкафах хозяев, примеряли их наряды и непременно занимались любовью в каждой спальне.

Но всё чаще за каждым углом Полли начали мерещиться красотки Голливуда. Как-то с Питером они присутствовали на обеде в «Летящем тигре» на бульваре Вентура. Принимали Хоукс и Шерри Лансинг, сейчас — руководитель группы художественных фильмов в компании «Парамаунт», а на тот момент — невероятно эффектная, только начинающая актриса (она исполняла роль объекта любви в картине «Рио Лобо»). Улучив момент, Хоукс, взглядом указывая на Шерри, потихоньку сказал Питеру: «Если хочешь стать настоящим режиссёром, держись этой девчонки». Питер понимающе кивнул. Конечно, такие разговоры не способствовали укреплению отношений с Полли — во время очередной ссоры, Питер так взбесился, что пробил кулаком стену из штукатурной плиты.

На просмотре в Голливуде «Бухты ангелов» Жака Деми рядом с Питером в зале сидел Кормен. Кто-то их познакомил. Оказалось, что режиссёр знал имя Питера по заголовкам в «Эсквайре» и предложил заняться кинодраматургией. Богданович с радостью согласился. Тогда Кормен включил его в качестве ассистента режиссёра в съёмочную группу «Диких ангелов». Именно эта картина сделала, в какой-то степени, звезду из Питера Фонды. «За три недели я прошёл путь от посыльного в прачечную до режиссёра. А целиком работа продолжалась двадцать две недели. Лучше школы у меня не было ни до, ни после — подготовка съёмочного процесса, собственно съёмки, работа с составом съёмок на натуре, монтаж, озвучание. То есть — от и до».

Кормену работа Питера понравилась и он поинтересовался, не хотел бы тот сам что-нибудь поставить. Богданович ушам своим не поверил, но рассказал про «Мишени». Бюджет был предложен мизерный — всего 125 тысяч долларов. В некоторой степени эта история была связана с серией недавних массовых убийств. В том числе и с той, что произошла в августе 1966 года, когда некто Чарльз Уитмен взобрался на крышу здания в университетском городке в Техасе и из мощного «Ремингтона» расстрелял группу студентов. Кормен наставлял молодого режиссёра:

— Знаешь, как снимает Хичкок? Наверняка, знаешь — он планирует каждый кадр, всё знает заранее. А как снимает Хоукс? Ничего не планирует. Меняет всё по ходу съёмки.

— Да-да, именно так.

— Так вот на этой картине ты должен работать как Хичкок.

«Мишени» сняли в апреле 1967 года всего за 23 дня. Конечно, помогали друзья. Режиссёр Сэм Фуллер посоветовал нещадно экономить на текучке, но выдать мощную концовку. Питер так и сделал, воспользовавшись массой приёмов из других фильмов. «Основа финала в «Мишенях» — это «Бонни и Клайд», только героев мы не убиваем», — вспоминает Богданович. Питер и Полли и над сценарием, и над монтажом работали вместе на кухне в доме на улице Сатикой. Полли занималась костюмами и декорациями, за что, кстати, выставляла счета. Команда вышла славная: он — оптимист, она — пессимист; он был уверен в успехе, она предрекала провал; он — объяснял, она — представляла; он печатал на машинке, она произносила; потом они менялись местами. Полли нашла предельно лаконичное сравнение: «Он — локомотив, а я — железнодорожный состав».

«Полли здорово помогала Питеру, направляла его, — вспоминает менеджер съёмочной группы Пол Льюис. — Она держала в узде его непомерное «я», что позже, к сожалению, в его поведении стало нормой. Она, например, могла сказать ему по какому-нибудь поводу: «Не будь дураком», и он прислушивался. Хотя, с другой стороны, в тот период жизни он слушал любого».

Питер и Полли продолжали активно вращаться среди уважаемых людей. Они приглашали к себе Хоукса, Форда, Ренуара, Уэллса, Кэри Гранта, Дона Сигела, Айрин Селзник и многих других. Стол обычно накрывали в маленьком садике под деревом грецкого ореха. Конечно, много говорили, спорили. Хоукс, например, не принимал антивоенные акции и избиения демонстрантами полиции в Чикаго:

— Моя бы воля, арестовал всех, сбрил им патлы и расстрелял!

— Но, Говард, их можно понять, нам нечего делать во Вьетнаме, — говорила Полли, приходя от подобных речей в ужас, потому что была ярой противницей войны. Полли вопросительно смотрела на Питера, но муж сидел не реагируя, прикрыв лицо руками. У него не было политических убеждений, он всегда говорил: «Нас это не касается. Мы — художники». Полли думала про себя: «Ну, хорошо, меня ты не поддерживаешь, но пора становиться самим собой, нельзя всё время копировать Говарда. Если бы ты возразил ему, он бы это оценил. Но ты не станешь, ты — трус». Позже Полли скажет: «Думаю, именно в тот день я и разлюбила Питера».

Первого ребёнка, дочку Антонию, назвали в память умершего брата Питера. «Мишени» вышли в прокат летом 1968 года. Фильм провалился. Богданович считал, что причиной тому убийство Мартина Лютера Кинга, после которого люди с предубеждением стали относиться к фильмам о стрелках. Тем временем, Питер стал отмечать, как обходят его сверстники. «Коппола был впереди нас, — вспоминает Полли Платт. — Питер его тогда ещё не знал, но дух соперничества в нём был потрясающий. Мы завидовали, что ему удалось опередить нас, поставив «Радугу Файниана» и «Людей дождя», пока мы барахтались, как котята, чтобы встать на ноги».

* * *

Компания «Би-Би-Эс» все средства, поступавшие от проката картины «Беспечный ездок», незамедлительно направляла на новый проект — «Пять лёгких пьес» в постановке Боба Рэфелсона с Николсоном в главной роли. Актёр становился настоящим достоянием компании. «Я был счастлив, что столкнулся с парнем, который и знать не знал, какой он, сукин сын, хороший актёр», — замечает Рэфелсон. Берт носился с ним, как со звездой и даже ссудил 80 тысяч на покупку дома в верхней части Малхолланд-Драйв [69]. По крайней мере, два раза в неделю они вместе обедали, а главное — именно Берт устроил так, что Джек стал получать в компании проценты. «Они были как братья, — вспоминает Джеймс Нельсон, специалист по доводке всех картин «Би-Би-Эс». — Даже на выездные матчи «Лейкерс» вместе летали».

Джек захотел поставить что-нибудь сам, и Берт выполнил его желание, приобретя права на сценарий «Он сказал, поехали» об университетских баскетбольных командах 60-х по мотивам романа Джереми Ларнера. Джек был парень общительный, везде, что называется, свой, и тянул за собой в огромных количествах старых друзей — с прежних проектов, из студии актёрского мастерства, даже из средней школы. Однако Берту не хотелось, чтобы кто-то, кроме него, имел доступ к уху опекаемой звезды. Обычно он говорил: «Джек тебя перерос, так что катись отсюда». В таких людях, как Фред Рус и Гарри Гиттес, он не нуждался, считая их неудачниками. А Рус, между прочим, был прирождённым специалистом по актёрам, своего рода Мэрион Догерти, только на Западном побережье. Ещё в середине 60-х он устроил Николсону несколько ролей в фильмах категории «Б», да и в создание картины «Он сказал, поехали» внёс немалый вклад, что Берт так и не признал. Гиттес же заслужил титул «лучшего из лучших» друзей Джека — так много было у актёра «просто лучших» друзей. Когда Николсон достиг высот кинозвезды, Гиттес стал для него лакмусовой бумажкой — только он мог сказать актёру ту правду, о которой все другие предпочитали помалкивать. Позже Николсон воздаст должное другу, взяв его фамилию для своего персонажа в «Китайском квартале» — Джек Гиттес. Они познакомились в самом начале 60-х, когда Гарри был уже довольно успешным продюсером рекламной продукции на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке, а Джек только начинал актёрский путь. Оба парня росли без отцов и сразу нашли общее — роднящую их ущербность. «Мучительные терзания пустоты — это всё, что у нас было. У них было всё, у нас — ничего. Джек постоянно бесился из-за этого», — вспоминает Гиттес.

Берт Шнайдер считался в киносообществе переговорщиком-киллером — другая сторона была уверена, что в его жилах течёт не кровь, а ледяная вода. Он обожал читать контракты, скрестив руки на груди и обняв себя за плечи. При этом он сканировал взглядом страницу за страницей так, словно читал скабрёзный роман. Время от времени и Гиттес оказывался в подобной, малоприятной ситуации: «Всегда не покидало ощущение, что это игра в «кошки-мышки», причём я, конечно, — мышь. Ребята из «Би-Би-Эс» тебя просто наизнанку выворачивали. Самые отвратительные люди, которых я встречал, жестокие, бесчеловечные, с менталитетом гангстеров. Уважение и преданность — вот основополагающие принципы работы их компании. Никаких еврейских штучек и сантиментов. Да, они тоже евреи, но евреи типа Багси Сигала — то есть никакой еврейской мягкости у них и в помине не было. Самые безжалостные, самые холоднокровные евреи на моём жизненном пути. Так относиться к другому еврею, уму непостижимо! Например, я обращался к нему:

— Земляк!

— Исчезни, — было мне ответом. А уж если он нащупает у тебя слабинку, пиши пропало, прожуёт и выплюнет».

Джек пытался сопротивляться Берту, старался сохранить верность старой дружбе, но лишь до определённой степени. «Мне-то казалось, что Джек заботится обо мне немного больше, но я не в обиде — уж слишком жизнь его потрепала в самом начале. Я не прощу ему другого, того, что он связался с этими ребятами. Ведь «Би-Би-Эс» сыграла с ним злую шутку — отыскала и вывела наружу самые отвратительные качества его души, подлую «крутизну» Джека».

Во время работы над фильмом «Он сказал, поехали» между Ларнером и Николсоном возникало много странного и непонятного. «Все знали, что Берт и Боб потихоньку, а Джек не стесняясь, «знакомились» с достоинствами всех мужчин в городе, — рассказывает Ларнер. Так вот Берт всегда поддерживал Джека. Например, он говорил: «Ты же знаешь, моя работа заключается в том, чтобы Джек был доволен. Джек хочет переписать твой сценарий, что я могу — нужно поддержать», или «Джек хочет тебя уволить, придётся поддержать»». (В действительности, Николсон не увольнял Ларнера.)

Берт был невысокого мнения о сценаристах, да и вообще, многое из старой студийной практики взял от своего отца, хотя и не хотел в этом признаваться. Во время работы над монтажом «Беспечного ездока» у него вошло в привычку, направляясь вместе с Хоппером в отдельную столовую кинокомпании «Коламбия», колотить в двери кабинетов сценаристов и орать: «Вылезай из-под стола, ублюдок, я знаю, что ты там. Лучше изобрази что-нибудь, бездельник!».

В жизни Берт и Джек были, как говорится, два сапога пара. Когда они были вместе, что случалось довольно часто, схема работала просто — Берт давал, Джек — брал. В представлении Джека формула успеха заключалась в том, чтобы за себя не платать. Без особой нужды он никогда не дотрагивался до счёта. Дом его был завален вещами, которые достались ему даром — он их либо выклянчил, либо «замылил». Многое оказалось здесь в качестве манны небесной, причитающейся звёздам кино, например, наборы дорогих клюшек для гольфа или уйма отличной итальянской обуви. Однако Берт, обладая на порядок более развитым чувством власти, чем другие, шёл гораздо дальше — он платил за других, делая всех друзей и знакомых своими должниками. Годы спустя, когда Джек станет суперзвездой, а их весовые категории в плане возможности диктовать условия чуть ли не поменяются местами, Берт даже попробует представить кое-что к оплате. Он попробует что-то взять, да Джек — не даст.

Лента «Пять лёгких пьес» стала небольшой, можно сказать, личной картиной, «европейской» по ощущениям, где главным оказался характер героя, а не сюжет. В центре внимания — опустившийся пианист из благополучной семьи музыкантов, белых протестантов, по имени Буби Дупи (Николсон), которой мотается по стране, как перекати-поле. Впервые зрители видят его работающим на буровой установке. Стенли Шнайдер умолял Берта не отдавать картину Рэфелсону, памятуя о провале «Предводителя». Но Берт считал, что своим решением он только подбросит полено в костёр. И осенью 1969 года Рэфелсон начал готовиться к съёмкам. Драматургом стала Кэрол Истмен.

Николсон гордился, что у него особый глаз на таланты, и Истмен стала таким открытием. Актрисы из неё не получилось и она начала писать, специализируясь на характерах из рабочей среды — она удачно передавала мелодику и юмор диалогов «синих воротничков». Натура с исключительно тонкой душевной организацией, она и внешность имела примечательную — высокая блондинка, худая, как щепка, с очень длинной шеей, точь-в-точь пугливая пташка, готовая улететь прочь при малейшем шорохе. Вот, правда, летать боялась. «Она и под пистолетом не вошла бы в самолёт, — замечает Бак Генри. — Похоже, ей на роду было написано остаться эксцентричной старой девой». Ещё Кэрол чуть-чуть страдала агорафобией, никогда не покидала Лос-Анджелеса, если и садилась в чужую машину, то только за руль. Боялась, когда её фотографировали, была помешана на еде и непрестанно кашляла, потому что не выпускала изо рта сигарету. Даже в Лос-Анджелесе она старалась ходить только в знакомые места. Всех безумно интересовала её сексуальная ориентация: мужчины подкатывали к ней постоянно, но, похоже, любовника, того или иного пола, она так и не завела.

Рэфелсон, отпетый хулиган, не гнушался ничем, лишь бы добиться своей цели, запугивал или травил свою жертву. «Ты мне должен», — орал он, а затем перечислял всё, что когда-то сделал для человека. Не собирался он играть роль второй скрипки и при Истмен, сколь бы талантливой та ни была. И хотя на тот момент он и закорючки не поставил в сценарии, его тщеславие не могло смириться с тем, что его имя не будет стоять хотя бы раз в платёжной ведомости. Впоследствии в одном из интервью он будет настаивать на том, что «ни один из его фильмов не начинался без привлечения собственного материала», и скромно сравнивать свою скупую, минималистскую манеру с почерком обожаемого им японского режиссёра Ясудзиро Одзу. Он знал всё, остальные — ничего. Даже прославился, когда учил Свена Ньюквиста, легендарного оператора Ингмара Бергмана, правильно выставлять свет. Сценаристы чувствовали, что, как и другие режиссёры, не умевшие писать (впрочем, и те, кто писать умели), он посягнёт на их территорию. Рассказывает Уолон Грин, автор сценария к фильму «Дикая банда» (совместно с режиссёром Сэмом Пекинпа), а спустя несколько лет и адаптации «Играя на полях Господа» для самого Рэфелсона: «Десять слов напишет, а скажет, что сценарий — исключительно его заслуга».

Рэфелсон изложил свои идеи Истмен, после чего на шесть недель она в сопровождении Ричарда Уэчслера, старинного приятеля Рэфелсонов по Нью-Йорку, уединилась для работы. Ричард опекал её по полной программе вплоть до появления сценария, только бы она не столкнулась с Рэфелсоном. «Она боялась, что не отмоется после общения с режиссёром», — заметил её «опекун». Рэфелсон внёс несколько исправлений и стал — соавтором, оказавшись в ведомости рядом с Истмен. Она негодовала. «Ну, уж если он мог подправить Шекспира, стать соавтором Кэрол Истмен — пустяки», — резюмирует Бак Генри.

Рэфелсон никогда не обсуждал вопросы аванса или финансирования, а отправлял человека к Берту. А тот в подобных случаях говорил одно и тоже: «Ты ведь знаешь Боба. Думаю, у него запал пропадает. Если он не «автор» фильма, может и расхотеть снимать картину. Строго между нами: поделись, а я сделаю так, что и ты не прогадаешь».

И тем не менее, «многие идеи принадлежали именно Бобу, — делится впечатлениями Тоби Рэфелсон. — Рассказ о талантливом бунтаре, который растрачивает свой талант, пока не остаётся с носом, это ведь и о нём самом, о людях вокруг него». Справедливости ради стоит сказать, что сюжет о судьбе «опрощающейся» личности был, действительно, придуман Рэфелсоном Руку приложили и Шнайдер с Блонером, удачно имитируя словечки дальнобойщиков, развлекаясь на улицах Лос-Анджелеса.

«Пять лёгких пьес» снимали 41 день на бюджетные деньги компании «Би-Би-Эс» (876 тысяч долларов), начав в начале зимы 1969, и захватив самое начало января следующего года. Рэфелсон пытался контролировать игру Николсона, его движения и темп, составив «график» приёма актёром наркотиков. Рассказывает Уэчслер: «Он обычно спрашивал меня: «Как думаешь, для этой сцены Джеку лучше подойдёт «травка» или гашиш?». Часто на площадке между Бобом и Джеком вспыхивали настоящие драки, а когда они заканчивали, заканчивалась и съёмка.

Тоби между тем не знала, что Боб ей изменяет. «Он так искусно заметал следы, что я ни о чём не догадывалась, — вспоминает жена Рэфелсона. — Осознать подобное не получалось, иначе я бы с ним не осталась». Хотя, возможно, это была сознательная слепота. Как-то она сама проговорилась: «В Голливуде, если ты замужем за влиятельным человеком, ты не можешь спросить — изменяешь или нет. Потому что они в любом случае изменяют. А если не можешь смириться, то там тебе не место». Тоби долго преследовал один ночной кошмар: она с мужем находится в доме с множеством комнат или в медленно идущем поезде в окружении гостей. Боб то рядом с ней, то исчезает. Она, в тревоге, ищет его, заглядывает в комнаты и, наконец, находит его с другой женщиной. Осадок от подобных сновидений очевиден, но ведь это только — сон.

А самого Рэфелсона, во-первых, режиссёра, во-вторых, продюсера, уже тяготила нынешняя роль в компании «Би-Би-Эс». Ему казалось, что он слишком много времени тратит на поиски талантов и проектов, помощь в подборе актёров для чужих картин. Так и было. Например, именно он посоветовал Богдановичу взять в картину Эллен Бёрстин. Он завидовал ему — почему не я ставлю «Последний киносеанс», ведь это фильм как раз для Боба Рэфелсона? Правда, позже он скажет: «Думаю, это наш лучший фильм».

* * *

Теперь, когда вопрос со съёмками фильма был решён окончательно, Богданович, наконец, решил прочитать и сам роман. К большому разочарованию, речь в нём шла скорее не о последнем сеансе или закате кинематографа, а о наступлении новой эпохи — начале 50-х годов — в забытом богом, захолустном техасском городке. В основе сюжета история дружбы душки-безобразника Дуэйна, который пошёл по скользкой дорожке, и Сонни, правильного во всех отношениях парня, который изо всех сил ищет свое место в жизни. А третий герой, точнее героиня, повествования, Джейси Фарроу, богатая, скучающая роковая женщина, губит обоих. Кроме этой троицы, ещё один персонаж — Сэм-Лев, престарелый владелец бильярдной и старого кинотеатра, вот-вот готового развалиться. Сэм, который сам крутит себе папироски и рассказывает истории, — единственный хранитель благочестия в городе. Стоит ему неожиданно умереть от инфаркта, как всё проваливается в тартарары. «После смерти Сэма-Льва ничего путного в этом городе не осталось», — делает заключение Сонни.

Питер задумался. Что он, парень из Нью-Йорка, может знать о жизни техасского захолустья? А Полли, напротив, знала. Книжка, может, и понравилась ей потому, что писали её как будто с неё, девчонки со Среднего Запада, а не из Европы. «Фильмов со схожим сюжетом было множество, но все они были насквозь фальшивы, — рассказывает Полли. — А в книге всё — правда: и лифчик на зеркале машины, и холодные руки мужчины, которым позволялось потрогать лишь сосок груди и чуть подняться вверх по бедру. Я сама через это прошла ещё совсем молодой. Конечно, для Голливуда показ определённых частей тела был невозможен. Не то, что в Европе, когда в «Фотоувеличении» Антониони зритель видел волосы на лобке героини».

Если Битти, Пени, Бентон и Ньюмен в «Бонни и Клайде» трактовали американские реалии по-французски, то Питер с Полли решили, что именно в 1969 году, говоря словами Полли, быть может, настало время «экранизировать книгу так, как это сделали бы французы, проникая в самую суть загадочной американской сексуальности».

Богданович решил, что для более достоверной передачи времени действия чёрно-белый вариант предпочтительнее цветного. Его никто не хотел и слушать, и Питер обратился к Берту напрямую. Тот, следуя главному принципу компании — «вся власть принадлежит режиссёру» — своё слово сдержал и сказал «да». «Следует помнить, что «Беспечный ездок» тогда ещё был на пике успеха, — замечает Богданович, — и если бы мы даже захотели снимать на 16-мм плёнку и провалились, нас бы простили».

Питер и Полли вновь работали вместе. Она занималась интерьерами и разрабатывала костюмы героев. В своём доме в Ваннис вместе с Макмюртри они упорно работали над сценарием. Самые интересные идеи приходили Богдановичу в голову, когда он брился. Так и сейчас, в ванной, он вдруг решил пригласить на роль Сэма-Льва, владельца кинотеатра «Ройяль», Бена Джонсона, сподвижника Джона Форда. Тот наотрез отказался — по сценарию он должен был рассказывать о триппере. «Никогда таких слов не говорил, — объяснял он Питеру. — Ведь моя мама наверняка пойдёт в кино!». Богданович позвонил самому Форду:

— Бен отказывается от роли, говорит слишком много текста.

— Да, он всегда так говорит. Слова для него сущая каторга. Я сам поговорю со стариком Беном, — сказал Форд и через полчаса перезвонил Богдановичу:

— Питер, он согласен.

— Боже, что ты ему сказал?

— «Не вечно же тебе быть на подхвате!».

Заполучив Джонсона, Богданович приступил к поиску актрисы на роль Джейси Фарроу. Как и Олтмен, он не стремился использовать звёзд, но и среди начинающих не находил нужного типажа. Однажды, стоя в очереди в кассу в супермаркете рядом с домом, Полли показала ему на лицо с обложки журнала «Глэмер» «У неё были очень забавные кудряшки, вызывающе-игривый взгляд и голубые глаза настоящей южанки, — вспоминает Полли. — Во взгляде сквозила сексуальность, она словно дразнила вас — иди и попробуй».

С просьбой найти лицо с обложки Питер обратился к Марион Догерти. Так в Эссекс-Хаусе, на южной стороне Центрального парка в Нью-Йорке, он встретился с Сибилл Шеперд, высокой, под метр восемьдесят, крепко сложенной, пышущей здоровьем молодой женщиной. Блондинка, с игривым носиком и великолепным цветом лица, была сногсшибательно красива. Одежда обычная — простые белёные джинсы, такой же пиджак и сабо. Отсутствие макияжа позволяло бледно-голубым теням подчёркивать цвет её ярко-синих глаз, с весёлым, ещё неиспорченным взглядом. Богданович был очарован. Женщина уселась на пол и сказала, что читает сейчас Достоевского. Пока Сибилл вспоминала, что именно (она так и не вспомнила), она крутила в руках один из цветков в вазе, которые принесли в номер вместе с завтраком. «В этих движениях было что-то повседневно-разрушающее, — отметил Питер позднее. — В них угадывалась подспудная жестокость женщины по отношению к мужчине — вроде и не сознательная, но неотвратимая».

Питер попросил Догерти вызвать Шеперд на просмотр ещё раз:

— Посмотрите её, пожалуйста, обнажённой. Нужно удостовериться, что на теле нет следов подтяжек, ну, вы меня понимаете — в фильме планируются соответствующие сцены.

— Бога ради, какие подтяжки, ей не больше восемнадцати лет.

— И найдите для неё самое откровенное бикини на свете. «Он влюбился в Сибилл, а Полли была беременна. Представляете себе ситуацию», — вспоминает Догерти.

Руководство «Би-Би-Эс» оказалось в замешательстве, ведь Шеперд ещё не разу не снималась в кино. Николсон был в восторге и не упускал возможности подкатить к ней. А Платт чувствовала беду. Даже беременная вторым ребёнком, Александрой (Саши), она примчалась в Лос-Анджелес на предсъёмочные мероприятия. У Сибилл в Нью-Йорке остался приятель, который пытался отговорить её сниматься в откровенных сценах. Он постоянно звонил по телефону, чем ужасно изводил её. Как-то вечером после особенно бурной телефонной ссоры Питер предложил Сибилл отвезти её домой. «Я поняла всё сразу. По тону голоса, по интонации мне всё стало ясно», — вспоминает Полли.

«Полли начала пилить меня из-за Сибилл сразу, как только мы приехали на место съёмок. Хотя тогда я и не думал ни о чём таком, — говорит Богданович. — Бесило меня это страшно». Он сказал, как отрезал: «Не смеши меня, никакого помешательства у меня нет. Да, она смешная, симпатичная, но она — актриса в моём фильме, тем более неопытная. Я ей помогаю, какие проблемы?». Сибилл внимание, естественно, льстило. «Питер показал мне, что создавать кино — это самое захватывающее занятие в мире. Многие считали, что я кукла безмозглая, один агент даже говорил со мной медленно, иначе, мол, я не пойму. Питер так никогда не делал, он не такой», — рассказывает Сибилл.

Тимоти Боттомс, ещё начинающий актёр, который впоследствии прославится тем, что на съёмках «Урагана» помочится на ботинки Дино Де Лаурентиса, страстно влюбился в Сибилл.

Только в толк взять не мог, почему Питер, у которого была жена и ребёнок, вдруг запал на неё. Всё время съёмок они чуть ли не дрались, но, в конце концов, Боттомс отомстил — он дал Сибилл роман Генри Джеймса «Дейзи Миллер».

* * *

В ходе предсъёмочной подготовки, 7 апреля 1970 года, Богданович и Платт выкроили время, чтобы побывать на церемонии вручения премии «Оскар» за 1969 год. Масштабные студийные мюзиклы — «Милая Чарити» («Юнивёрсал»), «Покрась свой фургон» («Парамаунт») и «Хелло, Долли!» («Фокс») — с треском провалились, хотя, по необъяснимым причинам, «Хелло, Долли!» вместе с «Анной тысячи дней», «Зет» и «Буч Кэссиди и Сндэнс Кид» всё-таки была номинирована в категории «Лучшая картина». Фильмы «нового» Голливуда, такие как «Беспечный ездок» и «Дикая банда», были проигнорированы. Только «Полуночный ковбой» попал в номинацию «Лучшая картина». Безупречным никак нельзя было назвать и выбор номинантов в категории «Лучший актёр», где соревновались Джон Уэйн («Настоящая выдержка») и Дастин Хоффман/Джон Войт («Полуночный ковбой»).

Питер с Полли болели за Уэйна и «Настоящую выдержку». За Хоппера они так и так не стали бы переживать, тем более что вместе с Фондой и Сазерном он номинировался в категории «Лучший оригинальный киносценарий». За несколько месяцев до церемонии Денни Селзник пригласил их на обед в дом своего отца, Дэвида О. Селзника и его жены Дженнифер Джоунс. Среди гостей были Деннис, его жена Брук и Джордж Кьюкор. Деннис, как всегда пьяный и на взводе, приставал к Кьюкору и, тыча ему пальцем в грудь, завёл свою старую песню: «Мы вас похороним. Мы возьмём власть. Вам конец». А тот, как человек воспитанный, пытался всё сгладить, бормоча что-то вроде: «Да-да, вполне возможно».

Питер и Полли, чувствовали, что их оскорбляют. «Никогда ему этого не простим. Выразить такое непочтение одному из наших любимейших героев», — вспоминает Полли.

«Полуночный ковбой» стал лауреатом в категории «Лучший фильм». Ничего не получила сестра Питера, Джейн, номинировавшаяся за «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» (Входя в зал, она приветствовала толпу жестом «рот-фронт».) А Уэйн переиграл Хоффмана и Войта. К концу церемонии Хопперу пришлось забыть о наградах — он ничего не получил, но о себе напомнить считал необходимым. Хоппер играл в «Настоящей выдержке» отрицательного персонажа и отправился поздравить коллегу. Хоппер был для Уэйна доморощенным коммунистом. Где бы ни случилось серьёзное антивоенное мероприятие, в ответе был обязательно Хоппер. Уэйн тут же отправлялся на его поиски. Однажды, когда они работали в «Настоящей выдержке», Уэйн посадил свой вертолёт на площадку компании «Парамаунт» («вертушку» он держал на борту минного тральщика в ньюпортской гавани), прошёл с «кольтом» 45-го калибра на боку в тонателье и прокричал: «Где этот «красненький» Хоппер, университетский знайка, которой матерится на каждом углу, а мои дочурки должны это слушать? Отдайте мне «красного» ублюдка! Где этот «комми»? Хоппер спрятался в вагончике Глена Кэмпбелла и носа не показывал, пока Уэйн не успокоился.

В конце апреля Никсон отдал приказ о вторжении в Камбоджу, а 4 мая четверо студентов были застрелены национальными гвардейцами на территории университетского городка в Огайо. 29 мая Апелляционный суд штата Калифорния назначил новое расследование по делу Хью Ньютона. 5 сентября он был отпущен под залог. Впервые Берт увидел Хью в сентябре. Берт мог разглядеть в человеке кинозвезду, а Хью был настоящей звездой. Вспоминает Брэкмен: «Хью — красавец по типу Белафонте. Человек удивительного сочетания здоровья и чистоты, физической и душевной мощи».

Берт был очарован Хью. По иронии судьбы, Берт, в котором друзья и подопечные искали поддержки, считая его гуру, сам нуждался в примере и проводнике. Вот как он с обезоруживающей непосредственностью подростка объяснил свои чувства: «Ну как это выразить? Хью — мой герой. Если он не Мао, я его обязательно съем».

Хоппер надеялся, что «Би-Би-Эс» возьмётся финансировать его следующий фильм, но, «благодаря» характеру, даже Рэфелсона подобная перспектива не прельщала. Сомневался и Берт. «Он предчувствовал, что после успеха «Ездока» Деннис так возгордится, что контролировать его станет совсем невозможно. Берт как в воду глядел», — рассказывает Ричард Уэчслер. Верил в Хоппера только Блонер.

Идея картины «Последнее кино» была навеяна размышлениями о вестернах, колониализме и смерти в духе Пиранделло.

В основе сюжета противопоставление: «крутой» каскадёр — «вшивый» вестерн. Вот как определяет свой замысел сам Хоппер: «Когда съёмочная группа возвращается в Штаты, герой остаётся в Перу, чтобы найти места для натурных съёмок будущих вестернов. Он — «Мистер настоящая Америка». Ему не хватает больших машин, бассейна, роскошных девчонок…А тут иидейцы…и вшивый вестерн, почему, собственно, он здесь и находится, — трагическая легенда, в основе которой алчность и насилие, а в конце — неминуемая гибель. И они решают достать из скарба камеру и переснять кино, но уже как ритуальное действо. А на роль жертвы выбирают каскадёра…» Хоппер задумал фильм как «рассказ об Америке и о том, как она сама себя разрушает». Здесь продолжается линия «Бонни и Клайда» и «Беспечного ездока», когда обречённый самим провидением «герой» встречает свой страшный, мученический конец.

Фильм Хоппер задумывал под Монтгомери Клифта, но актёр к тому времени умер. Он начал поиски, проводил пробы, а однажды пришёл на студию и сказал Блонеру:

— Никого найти не могу, придётся — самому.

— Поцелуй моего «Франсуа Трюффо», — вскипел Блонер. — И запомни, картина состоится только в том случае, если всё будет соответствовать сценарию. А этот парень, у которого всё кончено, ломаный — переломанный каскадёр, он кто угодно, только не Деннис, понял. Какой-нибудь щенок, которого тебе не жалко. Иди и работай».

Берт, как продюсер, был согласен: «Мы и влезали в этот проект с условием, что он не будет совмещать две должности. Когда он пришёл ко мне и сказал, что не может ставить картину, не участвуя в ней как актёр, я обнял его и на прощание поцеловал. Головная боль мне не нужна».

«Би-Би-Эс» отпала и Хоппер отправился на поиски другой студии. У Кэлли, в «Уорнер бразерс», жизнь оказалась слишком короткой, его там держали за ненормального. «Коламбия» не заинтересовалась, к тому же имела договор с Бертом, которого считала истинным творческим лидером, после создания «Беспечного ездока». «Ничего бы не случилось, если бы Хоппер не снял этот фильм. Он бы появился и без него — через минуту, через день, пусть и в другом решении», — замечает Питер Губер.

Как-то Хоппер встретился со Сьюзан Стайн, дочерью хозяина «Юнивёрсал», факт сродни ночному кошмару для любого отца, но тот отнёсся к случившемуся на удивление хладнокровно. Тем не менее, вряд ли здесь могли приютить режиссёра.

К концу десятилетия студия делала миллионы на том, что как блины пекла телевизионную продукцию, но на её художественные фильмы без слёз смотреть было нельзя. «Жилось там скверно, — вспоминает продюсер фильма «Афера» (студия «Юнивёрсал»). — Более отстранённого и неприветливого отношения я к себе нигде не испытывал. После успеха «Аферы» они закатили грандиозную вечеринку, но предупредили, чтобы детей я с собой не приводил. Конечно, я и сам не пошёл».

Вассерман так и не мог понять, почему фильмы «Беспечный ездок» и «Выпускник» стали популярны. «Конечно, стареющих джентльменов это пугало, — рассказывает Нед Тэнен, руководитель производства компании. — Куда делась «их» аудитория? Ведь «Беспечный ездок» был направлен против основополагающих ценностей страны, против стяга, который они до сих пор боготворили. А в новых фильмах приходилось смотреть, как все персонажи поголовно принимают ЛСД и занимаются сексом в городском парке. Тогда даже я, хотя и много моложе их, не понимал, кто у нас теперь звёзды. Например, Роберт Редфорд мог выстрелить в «десятку», а мог и промахнуться».

Вспоминает Денни Селзник, работавший в тот период с Тэненом: «Вассерман приказал найти причину. И наше специальное исследование показало, что да, в стране появилось новое поколение, которому не важно, кто играет в картине, главное, чтобы там показывали реальные ситуации и поведение людей в этих ситуациях. Более того, появление в фильме звезды могло повредить, потому что достоверность рассказа терялась — Грегори Пек па экране представал перед вами именно как Грегори Пек, а не его персонаж».

Пусть Вассерман и не всегда шёл в ногу со временем, у него хватило прозорливости ещё в 1969 году организовать на студии специальный молодёжный отдел. Возглавил его Тэнен. Как и Шнайдер, он был не похож на других. У калифорнийца Тэнена сложились особые отношения любви-ненависти с Вассерманом, у обоих был тяжёлый характер, оба вспыхивали, как спички. Наряду с руководителем «Эм-Си-Эй» и отдела телевидения компании Сидни Шейнбергом, которого Тэнен не любил, Вассерман видел в нём своего преемника. Надо сказать, что перепады в настроении у пего были феноменальные. Если настроение было плохое, значит, оно было очень плохое, а вокруг всё было ужасно — его картины, работа, его жизнь, вообще жизнь на этой планете. В такие моменты он становился больным на всю голову.

Дон Симпсон называл его случай «клиническим маниакально-депрессивным». Но Тэнен был очень способным человеком, и Стивен Спилберг, которого в предвзятости заподозрить трудно, говорил так: «Как и Сид, он один из немногих, кто не боялся открыто высказывать своё мнение».

Идя по стопам Шнайдера, в «Юнивёрсал» решили ставить фильм из расчёта 1 миллиона долларов, а лучше в пределах 750 тысяч. «За 5 миллионов можно было поставить 5 фильмов, а это возможность 5 раз выйти на успех», — рассказывает Селзник. Талант оплачивался особо, а по результатам прокатной судьбы объявлялось вплоть до 50% от сборов. Иными словами, это было очень щедрое предложение. Кроме того, студия отдавала в руки режиссёра и авторскую копию фильма. Такая «революционность» не снилась даже «Би-Би-Эс».

«Когда компании начинали работать с молодыми режиссёрами, сюсюканий не было, — объясняет характер взаимоотношений Тэнен. — «Малышам» сразу объявлялось, если кто-то не пришёл на площадку, хотя договорились за две недели, это их проблема, до которой на студии никому нет дела. Кино делали люди, которых никто не знал, а потому им не доверяли. Их поведение, одежду, «конские хвосты» и сандалии (особенно в буфете) терпеть никто не мог. На них смотрели, как на пугала, даже хуже. Взгляды бросали такие, что только — в концлагерь и немедленно! Почему им развязали руки? Во-первых, студии боялись, что стоит вмешаться и всё лопнет, а, во-вторых, потому что деньги отпускались мизерные. Вот так в конце 60-х — начале 70-х и возникла режиссёрская среда».

Первыми ласточками из «гнезда» Тэнета вылетели «Дневник сумасшедшей домохозяйки» Фрэнка Перри и «На взлёте» Милоша Формана с Баком Генри в главной роли. Успех, если и не коммерческий, определённо им сопутствовал. Тэнен также участвовал в финансировании режиссёрских работ Питера Фонды «Наёмный убийца» и Монте Хеллмана — «Двустороннее покрытие». Позже появились «Минни и Московиц» Кассаветеса, «Тихий бег» Дугласа Трамбалла и «Американские граффити» Лукаса.

Тем не менее, первой картиной, контракт на постановку которой с подачи и после нажима Стейна подписал Тэнен, стала «Последнее кино». Тэнен слышал о художествах Хоппера и, зная о непростом положении компании, задавал себе вопрос — неужели этот возмутитель спокойствия способен спасти нас, поставив «Последнее кино»? Он напрямую обратился к Стайну: «Ты уверен, что нам следует надевать это ярмо? Ведь проблемы могут возникнуть большие. Пусть Деннис талантлив, пусть, но ведь к площадке его не привяжешь. Часто он неадекватен, на него нельзя положиться. Похоже, что и с монтажом у него не всё клеится — не умеет «собирать» материал. Кто знает, что мы получим на выходе?». С другой стороны, размышлял Тэнен, есть и аргументы «за». Главное, что весь мир ждёт следующий фильм Денниса. И кто мы, в таком случае, чтобы отвергать его? Так и быть — дадим ему 850 тысяч. В результате, Хоппер получил контракт, аналогичный тому, что имели создатели «Бонни и Клайда», то есть он солидарно со студией нёс риски по картине. Жалование он получил нищенское — всего 500 долларов в неделю, зато и 50% от прокатных сборов, и полный контроль над процессом съёмок.

Ребята с «Би-Би-Эс» со смеху покатывались, когда узнали, что Деннис оказался на «Юнивёрсал». Вспоминает Рэфелсон: «Студии не были заинтересованы в том, чтобы искать или растить таланты самим. Они видели, кто приносит успех, и считали, что тот или иной талантливый человек обеспечит успех и их компании. Мол, давай возьмём того, кто работал на «Би-Би-Эс», и подпишем с ним контракт. Ведь очевидно, что менеджеры знали, откуда ноги растут. После подписания бумаг с Деннисом кое-кто звонил мне с «Юнивёрсал», интересовался:

— Как мне разговаривать с этим парнем?

— Ты спятил? Никаких разговоров. Делайте то, что и мы — дайте ему денег и отпустите работать, — посоветовал я».

Хопперу стукнуло 34, когда он начал работать над «Последним кино» и решил исполнить в фильме главную роль. Он сбросил килограммов 13, сбрил усы и состриг волосы, которые доставали почти до плеч. Было это как раз на Рождество. Деннис отправил дочке Марин посылку в яркой праздничной упаковке. Сгорая от нетерпения, та сняла ленты и обёрточную бумагу, под которыми оказалась старая коробка из-под «Полароида», а в ней — папины волосы.

«Последнее кино» снимали в Перу. Небольшие роли в картине исполнили Питер Фонда, Джэглом и Мишель Филлипс. Роль режиссёра играл Сэм Фуллер. В те годы страна считалась кокаиновым центром мира и любой почитатель «благородного зелья» из Лос-Анджелеса мечтал поработать в Перу, чтобы привезти с собой на север контрабанду. На этой почве Хоппер постоянно имел проблемы с перуанскими властями. Но, наконец, фильм был снят, режиссёр поставил в известность «Юнивёрсал», что на монтаж ему потребуется год (стандартная практика — три месяца) и сообщил, что направляется в Таос.

* * *

Основные съёмки «Последнего киносеанса» начались в октябре 1970 года в техасском городке Арчер-Сити спустя три недели после рождения Саши. Крёстным стал Орсон Уэллс. Совпало так, что в этом городке родилась Макмюртри, а его жители с гордостью показывали гостиницу из жёлтого кирпича, в которой прятались Бонни и Клайд.

Богданович, теперь настоящий модник, стал по-взрослому играть роль режиссёра, правда, всё ещё несколько смущаясь. Он носил очки в роговой оправе, брюки клёш, а воротник рубашки поднимал, словно крылья бумажного самолетика, как Элвис. Пытаясь бросить курить, Питер постоянно держал во рту зубочистки, ломая их от нервного напряжения на площадке одну за другой. Платт наблюдала за происходящим сквозь огромные овальные очки с голубыми стеклами, сидя рядом с режиссёром, но непосредственно за камерой. Супруги обсуждали буквально каждый кадр. Впоследствии участники работы, включая и Бена Джонсона, потихоньку говорили, что заслуга Полли, как режиссёра фильма, никак не меньше, чем Питера.

В Ла-Бреа, посмотрев первый рабочий материал, Берт и Стив были разочарованы. «Мы поняли, что ошиблись с жанром, не стоило поручать Питеру съёмки каперского фильма с его непременными грабежами, погонями и убийствами. Картина выходила слишком мрачная, унылая и безрадостная», — вспоминает Блонер. Руководство также не могло не заметить отсутствия мастер-кадров — продолжительных общих планов, которые затем делятся на ряд средних и крупных. Берт беспокоился, что материал будет трудно монтировать и попросил Рэфелсона дать заключение. Тот посмотрел и сказал: «Парень знает, что делает, монтаж пойдёт, как по маслу, и не носи мне больше это хозяйство». Выходило, что Питер параллельно съёмкам прокручивал в голове и будущий монтаж.

Все участники съёмочной группы, включая актёров, жили в «Рамада-Инп», убогом мотеле, холл которого напоминал интерьеры фильма «Лучший маленький бордель в Техасе». Пол был устлан ковром цвета крови, а перила лестницы выкрашены золотой краской. Питер и Полли занимали двухкомнатный «люкс» на втором этаже. В самый разгар съёмок Питер осознал, что влюбился в Сибилл по-настоящему, и как-то сказал ей: «Даже не знаю, кто меня больше привлекает — твой персонаж или ты». Она порвала с Джеффом Бриджесом, с которым неплохо коротала время между съёмками. Роман был в самом расцвете. Питер стал возвращаться домой всё позже и позже. А однажды вообще не пришёл ночевать в номер. Теперь Полли поняла, что глупо гнать от себя дурные мысли, надеясь, что отношения Питера и Сибилл чисто платонические. Она закатила истерику. Он просил прощения, говорил, что ничего не может с собой поделать, что никогда не искал встреч на стороне, а тут его словно наваждение нашло. Питер оправдывался, мол, почувствовал, что стареет, а с Сибилл снова помолодел. «Мы думали, что с окончанием картины всё пройдёт», — замечает Питер. Полли тоже пыталась смотреть на ситуацию его глазами, но только бесилась ещё больше. Однажды он произнёс:

— «Не знаю, нужна ли мне вообще жена и дети?

— Да-а-а, хорошо, нечего сказать, — ответила Полли. — Но мы же — есть. Вот они — мы, здесь и живые. Куда нам прикажешь деваться? Может, убьёшь нас?».

Она переселилась в другую спальню — не хотела лежать и считать минуты до его возвращения. Супругам удавалось отделять свои личные чувства и переживания от работы. Утром они вместе приезжали на съёмочную площадку, обсуждали план на день, декорации, как будто разлада и не было. А вечером она возвращалась в свою комнату одна. «Мерзко и отвратительно это было, — вспоминает Полли, — хуже быть не может. Перебранки становились всё ожесточённей, а он орал: «Не нравится, уезжай домой!» Домой? А зачем? Думать, как ты тут трахаешься с Сибилл? Этот фильм принадлежит мне точно так же как и тебе. Для тебя люди — это лишь персонажи на киноплёнке. Откуда тебе знать, что такое горечь утраты в реальной жизни, а не в картинке на экране. Когда-нибудь, возможно, поймёшь».

Однажды Полли и Питер в арендованном «Форде» летели по прямому, как стрела, шоссе между Арчер-Сити и Уичита-Фоллс. За рулём сидела Полли. Опять она была в истерике, кричала, что без него и сама жить не хочет. Неожиданно на скорости более 120 километров она свернула в сторону и помчалась по свежевспаханному полю. «Вме-с-те ра-зо-бьём-ся», — кричала она в такт подпрыгивающей на бороздах машине. Так продолжалось до тех пор, пока не открылся капот и машина, куда-то уткнувшись, не замерла, окутанная плотной завесой красной пыли. Рассмеялись оба.

Правда, совсем скоро стало не до смеха. Ближе к концу работы брак Питера и Полли напоминал не подлежащий восстановлению автомобиль, попавший в дорожно-транспортное происшествие, снятое замедленной киносъёмкой. Друзья в ужасе переглядывались. «Казалось, была такая чудная пара, — вспоминает Блонер, — а теперь приходилось наблюдать за тем, как славная амёба делится на две части». Рассказывает Богданович: «Чувство вины было непередаваемое. Мои родители всегда жили вместе, так что сама мысль о разводе была для меня абсолютно чуждой. Мне очень жаль, что это произошло именно с Полли. Она страдала, дети страдали. Дети страдали, потому что страдала Полли. Мне очень жаль, что я принёс ей столько боли, а главное — детям. Но я никогда и ни к кому не испытывал такого чувства, как к Сибилл. Наверное, это тот самый случай, когда жизнь течёт сама собой, а ты не в силах ничего изменить. И я не жалею о том, что сделал, потому что это была не киношная интрижка, а настоящее чувство».

* * *

Осенью 1970 года, как раз накануне отъезда Богдановича на натурные съёмки, в прокат вышли «Пять лёгких пьес», ознаменовав начало кампании восторженных рецензий критики и более чем приличных кассовых сборов. Картина получила награду кинокритиков Нью-Йорка как лучший фильм. Рэфелсон был отмечен ими как лучший режиссёр, Карен Блэк — как лучшая актриса второго плана. И Николсон не обманул ожидания, подтвердив свой успех в «Беспечном ездоке». Уже как обычно Берт поделил прибыль со всеми участниками проекта, выслав чеки с четырёхзначными суммами даже тем актёрам, кому вознаграждение выплачивалось за каждый день пребывания на площадке. В Голливуде, кроме него, так не поступал никто. Картина стала вторым триумфом компании «Би-Би-Эс» подряд. Чего нельзя было сказать об отношениях Берта со своей женой Джуди. На протяжении зимы они всё больше и больше отдалялись друг от друга. Джуди никак не могла стать своей в той среде новых сексуальных нравов, которые никак не укладывались в привитые ей с детства представления.

По правде говоря, в любом случае Берт вряд ли мог исключить её из числа обитателей своего обильно цветущего сада сексуальных отношений в стиле Руссо. Но он считал, что она ведёт себя излишне чопорно, как собственница. Он подстрекал её к связям на стороне, ставя лишь одно условие — обо всём рассказывать ему. Берт предполагал, что подобное возможно и без его «напутствий», но, чтобы гарантировать её возвращение, а заодно обрести определённый контроль над ней и партнёрами, он старался устроить, чтобы ими были его друзья. По словам одного из них, Берт сказал ему: «Знаешь, а ты нравишься моей жене. Я тут собираюсь отъехать из города, не сходил бы ты с ней пообедать?». Был и другой случай подобного поощрения на контакт. Мужчина понять не мог, что к чему, чувствуя себя героем из «Опасных связей» в обстановке 70-х годов XX века. В некоторой степени здесь проявлялась сентиментальность Берта — он хотел, чтобы те, кого любил он, любили и друг друга, спали в одной постели. Возможно, свою роль в пансексуальности играли и «наркотики любви» — «кислота» и метилдиамфетамин (МДА).

В обстановке, когда все «шестидесятники» Америки были убеждены в том, что живут в мире ложных представлений и повального лицемерия, Джэглом придумал новую затею — «прав-доизлияние». Он, Берт и Джуди рассаживались по сторонам бассейна Берта, затягивались косячками и начинали допрос: «Что ты чувствуешь? Любим ли мы друг друга? Хотим ли мы спать с кем-нибудь, кроме присутствующих?» В конце концов, Берт рассказал Джуди о всех своих контактах. Стоит заметить, что подобный откровенный обмен мнениями был в то время вполне обычной практикой. Гораздо хуже, по мнению Джуди, был факт продолжительных отношений Берта с Тони Стерном. Тем более, что, как оказалось, об этом знали все в их кругу, кроме неё. Несколько раз к ним присоединялись Джэглом и Блонер.

8 февраля 1971 года, после жуткой ссоры, Джуди выставила Берта вон. Потрясённый, Берт нашёл приют в холостяцкой берлоге Джэглома на Голливудских холмах. Берт думал, что жена позвонит, но она не позвонила. Он не мог в это поверить. «Любой, кто может, но не хочет быть со мной — ненормальный человек», — говорил он Джэглому. Наконец, после бесконечных душеизлияний и самокопания Берта, часа в четыре утра, Джэглом задремал. Пару часов спустя он проснулся — дом ходил ходуном. Спросонья Джэглом решил, что Шнайдер, переживая размолвку с женой, с горя решил снести его дом до основания. На самом деле произошло землетрясение. Джэглом бросился в комнату Берта — кровать была пуста. Берт же решил, что не хорошо, если дети увидят, что он не ночевал дома, и к утру вернулся. Супруги решили провести лето раздельно. Больше вместе они никогда не были.

Берт снял дом в Бенедикт-Каньоне над отелем «Беверли-Хиллз». Наверное, именно в таком мог жить Дин Мартин. Это был одноэтажный особняк без чёткой планировки, с обязательным столом для пула, деревянными полами, ковром с расцветкой под зебру, диванами из ткани под замшу и чёрно-жёлтыми обоями с абстрактным рисунком в спальне. Метрах в двухстах от дома, через неглубокую лощину, располагалось поместье Барриморов, где жил Кэлли, и откуда из башенки под названием «Птичий дворик» Кэндис Берген могла взирать на нынешнее жилище Берта. Кэндис и Берт были едва знакомы, но Джэглом, друживший с обоими, исполняя роль Купидона, убеждал их, что они рождены друг для друга.

Берген была создана для подобных отношений. Как и Шеперд, она была успешной моделью, но ждала от жизни большего. Её не удовлетворяло признание «хорошенькой мордашки», фотографа-любителя и журналистки. Берген искренне поддерживала антивоенное движение в стране и стеснялась дружбы своего отца, Эдгара Бергена [70], с консерваторами «старого» Голливуда — Рональдом Рейганом, Бобом Хоупом и Чарльтоном Хестоном. Не меньше она смущалось того, что отец зарабатывал на жизнь, вдыхая жизнь в деревянные чурки. Совсем недавно Кэндис утвердили на роль в фильме «Познание плоти», но она сама ещё не была уверена в своих актёрских способностях. В общем, куда ни посмотри — Кэндис Берген приходилось самоутверждаться.

Берген стала часто появляться в доме Шнайдера. Как и Сибилл для Питера — Пигмалиона, Берген стала идеальной спутницей для Шнайдера в его политических и духовных странствиях. Она оказалась так же хрупка, отполирована, но непробиваема для воздействия извне, как и куклы её отца. Берт, признанный «мозговед», настойчиво убеждал её расслаблять сознание, прислушиваться к своим чувствам и ощущениям, для чего советовал принимать «кислоту». Он быстро вошёл в свою обычную роль ментора, как и во время общения со своими более молодыми друзьями-мужчинами. В борьбе с «изъянами» Кэндис он использовал обширный арсенал средств: от хитрости и нравоучений до грубой ругани. Однако ученица оказалась капризной — ей не нравились его чрезмерная самоуверенность и снисходительный тон. Как бы там ни было, к середине лета они уже были по уши влюблены друг в друга и составили постоянную пару. Прежнее «Берт и Джуди» стало звучать как «Берт и Кэнди».

Берт опять стал устраивать свои знаменитые вечеринки. В доме неизменно находилась вечно меняющаяся по составу толпа из звёзд, «чёрных пантер», активистов антивоенного движения и прочих праздношатающихся всех мастей. Среди постоянных гостей был Арти Росс, близкий друг Берта, на десять лет моложе его. Арти родился в хорошо обеспеченной еврейской семье в Гаррисоне, штат Нью-Йорк. Так вышло, что его мать была лучшей подругой матери Джуди. А родители Берта были членами одного загородного клуба с родителями Арти. Росс терпеть не мог привилегированные частные школы Уэстчестера и был готов к 60-м годам как никто другой. В 1965, когда колледж был окончен, он умчался в Беркли. Мать Арти была в ужасе, но успокаивала себя тем, что в Калифорнии находились Берт и Джуди, которые могли приглядеть за мальчиком. Как только Берт переехал в Лос-Анджелес, Арти разыскал его. На фотографиях того периода Берт обнимает Арти. Так Берт обрёл ещё одного братишку.

Большого секрета из того, что у Берта вовсю занимаются сексом и пользуют наркотики, никто не делал. «Новинкой сезона» стала закись азота, которую принимали параллельно с МДА. Веселящим газом заполняли надувные игрушки для бассейнов — от пляжных мячей до дельфинов огромных размеров — и вдыхали, пока те окончательно не съёживались. ««Заторчать» можно было очень быстро и очень хорошо, — рассказывает Брэкмен. — А возвращение ощущалось буквально с каждым новым глотком воздуха. Средство расширения сознания, надо вам сказать, очень радикальное. Казалось, мозги улетали в страну «Звёздных войн», а телесная оболочка оставалась на грешной земле».

Кончилось тем, что Брэкмен достал целый бак закиси азота и хранил его в чулане квартиры своей подружки. Бак был огромный, под два метра в высоту — месячный запас. Брэкмен приобрёл его по карте «Мастеркард», предъявив рецепт за подписью Эндрю Уэйла, доктора медицины из Гарварда, который в 70-е годы занимался передовыми исследованиями в области воздействия наркотиков на психику. (Впоследствии Уэйл напишет очень популярную книгу по целительству без химических препаратов.) Брэкмен относил свои расходы по покупке газа к разделу «медицина». Вот как он это объяснял: «Стоило вам один раз приобрести этот продукт, больше беспокоиться нужды не было. Вы звонили, к вам приезжали, привозили новый бак, а старый забирали. Схема, как с питьевой водой. Главное, что никто не задавал лишних вопросов».

* * *

Тем временем «Последний киносеанс» вызывал в прокатной киносети района Бель-Эйр короткое, но постоянное «замыкание». Понять людей было не сложно — в эру буйства экранных красок они увидели чёрно-белую картину, снятую в сдержанной, скупой манере, ну, скажем, Дороти Ланг [71] или Уолкера Эванса [72]. Ещё лучше сказал сам режиссёр — в манере Форда периода его «Гроздьев гнева». А ещё, как того и хотела Платт, на экране была правда жизни по-европейски, доселе невиданная в американской кинопродукции, да ещё в такой необычной обстановке, какой без сомнения является Юго-Запад с его постоянными пыльными бурями. Сонни и его подруга беспрестанно занимались любовью на переднем сиденье грузовика; на зеркале заднего вида болтался её лифчик, а соски, постоянно мелькавшие в кадре, стали такой же обыденной зарисовкой натуры, как перекати-поле за ветровым стеклом. В другом эпизоде детишки без тени смущения анализировали преимущества секса с «тёлкой» по сравнению с проституткой. А в сцене вечеринки «золотой молодёжи» у бассейна зрителю предлагалось фронтальное «ню» с демонстрацией лобковых волос.

И всё же «Последний киносеанс» предлагал нечто большее, нежели «клубничку». Всё в этом фильме действовало, выглядело и звучало как в жизни. Сонни, великолепно исполненный Тимом Боттомсом, — смущенный недотёпа на перепутье между миром подростка и взрослой жизнью. Шеперд, как и задумывал Богданович, — способная только на то, чтобы «обламывать» пацанов, поглощённая исключительно собой, бездумная искусительница. Да и другие персонажи переданы необычайно рельефно. Бёрстин в роли её меланхоличной, уставшей от жизни матери, оказавшейся в ловушке неудачного замужества, променявшая счастье на достаток, провожающая взглядом уходящую жизнь. Клорис Личман, сыгравшая одинокую жену тренера, «пониженную в звании» до романа с Сонни. И, конечно, Бен Джонсон, который перенёс на экран моральный авторитет «старого» Голливуда, все свои годы проработав бок о бок с Фордом. Единственный актёрский провал — это Бриджес, слишком по-голливудски красив, чтобы убедить зрителя в том, что он — деревенщина. Когда в городке закрывается единственный кинотеатр, кто-то из героев произносит: «Никто больше не хочет ходить в кино. На улице — бейсбол, дома — телевизор». А Сонни с Дуэйном успевают на последний сеанс. Шла «Красная река» Хоукса и ребята увидели, как Джон Уэйн и Монтгомери Клифф гнали скот к Миссури. В памяти зрителя непременно «застревали» последние кадры картины: завывание ветра над обезлюдевшей главной улицей города, пожухлые листья и обрывки газет на ветру. По силе передачи ощущения отчужденности и невосполнимости потери это можно сравнить с разве что с Антониони.

Фильм ещё не вышел в массовый прокат, а Питер уже отбивался от предложений сняться у него таких звёздных людей, как Стив Мак-Куин и Барбара Стрейзанд. Если верить словам Платт, Питер всё приписал себе и её в связи с фильмом почти не упоминал. «Я, вроде как — умерла», — размышляла она. Она даже не могла приняться за работу, только фантазировала, как всадит в него пулю 45-го калибра из револьвера отца.

В роли агента у Питера была Сью Менджерс, невысокая «пышечка», она обожала носить муму [73] и очки гигантских размеров с розовыми стеклами. Говорила она очень громко, до обидного колко, но смешно. После зверского убийства Шэрон Тейт она прославилась фразой, сказанной, чтобы приободрить клиента — Барбару Стрейзанд: «Не бойтесь, дорогая, звёзд они не убивают, только характерных актёров». Как-то она заявила: «Чувствую в себе такую силу, что, думаю, и Мартин Борман стал бы моим клиентом!». Али Макгроу назвал её «Билли Уайлдер в юбке». Занимаясь в основном актёрами, она понемногу начала представлять интересы и режиссёров. В конце концов, ведь они тоже становились звёздами. Она никогда не говорила: «Хочешь ставить картины, иди в театр!». Наоборот, она успокаивала: «Тебя недооценивают, малышка. Ну, ничего, я тебе планочку-то подниму!».

Вечеринки Менджерс в доме на Дон Ридж-Драйв стали очень популярны. А уж если человек делал в карьере первые шаги или мечтал об этом, посещение дома Сью становилось просто обязательным. Главным образом это были деловые контакты: Энн-Маргретт познакомилась с Майком Николсом и оказалась в «Познании плоти»; Берт Рейнолдс встретит у неё Алана Пакулу и получит роль в фильме «Начать сначала»; Лорен Хаттон завяжет отношения с Полом Шрэдером и попадёт в ленту «Американский жигало». Частыми гостями у Менджерс были Пол Ньюмен и Джоан Вудворт. Джоан любила сидеть в кресле и вязать, но как только кто-нибудь затягивался «травкой», они уходили. Атмосфера была настолько пьянящей, что Сибилл боялась там показываться и Питеру приходилось тащить её туда чуть ли не волоком.

Берт не позволял Менджерс смотреть картины своей студии. Он не любил агентов и не имел с ними деловых отношений, к тому же считал, что у Менджерс длинный язык. Что, надо признать, было правдой. Берт никогда никого не удерживал в «Би-Би-Эс» силой. Даже узнай он, что потеряет Питера, он не стал бы переживать. К тому же теперь Питер интересовался Барбарой. Берт показал Стрейзанд «Последний киносеанс». Она была потрясена до слёз и хотела, чтобы Питер непременно снял её в чём-нибудь «значительном», где она могла бы проявить себя не только как певица, но и как актриса.

Питер, правда, на тот момент уже обещал делать «Побег» с Мак-Куином, но Стив неожиданно оказался занят на другой картине и у Питера появилось «окно». Так однажды Богданович оказался в офисе Кэлли, который поинтересовался, что режиссёр хочет снимать:

— Что-нибудь вроде эксцентрической комедии, — ответил Питер смущённо.

— Что же, занимайся.

— Нечто в стиле «Воспитания Бэби». Будет правильный профессор и сумасбродная девчонка, немного не в себе.

— Хорошо, хорошо, занимайся.

— Что, вот просто так взять и начинать?

— Да.

Питер вышел от Кэлли, почёсывая затылок: «Значит, не так уж это трудно, работать в Голливуде».

Кэлли согласился, что как режиссёр Богданович получит за свою эксцентрическую комедию 125 тысяч плюс 8% от чистой прибыли. На главную мужскую роль Питер пригласил Райана О’Нила, на тот период — друга Стрейзанд. Картина называлась «Что нового, док?».

* * *

Ступив на родную американскую землю, Хоппер объявил о помолвке с Мишель Филлипс. Деннис, конечно, жениться не собирался, но, как он объяснял своим друзьям, «Мишель иначе на отношения не соглашалась». Вот как рассказывает об этом один из его друзей: «Деннис влюбляется в каждую девчонку, что оказывается перед ним. Просто Мишель об этом тогда ещё не знала». Свадьбу сыграли аккурат на Хэллоуин. Возможно, именно поэтому брак продержался не больше недели. Джон Филлипс окрестил замужество дочери «Шестидневной войной». Мишель, которую теперь все знали не иначе, как «Святая Хоппер», рассказала отцу, как муж запугивал её и дочку Чинну, стреляя из пистолета прямо в доме, приковывал наручниками, чтобы она не сбежала, потому что видел в ней ведьму. Хоппер бил Мишель, как поступал и с Брук. «Да, разок было», — не отрицает и сам режиссёр. Проснувшись однажды утром, муж обнаружил, что жены нет дома. Мишель позже поведала отцу, как он помчался за ней в аэропорт — поняв, что опоздал, Хоппер выехал на пикапе на рулёжку, пытаясь помешать взлёту самолёта. Мишель позвонила ему и услышала в трубке: «Я люблю тебя, ты мне нужна». В ответ Мишель предложила Хопперу покончить жизнь самоубийством.

Процесс монтажа «Последнего кино» ничем не отличался от истории с «Беспечным ездоком». «Деннис без устали крутил материал для каждого хиппи, который проходил через Таос, — вспоминает Тэнен. — А они лишь науськивали его: «Добавь ещё, добавь материала». Каждый раз, приезжая к нему, я понимал, что лента становилась на 20 минут длиннее, разрастаясь, как раковая опухоль». На помощь призвали Рэфелсона. Вот его замечание: «Деннис не просыхал. Первые дня два вообще был никакой, вёл себя отвратительно, агрессивно, как помешанный». Рассказывают, что Хоппер пригласил к себе Алехандро Джодоровского (картина «Эль Топо»). Когда, наконец, было подготовлено нечто, что можно было посмотреть, — начало, середина и финал, Джодоровский вынес вердикт: Хоппер не оправдал ожиданий и сделал самый заурядный голливудский фильм в соответствии со всеми традиционными канонами. Хоппер был уязвлён в самое сердце. Он порвал плёнку на кусочки, выцарапывая даже звуковую дорожку. Правда, Хоппер опровергает это: «Никто на меня не оказывал влияния или давления. Слишком я был упрям для этого, настоящий диктатор-догматик. Отнять и перемонтировать — это да, могли, а повлиять — кишка тонка».

Тем временем на «Юнивёрсал» Тэнен места себе не находил, ждал и кусал ногти — на кону стояло его будущее на студии. Картина «Последнее кино» рассматривалась как флагман предприятия, отчего и суеты было много. «То и дело ко мне прибегали монтажёры, жаловались, что материал не поступил, что не с чем работать, что пропали целые эпизоды картины», — замечает Тэнен. О том, как Хоппер делал этот фильм, впору было снимать другой, как метко окрестил его Тэнен «Фильм о том, как не получился фильм». «Нажим «Юнивёрсал» стал для меня кошмаром, — продолжает Тэнен. — Даже когда дела шли успешно, с Вассерманом было не легко. А с картиной Хоппера было всё из ряда вон плохо, значит, и у всей компании — плохо». Тэнен решил ещё раз навестить режиссёра. Параллельно со съёмками Кит Карсон и Ларри Шиллер снимали документальную зарисовку о режиссёре под названием «Американский мечтатель». Они уговорили Хоппера пройтись голым по центру Лос-Аламоса, мол, «камеру побаловать», а в обмен на согласие обещали собрать в его доме 50 красавиц для «сеанса расширения сознания».

Именно в кульминационный момент этого «сеанса» из лимузина вышел Тэнен. «Я специально надел фирменный костюм компании «Эм-Си-Эй», чтобы придать разговору официальный, деловой характер. Вошёл и оказался в центре гигантской оргии в самый её разгар. Не знаю, сколько там было пароду, но что очень много, это точно. Всё вокруг заполонили снующие туда-сюда бесчисленные ягодицы и груди». Снимал это действо на камеру Шиллер, неопрятный молодой человек с грязной чёрной шевелюрой, явно страдавший ожирением. «Я подошёл к Деннису и сказал: «Давай поговорим, — продолжает Тэнен. — Деннис на меня не реагировал, он был «далеко». Краем глаза я заметил, что оператор направил камеру в нашу сторону и обратился к оператору: «Прошу не снимать». Он не услышал. Я повторил. Когда он продолжил съёмку и после третьего предупреждения, я вырвал у него камеру и вышвырнул в окно. Затем взял его за грудки и сказал: «Убью тебя, подонок!». Тут Деннис очнулся и попросил: «Дайте мне камеру, я должен это заснять». Всё это время, словно ничего и не происходило, по дому продолжали бродить голые тела. Про себя я подумал: «Как бы мне получше закончить с кино?». Правда, фильм Хоппера и без того выбрасывал меня из бизнеса».

Хоппер для всех продолжал оставаться знаменитостью. 19 июня 1970 года журнал «Лайф» вышел с его портретом на обложке. Атмосфера ожидания выхода «Последнего кино» накалилась до предела. Но пока, кроме Тэнена, никто ни о чём не догадывался. Он организовал предварительный просмотр на самом верху «Чёрной башни», там, где обитало руководство «Юнивёрсал». Мёртвая тишина встретила окончание показа. Оба начальника лишились дара речи. И в этот момент, отчётливо и громко, как гром среди ясного неба, они услышали слова киномеханика: «Хорошее название придумали, прямо в точку. Этот парень больше ничего не снимет». Продолжает вспоминать Тэнен: «Это был не провал, это была катастрофа. Землетрясение силой в 9 баллов. И ничем не помочь. Ни монтажом, ни съёмками. Таков уж был исходный материал — исправить его было невозможно».

Компания решила без лишнего шума провести тестовые показы в университетских городках, где можно было ожидать появление зрителя. Хотя вряд ли у такой работы вообще мог быть свой зритель. В Айове картину показывали в окрестностях Университета штата на утреннем, 9-ти часовом сеансе. «Я всё прикидывал, что может ожидать нас в такую рань, сколько людей проснётся и придёт кинотеатр, — вспоминает Тэнен. — Перед посадкой самолёта Деннис спустил в унитаз весь запас наркотиков». Тэнен опасался, что у кинотеатра их встретит толпа сельчан, но к своему удовольствию заметил только фанатов контркультуры и вздохнул с облегчением. Фильм закончился. Хоппер пошёл к зрителям. «Публика бесновалась, в него летело, всё что было под рукой, молодёжь вопила и улюлюкала, кричали: «Дерьмо, на мыло …» Настораживало, что это была не просто враждебность, не оставляло нехорошее предчувствие, что может произойти нечто, как в фильме «Неожиданно прошлым летом». Я решил, что пора забирать Денниса и сматывать удочки. В фойе у старомодного автомата с кукурузой сидела миловидная девушка лет восемнадцати, сущий ангел, чудо Среднего Запада. «Чудо» посмотрело на нас и обратилось к Деннису:

— Господин Хоппер?

Посмотрев ей в глаза, я молил бога только о том, как нам побыстрее оказаться в машине.

— Да, моя дорогая, — обрадовался Деннис. — — Можно на пару слов. Это ваш фильм?

— Да, мой, — проворковал режиссёр ангельским голосом. В ответ девица, не задумываясь, с метра впаяла свой кулачок ему прямо в нос. Кровь забила фонтаном, а «чудо» завопило:

— Ты, грязная свинья и подлый женоненавистник!

Я взял Денниса в охапку и потащил к выходу, походя приговаривая: «Сейчас они нас скушают, так нас и видели. Ещё и пальчики оближут!». Из аэропорта я позвонил Вассерману, который просил сразу сообщить о результатах эксперимента. Входя в телефонную будку, я попрощался с жизнью. Вассерман поднял трубку:

— Как всё прошло?

— Придётся кое-что подправить, — ответил я, наблюдая, как рядом за стеклом Деннис, весь в крови, держится за свой разбитый нос».

Фильм «Последнее кино» получил приз критики на кинофестивале в Венеции и «Юнивёрсал» пустила его в нью-йоркском «Синема 1». Американская критика разнесла картину в пух и прах. Зритель не шёл и через две недели премьера «скончалась». Хоппер винил во всём студию. «Я получил приз в Венеции, а они мне: «Монтируй заново!» — жаловался Деннис. — Переоценил я своего зрителя. Когда я возил «Ездока» по университетам, они требовали: «Даёшь «новое» кино!». Пожалуйста, вот вам «новое» кино. Но они не хотят шевелить мозгами, им подавай жвачку 40-х годов или то, с чем пришли Спилберг и Лукас».

Печальный опыт Хоппера способствовал тому, что и Николсон, который теперь встречался с Филлипс, стал избавляться от многих иллюзий. Кормен как-то сказал ему, что европейский кинематограф стал популярен исключительно из-за своей неприкрытой демонстрации обнаженной натуры, и как только американцы сделают то же самое, ажиотаж вокруг Европы сойдёт на нет. Теперь Джек понимал, что Кормен оказался прав: «Так называемая продвинутость американской киноаудитории, изучившей «Жюль и Джим», «8 1/2» и прочие европейские произведения с их изощрённой манерой повествования, раскрытия образов, рассуждениями о человечности, сразу куда-то испарилась. Получалось, что успех «Фотоувеличению» принёс один эпизод с женскими половыми органами и то только потому, что люди увидели его на экране обычного кинотеатра. Подобного успеха у Антониони не было ни до, ни после этого фильма».

«Последний киносеанс» должен был олицетворять закат эры художественного кино. «Последнее кино» задумывалось как нечто более амбициозное и апокалиптическое. Хоппера неустанно преследовало ощущение, что контркультура выдыхается, и своим фильмом он как бы заявлял о смерти Запада, крахе американского экспансионизма, в том числе и духовного, а значит — о конце «Американской Мечты». Однако вышло иначе. Своим фильмом он заявил лишь о конце собственной карьеры режиссёра: «Я начал раньше всех — я видел, как приходили и росли Лукас, Спилберг, Скорсезе. Но в течение 17 лет я был отлучён от постановки картин». Всего три года Хоппер, как светлячок, освящал всё вокруг себя и ушёл в небытие.

Несмотря на то, что Хоппер не ставил картины более 10 лет, он продолжал работать как актёр, походя знакомя режиссёров с тем, как действует тот или иной наркотик. Например, один из них никогда не работал с Деннисом после обеда, потому что алкоголь его полностью отключал. Другой знал, что в течение длинного съёмочного дня актёр потреблял всё что оказывалось под рукой — от стимуляторов до депрессантов — и состыковать утренние крупные планы с вечерними не представлялось возможным. Решили, что накануне каждого дня они будут расписывать по эпизодам, что и когда актёр будет пользовать на съёмочной площадке. Отныне по утрам под расписанием Хоппер находил приписку с указанием конкретного наркотика и времени его приёма.

Неудача «Последнего кино» стала ударом и для всего направления, в которым хотели работать такие люди, как Хоппер и Николсон. Под ударом оказался и отдел Тэнена. Особенно после того, как картины «нового» Голливуда, вроде «Людей дождя» Копполы, проваливались, а продукция, состряпанная по классическим голливудским рецептам, например, «Аэропорт», делала кассу. (Годом раньше «Аэропорт» стал лидером проката по сборам). Сценарий Руди Уирлитцера «Двустороннее покрытие» журналом «Эсквайр» был назван лучшим сценарием года, и в «Юнивёрсал» решили позволить ему снимать картину в Индии. Когда после поисков натуры в Индии Руди вернулся на родину, руины «Последнего кино» ещё дымились. Рассказывает Уирлитцер: «После фиаско Хоппера в Перу руководство компании не собиралось доверять постановку сумасшедшего фильма режиссёру-новичку, да ещё в Индии. Чувствовалась перемена настроений. Они больше не хотели рисковать. Роман, длившийся три — четыре года, закончился разочарованием и неприкрытым цинизмом отношений». Как сказал об этом Пол Льюис, один из продюсеров Хоппера: «Свобода окончилась на «Последнем кино», «Наёмном убийце» и «Двустороннем покрытии». В кинематографическом календаре конец 70-х годов совпадал с их началом». Добавляет Оливер Стоун, который в 1971 году заканчивал Киношколу университета Нью-Йорка: «Эпоха «Беспечного ездока» была окончена. Больше такие фильмы делать не разрешали, а нас просто пригвоздили».

А с другой стороны, ни один из фильмов группы Тэнена не стал выгодным коммерческим проектом. Именно из-за этого была похоронена и вся идея. Да, у подобной продукции была своя аудитория, но люди не знали, где посмотреть эти фильмы. Потому что их показ определяли отделы маркетинга и дистрибуции, которые, продолжая жить в каменном веке, привыкли работать с крупнобюджетным, традиционным кино. А их руководители, числом так до 50-ти, понятия не имели, как продвигать картины вроде «Последнего кино», а главное, и самое плохое, не собирались этому учиться.

«Я понял, что ветер поменялся, как только Нед решил заняться фильмом Роберта Олдрича «Рейд Ульзаны» с Бертом Ланкастером в главной роли, — рассказывает Селзник. — Не наша это была тема.

— Разве ты не понимаешь, Денни, наши фильмы не работают — ни режиссёров с именем, ни кинозвёзд. Мою морду вот-вот вывесят на рыночной площади.

— Я, конечно, скорблю, но как только мы поставим фильм-насилие с Ланкастером и Олдричем, отделу — конец.

— Да ему уже конец, разве ты не видишь?

— Пока есть в загашнике «Граффити», значит, ещё не конец, а?

— Такая мелочь нас не спасёт. Приговор вынесен и Вассерман его подписал».

* * *

Весной 1971 года Богданович позвонил в Нью-Йорк Бентону с Ньюменом и сообщил, что собирается создавать современную версию «Воспитания Бэби». В предвкушении работы ребята вылетели в Лос-Анджелес. Из аэропорта позвонили Питеру домой в его квартиру в «Башнях» на бульваре Сансет, очень модное местожительство — рядом обитал сам Джордж Стивене. «Мы уже посмотрели «Последний киносеанс» и понимали, что за конфетка была его Сибилл, — рассказывает Ньюмен. — Оказалось, действительно — пломбир в шоколаде. Она вышла из спальни и уселась Питеру на руки». Питер отметил в программе фильмы, которые она должна была в тот день посмотреть. Сибилл купила кукурузу, сладости, пиццу и воду и они отправились на студию «Уорнер», где режиссёр мог получить возможность посмотреть любой интересовавший его материал. «Сибилл тогда проходила обучение по курсу «девушка Питера Богдановича». Она открыла свой дневник и сказала: «Так, сегодня я иду в университет Лос-Анджелеса… да — в 3:00 часа у меня — Аллан Двон, а в 5:30 — Фрэнк Борзадж, дорогой, стоит мне оставаться?». От неё требовалось дать свои резюме по поводу небольших авторских лент. Время от времени Питер выходил из кабинета, и Сибилл, закатив глаза, щебетала: «Он хочет, чтобы я знала о кино всё!».

По мере того, как приближался день начала работы над «Что нового, док?», Кэлли нервничал всё больше и больше: «Со всеми заключили контракты по принципу оплаты вне зависимости от того, будет картина снята или нет. А ведь у нас были Барбара и Райан. Большие имена — большие цифры. Кошмар!». По мнению Кэлли, «сценарий был дрянь, до начала съёмок оставалось три недели и всю субботу я угробил, сидя у бассейна и читая несусветную чушь». Он позвонил Баку Генри и попросил переделать. Правда, предстояло ещё уломать Богдановича. «Самонадеянность Питера и так не знала границ, — продолжает Кэлли, — а «Последний киносеанс» сделал его просто невыносимым». Богданович «успокоил» Кэлли:

— Не волнуйтесь, я всё беру на себя, я — дирижёр оркестра.

— Забудь об этом. За шесть месяцев ты не выдумал ничего лучше этой белиберды. Снимать это мы не будем. Поработаешь для начала с Баком».

За две недели Генри всё переписал. По словам Кэлли, «конечно, получилась не самая великая комедия, но жить — можно. По крайней мере, хоть что-то теперь могли наварить».

Стрейзанд приводила Питера в благоговейный трепет, отчего ему приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы держать себя в руках. Несса Хаймс набрала в Нью-Йорке отличных характерных актёров. «Питеру льстило, что ребята были из Нью-Йорка, — замечает Несса. — В 70-е поиск новых актёров стал делом непростым. После «Полуночного ковбоя» все наперебой просили: «Найди мне ещё одного Джона Войта!».

Готовясь к постановке «Образов», следующей после «Мак-Кейб и миссис Миллер» картины, Олтмен хотел одолжить у Богдановича Майкла Мёрфи, но тот отказал. «Мёрфи занят только в одном эпизоде. Камера долго вела актёра, пока тот стоял посреди улицы с чемоданом, и — всё!». Олтмен не простил и с тех пор называл Богдановича «режиссёром-ксероксом», имея в виду раздражавшую всех манеру говорить о своих работах в привязке к шедеврам великих — «Последний киносеанс» — это моя фордовская картина, а «Что нового, док?» — в стиле Хоукса». «Я и без Богдановича могу обойтись, а вот у него я не видел ни одного сносного фильма», — говорит Олтмен.

Правда, спал Богданович из-за мнения Олтмена не хуже, чем раньше. Премьера «Последнего киносеанса» состоялась осенью 1971 года в рамках кинофестиваля в Нью-Йорке. Параллельно здесь шла и его документальная лента «Снято Джоном Фордом». Питер вылетел в Нью-Йорк со съёмок «Что нового, док?» вместе с Сибилл. Успех компания в составе Питера, Сибилл, Берта, Кэндис, Джека, Боба, Тоби и прочих отметила в ресторане итальянской кухни.

Богданович находился в гримуборной студии «Уорнер», готовясь к съёмкам эпизода на банкете, когда ему позвонил Берт:

— Ты сейчас сидишь?

— Сижу.

— Зачитаю тебе заголовок из «Ньюсуика»: «Последний киносеанс» — шедевр, самая впечатляющая работа молодого режиссёра с момента создания «Гражданина Кейна»!». Ты меня слышишь, Питер?

— Сам сочинил?

— «…лучшая вещь на фоне откровенно скучного киносезона…»

— Боже праведный!

К большому неудовольствию Сибилл, на премьеру в лос-анджелесский кинотеатр «Фильмекс» Питер отправился вместе с Полли. Кстати, пока Сибилл снималась в рекламе в Нью-Йорке, он во время съёмок «Что нового, док?» умудрился «законтачить» со своей, теперь жившей отдельно, женой.

«Последний киносеанс» стал хитом. Критика превозносила картину до небес. Начиная фильм, Питер чувствовал, что не знает, как взрослеют в техасском захолустье, он не повзрослел по-настоящему и в Нью-Йорке, как и многие другие дети, выросшие в этом городе, став преждевременно взрослым. Но он преуспел в другом, он умел создавать свой неповторимый материал. Как, например, сам, очертя голову, бросился в омут очень взрослых отношений с Сибилл, вызывая ревность Боттомса и Бриджеса, проигрывая тем самым оригинальный сюжетный кинематографический ход. Шнайдер и Рэфелсон считали Богдановича консерватором, по крайней мере, в эстетике. А вот мнение Скорсезе: «Последнее классическое американское кино снимал у нас Питер». Если «Бонни и Клайд», «Беспечный ездок» и «М.Э.Ш.» пощипывали и покусывали «систему» и «стариков», то «Последний киносеанс» стал воплощением почтительного отношения к патриарху — Сэму-Льву Бена Джонсона, киноучителю, законодателю и хранителю истинных ценностей. Он умирает, и уходит целая эпоха, совсем как в элегической ленте Форда «Человек, который убил Либерти Вэланса».

На волне успеха «Последнего киносеанса» в компании «Уорнер» решили повременить с выпуском «Крёстного отца» и на Пасху 1972 года в «Радио-сити мюзик-холле» устроили премьерный показ фильма «Что нового, док?». На первом сеансе Стрейзанд сидела рядом с Менджерс. Обе поняли, что это провал. Менеджер Барбары Марти Эрлихман во всём винил Менджерс. Когда женщины покидали зал, он прошипел вслед агенту звезды: «Довольна? Ты испортила ей карьеру!». Через неделю Кэлли позвонил Менджерс в Швейцарию, в Клостерс, где она отдыхала, и сообщил: «Успех невероятный». В 1972 году комедия заняла 3-е место по сборам — 28 миллионов от проката при бюджете картины в 4 миллиона долларов. (Лидером, побившим все рекорды, стал тогда «Крёстный отец».)

Возвращаясь в родной Нью-Йорк, Богданович ощущал себя героем-победителем: «Я вырос на Манхэттене и вернуться сюда в 32 года было по-настоящему волнительно. «Киносеанс», который по-прежнему сравнивали с «Гражданином Кейном», ещё шёл в одном кинотеатре в Ист-Сайде, когда в марте в Вест-Сайде в широкий прокат вышел «Что нового, док?». Люди сравнивали мою постановку со старой лентой «Воспитание Бэби». Мы побили рекорд «Мюзик-холла» по посещаемости картины в первый и второй выходные, который держался 31 год. Почти весь год в чарте «Вэрайети» обе мои картины держались на самом верху. «Последний киносеанс» получил 8 номинаций на премию «Оскар», в том числе по двум проходил я сам. Но самый большой кайф я получил, увидев светящуюся огромными буквами рекламу — КОМЕДИЯ ПИТЕРА БОГДАНОВИЧА. Это стало пиком карьеры. Это стоило даже того ушата грязи, который на меня незамедлительно вылили».

5 — Человек, который станет королём 1972 год

«Мы вознамерились стать новыми Годарами и Куросавами, а увлёк нас за собой и повёл вперёд Фрэнсис. Правда, он хотел ехать на машине, но всё равно оставался в головной колонне парада».

Джон Милиус

Как «Крёстный отец» сделал Фрэнсиса Копполу первым режиссёром — суперзвездой, Боб Эванс спас «Парамаунт», а Роберт Таун и Роман Поланский передрались из-за «Китайского квартала».


Летом 1972 года Фредди Филдс, один из голлувудских агентов, устроил вечеринку, в которой приняли участие Богданович, Фридкин и Коппола. Фрэнсис и Билли вместе с Эллен Бёрстин, которая планировалась на роль в фильме Фридкина «Изгоняющий дьявола», покинули мероприятие на новом «Мерседесе-600», длиннющем лимузине, который Фрэнсис выиграл на пари у «Парамаунт», когда сборы «Крёстного отца» превысили 50 миллионов долларов. Фрэнсис достал бутылку шампанского и окропил машину, символически «обмывая» обновку. Все были навеселе и направлялись по бульвару Сансет в центр, чтобы продолжить банкет в более узком кругу. Из лимузина дружно неслось «Да здравствует Голливуд!». Питер и Полли ушли от Филдса примерно в то же время и на светофоре их микроавтобус «Вольво» поравнялся с «Мерседесом» Копполы. Билли вылез в открытый верх и стоял в полный рост, осматривая окрестности. Заметив Богдановича, он закричал, цитируя высказывание критики но поводу его фильма «Французский связной»: «Самый захватывающий фильм за последние 25 лет!», а затем, показывая пятерню, добавил: «Восемь номинаций на «Оскара» и пять статуэток, включая — за «Лучший фильм»!».

Богданович решил не отставать и, высунув голову из окна, процитировал первую пришедшую на память строчку из собственного комментария: «Последний киносеанс» — революционизирует историю кинематографа». После чего добавил: «Восемь номинаций. Всё равно мой фильм лучше твоего!». Тут в открытый верх крыши протиснулся и здоровенный бородач Фрэнсис и проревел: «Крёстный отец» — 150 миллионов долларов!». Платт, которая была за рулём, подумала про себя: «Эта троица — те ещё чудаки, но, понятное дело, шутят. Это же — Голливуд».

* * *

В марте 1968 года у компании «Парамаунт» появилась счастливая возможность стать обладательницей прав на 150 страниц рукописи Марио Пьюзо под названием «Мафия». Главное было опередить «Юнивёрсал». Пьюзо, склонный к полноте, страстный игрок и ценитель хороших сигар, явно чувствуя себя не в своей тарелке, в смущении ожидал Роберта Эванса, руководителя производства компании. По воспоминанию Эванса, Пьюзо сказал тогда: «Я задолжал 11 штук, если не верну, мне сломают руку». Эванс продолжает: «Я даже читать не стал, просто сказал: «Вот вам 12,5 тысяч, только напишите эту вещицу». (Пьюзо уверяет, что встречи не было.)

Вестей от «Парамаунт» Пьюзо больше не услышал. Эванс, по словам своего человека №2, Питера Барта, «бандитов боготворил, но преклонялся перед гангстерами-евреями, такими, как Багси Сигал, но — не итальянцами». Что ещё хуже, против был отдел дистрибуции. Дело в том, что в 1968 году провалился фильм «Братство» с Керком Дугласом в главной роли. «Большого желания снимать «Крёстного отца» не было, — рассказывает Альберт С. Рудди, который станет продюсером фильма. — Компания за год тогда и так потеряла миллионов 65 — 70, что по нынешним деньгам примерно 250 миллионов долларов». Тем временем «Крёстный отец» стал бестселлером, чему на студии обрадовались, но по-прежнему не желали выходить из бюджета в 2 — 3 миллиона долларов. «Думаю, они рассчитывали, что книга вылетит из списка бестселлеров, но этого не произошло», — добавляет Рудди. И только когда «Юнивёрсал» предложила «Парамаунт» за права на книгу миллион, Эванс и иже с ним смекнули, что дело, наверное, стоящее и зашевелились. Пьюзо попросили осовременить сценарий, ввести хиппи и другие приметы современной жизни.

Режиссёры, один за другим, в том числе и Богданович, отказывались от работы над картиной. Тут Эванс с Бартом, специалисты по подобным постановкам, с удивлением обнаружили, что все сценаристы и режиссёры гангстерских лент были евреями. Эванс сделал заключение, что, если они, по его выражению, «хотят понюхать спагетти», то им нужен чистокровный итальянец. Барт предложил кандидатуру Копполы, о котором писал ещё в середине 60-х, когда работал в «Нью-Йорк таймс». «Это из тебя эзотерическое дерьмо прёт, — оборвал его Эванс. — Он снял три картины: «Ты теперь большой мальчик» — художественный выпендрёж; «Радугу Файниана» — угробил лучший мюзикл Бродвея; и «Людей дождя», которых не поливал грязью разве что ленивый». Тем не менее, итальянское происхождение Копполы в глазах Эванса было большим плюсом и, несмотря на все сомнения, он дал Барту отмашку.

По иронии судьбы, подвигнуть Копполу на съёмки «Крёстного отца» оказалось не легче, чем убедить Эванса отдать проект этому режиссёру. Коппола мыслил себя кииохудожником, а «Крёстный отец» обещал стать в его карьере ещё одной «Радугой Файниана», то есть бестселлером на основе чужого, а что еще хуже, чуждого ему материала. Вспоминает Коппола: «В тот период я был весь погружен в идеи «новой волны», работы Феллини и, как и все ребята моего возраста, мечтал ставить кино именно в этом ключе. А главное, материал был как раз о том, чего я изо всех сил старался избегать в реальной жизни». Однако Барт напомнил Копполе о его долгах — 300 тысяч так и висели над ним домокловым мечом: «Фрэнсис, ты ведёшь себя как ребёнок. Так всю жизнь не проживёшь. Ведь это коммерческое кино и с твоей стороны было бы верхом безответственности отказываться от нашего предложения». Коппола разозлился ещё больше. Эванс был в недоумении: «Он не может получить в этом городе заказ даже на мультфильм, а отказывается от «Крёстного отца!».

Расчёт Барта оказался верным — долг «Уорнер бразерс» оказался серьёзным аргументом. Были и другие долги, в том числе Роджеру Кормену. Коппола находился в монтажной, где Лукас переделывал «ТНХ», когда ему позвонили со студии «Парамаунт». В ожидании на линии Эванса он спросил друга:

— Соглашаться?

— Другого выхода не вижу, — ответил Лукас. — Мы по уши в долгах, «Уорнер бразерс» требуют возврата денег, тебе нужна работа. Думаю, надо соглашаться. Выживание здесь главная вещь».

Вспоминает Лукас: «Вопрос ведь был не просто соглашаться ставить этот фильм или нет. Была настоящая дилемма — согласиться или не согласиться с тем, что идея «Калейдоскопа», затея с альтернативной киностудией, всем тем, чем мы занимались на протяжении двух лет, провалилась. Потому что в тот момент компания «Калейдоскоп» уже на ладан дышала».

Теперь перед Эвансом и Бартом стояла задача сделать так, чтобы Коппола понравился их боссу — Чарльзу Бладорну, руководителю холдинга «Галф + Уэстерн», и президенту компании Стенли Джаффу, сыну Лео Джаффа, президента «Коламбии». Эванс позвонил Бладорну в Нью-Йорк:

— Уделите ему полчасика.

— Какое отношение он имеет к этой картине? — кричал в трубку Чарли с сильным австрийским акцентом.

— Последней его работой была «Радуга Файниана».

— И ты смеешь посылать ко мне эту грязную «радугу» не менее грязного «Файниана»! Чушь собачья, а не фильм!

Фрэнсис отправился в Нью-Йорк и встретился с Бладорном. Через пару дней босс позвонил Барту:

— Чудный мальчик. Изложил всё очень интересно. А снимать-то он умеет?

— Поверьте мне, Чарли, умеет».

* * *

В отличие от Стива Росса со студии «Уорнер бразерс», Чарли Бладорн стал сам внимательно отслеживать дела компании «Галф + Уэстерн», которую приобрёл осенью 1966 года. Адольфа Зукора на посту председателя правления «Парамаунт» он сменил в возрасте 39-ти лет (Мел Брукс переиначил название материнской компании на — «Поглотить и Изничтожить»). Бладорн, лысеющий, желчный человек, как и Вассерман, очки носил на самом кончике носа. У него были огромные зубы, по величине и форме очень напоминавшие фишки для игры в «крестословицу». Все сотрудники были уверены, что шеф — еврей. Однако если это и соответствовало действительности, скрывать сей факт ему удавалось. Адвокат мафии, Сидни Коршак, как-то рассказал Эвансу, что в Чикаго его сестра ходила в синагогу вместе с Бладорном. По крайней мере, еврейские праздники глава «Галф + Уэстерн» никогда не чтил.

Бладорн, блестящий финансист, играл на товарной бирже, как на скрипке. После очередного совещания, треснув кулаком по столу, он любил, нещадно коверкая межзубные звуки, сказать: «Пока мы здесь сидели, я на сахаре сделал больше, чем «Парамаунт» за год». Когда хотел, он был душкой и умел исключительно заразительно смеяться, но по большей части орал, издавая характерные гортанные звуки родного языка, чем приводил подчинённых в ужас. За глаза они называли Бладорна «Мой фюрер» и с удовольствием обезьянничали, пародируя его сходство с Гитлером. Один из руководителей компании вспоминает, что, когда босс выходил из себя, а это случалось довольно часто, «в уголках рта у него появлялись белые пенные образования, напоминавшие сталактиты и сталагмиты. В такие минуты я задавал себе вопрос: «А не кушает ли он своих рабби?»

В Доминиканской республике Бладорн владел обширными плантациями сахарного тростника и тучными стадами крупного рогатого скота, где правил как заправский средневековый господин. Собственная взлётно-посадочная полоса охранялась его личной вооружённой охраной, а авиакомпания «Гольфстрим» всегда была наготове принять или отправить самолёт. Вместе с «Саус Пуэрто-Рико шугар» компания «Галф + Уэстерн» приобрела и курорт «Каса де Кампо». В течение последующего десятилетия Барри Диллер, будущий руководитель «Парамаунт», всё время подталкивал Бладорна к развитию этого местечка и тот, наконец, выстроил на земле курорта великолепный студийный гостевой комплекс — «Каса де Парамаунт». В момент приезда гостей горничные, садовники и охрана, все в белом, выстраивались вдоль круговой магистрали для приветствия. Вот как рассказывает о своём посещении курорта Дон Симпсон, который в конце 70-х станет руководителем отдела производства компании: «Обслуживали Чарли чернокожие слуги в белоснежной униформе с золотыми галунами. Нетрудно было заметить, что они мечтают лишь о том, как бы поскорее перерезать ему глотку. Я попытался, было, подружиться с ними, мол: «Я сам по себе, я — не с ним. Когда час революции пробьёт, пощадите, я бедняк».

Нейтрально воспринимать шефа «Галф + Уэстерн» было невозможно. Посему и диапазон отношений к нему простирался от благоговейного почитания до страха и отвращения. В глаза Эванс разве что не молился на своего начальника, а в разговорах с Бартом называл «головорезом, отвратительным негодяем и совершенно законченным типом». Дополняет портрет Дон Симпсон: «Кроме презрения этот подлый и злобный человек вряд ли мог вызывать иное чувство. К тому же он явно задержался на этом свете. Бладорн всегда ходил с острой тростью и если человек не был способен постоять за себя и послать его куда подальше, он мог забить беднягу до смерти. Дисбаланс в его поведении был явно связан с психическими отклонениями. Нарушить закон для него — пара пустяков, одно слово — преступник, иначе и не скажешь». Однако пока Бладорн был жив, Симпсон держал свои чувства при себе и являл собой в его присутствии пример глубокого уважения. Да и вообще, в тс времена субординация в компании была в чести и никто обычно не высовывался. В течение 70-х Комиссия но ценным бумагам и биржевым операциям проводила в отношении Бладорна расследование, проверяя информацию о его причастности к реализации «серых» схем. Кроме того, он поддерживал тесные отношения с Коршаком, истинным, а не кинематографическим «крёстным отцом» Голливуда.

Отдел дистрибуции при Бладорне возглавлял Фрэнк Йабланс Прославился он тем, что умел выжимать прибыль даже из самой безнадёжной продукции, если же было с чем поработать, он творил настоящие чудеса. Например, «История любви» своим прокатным успехом во многом обязана его афористичной ключевой фразе в рекламе: «Любовь — это когда пет нужды извиняться».

Йабланс был сыном таксиста-иммигранта из Бруклина, который продолжал крутить баранку, когда Фрэнк начал своё восхождение по служебной лестнице на студии «Парамаунт». Он любил повторять, что окончил «Бруклинскую уличную Школу экономики». Он был невысок ростом и коренаст, как настоящее дитя улицы, знал, как и когда уносить ноги, а отнюдь не доброе чувство юмора пускал в ход вместо дубинки. Самолюбие у Фрэнка было огромным. По замечанию Фридкина, который познакомится с ним несколько позже, «у Фрэнка «комплекс Наполеона» был несоизмеримо больше, нежели у любого другого человека его роста». А вот мнение Ала Рудди: «Это был задира, непроходимый тупица, пошлый до сентиментальщины. Орал так, что, казалось, уже только криком дух вышибал из оппонента. Его кредо можно сформулировать так: «Да, детка, я могу всё — писать, ставить, продюсировать. Я знаю больше, чем любой за всю историю Голливуда». Послушать его, так вокруг было одно дерьмо и только он — чистый и пушистый».

Чтобы стать хоть чуточку выше ростом, Йабланс устроил в своем офисе в здании «Галф + Уэстерн» на площади Колумба что-то вроде подиума. Он обозревал подчинённых, сидя за столом, который был водружён на 20-ти сантиметровую платформу. Фрэнк не считал предосудительным, проходя мимо сотрудницы, отпустить комплимент вроде: «Сегодня твоя грудь особенно хороша». Но за прямоту и решительность его любили. Всегда было понятно, на чьей он стороне. Дело он поставил как семейный бизнес: для всех был Фрэнком, знал по имени каждого сотрудника, был доступен в общении и открыт для любого интересного предложения.

Вполне понятно, что за созданной им самим маской, Йабланс скрывал совсем другого человека, человека, который ненавидел свою внешность. Вспоминает Барт: «Как-то в Лондоне мы собирались на обед. Я застал Фрэнка в номере в тот момент, когда он заканчивал одеваться и осматривал себя в зеркале. Он сказал тогда: «Ты знаешь, я действительно настоящий урод. Обыкновенный невзрачный и толстый еврей». Понятно, почему Эванс приводил его в бешенство — был красив, с неизменным роем девиц».

Бладорну Йабланс симпатизировал. Оба были замешаны из одного теста, оба для достижения поставленной цели были готовы идти до конца. В основе стиля руководства у них были общие составляющие — страх и тестостерон. Нападая, они не знали сдерживающих барьеров, только — вперёд. Йабланс не находил ничего предосудительного называя босса «нацистом». Вот как он характеризует своего начальника: «Чарли — тёмная личность, человек склада Макиавелли. Вы могли быть либо с ним, либо — против него, что автоматически означало схватку. Я предпочитал второе, потому что в противном случае это приводило к приступу бешенства. Но какую бы линию поведения вы ни избрали, результат был очевиден — вы всегда проигрывали». После одной довольно серьёзной, полной злобы и сарказма стычки, Бладорн послал Йаблансу в подарок упаковку зубного эликсира.

Ссорились в основном из-за денег. Рассказывает Йабланс «У меня и Эванса были с ним отношения типа папа — сыпок, то есть вполне патерналистские. Но Бладорн, как человек с менталитетом жителя Восточной Европы, обхаживал вас — оплачивал аренду жилья, покупал машины, и вес-всё прочее — только до тех пор, пока вы оставались под его полным контролем. Стоило попытаться освободиться, как он набрасывался на вас как шакал. Если бы мы с Эвансом сделали для Стива Росса столько, сколько для Чарли Бладорна, мы бы сегодня вдвоём тянули па миллиард долларов. Чарли был очень мелок. Я как-то заметил: «Чарли, я бы на твоём логотипе изобразил две ручные тележки крест-накрест, потому что место тебе — с лотка приторговывать, никак не больше».

Импульсивно, как и очень многое в своей жизни, Бладорн на должность начальника производства компании назначил Эванса, актёра-неудачника, который был признан профнепригодным. Он сыграл матадора в картине «И восходит солнце» и исполнил главную роль в ленте «Злодей пошёл на Запад». По мнению Говарда Коча-старшего, которого Эванс сменил в 1966 году, он получил это место исключительно благодаря дружескому расположению жены Бладорна, француженки Иветт, которая сказала мужу: «Он просто великолепен, а компании как раз не хватает яркого, по-настоящему сексуального мужчины-руководителя». Подругой версии, Эванс был назначен потому, что Бладорна не сильно волновало будущее студии, которая в статье доходов «Галф + Уэстерн» не превышала 5%. В любом случае, он был игроком и просто поставил на Эванса, ограничившись ремаркой: «Нынешний шеф «Парамаунт» — пердун, ему 90 лет, он ходит под себя и не слышит ни черта». Киносообщество восприняло назначение Эванса как шутку, неудачную даже по голливудским меркам. «Ну и насмешил, — замечает Блонер из «Би-Би-Эс». Я подумал тогда, что Эванс просто хорошо «имеет» Бладорна или что-нибудь в этом духе».

Эванс стал одним из самых ярких примеров молниеносных взлётов и падений 70-х годов. В 36 лет он был дерзок и тщеславен и главное — красив, как Роберт Вагнер, с непременным загаром, ослепительно белоснежными зубами и волосами, зачёсанными назад, которые позднее превратятся в вечно спутанные космы. Сын дантиста с Риверсайд-Драйв (он вырос в одном доме с Рэфелсоном), Эванс родился 29 июня 1930 года и вместе со своим братом Чарли занимался одеждой. (Когда Бладорн был особенно зол на Эванса, то называл его «портняжкой».) Без сомнения, Эванс был создан на радость женщинам. Утончённый модник, он обожал носить джинсы из ткани под замшу и золотые цепи. Если бы ему не повезло встретить Бладорна, он наверняка все свои молодые годы провёл в качестве жиголо, сопровождая богатых вдовушек в поездках по модным европейским курортам. Говорил он неприятным низким голосом, как будто пережёвывал стекло, да ещё и себе под нос.

В нём удивительным образом сочетались слащавая сентиментальность, послужившая толчком к роману с Эли Мак-Гроу, и всё разрушающая мрачность натуры, которая и затянет его, в конце концов, в свою пучину. Трус с рождения, он любил тусоваться среди бандитов и больше всего гордился своей дружбой с Коршаком, который был его личным адвокатом. Но даже недалёкий и тщеславный, Эванс оставался мягким, преданным и щедрым человеком. Рассказывает Рудди: «Боба нельзя назвать эго-центриком в той степени, в какой это было свойственно Фрэнку. Да, Бобу льстило окружение красивых женщин, огромные плакаты, где он был изображён в окружении актёров. Но по своей сути он был мягким человеком». Эвансу многое сходило с рук, потому что он никогда не представлял собой угрозу начальству. Он умел талантливо, причём прилюдно, сносить оскорбления. А если по его вине и случались ошибки, то ущерб, как правило, он в первую очередь наносил самому себе.

За 290 тысяч долларов студия «Парамаунт» приобрела для него в Беверли-Хиллз дом в стиле эпохи Регентства из 16-ти комнат с бассейном овальной формы, который окружали 30-ти метровые эвкалипты и высоченный забор. Перед входом рос 200-летиий платан, а вокруг всего дома тянулись сплошные заросли роз. Эванс называл свою усадьбу, гордость и любимую игрушку, «Лесная страна». На пике успеха он играл в теннис с Николсоном, Дастином Хоффманом, Генри Киссинджером, Тедом Кеннеди, Джоном Танни и другими представителями своей коллекции друзей-трофеев. Для игры в паре Эванс приглашал таких мастеров, как Джимми Коннорс и Панчо Гонсалес, любил делать ставки на результат, но, так как и сам должен был делать подачи, никогда не выигрывал.

Эванс обладал удивительной способностью к саморекламе. Когда Джойс Хабер сменила в «Лос-Анджелес таймс» Хедду Хоппер, он регулярно надиктовывал ей по телефону нужный материал для её колонки. Она стала частым гостем за его обеденным столом. Руководитель службы студии по связям с общественностью стала выполнять функции его личного пресс-атташе.

А стоило ему появиться на съёмочной площадке, как работа вставала, чтобы он мог сфотографироваться со звёздами киноэкрана.

Но, конечно, больше всего на свете Эванс обожал общество женщин, главным образом — моделей, актрис и проституток. Его домработница, каждое утро принося ему в постель завтрак — кофе и сладкую ватрушку, — непременно оставляла на подносе записку с именем его ночной гостьи, потому что Эванс никогда не запоминал их имена. Говорят, что он раздавал свои пижамы девушкам в качестве сувениров. Считалось, что он поставлял женщин и Бладорну. Замечает один из руководителей студии: «В доме у Боба постоянно находилась какая-нибудь девица. А Бладорн купил «Парамаунт», потому что так, по его мнению, было проще всего затащить кого-нибудь в постель».

24 октября 1969 года Эванс сочетался браком с Эли Мак-Гроу, которую «История любви» сделает кинозвездой. Барт её недолюбливал: «Эли была из тех, кто любил рядиться в одежды истинных «шестидесятников», но на эту роль она тянула не больше Леоны Хелмсли [74]. Она была слишком меркантильной, думала о себе сверх всякой меры, а главное — трахалась со всяким партнёром по съёмочной площадке». Тем не менее в глазах публики это был брак сказочной красоты, как раз то, что нужно газетам, и похоже, Эванс выжал из этого события всё, что можно.

В свете последующих событий, в особенности, учитывая его пристрастие к кокаину, понять Эванса не трудно. Однако стоит отдать ему должное — на протяжении почти десятилетия он успешно руководил компанией «Парамаунт», по сути возродив ее. «Вы и представить не можете, что за умница был тогда Эванс, — рассказывает Фридкин, — внимательный, восприимчивый. Вот только наркотики его испортили». Эванс был талантливым организатором и большим мастером по части того, как уговорить, умаслить человека. В правило вошло устраивать вечеринки по поводу свадьбы или развода актёров, сценаристов и режиссёров. Он предоставлял им адвокатов, поставлял любовников и любовниц, одним словом, носился с ними, как с малыми детьми, решая любые проблемы. «Получалось, что вы имели дело с человеком, который плавал с вами в одном бассейне, так вы обретали чувство единства, общности с ним, — рассказывает Бак Генри. — Кэлли вёл себя точно так же. Выходило, что эти ребята служили не Уолл-стриту, а создателю фильма, а это большая разница».

Склонность Бладорна лично заключать контракты вносила в дела студии неразбериху, что привело к тому, что около 100 миллионов долларов зависли на производстве одновременно пяти или шести картин, включая «Дорогую Лили», «Уловку-22» и «Молли Магуайрс». Все фильмы с треском провалились. В целях экономии руководство компании переехало в скромное здание на Норт Кэнон-Драйв, 202 в Беверли-Хиллз — Эванс хотел быть поближе к своему любимому ресторану «Бистро», значительная доля в котором принадлежала Коршаку.

Эванс и Барт подхватили идею «Кэлли и Ко.» и начали вкладывать деньги в режиссёров. «Все тогда искали ответы на вопросы, — вспоминает Барт. — Одним из них казался выбор режиссёра. Главное было найти молодого талантливого парня с идеями и держаться его. К Кубрику это относилось в большей степени, чем к другим. Для нас это сотрудничество имело большое значение».

После переезда удача вновь повернулась к студии лицом. Бладорн умерил пыл самостоятельного руководства и череда провалов сменилась хитами: «Ромео и Джульетта», «Странная парочка», «Ребёнок Розмари», «История любви». С Бладорном, Йаблансом и Эвансом в одной связке компания «Парамаунт» напоминала психушку для высокопоставленных эгоцентриков. «Рабочие пчёлы» студии называли их «Семьёй Мэнсона». Поразительно, что из стен «Парамаунт» вообще что-то выходило. Но они были незаурядными людьми, а главное — любили кино. К 1971 году кинокомпания «Парамаунт» стала признанным лидером студийного кинематографа.

* * *

Коппола и Богданович были одногодками. Фрэнсис родился 7 апреля 1939 года в Детройте. Его отец, Кармине, играл на флейте в радиошоу Форда «В воскресный вечерний час». Отсюда и часть в его имени — Форд. У Фрэнсиса был старший брат Август, красавец и умница, и младшая сестра Талиа, любимица отца. Фрэнсис вспоминает, как мать называла своих детей: «Август — смышлёный, Талиа — чудо, Фрэнсис — забота и нежность». Так оно и было.

Кармине с детства рос необыкновенно одарённым ребёнком. Флейта стала инструментом всей его жизни. Достигнув вершин мастерства к 20-ти годам, в дальнейшем он лишь растрачивал свой талант, докатившись однажды до того, что стал играть на пикколо в поездах. Как и очень многие, он, не понимая своего счастья, начал разбрасываться, желая, во что бы то ни стало, сочинять симфонии или начать карьеру оперного дирижёра.

В собственной семье Кармине почитали как «маэстро», а его жена, Италиа, готова была реагировать на каждый чих мужа. Душевный надлом в семье случился в результате того, что Фрэнсис позже назвал «трагедией карьеры своего отца, несостоявшегося человека, который ненавидел всякого, кто был удачлив в жизни». Вспоминает Талиа Коппола: «Все мы чувствовали вину, потому что были молоды и могли жить своей собственной жизнью. Меня, например, постоянно мучил вопрос — как я могу ходить в школу и веселиться, когда мой бедный папа не в порядке. Радоваться собственному успеху, когда близкий тебе человек терпит неудачу, было невыносимо тяжело».

Кармине и Италиа были против того, чтобы дети занимались искусством. «Для итальянцев моего поколения успехом считалось выучиться на врача, адвоката или инженера и жениться, — продолжает Талиа. — Как-то ещё в школе Фрэнсису понадобились деньги на съёмку фильма маленькой «кодаковской» камерой. Мать отказала и за 25 центов я помогала дворнику».

Семья переезжала из города в город и Фрэнсис постоянно оказывался в классе новичком, а из-за своего девчачьего имени и объектом насмешек. Кожа да кости, неуклюжий, с ямочкой на подбородке, да ещё лопоухий и в очках, Фрэнсис, и правда, внешне был довольно невзрачным подростком. Сравнивая себя с Икабодом Крейном [75], он страшно комплексовал по поводу внешности, вбив себе в голову глупость о каком-то отклонении в физическом развитии. «В школу я ходил без очков, а лицо старался прикрывать — я очень стеснялся своей нижней губы, — вспоминает Фрэнсис. — А мать мне неустанно напоминала, чтобы я облизывал губы, надеясь, что они хоть немного «похудеют».

В возрасте восьми или девяти лет, семья тогда жила в Джамейке [76], в Куинсе, Фрэнсиса разбил детский паралич — полиомиелит. Почти год, находясь в условиях карантина, он не вставал с постели — у него были парализованы ноги. Эта болезнь в те годы считалась смертельно опасной, так что навестить Фрэнсиса никто не мог, даже если бы и захотел это сделать. Талиа помнит, как друзья старались обходить улицу, где они жили. «Ребята напрочь исчезли из моей жизни, — вспоминает Фрэнсис. — Я не видел никого года полтора». Семья была в ужасе. «Помню, как плакали отец и мать. Раньше я никогда не видел своего отца в слезах. А попытка встать на ноги стала для меня настоящим потрясением — я не смог устоять. Родители отправили меня в больницу Джамейки. Детей там было столько, что кровати стояли в три ряда до потолка даже в коридорах и в ванных комнатах. Врач сказал мне: «Крепись, молодой человек, ты ведь настоящий солдат, привыкай к тому, что ходить ты больше не сможешь».

Фрэнсис выздоровел, хотя прежняя ловкость к нему так и не вернулась. Одна нога у него стала короче другой, а это в его представлении было клеймо на всю жизнь. Рассказывает Фрэнсис: «Решение заняться кинематографом во многом стало реакцией на изоляцию. Я уже не мог активно заниматься спортом и потянулся к театру, потому что театром, как и спортом, можно было заниматься после школы, а значит, тоже с кем-то дружить и ходить на вечеринки».

В конце 50-х Коппола окончил колледж Хофстра [77] и поступил в Школу кинематографии при Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. В 1963 году по собственному сценарию он снял в Ирландии «Безумие 13». Продюсером картины был Кормен. Уже тогда, задолго до того, как идеи 60-х овладеют массами, однокашники по университету были возмущены его позицией. «Меня окрестили ренегатом, потому что я соглашался идти на компромисс, — замечает Коппола. Как-то на площадке он встретил знакомую своего друга художницу Элеонору Нейл, специалиста по гобеленам. Шатенка с пробором посередине и бледным лицом, да и в целом с внешностью, выдававшей в ней потомка первых поселенцев, на хиппи Элеонора походила не слишком, но при этом обожала носить куртку Эйзенхауэра [78], бусы и длинные юбки немыслимых расцветок, например, в сочетании лилового и оранжевого. В ней было как раз то, чего не хватало Фрэнсису. Скажем, вдвоём они смотрелись точно так, как белоснежно-фарфоровая Полли Платт выглядела на фоне оливкового загара Богдановича. Коппола пригласил её в качестве художника-постановщика. Он был на три года моложе. В феврале 1963 года они поженились.

В том же году продюсер Рей Старк нанял 24-летнего Копполу для переработки сценария фильма «Отражения в голубом глазу». В результате Фрэнсис сразу стал постоянным драматургом компании «Севен артс», работая над такими сценариями как «Предназначено на слом» и «Горит ли Париж?». Молодой человек был полон идей и мечтаний, которые, правда, носили весьма противоречивый характер, что станет характерным для всей его последующей карьеры в кинематографе. Он вполне определённо хотел работать в рамках устоявшейся системы. «Приход к власти совсем не обязательно должен сопровождаться вызовом её институтам. Главная задача — занять своё место в системе, и лишь потом оппонировать и в результате — перехитрить, — излагал своё кредо режиссёр. — Осмотрелся, а далее — вперёд, отбросив всякую щепетильность».

В 1966 году Коппола начал работу над сценарием к собственному фильму «Ты теперь большой мальчик». «Наевшись» литературной подёнщины в «Севен артс», он ушёл из компании. И в возрасте 27 лет, вспомнив всё, чему его научил Кормен, и, нарушая все мыслимые и немыслимые правила, Коппола ставит «Ты теперь большой мальчик». Как и в случае с ансамблем «Мартышки», в зависимости от точки зрения, расценивать эту ленту можно было и как дань уважения работе Ричарда Лестера «Вечер тяжёлого дня», и как откровенный плагиат. Выполнив задуманное, Коппола, грудь колесом, разгуливал по Нью-Йорку с высоко поднятой головой, вполне собой довольный, пока кто-то не сказал: «Знаешь, а есть режиссёр, который снял художественный фильм всего в 26 лет». «Что?!» — в отчаянии закричал Коппола. «Я был в шоке. Режиссёром оказался Уилли Фридкин», — вспоминает Коппола. Когда картина Копполы вышла в прокат в марте 1967, Чарльз Шамплен написал в «Лос-Анджелес таймс» строки, выразившие самые сокровенные мечты и надежды режиссёра: «Ты теперь большой мальчик» принадлежит к тому небольшому числу американских фильмов, которые мы по праву можем отнести к категории, именуемой европейцами «авторское» кино».

Коппола вместе с Элеонорой переехал в здание-треугольник на Мандевилль-Каньон и купил «Ягуар». Фридкин стал частым гостем в их доме, а Фрэнсис старался, чтобы он подружился с Талией. «Фрэнсис всегда первым узнавал о новинках техники, — вспоминает Фридкин. — Он купил новейшую, буквально невесомую, камеру «Аррифлекс» и твердил: «Именно такой снимал Годар, а скоро и мы отбросим громоздкое старьё и свободные выйдем на улицу, чтобы там рассказывать наши истории».

Осенью 1970 года на кинофестивале в Сорренто Коппола встретился с Мартином Скорсезе. Впечатлительный парень из Нью-Йорка обладал энциклопедическими знаниями в области кино и сыпал ими, как из пулемёта. Невысокий, с бородой и длинными волосами, он очень смахивал на младшего брата Фрэнсиса — крупного бородача и тоже с длинными волосами. Оба были родом из Нью-Йорка и быстро подружились.

* * *

Вышедший на экраны в 1970 году «Вудсток» стал для нового руководства «Уорнер» столь желанным успехом, что Фред Уайнтрауб решил повторить удавшийся трюк, выложив около миллиона на путешествие по городам и весям Америки целой банды рокеров. Караван автобусов отправился в турне по стране, а съёмочная группа снимала концерты и все сопутствующие «художества» музыкантов. Первый монтажёр с задачей не справился и Уайнтрауб призвал на помощь Скорсезе, новоиспечённого выпускника киношколы, который до этого занимался монтажом «Вудстока».

Оказавшись в Калифорнии в январе 1971 года, Скорсезе испытал нешуточный культурологический шок. «Я долго не мог освоиться в Лос-Анджелесе, — вспоминает Скорсезе. — Хотя я уже жил некоторое время сам по себе, всё равно был ещё слишком мал и привык, что тревоги и заботы обходят меня стороной. А здесь на меня сразу навалилось столько проблем: чем и где питаться, как водить машину?». Огромные шоссе пугали его и он передвигался на своём белом «Корвете» 60-го года только по закоулкам, избегая магистрали. Обострились приступы астмы. Приходилось постоянно ложиться в больницу. Мартин не мог находиться в накуренном помещении, а рядом с кроватью был вынужден держать наготове баллон с кислородом. «Из-за постоянного кашля я никак не мог выспаться, — вспоминает Скорсезе. — По утрам вокруг кровати валялись кучи использованных салфеток. Когда к середине ночи приступ, наконец, проходил и я, приняв таблетки, по-настоящему засыпал, наставало время вставать. Неудивительно, что нервы были не в порядке, да и вообще я был немного не в себе. Потому всегда опаздывал».

Скорсезе постоянно пользовался ингалятором, а питаясь кое-как и принимая кортизон, здорово поправился. Рассказывает Дон Симпсон, впервые увидевший Скорсезе на съёмочной площадке «Уорнер бразерз»: «Главным образом он принимал «спид». Марта без конца повторял: «Вы хотите хит? Вы его получите!». Наконец, до меня дошло, в чём разгадка его гиперактивности — он то и дело прикладывался к ингалятору и мог дни напролёт простоять, болтая о кино и музыке, причём больше о музыке. Голова у него была просто забита рок-н-роллом, он помнил наизусть каждую строчку любой песни. Он понимал, что музыка — это и есть тот важнейший элемент, что выражает по-настоящему дух нашего времени».

В Лос-Анджелесе Скорсезе знал лишь двоих — Джона Кассаветеса и Брайана Де Пальму. С Брайаном он встретился в университете Нью-Йорка летом 1965 года, в тот самый момент, когда «Звуки музыки» били рекорды кассовых сборов. В монтаже оба придерживались одинаковых принципов. Де Пальма к тому моменту считался уже легендой среди режиссёров-бунтарей Нью-Йорка и даже имел в своём активе несколько художественных лент, созданных на независимых киностудиях — «Приветствия» и «Привет, мамуля!» с совсем ещё молодым Робертом Де Ниро. И когда весной 1970 года Уайнтрауб позвонил Де Пальме и предложил поставить на студии «Уорнер» фильм под названием «Познакомлюсь с твоим кроликом», режиссёр присоединился к массовому исходу из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. В городе Брайан встретил Дженнифер Солт, молодую актрису, которую уже снимал в нескольких фильмах. Она была дочерью Уолда Солта, сценариста «Полуночного ковбоя», попавшего в «чёрный список». Солт делила жильё с актрисой Джилл Клейбур из Нью-Йорка, которая играла в «Отелло» в «Тейпер-Форуме» [79]. Рассказывает Дженнифер Солт: «Как-то мы сидели большой группой на пляже и я вдруг сказала:

— Всё, я ухожу.

— Я тоже, — поддержал меня Де Пальма. — Пошли, возьмём этот город штурмом». Вот такие были у нас тогда ощущения и мысли, совсем еще детские — пойти и покорить Голливуд».

Картина «Познакомлюсь с твоим кроликом» с Томми Смотерсом в главной роли по духу и настроению входила в так называемый мини-цикл фильмов-отщепенцев, среди которых были «Тысяча клоунов» и «Путешествие» и, казалось, вполне подходила режиссёру по темпераменту. Тем не менее, процесс притирки режиссёров «нового» Голливуда и студий проходил отнюдь не гладко. Брайан чувствовал, что работа над «Кроликом» не клеится, что ему на съёмки требуется ещё хотя бы неделя. Однако руководство «Уорнер» отказало: «Твоё время вышло, забудь об этом!». Брайан хотел экспериментировать, попробовать 16-мм плёнку, но студия среагировала однозначно: «Мы такими глупостями не занимаемся!». Вспоминает Скорсезе, который был свидетелем этой пикировки на съёмочной площадке: «Мы боролись за право расширить форму подачи материала. Наш принцип — чем легче камера, тем лучше. Тем быстрее можно снимать, менять декорации, менять освещение. Мы не были приучены снимать в павильоне, мы вышли из другой, не студийной традиции постановки съёмок».

Конечно, «Уорнер» это не нравилось. «Брайан Де Пальма — это монстр», — резюмирует Кэлли. Он вышвырнул режиссёра из картины, перемонтировал материал и выпустил его в прокат в 1972 году. Выпустил только для того, чтобы благополучно снять — успеха не было. Рассказывает Де Пальма: «Меня не покидало ощущение аристократического высокомерия и пренебрежения со стороны Кэлли и Эшби — они всегда витали где-то там, в эмпиреях, общались только со Стенли Кубриком и Майком Николсом. Остальные их не интересовали».

* * *

На следующий день после подписания Бладорном и Копполой контракта на постановку «Крёстного отца», режиссёр вместе с семьёй на борту «Микеланджело» отправился в Европу, чтобы отпраздновать это событие. В кармане у него было не больше 400 долларов да куча кредиток помощницы Моны Скагер. В корабельном баре Фрэнсис распоряжался как у себя в офисе — книгу заказов порвал, а листочки расклеил по иллюминаторам.

Продюсером студия назначила Ала Рудди, который незадолго до этого вместе со своим помощником Греем Фредериксоном, грубовато-добродушным весельчаком из Оклахомы, склепали очередную вариацию на тему «Беспечного ездока» — «Маленький Фосс и большой Холси». Эта картина «Парамаунт» стала известной благодаря тому, что оказалась единственной продукцией студии, съёмки которой обошлись дешевле выделенного бюджета. Рудди вскоре понял, что Коппола отнюдь не такой сговорчивый человек, как это могло показаться. Молодой режиссёр жёстко отстаивал время действия, заложенное в сценарии — 40-е годы, как и в романе, место действия и съёмок — Нью-Йорк, и главное — бюджет будущей картины. Коппола выиграл по всем статьям. Его несгибаемое упрямство вкупе с продолжительным пребыванием романа в списке бестселлеров сделали своё дело и студия пошла на уступки. На месте предполагавшейся малобюджетной халтуры вырисовывалось нечто совершенно иное.

Пробив брешь в бастионе «Би-Би-Эс», Фред Рус устремил свой взор на Копполу и здорово помог ему с актёрами. У него был талант находить типажи с удивительно точным попаданием актёра в персонаж. Применительно к «Крёстному отцу» он делал ставку на актёров итальянского происхождения из нью-йоркских театров с большим опытом работы на телевидении. Рус и Коппола решили задействовать в съёмках и непрофессиональных исполнителей. Главный критерий — соответствие образу героя, как, например, это вышло с бывшим борцом Лепни Монтана по кличке «Малыш-зебра», который только что вышел из нью-йоркской тюрьмы «Рикерс айленд» и сыграл в фильме роль Луко Брази. Звёздность имени па афишах для Копполы, как, впрочем, и для Олтмена, Богдановича и остальной молодёжи из обоймы «нового» Голиивуда, ровным счётом ничего не значила. «Я искал не звёзд, а людей, которые стали бы для меня настоящими американцами итальянского происхождения, но не за счёт коверкания языка «а-ля Луиджи», а просто потому, что они и есть итальянцы, говорящие с обычным нью-йоркским акцентом, — вспоминает этот этап работы над фильмом режиссёр.

Эванс же, и сам знаменитость, беззаветно верил в магию звёзд. По мере того, как начинали вырисовываться контуры фильма, он неожиданно стал проявлять пристальный интерес к выбору актёров. В конце концов, это фильм студии, а Коппола — ещё никто, нуль без палочки, и Эванс рассчитывал, что именно его слово станет решающим, как это было в случае с «Историей любви» и на других его картинах. Разница оказалась в том, что режиссёры нового поколения начали пользоваться теми правами, которые раньше им и не снились, а Эванс, при всей власти, уже не мог навязывать свою волю даже Копполе, человеку без какого бы то ни было авторитета. Утверждение актёров на роли в «Крёстном отце» напоминало сражение между устоявшимися принципами «старого» Голливуда Эванса и новомодными представлениями «нового» Голливуда Копполы. Оба по каждой роли имели свои предложения и, казалось, никто из противоборствующих сторон не имел необходимого для победы перевеса.

По словам Джеймса Каана, который снялся у Копполы ещё в «Людях дождя», в первый список Копполы входил он сам — Сонни, Роберт Дювалл — Хаген и Аль Пачино — Майкл. Аль Пачино действовал на Эванса как красная тряпка на быка. И хотя сюжет, как мозаика, строился из множества персонажей, именно образ Майкла, как стержень, проходил через всю ткань повествования. Эванс считал, что Аль Пачино с ролью не справится. Его никто не знал, он был не высок ростом, а на звезду тянул не больше, чем Майкл Поллард или Джин Хэкмен из «Бонни и Клайда». Эванс предлагал на роль Майкла кого угодно — Редфорда, Битти, Николсона, наконец, своего приятеля Алена Делона, но только не Аль Пачино, неизменно называя его «карликом». Вспоминает Коппола: «Мне все уши прожужжали: «Что за чучело немытое, он скорее крысу из сточной канавы напоминает, чем пай-мальчика из колледжа»». После каждого разговора с Эвансом Коппола в сердцах бросал трубку, рискуя расколошматить телефонный аппарат. Сам Аль Пачино решению своей судьбы помогал мало. Самое интересное, что кроме Фрэнсиса никто не видел в нём будущего актёра. Оказываясь в приемной офиса «Калейдоскопа» на Фолсон-Стрит, явно нервничая в ожидании режиссёра, он нарезал бесчисленные круги вокруг бильярдного стола. Глаза ни на кого не поднимал, смотря строго в пол.

Тем временем Коппола начал подыскивать места будущих съёмок. Он с удовольствием поедал пасту в доме родителей Скорсезе в «Маленькой Италии» Нью-Йорка. Рассказывает Марти: «Фрэнсис записывал говор моего отца на плёнку, чтобы лучше вслушаться в акцент. А мать постоянно давала ему советы по поводу актёров. Как-то за обедом она предложила кандидатуру Ричарда Конте и Фрэнсис согласился. В другой раз она спросила:

— Сколько дней ты собираешься снимать?

— 100 дней, — ответил режиссёр.

— Мало, этого недостаточно.

Тут мне пришлось вмешаться и сказать:

— Ма, хватит пугать Фрэнсиса».

Однако вопросы по актёрам оставались, что-то решалось, что-то нет. Например, кто будет играть Дона? Коппола считал, что эта роль принадлежит Марлону Брандо, но он был не в чести. О его похождениях во время съёмок «Мятежа на «Баупти» ходили легенды. Поговаривали, что он якобы «наградил» сифилисом половину женского населения Таити. У Брандо был очевидный перебор с весом, а, что ещё хуже, его последняя работа в фильме Джилло Понтекорво «Гори!» оказалась провальной.

Однако не павший духом Коппола решил продавить кандидатуру Брандо на известном своей исключительно нервозной атмосферой заседании руководства «Парамаунт» в штаб-квартире «Галф + Уэстерн» в Нью-Йорке. Только услышав имя Брандо, рано полысевший, сварливый Стенли Джафф треснул кулаком по столу и объявил, что актёр не станет исполнителем роли Дона, пока он возглавляет кинокомпанию «Парамаунт пикчерз». После чего с режиссёром, как показалось окружающим, случился эпилептический припадок, от которого он картинно рухнул на пол, словно демонстрируя возможность лишиться чувств уже только от глупости Джаффа.

Потрясённый увиденным, Джафф сдался. Коппола заранее снял на видеоплёнку момент работы Брандо над образом Дона Корлеоне: в огромных количествах он засовывал в рот бумажные салфетки, а на волосы наносил крем для обуви. «Я знал, что тратить время на Рудди и даже Эванса было бесполезно, потому что против Брандо был сам Бладорн. Именно поэтому я решил ехать в Нью-Йорк», — вспоминает режиссёр. Коппола установил в конференц-зале компании аппарат для воспроизведения видеоплёнки и, войдя в офис босса, спросил: «Можно господина Бладорна, на минуточку».

— Что ты тут делаешь, — спросил шеф компании Копполу, заглядывая в конференц-зал, одним глазом поглядывая на экран. — О, только не он, даже видеть не хочу этого сумасшедшего, — проревел Бландорн, увидев, как Брандо стал что-то делать со своими светлыми волосами. Он собрался, было, уже выйти, как заметил метаморфозу, которая начала происходить с кожей лица актёра — она вдруг стала съёживаться, словно надувной шарик, из которого спускали воздух. Бладорн чуть не поперхнулся:

— Кого это ты тут показываешь? Что это за старая свинья? По-тря-са-ю-ще!».

Так Копполе удалось протащить на одну из ключевых ролей своего человека.

Френсис и Джордж много спорили по поводу давления студии на режиссёра. «Плюнь, не сопротивляйся. Не стоит делать из «Крёстного отца» свой, выстраданный фильм. Пусть они получат то, что хотят. Нельзя садиться играть с чёртом в покер, рассчитывая на выигрыш — тебя раздавят и не дадут денег на то, что мы сами хотим ставить», — высказывал свою точку зрения Джордж Лукас. Но было уже поздно — Коппола с головой ушёл в материал о мафии, с дотошностью подбирая места будущих съёмок. Так фильм, мало-помалу, становился его собственным произведением. Был, правда, ещё очень серьёзный раздражитель — Эванс, режиссёру во что бы то ни стало хотелось обскакать и его. По словам Руса, «ещё в самом начале работы Фрэнсис сказал: «Эванс — идиот, 90% его замечаний — глупость несусветная». Но Коппола терпел и, в конце концов, что называется, «пересидел» Эванса».

В результате долговременной осады Эванс сдался. «Через четыре месяца трений и конфликтов мой состав актёров был утверждён — и Брандо, и Аль Пачино, — свидетельствует Коппола. — Опусти я тогда руки, снимал бы фильм с Эрнстом Борнайном и Райаном О’Нилом, а действие разворачивалось бы в 70-е годы». Но и Копполе эта победа далась нелегко. «Эванс житья не давал Фрэнсису, — вспоминает Барт. — Боб весь подготовительный период потратил на никчёмные пробы, так что Фрэнсису было даже некогда подумать о самом фильме, заняться проработкой натурных съёмок».

Студия же продолжала биться за сохранение небольшого бюджета. Ведущие актёры получили всего по 35 тысяч. Брандо, которому эта роль была нужна как воздух, заплатили 50 тысяч долларов и пообещали несколько процентов от чистой прибыли. И только Коппола получил 110 тысяч и 6% от прибыли, тоже от «чистой».

Элли, беременная Софи, третьим ребёнком в семействе Копполы, приехала в Нью-Йорк, в крохотную квартирку на Уэст-Энд-авеню, чтобы находиться рядом с Фрэнсисом. Визуальную стилистику будущего фильма Коппола определял вместе с Ди-ном Тавуларисом и Гордоном Уиллисом, оператором картины.

Решили, что снимать будут в классической по своей простоте манере. «Из технических «наворотов» почти ничего не было, никаких вертолётных съёмок или объективов с переменным фокусным расстоянием, — рассказывает Уиллис. — С операторской точки зрения «Крёстный отец» снимался как «живая картина» — актёры входили в кадр и выходили из него, всё очень прямолинейно. Этим мы ещё раз подчёркивали время действия». Вспоминает режиссёр: «Мы много думали, как обозначить на экране контраст между добром и злом, светом и тьмой. Как на чёрном холсте писать картину в ярком свете. Определились и с работой камеры, решили, что камера будет статичной, а движение будет начинаться только при перемещении в кадре людей».

Однако уже сам выбор общего темноватого, приглушённого фона картины казался смелым и нетрадиционным ходом. В тот период на студиях было принято снимать очень яркое кино. Как выразился Уиллис, «экраны были так залиты светом, что в кадре без труда можно было разглядеть самый дальний уголок туалета или чулана. Вокруг только и слышалось: «Снимайте так, чтобы было видно в кинотеатрах для автомобилистов». Но Уиллис «Крёстного отца» собирался снимать по-другому: «Споров по поводу света не было. Я снимал так, как чувствовал, по наитию. Схема выстраивалась на чередовании яркой, полной радости сцены свадьбы в цветущем саду и мрачной — в тёмном кабинете. Здесь я использовал верхний свет, чтобы подчеркнуть, что Дон — это воплощение зла. Я не хотел, чтобы зритель в каждом кадре мог увидеть его глаза, понять, о чём он думает. Я стремился оставить его в тени».

Производство началось 29 марта 1971 года. Богданович в это время ещё монтировал «Последний киносеанс», а Олтмен заканчивал «Мак-Кейб и миссис Миллер». Судя но всему, в пользу Копполы мало что говорило. «Репутация и опыт тогда у него, как у режиссёра, были нулевые, — вспоминает первый ассистент режиссёра Стив Кестеп, которому вскоре из-за интриг пришлось уйти с картины. — Он был на самом дне бездны». Съёмочная группа из Нью-Йорка, закалённая, привыкшая работать на износ с такими режиссёрами как Казан, Люмет и Пени, решила, что Коппола — слабак. «Руководить па площадке, значит — руководить, то есть постоянно давать отмашку «Вперёд!», направлять процесс, — добавляет Кестен. — У нас такого не наблюдалось. Никак не могли сдвинуться с мёртвой точки, а Фрэнсиса приходилось постоянно подталкивать». Однажды на съёмке в самом начале 5-й авеню Фрэнсис ни с того, ни с сего зашёл в магазин Полка и провёл там полдня, покупая игрушки на деньги, которых у него не было. Обычно утро начиналось с того, что он закрывал площадку и объявлял репетицию с актёрами, которая могла длиться до обеда. Съёмочной группе оставалось сидеть и ковырять в носу, когда на съёмку оставалось всего полдня.

Во время сцены, где Майкл стреляет в Соллаццо, Аль Пачино почему-то скрестил ноги под стулом. Из-за массы таких мелочей получилось, что уже к концу первой недели съёмок Коппола выбился из графика. Он переписывал сценарий по ночам, иногда в промежутках между съёмками эпизодов, что вносило ещё большую сумятицу и неразбериху в рабочий план. Иногда выходило так, что актёр приходил на площадку, а его персонажа уже не было в сценарии, но его никто об этом не предупредил. Вспоминает Коппола: «Всё шло хуже некуда. И лично я оказался в исключительно сложном положении. Я никак не мог закончить сцену, в которой Маккласки бьёт Майкла по лицу. А руководство было недовольно контрольками».

Понять их было можно. Вот что говорит по этому поводу Уиллис: «Конечно, народ, который привык смотреть кино с участием Дорис Дей, пугался, видя, как на экран надвигаются тёмные тени». Текущий материал оказался настолько тёмным, что на просмотре руководство компании не могло разглядеть ничего, кроме силуэтов. Такие плёнки им ещё никто не посылал. Замечает сестра Копполы Талиа Шайр, исполнительница роли Копни Корлеоне: «Все фигуры были черные, как дерьмо». А Эванс даже спросил Барта: «Что это на экране, неужели от меня такая тень?».

Брандо появился в начале второй недели работы. «Руководство его ненавидело. Говорили, что не могут разобрать его бормотание», — вспоминает Коппола. Эванс как-то поинтересовался у режиссёра: «У нас что, картина пойдёт с субтитрами?». Рассказывает продюсер Грей Фредериксон: «По поводу сцены, в которой Брандо смотрит на тело Сонни Корлеоне и произносит: «Посмотрите, что они сделали с моим мальчиком», Эванс заметил Рудди: «Наш паренёк — форменный недоумок, если не может выжать достойную игру даже из Брандо. Безобразие, такая нарочитость, такая фальшь. Хуже ничего в жизни не видел!».

В массовку обычно приглашали профессионалов, которые кочевали из картины в картину, тиражируя на экране свои лица, как булочки на потоке. Но Фрэнсис был против профессионалов, потому что не хотел делать из «Крёстного отца» проходную картину. Он стремился к максимальной достоверности и потому уйму времени потратил на кастинг участников массовки. Продолжает Фредериксон: «В Голливуде так никто не поступал и это, конечно, бесило старожилов. Для них массовка была именно массовкой. На студии расценили такой подход неоправданной тратой времени». В день, когда снимали Клеменци с канноли [80], Джек Баллард, начальник службы материально-технического обеспечения компании «Парамаунт», предупредил Копполу: «Если вы не закончите съёмку вовремя сегодня, завтра можете не приходить». После подобной ремарки вокруг мгновенно распространился слух о скором увольнении Копполы.

Ал Рудди в Нью-Йорке остановился в квартире Фредериксона и тот как-то услышал разговор между Рудди и Эвансом о планах заменить режиссёра картины. Фредериксон предупредил Копполу и тот сумел воспользоваться отсрочкой в несколько дней, потому что никто — ни Эванс, ни Рудди, ни Джафф — не хотел оказаться человеком, который официально снял бы его с работы. Как раз вовремя подоспело объявление о присуждении Копполе премии «Оскар» за сценарий к фильму «Паттон». Так Фрэнсис смог зацепиться за «Крёстного отца».

Но проблемы на этом не кончились. Коппола постоянно ругался со своим оператором. Он создавал на площадке столько хаоса, что волевых и решительных так и подмывало вмешаться, чтобы обеспечить сдачу работы в срок. Уиллис был как раз из таких и казался труднопреодолимой преградой. Он привык идти своим путём и, как многие коллеги, страдал так называемой «болезнью операторов» — мечтал стать режиссёром. Уиллис был согласен, что Коппола ничего не смыслит в том, чем занялся. «Фрэнсису было нелегко, потому что каждый хотел его подцепить, — вспоминает Уиллис. — У него не было кинематографической «школы», должной подготовки. До «Крёстного отца» он снимал какую-то мелочевку, не более того. А я на площадки был Гитлером — единственным человеком, который из дня в день делал своё дело, чтобы картина получилась несмотря на его закидоны». Уиллис заставлял актёров делать на площадке пометки, потому что уровень света был настолько мал, что, выйдя на шаг из зоны освещения, человек становился не виден. Он пенял режиссёру, что тот постоянно ломал чётко прописанные накануне элементы съёмки. «Я привык всё планировать заранее и со всей тщательностью следовать своему плану. Фрэнсис же решил снимать, надеясь на цепь счастливых обстоятельств и случайностей. Но рассчитывать, что удастся снять весь фильм, полагаясь на случай, по-моему, глупо, можно нарваться и на несчастный случай, причём настоящий и большой».

Уиллис работал медленно и скрупулёзно, а Копполу, на которого нещадно давили со студии из-за сроков, это выводило из себя. Ещё он привык холить и лелеять актёров, потому что сам вырос в театре, и не собирался держать их в ежовых рукавицах по прихоти оператора. «Уиллис буквально ненавидел актёров, дурно с ними обращался, — жаловался Коппола. — Я пытался объяснить, что они люди, а не заводные игрушки, но он по-прежнему видел в них «шестёрок».

Скорсезе оказался рядом, когда снимали эпизод похорон Дона: «Фрэнсис тогда присел на одно из надгробий и расплакался». Напряжение в отношениях достигло своего пика, когда Аль Пачино в доме Корлеоне пошёл не по запланированному коридору и «выпал» из света. Фрэнсис тут же завёл разговор о праве актёра на свободу движений. Уиллис не возражал:

— Хорошо, только придётся немного подождать, пока мы заново выставим свет.

— Нет, давайте снимать сейчас же, — закричал режиссёр.

Уиллис демонстративно покинул площадку и наотрез отказался выйти из своего трейлера. Фрэнсис вопросительно посмотрел на Майкла Чэпмена, второго оператора, но тот убежал в ванную комнату и закрылся на замок. Коппола понял, что никто из команды Уиллиса и пальцем не пошевельнёт без приказа шефа, и с криком «За что мне не позволяют снимать мой фильм?» сам прошествовал в офис. Обратив внимание, что дверь в кабинет открыта, он сначала с шумом закрыл её, а потом, молотя руками и ногами, вновь двинулся обратно. Удары разносились в округе как ружейные выстрелы и Фред Галло, ассистент режиссёра, решил, что Коппола застрелился.

Правда, на этот раз сработало старое правило и противостояние Копполы и Уиллиса оказалось плодотворным. Режиссёр полностью положился на мастерство оператора во всём, что касалось кадра и композиции, а сам сосредоточился на том, что справедливо считал своим коньком — диалогах, повествовательной канве и работе с исполнителями. Уиллису удалось в этой работе добиться уникального цветового решения — натуральные жёлтые и коричневые «хлебные» тона, чем он и вошёл в историю кинематографа.

Вдобавок ко всем прочим проблемам, производство картины осложнялось сопротивлением мафии. Итало-Американская ассоциация дружбы, возглавляемая мафиозным боссом Джо Коломбо-старшим [81], отказывалась пускать киношников в главные места съёмок. Рассказывает Рудди: «Как-то в Нью-Йорк мне позвонил Эванс и приказал встретиться с Коломбо. Шеф был в истерике: «Он угрожал мне по телефону, но я сказал, что продюсер картины — ты. Знаешь, что он ответил? — «Если мы охотимся за рыбой, то сначала всегда отрезаем голову!». Тебе обязательно нужно с ним встретиться». Эванс решил спрятаться и всё время съёмок вместе с Эли провёл на Бермудах».

Через 6 месяцев работы, в сентябре 1971 года, «Крёстный отец» был снят.

* * *

Коппола очень рассчитывал помочь средствами, которые студия выделила на послесъёмочный этап картины, своей чахнущей компании и убедил «Парамаунт» разрешить ему заниматься монтажом в Сан-Франциско. Наконец, настал день демонстрации авторского варианта монтажа в Лос-Анджелесе. У Эванса в это время разболелась спина, он начал принимать болеутоляющее и другие пилюли. «Вокруг Эванса стал крутиться некий доктор «Неболит», который каждый день колол ему, как считалось, витамины, но кто может поручиться, что это были за лекарства, — вспоминает Барт. — Лично я думаю, что это были амфетамины». Итак, слуга Эванса, Дэвид Гилрут, вкатил хозяина в просмотровый зал на больничной каталке. На Эвансе была чёрная шёлковая пижама и чёрные вельветовые комнатные тапочки с парчовыми лисицами на носках. Коппола безошибочно определил момент, когда Эвансу надоело смотреть на экран — продюсер включил моторчик, чтобы опустить своё ложе и прикорнуть.

Фрэнсис привёл и своих людей — Мёрча, Руса, Фредериксона и Тауна. Драматург, в излюбленной манере не афишировать свою причастность, помог режиссёру с ключевой сценой передачи Доном власти Майклу. Здесь отец и сын смогли, наконец, выразить свои чувства, хотя напрямую о них не сказали ни слова. Коппола заплатил Тауну 3 тысячи долларов и поинтересовался:

— Может выплатить аванс?

— Не смеши, я и расписал-то всего пару сцен. Вот получишь «Оскара», тогда поблагодаришь, — пошутил в ответ Таун.

Таун раньше не встречался с Эвансом и теперь с любопытством разглядывал открывшуюся его взору картину: кровать, шёлковая пижама, кисточки какие-то. «Да, — подумал про себя Таун, — и мне придётся выслушивать мнение этого человека?» Эванс, было, завёл с ним разговор ни о чём, но, как только погасили свет, сунул в рот большой палец, чтобы уже не выпускать его оттуда все следующие 2 часа 25 пять минут. Таун задумался снова: «Если студией руководит подобная личность, киноиндустрия в большой опасности».

Вариантов рассказа о том, что произошло в зале после того, как включили свет, существует ровно столько, сколько было зрителей. Воистину говорят, авторов у победы много, а у поражения — ни одного. По словам Эванса, он переговорил с режиссёром один на один: «Никуда не годится. Ты ведь снял отличную картину, но где она, на кухне осталась, что ли, вместе со спагетти?»

Эванс заявляет, что, вопреки желанию Копполы, он предупредил Бладорна о том, что к Рождеству фильм ждать не стоит, потому что предстоит повторный монтаж: «Чарли, я столько раз «наезжал» на нашего умника, чтобы он добавил материала, а он ни в какую. «Толстяк» снял великий фильм, но на экране этого нет!». Также, со слов Эванса, выходит, что Коппола, возвращаясь в монтажную, с горечью заметил: «Да, Эванс, ты добьёшься своего — половина зрителей уснёт, не дождавшись конца».

Коппола посчитал, что Эванс решил выждать и отнять у него картину. «Договорились, что я займусь доработками в Сан-Франциско, на базе «Калейдоскопа», — рассказывает режиссёр. — Но Эванс предупредил, что если продолжительность ленты превысит 2:15, он заберёт её в Лос-Анджелес и перемонтирует там. Конечно, я боялся этого как огня. Почему и сказал резать всё, что можно, когда у нас вышло около 2:50. Мы убрали весь материал, не имевший большого значения для развития сюжета, но смогли уложиться только в 2:20. Показали Эвансу. Реакция была странной: «А где всё то, что делало этот фильм по-настоящему великим? Я забираю фильм в Лос-Анджелес». Всё стало понятно — они по-любому забрали бы его в Лос-Анджелес. Мы поехали следом и просто вернулись к исходному монтажу. Закончив, я спросил:

— Так лучше?

— Гораздо лучше, — ответил Эванс».

«Эванс возомнил себя режиссёром, — вспоминает Кэлли. — На больничной каталке в просмотровом зале ему пришло в голову упорядочить тот хаос, что обрушил на мир Фрэнсис. По-моему, это сродни фантазиям Талберга». Тем не менее, причастные к работе над «Крёстным отцом» соглашаются, что именно Эванс настоял на длинной, 3-х часовой версии картины, и убедил Йабланса, который к тому моменту занял место Джаффа и стал руководителем студии, отложить её выпуск в прокат, что, согласитесь, немалое достижение.

В то же время, никто не может сказать, что Коппола высказывался за укороченный вариант. Вспоминает Йабланс: «Эванс вёл себя отвратительно. Он внушал всем, что Коппола не имеет к «Крёстному отцу» никакого отношения! Он выдумал и всячески раздувал миф о том, что именно он был продюсером фильма. Но Эванс не спасал «Крёстного отца», Эванс не ставил «Крёстного отца»! Все эти разговоры — лишь плод его фантазии!».

Подобные притязания разозлили Копполу и надолго застряли в памяти режиссёра. В 1983 году, когда оба серьёзно ругались из-за фильма «Клуб «Коттон», Коппола направил Эвансу телеграмму, которую тот сохранил, поместил в рамку красного цвета в форме сердечка и повесил в ванной комнате. Вот выдержки из этого послания: «Уважаемый Боб Эванс. Я вёл себя по-джентельменски, когда вы заявляли о своей причастности к созданию «Крёстного отца». Я никогда не распространялся о том, что вы были против музыки Нино Рота и всячески препятствовали появлению в картине Аль Пачино и Брандо и т.д. и т.п. Но до меня постоянно доходит ваш безмозглый трёп о вашей руке при монтаже картины, и гнев негодования переполняет меня. Вы не имели к «Крёстному отцу» ни малейшего отношения, разве что досаждали мне и тормозили работу над картиной».

Вплоть до выхода ленты на экраны Коппола считал, что провала не избежать. В Лос-Анджелесе он жил в комнатушке горничной Каана и, как иммигрант-подёнщик, высылал суточные своей семье в Сан-Франциско. Однажды вместе с ассистентом по монтажу он посмотрел только что вышедший с большим успехом в прокат фильм «Французский связной» своего приятеля Фридкина. По пути из кинотеатра спутник вовсю нахваливал картину. И тут Коппола произнёс:

— Думаю, провал неизбежен. Что я сделал? Взял популярный, полный пикантности и «клубнички» роман, и превратил его в одну бесконечную сцену болтовни шайки бандитов в полутёмных интерьерах.

— По-моему, так и есть, — ответил помощник. Прокатчикам «Крёстного отца» показывали в Нью-Йорке.

Конечно, их не радовала продолжительность картины — почти 3 часа. Это сокращало наполовину количество вечерних сеансов и, соответственно, сборы. Вполне понятно, что приняли они фильм неважно. На выходе из кинотеатра один из ветеранов бизнеса заметил Фрэнсису, который стоял за дверью: «Это вам не «История любви». От таких слов режиссёру померещилось, что закат настал ещё при свете дня. Однако буквально через полторы недели после следующего предварительного показа Рудди вышел из зала, сияя от радости: «Народ беснуется, малыш, чувствую, успех нас ждёт грандиозный!».

Тем временем в браке Эванса и Мак-Гроу стали намечаться признаки конфликта. Эванс предпочитал так комментировать ситуацию: «Пока не поженились, секс был такой, что лучше и не надо. А теперь — не могу, не встаёт». Эванс считал, что Мак-Гроу слишком долго оставалась без кино и настоял на её участии в «Побеге» Сэма Пекинпы. Жена вяло отнеслась к уговорам мужа, предпочитая засушивать цветы из сада и сочинять вирши в тиши «Лесной страны». Съёмки «Побега» начались в середине января 1972 года, когда Боб и Фрэнсис ещё продолжали колдовать над «Крёстным отцом».

Впоследствии Эванс скажет, что монтаж фильма стоил ему брака, потому что он не мог выбраться на площадку «Побега», где флирт Мак-Гроу и Мак-Куина сначала перерос в полноценный роман, а затем и в прочные отношения, длившиеся целых 7 лет. Йабланс воспринимает подобные заявления с усмешкой: «Эванс сам их свёл. И сам устроил разрыв с Эли, потому что все знали, что он — рогоносец. Сколько раз его предупреждали: «Боб, ты потеряешь жену, ребята совсем распоясались». А он в ответ: «Ничего, пройдёт». То есть и бровью не повёл. Такое впечатление, что это его не задевало. Странный человек, не мог он жить нормальной семейной жизнью. Вот и потерял жену».

* * *

Неуёмное желание Эванса приписать себе в заслугу «Крёстного отца» отражало и его всё возраставшую неудовлетворённость положением в компании. Ведь именно он поднял «Парамаунт» с колен, а заслуженное вознаграждение всё не приходило. Разве студия «МГМ» так отблагодарила Талберга? Конечно, нет — продюсер получал проценты от каждого созданного при его участии фильма. Мало того, Эванс грезил увидеть своё имя на экране. И Коршак добился для него права продюсировать пару лент в год с указанием его имени в титрах и доли в прибыли от проката. Эванс не сомневался, какая вещь выведет его на новую орбиту. Конечно, «Китайский квартал». Правда, он никак не мог взять в толк, откуда у сценария объёмом с телефонный справочник взялось это странное название.

Идея будущего фильма пришла Тауну в голову на съёмочной площадке фильма «Он сказал, поехали», где он и «примерил» её на Николсона и Джейн Фонду. В детективной манере Реймонда Чандлера Таун хотел поведать о том, как беспринципные девелоперы, лишив беззащитных фермеров воды, превратили Лос-Анджелес в быстро растущий город. Кстати пришёлся и звонок Эванса. Монтаж «Крёстного отца» был в самом разгаре. За обедом «У Доминика» драматург рассказал о своём сценарии. Интересно, что название пришло само собой — ниоткуда. Как-то его приятель-полицейский сказал: «Знаешь, поработал вроде уже везде, а вот в Китайском квартале не довелось. Культуру они свою хранят, дай бог каждому».

Сценарий Эвансу понравился даже в приблизительной, пунктирной форме. Особенно — название, оно, по его мнению, было очень удачным с коммерческой точки зрения, и — женская роль. Он сразу решил, что с Николсоном будет играть никакая не Джейн, а — Эли. За разработку полноценного сценария Эванс предложил Тауну 25 тысяч долларов. А как только «Китайский квартал» стал полноценным проектом, он получил уже 250 тысяч и 5% от вала, что было совсем неплохо для сценариста. Вот за это люди и любили Эванса — он давал им возможность разбогатеть.

Режиссёром Эванс видел только Романа Поланского. С момента убийства Шэрон Тейт «Семьёй Мэнсона» прошло уже три года, но Поланский до сих пор не мог прийти в себя. В дорожной сумке всегда возил с собой её трусики. Он вполне комфортно жил в Риме и меньше всего на свете стремился вернуться туда, где погибла его жена. Но Эванс, при поддержке Николсона, Тауна и Дика Сильберта, продолжал настаивать и он согласился.

Сам Эванс в это время вёл ожесточённую борьбу со своей собственной студией. Бладорн и Йабланс считали сумасшествием браться за «Китайский квартал» с его сложным, многоуровневым сюжетом. Рассказывает Барт: «Я напомнил Эвансу, что уже работал с Тауном на картине «Параллакс». Заставить его писать было невозможно, а большей задницы, чем он, ещё свет не видел. Но для Эванса уже стало привычным собирать целое из множества частей. Он поступил так и на этот раз и поручил Тауну окончательную доработку. Естественно, что я только умыл руки». Эванс был очарован талантом Тауна. Скорее даже не талантом, а репутацией таланта, которую поддерживали друзья Эванса. «Это было нечто, — признаётся Эванс. — Уверен, раз Джеку понравилось, определённо, в сценарии была какая-то магия». Если Йабланс и посчитал, что у Эванса поехала крыша, то, наверное, — не сильно. Потому что он не стал требовать сократить вдвое причитающиеся ему проценты от будущего проката. По крайней мере, так говорит сам Эванс. (Йабланс же — отрицает.)

Таун, как обычно, стал тянуть со сдачей на студию готового сценария. В один из дней он поделился с Бартом идеей сделать фильм о Тарзане, но с позиций не человека, а горилл. Барт расценил трюк как попытку потянуть время: «И слышать не хочу. Давай сначала закончим с «Китайским кварталом»! А Таун, оказывается, не шутил. Он позвонил Кэлли, с которым поддерживал тесные отношения, и пристроил проект на «Уорнер бразерс».

Сценарий, наконец представленный Тауном, представлял собой необычайно длинную и запутанную историю с массой персонажей, до отказа напичканную мельчайшими деталями и бытовыми подробностями из жизни Америки 30-х годов. Была здесь и невероятная побочная сюжетная линия. Рассказ о краже воды и истязании земли разворачивался на фоне ужасной семейной тайны-преступления — инцеста хищника-девелопера Ноя Кросса и его дочери Эвелин. Возможно, Таун привнёс в портрет Кросса некоторые штрихи из жизни собственной семьи. Уж очень он напоминал его отца — Л у. К тому же оба, и персонаж, и родитель, были девелоперами. А вот замечание жены Тауна, Джули Пайн: «Лу хотел, чтобы Роберт пошёл в строительный бизнес, но это совершенно не устраивало ни его самого, ни брата Роджера. И пока Роберт не добился успеха, отец даже не вспоминал о его существовании».

Приехал в Лос-Анджелес и Поланский. Один из друзей подыскал ему дом на самом верху Бенедикт-Каньона. Чтобы попасть туда, приходилось проезжать мимо прежнего дома, на ограде которого до сих пор красовались рождественские гирлянды. Но Поланский словно «отключился», сделал вид, что ничего и не заметил, а позже снял дом Джорджа Монтгомери в Беверли-Хиллз.

По словам Эванса, первой реакцией режиссёра на сценарий стал неподдельный страх. Он воскликнул: «Что за сценарий?! Лучше бы я остался в Польше!». Эванс и Сильберт, которого назначили художником-постановщиком картины, встретились с Поланским в одном из ресторанчиков Беверли-Хиллз. Вспоминает режиссёр: «Договорились, что сценарий придётся серьёзно переработать. Слишком он был длинный и запутанный, слишком много было персонажей и эпизодов, которые были несущественны и только запутывали действие. Правда, Боб после этой встречи слегка расстроился».

* * *

Суеты и шума вокруг выхода в прокат картины «Крёстный отец» было много. Премьера состоялась 15 марта 1972 года, в непривычный для этого времени года снегопад. Очереди за билетами стояли в шесть рядов и тянулись на несколько кварталов. Эванс надеялся сделать из мероприятия торжественную церемонию и рассчитывал на участие Брандо, но актёр в самый последний момент отказался. Пришлось подключать Генри Киссинджера, который специально прилетел в Нью-Йорк из Вашингтона. Эли прилетела на премьеру из Эль-Пасо, со съёмок «Побега». Провожая Эли в зал, Эванс, расплываясь в блаженной улыбке, ещё не знал об отношениях жены и Мак-Куина. «Это был счастливейший момент в моей жизни, но всё оказалось фальшью, — вспоминает Эванс. — Моя жена спала с другим мужчиной, а я даже не знал об этом. Я был для неё не лучше прокажённого. Она смотрела на меня, а перед глазами у неё стоял член Стива Мак-Куина».

Копполу терзали противоречивые чувства. Как он, в душе художник, мог согласиться на постановку этого фильма, пойти против своих правил? Но, даже предчувствуя провал своей работы, он не мог забыть обид, которые ему пришлось терпеть, борясь за выход фильма на экран. Режиссёр улетел в Париж и принялся за новый сценарий. Когда же начались бесконечные звонки друзей, сообщавших о грандиозном успехе картины, Коппола лишь бесстрастно отвечал — «Да? Отлично» — и возвращался к прерванной вдруг работе.

Маркетинговая кампания фильма шла обычным порядком — деньги выделялись на печать афиш. А вот прокатную политику ожидали большие перемены. Принцип дистрибуции должен был измениться и в результате окончательно поставить крест на идеях «нового» Голливуда. До «Крёстного отца» существовала система иерархии показов — первый показ в течение определённого количества недель, затем второй и третий показы. В течение первого показа фильм выходил только в кинотеатре класса «А» в каждом торговом центре. У этого кинотеатра было преимущество по сравнению с другими площадками своего класса, расположенными где-то в округе. Так, например, если фильм выходил в «Национале» в Уэствуде, то ни один другой кинотеатр в радиусе 80 километров не имел права демонстрировать его в течение всего первого показа, который мог продолжаться год или даже больше. Только после этого картина переходила к кинотеатрам второго и третьего показа. Получалось, что зритель из Голливуда или долины Сан-Фернандо должен был ехать в Уэствуд. Подобная система была удачной с точки зрения режиссёров, потому что фильм, так или иначе, находил свою аудиторию, но никак не устраивала студии. Во-первых, рекламные деньги шли на афиши для первого показа, то есть для ограниченного количества кинотеатров. Выйдя же потом на тысячах площадок, продукция оставалась без рекламной поддержки. Во-вторых, деньги от прокатчиков капали на счета студий слишком медленно — в течение месяцев и даже лет — и понемногу. По мнению Йабланса, при такой системе студии рисковали огромными деньгами, да ещё и субсидировали своими кровными строительство новых кинотеатров, вместо того, чтобы пустить их в оборот. В результате он добился от прокатчиков не только уплаты вперёд значительных средств, объём которых нередко превышал затраты на постановку картины, но и сумел выторговать гораздо более выгодные условия дележа прибыли. В случае с «Крёстным отцом» ещё до выхода картины Йабланс получил от сети кинотеатров неслыханную сумму 25 — 30 миллионов долларов и 90% процентов от прокатной прибыли в течение первых 12 недель (в дальнейшем соотношение становилось более сбалансированным). Как выразился Рубби, Йабланс сделал прокатчикам предложение, от которого они не могли отказаться: «Так началось шествие блокбастеров. Компания «Парамаунт» имела в своём распоряжении локомотив, который раздавил прежнюю систему. Вы хотите «Крёстного отца»? Пожалуйста, но это будет стоить вам 80 тысяч. И деньги — вперёд!».

Но Йаблансу этого показалось мало — он хотел разрушить и систему иерархии кинотеатров. При продолжительности кинокартины в три часа он не мог получить желаемую прибыль, не распространив ленту по всем площадкам одновременно. Джин Клейн, владелец сети «Нэшнел Дженерал», кроме других мест контролировал и Уэствуд. Йабланс как-то привёл его к Эвансу. Это он проделывал всякий раз, когда хотел кого-то удивить обстановкой. Кутёж продолжался всю ночь, пока Йабланс не дожал Клейна и тот не согласился на выдвинутые условия.

В Нью-Йорке «Крёстный отец» вышел в пяти кинотеатрах первого показа. Общенациональный прокат оказался необычно широким — фильм показывали в 316-ти кинотеатрах одновременно. А буквально через несколько недель его запустили ещё на 50-ти площадках. Результатом внедрения новой методики Йабланса явилась исключительная, если не сказать революционная, трансформация потока наличности студии «Парамаунт». Деньги ручьём потекли с ещё невиданной в истории кинематографа скоростью и в немыслимых объёмах: к середине апреля — по миллиону долларов в день. В середине сентября — через полгода после премьеры — картина стала лидером по сборам, опередив даже «Унесённых ветром», чей рекорд держался на протяжении 33 лет проката. К моменту завершения первого показа «Крёстный отец» заработал на внутреннем прокате «чистыми» 86,2 миллиона долларов. Так один фильм не только вернул к жизни компанию «Парамаунт», но и дал толчок всей киноиндустрии страны, которая до сих пор пыталась выйти из комы, в которой очутилась после выхода «Звуков музыки» [82].

За несколько месяцев до триумфа Коппола в разговоре с Эвансом и Рудди в шутку «выбил» для себя лимузин «Мерсе-дес-600», если картина возьмёт планку в 15 миллионов. Эванс согласился на подарок, но лишь в том случае, если «Крёстный отец» принесёт 50 миллионов долларов. Рассказывает Коппола: «Когда прибыль достигла отметки в 100 миллионов, мы с Лукасом отправились к дилеру компании «Мерседес» в Сан-Франциско». Удлиненные лимузины делали исключительно на заказ, почему и стоили они дорого, да и с деньгами получить машину, владельцами которой являлись Папа римский и Франсиско Франко, было непросто. «В салоне нас гоняли от одного продавца к другому, вид, наверное, был не слишком презентабельный, да и приехали мы на «Хонде». Нам показали несколько седанов, но мы твёрдо стояли на своём: «Нет-нет, нам нужна 6-дверная машина!». Наконец, один молодой продавец, не зная, как от нас отделаться, принял заказ. Я сказал: «Счёт пришлите на студию «Парамаунт». Они так и поступили».

«Мерседес», конечно, машина хорошая. Но одни деньги не могли залечить нанесённую Копполе рану. Коммерческий успех, даже такой фантастический, не мог принести удовлетворения. Хвалебные рецензии — вот что воспринималось им как месть своим противникам. Полин Кэйл назвала, правда, некоторое время спустя, «Крёстного отца» «лучшей гангстерской картиной Америки».

«Крёстный отец» ознаменовал собой культурологическое событие. Он стал фильмом для всей страны, что, как скоро поймут маркетологи, является необходимым условием рождения блокбастера. С одной стороны, во многом это был фильм о 60-х годах — у всех на слуху ещё был Уотергейт. Поэтому блистательная первая сцена, когда массивная голова Брандо постепенно выходит на экран из темноты, а булочник Бонасера просит «крёстного отца» воздать по заслугам обидчикам его бедной дочери, однозначно воспринималась как посыл о крахе «американской мечты», иллюзии единства и равенства в многонациональном обществе, где бедняку из бывших иммигрантов никогда не добиться справедливости. Оказывается, мафия может обеспечить человеку то, что не в силах сделать правительство — обеспечить действие принципа всеобщего благосостояния для всех, именно той системы ценностей «доброго старого мира», что должна была смягчить удар «шоковой терапии» капитализма. Продолжая начатое такими фильмами как «Бонни и Клайд» и «Беспечный ездок», «Крёстный отец» подвергал сомнению ценностные ориентиры поколения отцов. Коппола проводил параллель между Майклом и Никсоном: Сначала — герой-идеалист, который всем своим видом показывает, что он другой, не такой, как остальная «семья». А заканчивает тем, что принимает сам и распространяет дальше некогда отвергнутую им систему ценностей.

С другой стороны, даже при детском марксизме Копполы (он всегда отождествлял понятия «бандитизм» и «капитализм»), его фильм предвосхитил торжество семейных ценностей эпохи Рейгана. Чтобы понять, насколько «Крёстный отец» отличается от других картин, где тоже исследовалась тема конфликта поколений, достаточно сравнить сцену Тауна, в которой умирающий Дон Корлеоне и Майкл приходят к взаимопониманию, с эпизодом из «Пяти лёгких пьес», где главный герой Боб и его отец так и не могут понять друг друга. Акцент на идее примирения поколений, вопросах этнической принадлежности и феномене мафии, по сути, частного правительства структурно организованных членов «Комитета бдительности», взявшего на себя функции недееспособного официального правительства, стал предзнаменованием атаки «правых» Рейгана на властные институты Вашингтона, предпринятой в 80-е годы. «В 70-е все ощущали, как рушатся семьи, а сколько было злословия за спиной первой семьи нации из Белого дома, — размышляет Таун, имея в виду, конечно, окружение Никсона. — В фильме же мы видим модель семьи, в которой все вместе, где каждый готов отдать за другого свою жизнь…Несомненно, в некотором смысле это был реакционный шаг — извращённое воплощение на экране столь желанной, но, увы, утраченной, культурной традиции».

И, наконец, в отличие от антижанровых экзерсисов Хоппера или Олтмена, Коппола, как и Богданович своим «Что нового, док?», вдохнул жизнь в почившую в бозе киноформулу, расчищая дорогу жанровому кино Лукаса и Спилберга.

По иронии судьбы, хотя руководство «Уорнер» и вычеркнуло Копполу из списка так называемых «мастеров авторского кино», он твёрдо продолжал развивать темы, поднятые в «Крёстном отце» и его продолжении. Вопросы власти, жесточайшей конкуренции, мужественного поступка и главенства патриарха над всем окружающим поставлены здесь так сильно и ярко, как ни в одном из последующих фильмов Копполы. Очевидно, что сам Коппола воспринимался как экранный Майкл, тоже своего рода блудный сын. А договор Майкла с дьяволом наводил на мысль о своеобразной интерпретации непростого для Копполы решения о сотрудничестве со студиями и его отчаянной попытке, пусть не во всём удачной, создать собственный независимый бастион власти. В любом случае, «Крёстный отец» так и останется самым личным фильмом Копполы.

* * *

Церемония вручения премий «Оскар» в тот год пришлась на 10 апреля. «Последний киносеанс» боролся с «Французским связным», «Заводным апельсином», «Скрипачом на крыше» и «Николаем и Александрой». Почётную награду «За вклад в киноискусство» Киноакадемия присудила Чарли Чаплину, который специально прилетел за «Оскаром» из своего дома в Швейцарии. Мастер ступил на американскую землю впервые с 1952 года, когда был вынужден уехать из страны под давлением Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. За его возвращением явно просматривалась рука Берта Шнайдера — это было семейное дело. Именно Берт дирижировал всей кампанией по реабилитации Чаплина: выступил продюсером документальной лепты, которую сделал Арти Росс; попросил Богдановича сделать подборку кадров из работ Чаплина для показа на церемонии вручения награды; а Кэнди Берген — снять его для обложки журнала «Лайф».

Несомненно, Коппола сравнивал себя и с Чаплиным, которого преследовали в некогда приютившей его стране. Несмотря на успех картины, не забывший о бедах и мучениях, связанных с ее производством, Коппола вдруг исполнился жалостью к самому себе. Он подумал про себя: «Бог мой, представить только, Чарли Чаплин принимает из их рук «Оскара»! Они клеймили его как коммуниста, а теперь, когда старик уже не представляет никакой угрозы, кому всё это нужно! Когда мне будет 80, им не удастся вытащить меня на сцену, чтобы всучить какую-нибудь благотворительную премию. Нет, я хочу премию сейчас, когда я молод, полон идей и способен их реализовать».

«Французский связной» переиграл «Последний киносеанс» и получил пять премий «Оскар», в том числе в номинациях «Лучший фильм», «Лучшая главная мужская роль» (Джин Хэкмсп) и «Лучшая режиссёрская работа». Потрясая в воздухе своим «Оскаром», Фридкин бросился к Богдановичу.

— Мои поздравления, Билли.

— Питер, Питер, Питер….

— Что, Билли? Что случилось?

— Знаешь, ты, наверняка, получишь с десяток таких.

С этими словами Фридкин, что есть силы, обнял коллегу, да так, что и не заметил, как припечатал его статуэткой по затылку. Богданович, который так никогда и не будет награждён «Оскаром», подумал: «Ладно, ты своё получил, по зачем меня-то колотить?»

Таун и Поланский работали над сценарием «Китайского квартала» в доме режиссёра около двух месяцев весной и летом 1973 года. Было жарко и душно, работа продвигалась туго. По мнению Тауна, переделывать было практически нечего, посему он особенно и не усердствовал. У Поланского обычно появлялся часов в 11 утра вместе со своей собакой Хирой. Отвечал па звонки, звонил сам, выбивал трубку и, набивая вновь, закуривал.

«Чёртова собака имела привычку в сумасшедшую жару укладываться мне на ноги и имитировать сексуальное возбуждение, — вспоминает Поланский. — А тут ещё Боб начинал раскуривать трубку. Нелегко терпеть такое восемь недель. Боб отстаивал каждое слово, каждую реплику, как будто это была эпитафия на мраморе». В ответ Поланский произносил бесстрастную речь, объясняя, как и почему следует изменить ту или иную сцену. Боб делал движение, отдалённо напоминающее кивок одобрения, и со словами «Пора вывести Хиру погулять», оставлял режиссёра один на один со своим сценарием».

«Мы спорили изо дня в день буквально но каждой мелочи, — соглашается Таун. — По поводу имён:

— Как её зовут?

— Нет, не пойдёт, слишком по-еврейски.

— Кто сказал, что по-еврейски? — И так — без конца. А тут ещё Роман периодически выскакивал из дома, чтобы заснять па «Полароид» девчонок-хиппи, которые голые по пояс, но в подтяжках, прыгали с трамплина в воду. Конечно, это отвлекало».

Во всём сценарии нельзя было докопаться до сути названия. Таун, как писатель, считал это находкой, для него это была метафора. Поланский же, как режиссёр, стремился к конкретике и всерьёз замыслил снять хотя бы эпизод в реальном Китайском квартале. Думали, рядили, пока Сильберт саркастически не заметил: «Может, обойдёмся тем, что они съедят что-нибудь из китайской кухни?»

И, наконец, финал фильма. Именно споры вокруг него привели к ругани и взаимным оскорблениям.

— Я учился в Польше в Школе искусств…

— Польская Школа искусств — это но определению противоречие, идиот, таких не бывает, — перебил Романа Таун.

— А ты, писака, который слово не вычеркнет из страха, что и так больше не сможет написать.

— Роман, если это обо мне, то ты вдвойне идиот, потому что я напишу столько, что мало не покажется. Просто я считаю, что есть более стоящее занятие, чем переписывать готовое.

В оригинальном варианте Тауна Эвелин Малурси убивает Ноя Кросса, своего продажного отца. Другими словами, выходил счастливый конец — поруганная невинность отмщена, зло — наказано. В представлении Поланского, мир гораздо хуже. Он считал, что Кросс должен продолжать жить и контролировать будущее ребёнка, зачатого от связи с собственной дочерью, а Эвелин, наоборот, — умереть. Детективу же, Джеку Гиттесу, ничего не остаётся, кроме как беспомощно наблюдать за происходящим. «Я рассматривал эту работу как серьёзный фильм, а не приключенческую ленту для детей», — замечает Поланский. «Главный аргумент Романа — такова жизнь: в Лос-Анджелесе гибнут красивые блондинки. Так погибла и его Шэрон», — резюмирует Таун.

* * *

Коппола понемногу начал привыкать к успеху. «Гадкий утёнок» превращался в лебедя. Приезжая в Лос-Анджелес, благодаря стараниям Фредериксона, он даже стал пользоваться благосклонным вниманием женщин. «Впервые за долгое время я не хотел оставаться один, — вспоминает Коппола. — А романы были как романы, вполне традиционные, как в школе. Из серии «самая красивая, что я встретил в своей жизни». У кого такого не было по молодости».

В Сан-Франциско он начал получать почтой чеки на миллион долларов от компании «Парамаунт», словно знак благословения свыше новой художественной эстетики и морального оправдания появления на этом свете режиссёра с гигантскими экономическими возможностями. «Я стал одним из первых среди молодых, кто разбогател в одночасье», — замечает Коппола. О себе Фрэнсис стал думать как о Доне Карлсоне. И всё же его не отпускало чувство, что он совершил непоправимую ошибку, исправить которую уже не суждено. «В определённом смысле я погубил себя. Ведь я мечтал заниматься оригинальными проектами как режиссёр-драматург, но дальнейшая карьера пошла совсем в ином направлении. По большому счёту, «Крёстный отец» заставил меня отказаться от очень многих надежд».

Для такого фантазёра, как Фрэнсис, нечаянное богатство оказалось счастливым даром двойственного свойства. Он вёл себя как ребёнок перед столом со сладостями — никак не мог решить, с чего начать, а в результате мёл всё подряд. Жажда власти дезориентировала его. «Появилось так много новых соблазнов, — объясняет Коппола. — Думаю, из подсознания вырвалось желание выйти из атмосферы детской болезни, когда я был вынужден пребывать в одиночестве. Я больше не хотел оставаться в комнате один, без друзей».

Коппола тратил деньги на покупку недвижимости и игрушек. Он приобрёл дом из 28 комнат, построенный в форме яйца зарянки голубого цвета на Бродвее, 2 207 в шикарном квартале Пасифик-Хейтс, откуда открывался захватывающий дух вид на мост «Золотые ворота». Одна комната была полностью отдана во владение электрической железной дороге. В другой режиссёр установил музыкальный автомат «Уирлитцер» с коллекцией редких пластинок Энрико Карузо, записанных на скорости 78 об/мин. Танцевальный зал он переоборудовал в кинозал с синтезатором, клавесином и набором роликовых коньков, оставшихся от съёмок фильма «Ты теперь большой мальчик». Словно молодой дельфин, Фрэнсис с удовольствием выделывал куберты, ныряя в небольшой, в форме листа клевера, бассейн в мавританском стиле. В столовой висел портрет Мао работы Уорхола. Мебель — итальянский модерн, сочетание кожи и хрома. В главной спальне стояла кровать из жёлтой меди. Через несколько лет, когда буйство приобретательства Копполы пойдёт на спад, когда у него уже будут собственные дома в Сан-Франциско, долине Напа [83], Лос-Анджелесе, Нью-Йорке и даже один временный — в Маниле, для съёмок «Апокалипсиса сегодня» — Элли подсчитает, что на ней лежала ответственность поддерживать в должном порядке ни много ни мало — 27 ванных комнат.

Коппола отказался от идеи возродить «Калейдоскоп» в прежней форме коллективистской сотрудничества. Более того, он превратил своё детище в традиционную производственную компанию. Студия теперь размещалась на площадях театра «Литтл фокс» и в знаменитом «Часовом», уникальном 7-этажном здании в форме утюга на пересечении улиц Колумбус и Кёрни, которое устояло во время землетрясения 1906 года. Коппола выкупил его у «Кингстон трио». Новый владелец отреставрировал сооружение, проявляя исключительный такт и внимание, что потребовало немалых средств. Дизайном личного офиса режиссёра на верхнем этаже занимался Дин Тавуларис. Качество и красота отделки интерьеров не уступали работам мастеров эпохи Возрождения в покоях царствующих особ. Стены кабинета, по трём сторонам которого располагались окна, были отделаны панелями из белого дуба ручной работы и инкрустациями в стиле «арт деко», медная фурнитура начищена до зеркального блеска. Купол помещения украшала диорама из сцен его фильмов, над которой, в самом центре, далеко-далеко ввысь уходила небесная лазурь, написанная братом дизайнера, Алексом.

Коппола был полон новых грандиозных планов. Он купил радиостанцию, журнал «Сити», вертолёт «Джет рейнджер» и даже половину турбовинтового самолёта МЮ2Л «Мицубиси» — самолёт был приобретён на паях с финансистом Джорджем Гундом Естественно, в компании летательный аппарат прозвали «Эйр Фрэнсис». Позднее Коппола приобрёл и часть акций в сети кинотеатров Дона Ругоффа «Синема 5» в Нью-Йорке, которую рассматривал как площадку для собственных прокатных нужд, небольшой, но исключительно важный кирпичик в его, независимом от Голливуда здании. В планах режиссёра уже вырисовывались перспективы трёх кинофильмов — «Апокалипсис сегодня», «Такер» и «Чёрный жеребец». «В основе всего, что я тогда делал, лежало стремление освободиться от контрактных пут, на которые были вынуждены идти режиссёры. Ведь мы соглашались на полный отказ от своих интересов — отказывались от прав на картину, авторский монтаж, контроль прокатной судьбы фильма — ради получения аванса, на который и ставили картины». Позже Копполе удалось уговорить Ругоффа изменить название компании на «Синема 7» — 7 апреля был день рождения режиссёра и его счастливое число.

Привлечённые успехом Копполы, вокруг «Калейдоскопа» стали во множестве крутиться разные тёмные личности. Одной из них была девушка по прозвищу «Солнечное сияние». Имя, скорее всего, пристало к ней не из-за солнечного света, который, как предполагалось, она должна была излучать, а от названия одного из видов «кислоты». Она оказалось из тех людей, кто без зазрения совести может подсыпать в стакан нового знакомого какой-нибудь дури, а потом исчезнуть, прихватив из дома благодетеля что-нибудь на память. Она великолепно «читала» людей, выискивая их слабости, а разобравшись, что к чему, использовала это па всю катушку. В кабинете Фрэнсиса висела чёрная классная доска. Улучив момент, когда хозяина не было дома, «Солнечное сияние» пробралась в дом и написала: «Богатому нет нужды извиняться». В течение нескольких месяцев Фрэнсис часто пользовался доской, писал на ней, стирал, снова писал, но так и не стёр послание «Солнечного сияния».

6 — Перекати-поле 1973 год

«Эшби был самым американским режиссёром из ребят того поколения и обладал самым уникальным талантом. Но Голливуд погубил его. Это стало величайшей трагедией в истории Голливуда».

Как Хал Эшби снял «Последний наряд», когда, казалось, дни «Коламбии» сочтены, Битти запустил «Шампунь», компания «Би-Би-Эс» хватанула через край реальности, а Фей Дануэй чуть не залила «Китайский квартал»!


Хал Эшби и режиссёр по кастингу Линн Столмастер собирались вылетать из Канады, где подыскивали места будущих съёмок для фильма «Последний наряд». В международном аэропорту Лос-Анджелеса их должен был встречать один из продюсеров картины, Чарльз Малвехилл. Он немного опоздал, а приехав, увидел только Линн.

— Где Хал? — спросил удивлённый продюсер.

— Странная вещь приключилась. В Торонто мы уже пошли к выходу на посадку, когда Хала неожиданно остановили, стали обыскивать, а потом увели.

— Куда увели?

— Не знаю, в тюрьму, наверное.

— А ты почему улетела?

— Подумала, что мне лучше вернуться.

«В то время у нас у всех при себе была наркота, — рассказывает Малвехилл. — У Хала было немного, на сигаретку марихуаны, может чуть-чуть гашиша. Но мы не считали «траву» тяжёлыми наркотиками». Эшби, не прячась, пусть и еле ворочая языком, но объяснил таможенникам, что везёт с собой. «У Хала иногда возникали проблемы с восприятием действительности, — вспоминает Джерри Эре, продюсер картины от компании «Коламбия». — Понятно, почему его захотели проверить канадские власти — он скорее смахивал на мхом поросшего вьетнамского крестьянина, чем на американского режиссёра. Кого же ещё обыскивать, как не его, если па нём словно клеймо поставили — «Я — хиппи-наркоман».

Малвехилл позвонил на студию Эрсу и пока тот связывался с адвокатами киностудии, ближайшим рейсом вылетел в Торонто. «В главном вестибюле аэропорта я увидел Хала — он укладывал вещи в чемодан. Про себя я подумал, что сегодня Халл станет героем дня». Адвокаты добились его освобождения. По пути домой Эшби был невесел, крыл на чём свет стоит канадских таможенников и несправедливые законы. Когда самолёт приземлился и уже выруливал на стоянку, по громкой связи к пассажирам обратились: «Присутствует ли на борту Хал Эшби?». Малвехилл обрадовался, вот она — слава, наверняка, студия готовит им приём по высшему разряду и замаха и руками: «Да-да, он здесь, а с ним — я!». Через несколько минут оба оказались в накопителе, где их поставили лицом к степе и тщательно обыскали сотрудники службы безопасности аэропорта. «Ребята, неужели вы считаете меня таким дураком, что я притащу на себе это дерьмо после того, что со мной произошло?» — заметил Хал. Он был зол, но вёл себя вежливо. «Он одновременно и ненавидел власти, и побаивался их», — вспоминает Малвехилл. Обыск закончился и они прыгнули в лимузин компании, который действительно был отправлен за ними в аэропорт. Машина отвезла их по Аппиапвей в Лорел-Каньон, где жил Эшби. Года через три-четыре адвокаты убрали из его досье запись о злополучном задержании.

* * *

По голливудским меркам для карьеры нет ничего хуже, чем умереть. Сегодня имя Хала Эшби почти забыто, потому что ему не повезло — он скончался в конце 80-х. Но в течение всех 70-х ему мог позавидовать любой режиссёр. После выхода в 1970 году картины «Домовладелец», он поставил «Гарольд и Мод», «Последний наряд», «Шампунь», «На пути к славе», «Возвращение домой», а в 1979 году ленту «Будучи там», после чего растворился во мраке периода «после 70-х», десятилетия наркоты и паранойи.

Эшби был старше Копполы и Богдановича ровно на 10 лет. Он родился в 1929 году в семье мормонов в Огдене, штат Юта. Хал был в семье младшим из четверых детей. Его родители разошлись, когда ему стукнуло пять или шесть лет. Отец лишился молочной фермы из-за того, что воспротивился пастеризации поставляемого им молока. В 1941 году он приставил ствол револьвера к подбородку и нажал на спусковой крючок. Хал нашёл тело отца в амбаре. Было ему тогда всего 12.

Ещё подростком Эшби знали как ершистого и независимого парня. К 17 годам он успел жениться и развестись. Работал где и кем придётся. Однажды, занимаясь ремонтом бетонного железнодорожного моста в Вайоминге, Хал прозрел. Был только сентябрь, но вода в его кружке уже подёрнулась коркой тонкого льда. Он проткнул лёд пальцем, сделал глоток и, повернувшись к приятелю, сказал: «Поеду в Калифорнию, буду жить плодами земными».

В 1950 году Эшби окончательно прогорел. Помотавшись недели три в поисках работы, он решился позвонить матери. Звонок должен был оплачивать абонент на другом конце провода. Ответить мать согласилась, но в помощи отказала. Чуть ли не на последние гроши он купил «энергетический» шоколадный батончик — первое съестное за три дня. На четвёртый день Эшби обратился в комиссию Калифорнии по занятости с просьбой подыскать ему работу на киностудии. Нашли вакансию оператора офсетного копировального аппарата на студии «Юнивёрсал». К моменту, когда Эшби ещё раз женился и развёлся, ему стукнуло 21. В следующем году он стал учеником монтажёра, сначала на студии «Рипаблик», а затем — «Дисней». В 1956 и 1957 Эшби вместе с Николсоном работал на студии «МГМ», уже в качестве помощника монтажёра.

У Эшби довольно рано проявилось чувство социальной ответственности и сопричастности к людским бедам. Он был связан с Движением за гражданские права и сам принимал участие в нескольких Маршах свободы. Со временем стал помогать деньгами бастующим фермерам, устраивал в своём доме собрания и даже ездил на встречу в Делано с их обаятельным лидером Сезаром Чавесом [84]. Резко выступал против войны во Вьетнаме. Что не помешало ему, как только завелись деньги, купить «Кадиллак» с откидывающимся верхом и, с трудом сдерживая распиравшую его гордость, прикатывать в нём на съёмки. Он искренне ненавидел систему, но в глубине души лелеял мечту об успехе именно в рамках традиционного истеблишмента.

Наконец, жизнь свела Эшли с Робертом Суинком, первоклассным монтажёром, который работал с Уильямом Уайлером и Джорджем Стивенсом. Эшби стал его ассистентом на таких картинах, как «Большая страна», «Дневник Анны Франк» и «Величайшая из когда-либо рассказанных историй». На Стивенса он работать терпеть не мог. Приходилось делать слишком много никчёмной работы — просматривать многие метры снятого им материала и каталогизировать начало и конец каждого эпизода. Но он не сдавался и в 1965 году сделал свой первый самостоятельный монтаж фильма Тони Ричардсона «Незабвенная». Продюсером картины был Кэлли. После этого Эшби быстро заработал репутацию одного из лучших в своей профессии. Для предыдущего поколения монтаж был обычным ремеслом, заурядной вспомогательной работой. Служащие оставляли свои мастерские в 17:30 и спокойно отправлялись по домам, к своим семьям. Для Хала же монтаж стал настоящей страстью. Он мог работать сутками без перерыва, засыпать у монтажного пульта или клевать носом, приходя в себя, только чтобы закурить новую сигарету. Он мог обходиться без сна, пищи и ванной комнаты. Всех поражала его феноменальная память. Стоило Халу что-либо увидеть, он запоминал это на всю жизнь. Это качество стало его профессиональной чертой — он помнил каждый эпизод, каждый кадр нового фильма и, если режиссёр просил найти что-нибудь, он всегда точно знал, где и что искать. Правда, был у него один недостаток — Хал сильно выпивал, а запои могли продолжаться несколько дней кряду. Но в 1966 году Эшби «завязал», если не считать стаканчика вина в день, и переключился на «травку».

В середине 60-х Эшби встретился с режиссёром Норманом Джуисоном. Они быстро подружились. Друзья решили, что Хал увидел в Нормане своего отца, которого ему всегда так не хватало. Джуисон заботился о нём, даже пускал ночевать на кушетке в своём кабинете, когда Хал разводился со своей очередной, третьей по счёту, женой Ширли. Эшби работал с Джуисоном на его лучших картинах — «Цинциннати Кид» (1965 г.) и «Афера Томаса Крауна» (1968 г.). По словам Хаскелла Уэкслера, оператора на нескольких фильмах Джуисона, «Хал работал мощно. После его руки творческие находки режиссёра просто расцветали. У них сложился великолепный тандем. Думаю, позже Норман так и не создал ничего лучше того, что они сделали, работая вместе».

Пика карьеры Эшби-монтажёр достиг в 1967 году, когда в борьбе за «Оскара» его монтаж фильма «Душной южной ночью» обошёл работу Боба Джоунса («Угадай, кто придёт к обеду?»). Он немало озадачил прессу, объявив, что рассматривает получение премии «Оскар» как завершение своей карьеры. «На протяжении 10 лет я работал по 17 часов в сутки 7 дней в неделю, — заявил Эшби. — Я просыпался в три часа утра и отправлялся на студию. Собирался уйти в шесть, но задерживался до девяти вечера. В профессии я чувствовал себя всё увереннее и увереннее, а мои браки рушились один за другим. И вот я устал. Монтажом я занялся только потому, что все вокруг только и говорили — это лучший способ научиться самому ставить картины. Но так вышло, что мне уже почти 40, а сил продолжать гонку за мечтой стать режиссёром уже не осталось. И вот я решил остановиться».

В то время, когда на старой площадке студии Голдвина Эшби монтировал картину Джуисона «Русские идут! Русские идут!» студии «Мириш компани» [85] по заказу «Юнайтед артистс», Малвехилл, хотя и пребывал в ещё очень юном возрасте, уже возглавлял производство студии. В компании справедливо считали, что среди всех братьев Мириш только у Гарольда были мозги, и когда он неожиданно умер, коллектив лишился последней и единственной опоры. «На студии всё остановилось, — вспоминает Малвехилл, — и руководить мне было положительно нечем».

Так Малвехилл прибился к Эшби. Они вместе курили «травку» и рассуждали о том, что хотели бы ставить. «В основном мы философствовали на тему той гнили, что была вокруг», — замечает Малвехилл. Эшби говорил, что ему интересно показать в кино «состояние человека». Как и другие представители «нового» Голливуда, по замечанию Малвехилла, «Хал был противником привлечения в свои фильмы кинозвёзд. Тогда я воспринимал это как должное, как его собственную философию процесса создания фильма. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это был голос его «я». По его мнению, звездой должна стать сама картина, а не актёры, то есть, по большому счёту, звезда — это режиссёр, Хал Эшби».

В 1967 году Хал представлял собой классическое воплощение представителя поколения «людей-цветов», хотя ему и было уже 38 лет. Внешне он напоминал Хо Ши Мина, только был повыше ростом и носил огромные розовые солнцезащитные очки. Его лицо скрывала начинавшая седеть белокурая шевелюра с пробором посередине, составлявшая единое целое с косматой бородой, которую Эшби никогда не стриг. (Так он скрывал свой слабый подбородок.) Эшби предпочитал носить джинсы клёш или потёртые вельветовые штаны, сандалии и бусы. Он совершенно забросил свои зубы, отчего впоследствии ему пришлось потратить уйму времени и денег на исправление ошибки молодости. При этом личная гигиена оставалась его «пунктиком». С утра до вечера Эшби курил «травку», не важно, был он на работе или дома, гонял на мотоцикле и был без ума от музыки, особенно — «Роллинг стоунз». Он сам говорил, что в другой жизни не отказался бы стать Миком Джаггером. Говорил он мягким спокойным голосом, но, как часто бывает с такими людьми, внешность оказывалась обманчивой. «В Хале было столько злобы и ненависти, что он и сам не знал, как обуздать бившие через край эмоции», — вспоминает Малвехилл.

Джуисон был занят другими проектами и предоставил Эшби шанс попробовать себя в постановке фильма но книге «Домовладелец», права на которую принадлежали ему. Продюсировала фильм для «Юнайтед артистс» компания «Мириш». По обыкновению, Хал обошёлся без звёзд. В середине съёмок прямо на площадке он женился в четвёртый раз — на Джоан Маршалл, высоченной блондинке. По поводу финала картины Джуисон и Эшби, мастер и ученик, во мнениях разошлись. Так наметилась творческая индивидуальность молодого режиссёра. Для него это стало своего рода актом освобождения «сына» от опеки «отца».

Питер Барт посмотрел фильм «Домовладелец» и отправил Эшби сценарий «чёрной» комедии под названием «Гарольд и Мод». В основе странной истории лежали взаимоотношения молодого неудачника, несколько раз хотевшего покончить жизнь самоубийством, и эксцентричный женщины, которая по годам годилась ему в бабушки. «Для меня «Гарольд и Мод» стал символом той эпохи, — рассказывает Барт. — В 80-е или 90-е такой фильм сделать было уже невозможно. А тогда, в конце 60-х, чудаковатых гениев был пруд пруди, они постоянно что-то выдумывали и несли свои блестящие идеи в кино. Так вышло и с историей «Гарольд и Мод» — её написал чистильщик бассейнов».

Лучше сценария для Эшби и придумать было нельзя — он был просто уникален по своей глупости. На роль героев Хал пригласил Рут Гордон, пожилую актрису с Бродвея, которая отметилась крохотной ролью в «Ребёнке Розмари», и Бада Корта. Студия собиралась, было, поставить своего продюсера, но режиссёр воспротивился и добился назначения на эту должность Малвехилла, хотя тот и слабо представлял, в чём заключались его функции. Так новоявленный продюсер уволился из компании «Мириш» и начал новую карьеру. Уже вдвоём они отправились на совещание на студию «Парамаунт», где до полуобморочного состояния отстаивали каждую строку в бюджетном плане. В результате им удалось дожать руководство студии и получить бюджет в 1 миллион 200 тысяч долларов.

Съёмки закончились в конце февраля — начале марта 1971 года, примерно в одно время с выходом на экраны «Крёстного отца». Хал монтировал материал у себя дома на Лорел-Каньон. Дом он арендовал, потому что был вынужден платить такие умопомрачительные алименты, что боялся иметь что-то в собственности. В то время Лорел-Каньон был во власти хиппи. Дешёвые дома были населены пробивавшими себе дорогу художниками, музыкантами и актёрами. Рядом с Эшби, постоянно молотя по клавишам, жила Кэрол Кинг. Неподалёку, через улицу, напротив дома Дона Симпсона и Джерри Брукхаймера, жил Спилберг. Рядом были дома Элиса Купера и Микки Доленца из «Мартышек». Позади жили ребята из группы «Флитвуд Мак». Двухэтажный дом, в котором жил Хал, был построен в традиционном испанском стиле. Комнаты разделяли арочные дверные проёмы, стены были выдержаны в пастельных тонах. Режиссёр жил в большой комнате второго этажа, где стояла кровать, стол для игры в пул и телевизор огромных размеров. Дома Эшби находился редко, словно не хотел обживать это место, как, кстати, и любое другое, отказываясь брать на себя лишние обязательства. При беглом взгляде, статуэтку «Оскара» в доме было не заметить.

Студия довольно высоко оценила «Гарольда и Мод». Разговоров было тоже достаточно, но крайней мере так решили Эшби и Малвехилл, считая себя виновниками ажиотажа. «Мы были уверены, что фильм станет лучшим по итогам года, что мы всех наповал сразим, — вспоминает те дни Малвехилл. — Потому и дали зарок — в дальнейшем самим контролировать все этапы производства». Так режиссёр и продюсер основали кинокомпанию «Дэ-Эф-Эф» (акроним из первых букв английских слов Тупоё-Подлое-Кино).

Очередной брак Эшби рассыпался, как только началось производство картины, и он начал встречаться с жившей в фургоне дублёршей Рут Гордон. В один из передних зубов женщины был вставлен бриллиант. После четырёх разводов Эшби поумнел и не спешил оформлять свои отношения. Ему нравились высокие, худые, атлетически сложенные девушки, напоминавшие мальчишек. По выражению Уэкслера, «связь с Халом у них обычно заканчивалась либо «Мерседесом», либо ничем». Когда девчонка ему надоедала, он утыкался в телевизор и не обращал на неё никакого внимания, а потом предлагал убраться. Как вспоминает Боб Дауни-старший, близкий друг режиссёра, Хал обычно говорил: «Когда одна уходила через дверь, было достаточно открыть окно, чтобы туда влезла другая». Как-то Эшби спросил разрешения пригласить на один из предварительных показов кого-нибудь из своих бывших жён. По замечанию Барта, «в зале оказался целый выводок очень похожих друг на друга высоких блондинок. Создавалось впечатление, что все они были родом из Юты».

Лента вышла на Рождество 1971 года, как раз в то время, когда академики начинали рассматривать кандидатуры на премию «Оскар» будущего года. Как оказалось, «Гарольд и Мод» они не «рассмотрели». Рецензии были разгромные, а в одной из первых, в «Вэрайети», А.Д. Мёрфи назвал фильм странной историей о подозрительном сиротстве. На «Парамаунт» объявили о провале и как воды в рот набрали. Через неделю проката картина сошла, хотя гораздо позже будет признана культовой кинематографической работой. «Народ не удавалось затащить в кинотеатры, — жалуется Малвехилл. — Только от упоминания об отношениях 20-летнего парня и 80-летней женщины у них воротило с души. А если уже посмотревших фильм спрашивали, о чём он, то звучал стандартный ответ — о том, как мальчик спит со своей бабушкой. Мы были убиты. Сценарии и звонки с предложениями, только что лавиной осаждавшие нас, неожиданно прекратились, словно кто-то топором рубанул по телефонному кабелю. Пробуждение оказалось тяжёлым, настоящее похмелье. Для Эшби это стало потрясением и он объявил о прекращении деятельности компании «Де-Эф-Эф».

И тут зазвонил телефон. Оказывается, Эре интересовался, получил ли Эшби сценарий Роберта Тауна «Последний наряд». После возвращения со съёмок фильма «Он сказал, поехали» Таун окунулся в работу над адаптацией романа Дэррила Пониксана. Эре убедил функционеров «Коламбии» поручить это дело именно Тауну, помня о его заслугах консультанта при создании «Бонни и Клайда». Произведение Пониксана представляло собой очередной образчик антиавторитарного романа 60-х годов. Сюжет разворачивается вокруг истории о том, как два моряка «бессрочника», «Задница» Бадаски и «Упрямый осёл» Малхолл, сопровождают третьего моряка, Медоуса, с базы ВМФ в Норфолке, Вирджиния, в тюрьму Портсмута, Нью-Гемпшир. Будущий узник получил 8 лет за попытку стянуть банку с пожертвованиями в пользу больных полиомиелитом. Роман заканчивался типично в духе «шестидесятников» — оскорблённые таким «последним нарядом» оба конвоира сами смываются в самоволку. Таун повернул ход повествования к более пессимистической развязке — моряки выполняют приказ. «Я не хотел, чтобы Бадаски и Малхолл слишком терзались чувством вины за то, что доставили Медоуса в кутузку, — объяснял Таун. — Подразумевалось, что в ВМФ мы все — «бессрочники», просто прячемся за выполнение рутинной работы, будь то резня в Ми Лае [86] или этапирование пацана в тюрьму».

Сценарий изначально писался под Николсона (Бадаски) и Руперта Кросса (Малхолл), талантливого чернокожего актёра, с которым незадолго до этого случайно встретился Таун. Между тем Эре начал поиски режиссёра и отправил материал одновременно Олтмену и Эшби. «Я считал, что для этой картины нужен режиссёр с оригинальным, нетрадиционным взглядом на вещи, что, бесспорно, как раз и было у Хала, — рассказывает Эре. — Ко мне он относился, как к брату по самобытному андеграунду 70-х. Людям со студий он не доверял, считая их слишком надутыми и авторитарными в общении. А вот приди к нему водитель автобуса и скажи, что в голове у него вертится оригинальное решение какой-нибудь сцены, он, не задумываясь, предложил бы: «Изобрази!».

Поначалу Эшби отверг сценарий, промямлив что-то вроде: «Ну да, белый мореман и чёрный неудачник». Но, прочитав его второй раз, режиссёр изменил своё мнение. Однако студии не доверяли Эшби, причём ровно по тем же причинам, по которым он нравился Эрсу. Разобрать, что он говорил, было непросто, к тому же он старался избегать общения с руководством компании. Конечно, в «Коламбии» это не могло не вызывать опасений. Но, как уже стало привычным, бюджет картины был столь мал, что студия согласилась и па Эшби.

Для «Коламбии» этот проект был исключительно смелым предприятием, учитывая поток мата, что рекой лился со страниц сценария, чего, кстати говоря, в романе не было. Студия отказалась ввязываться в предприятие до тех пор, пока Таун не подчистит свои «конюшни». Вспоминает Губер: «За первые 7 минут одно совершенно конкретное ругательство прозвучало с экрана 342 раза. И это на студии, где была запрещена ненормативная лексика, был запрещён секс. Если по сюжету требовалась любовная связь, эпизод снимался с расстояния 300 метров да ещё так, чтобы языка никто не разглядел». А вот рассказ Тауна: «Теперь, когда кино становилось более открытым, появилась возможность, чтобы из уст флотских ребят звучала их повседневная речь. Глава студии пригласил меня к себе, усадил напротив и спросил:

— Боб, а есть ли разница в том, сколько раз матюгнётся персонаж — 20 или 40?

— Конечно, есть, — ответил я. — Именно 40, а не 20 раз будет чертыхаться парень, если не в силах чему-нибудь помешать. Так они и сволочатся всю дорогу».

Таун наотрез отказался вносить изменения. Николсон его с жаром поддержал.

Однако реализацию проекта пришлось отложить на долгие 18 месяцев, потому что Николсон был занят на съёмках своей последней картины у «Би-Би-Эс» — «Король Марвин Гарденс». Губер убеждал Эрса: «Я могу договориться с Бертом Рейнолдсом, Джимом Брауном, Дэвидом Кассиди, с другим сценаристом, наконец, если Таун отказывается приводить диалоги в божеский вид. Пойми, мы тут же получим «добро» на производство». Эре возражал и, поворчав, руководство компании согласилось ждать. «Они боялись, что фильм уплывёт на другую студию. Прецедент уже был с «Молодым Франкенштейном» и другими картинами, — продолжает Губер. — Конечно, вспышки гнева Эшби тоже не облегчали ситуацию. Широкое освещение в прессе его реакции могло нанести компании серьёзный ущерб и вообще привести к закрытию картины. Но беззаветная преданность Николсона Эшби имела решающее значение».

* * *

В «Короле Марвине Гарденсе» кроме Николсона снимались Эллен Бёрстин и Брюс Дерн. Боб Рэфелсон был режиссёром картины, Джейк Брэкмен — сценаристом. История рассказывала о двух братьях: старшем — мошеннике и жулике, мечтавшим о «тарелочке с голубой каёмочкой», и младшем, зацикленном на своих переживаниях ди-джее с ночной радиостанции, который ни свет ни заря любит поговорить сам с собой, да побродить по закоулкам памяти.

Сценарий оказался настолько мощным, что у «Би-Би-Эс» были все основания предрекать успех фильма. Николсон оставался верен своему режиссёру и полагался только на его выбор. В общем, были причины, по которым он в глаза называл Рэфелсона «мастером». Рэфелсон с ним не спорил. «После «Пяти лёгких пьес» Боб решил, что уже на пути к международному пантеону «великих», — вспоминает Брэкмен, — и начал сочинять себе «легенду» в стиле Джона Хьюстона».

Не способствовал критическому взгляду самого Рэфелсона на свой талант открывать звёзд и успех вышедших одна за другой картин — «Пять лёгких пьес» и «Последний киносеанс» Богдановича. Между тем, самоуверенность режиссёра уже не помещалась ни в какие рамки. Изначально Николсон должен был исполнять роль старшего брата, а Дерн — младшего. Тут-то Рэфелсон и задумал перевернуть всё с ног па голову и, на удивление всем, предложил сыграть тихоню ди-джея Джеку, а откровенного мошенника — Дерну. Вот как он сам рассказал о своей задумке: «Я хотел обмануть ожидания публики и добиться того, чтобы насилие на экране выглядело ещё жёстче, красота стала ещё красивее, а секс — сексуальнее. От такой перемены все ощущения только усиливались». Бёрстин и фал а роль любовницы Дерна, а Джули Робинсон — сё компаньонку, девочку по возрасту годившуюся ей в дочери.

Робинсон, с прекрасным, неземной красоты беззащитным личиком, была создана, чтобы разбивать мужские сердца. «Она вся светилась, — вспоминает Бёрстин. — Взглянув на неё, вы словно проваливались в бездну её обворожительных глаз». С наркотиками она была на «ты», вместе с Кеном Кизи [87] «каталась» на «Волшебном автобусе», снялась в эпизоде фильма Джэглома «Безопасное место», параллельно завязав с ним краткий, как и сама роль, роман. Картину продюсировала компания «Би-Би-Эс». А вот как актриса Робинсон оказалась средненькой — вечно спотыкалась и в речи, и в движениях. По мнению Дерна, Рэфелсон влюбился в неё до безумия: «Он не скрывал своего восхищения. В полной мере в его увлечении проявился синдром режиссёра — «Я делаю звезду». Мол, я беру под крыло безвестную незнакомку и вот, под моим руководством уже расцветает новый талант. Всё буквально кричало об этом — то, как он к ней прикасался, как водил по площадке, говорил, разъяснял. Тоби, кстати, присутствовала на съёмках каждый день, а он продолжал делать вид, что ничего не происходит. Боб действительно влюбился. Думаю, это и погубило его брак с Тоби». (Рэфелсон отрицает, что у него был роман с молодой актрисой; сама Робинсон позже погибла на пожаре.)

«Все отговаривали брать в картину Джули, — вспоминает Брэкмен. — Но как было его убедить, что безукоризненный нюх па таланты дал сбой! Если у него и было к ней какое-то чувство, оно улетучилось сразу, как только актриса вышла на съёмочную площадку. Едва режиссёр посмотрел отснятый материал, он разлюбил Джули, если, конечно, его отношение к ней можно назвать этим словом. Боб начал осознавать, что он, великий специалист по кастингу, ошибся. Одна только мысль об этом вселяла ужас. У него было ощущение, что Джули его провела. На самом же деле он стал жертвой собственной глупости, потому что переоценил свои способности». Однако фиаско не сказалось на его близости с Полой Страхан — все знали об их отношениях. Не знала одна бедная Тоби. «Стоило Тоби приблизиться, как Пола тут же исчезала», — замечает Брэкмен.

Основные съёмки фильма начались незадолго до Дня благодарения [88] 1971 года и растянулись до зимы следующего, 1972 года. Боб одинаково внимательно и бережно относился как к работе режиссёра-постановщика, так и к своему образу «профи». Позёр по жизни, он вышагивал по площадке с болтающимся на шее видоискателем, обозревая свои владения. «Боб из тех режиссёров, кто прокручивает всё в мозгу, про себя, — замечает Бёрстин. — На площадке он вёл себя довольно отстранённо, можно сказать — безучастно. В отличие от Богдановича, который сам погружался в нюансы игры актёра, Рэфелсона больше интересовал результат. Он лишь указывал направление, где хотел тебя увидеть, а как ты туда доберёшься, была не его забота».

На кинофестивале в Нью-Йорке «Марвин Гарденс» приняли довольно сдержанно, после чего, осенью 1972 года, скрепя сердце, «Коламбия» выпустила фильм в прокат. У Николсона даже возникали проблемы с получением в своё распоряжение лимузина компании, чтобы успевать на многочисленные интервью. Год для «Коламбии» выдался тяжелый. Компания продолжала вбухивать огромные средства в крупнобюджетные проекты, от чего другие студии отказались сразу после выхода «Беспечного ездока». В 1972 году компания потеряла миллионы долларов на постановке таких лент как «1776 год», «Николай и Александра», «Оклахома как она есть» и «Потерянный горизонт». Так кинокомпания «Коламбия» оказалась на грани финансовой катастрофы.

Нельзя сказать, что и на «Би-Би-Эс» удачи сыпались как из рога изобилия. «Безопасное место» Джэглома, «Он сказал, поехали» и «Марвин Гарденс» провалились, а новый проект Джима Макбрайда «Работяга смылся» завернули буквально накануне начала съёмок. Всем стало ясно, что сердце Берта Шнайдера больше не с компанией. Вспоминает Брэкмен: «Уже на съёмках «Марвина Гарденса» Берт махнул на студию рукой. По-моему, он даже сценарий не читал». «Я стал свидетелем того, как студия начала сыпаться, словно карточный домик, — добавляет Дерн. — Было впечатление, что интерес к делам пропал. А больше всего поражало, что и самому Берту было на всё наплевать». Шнайдер решил на год отойти от кинобизнеса.

Компания «Би-Би-Эс» и правда уже тяготила своих владельцев. Её площадки перестали быть прежним творческим раем. «Однажды Берт сказал мне: «Всё, хватит, сам будешь собирать арендную плату. Мне надоело в дерьме копаться», — вспоминает Рэфелсон. — Мы сами виноваты, потому что распахнули свои двери настежь, приглашая всех, кому не лень. Стоило режиссёру из Японии, Индии или Югославии появиться в Америке, он обязательно оказывался у нас. Причём, личности попадались довольно странные. На площадках снимались самые причудливые и навороченные документальные ленты, в залах постоянно проходили чьи-нибудь просмотры. Нам было наплевать — пожалуйста! В здании снимали по политическим соображениям, из-за «чёрных пантер», полицейских облав и ещё, чёрт знает, почему. Я понятия не имел, кто находился в наших помещениях, но знал, что заплатить они не могут. Быть продюсером больше не хотелось — душа превратилась в выжженную пустыню. К тому моменту у меня родилось представление о себе как о знаменитости, мол, стоило показаться на пороге, как визг толпы обеспечен. Святая простота! Старые приёмы не работали. Благоговение перед Мастером улетучилось буквально за несколько недель кризиса компании».

Тем временем, Шнайдер всё больше средств и времени стал тратить на «Чёрных пантер». Организация отказалась от конфронтации с властями и начала поиск более реалистичных путей достижения своей цели. Они устроили «Конференцию выживания», во время работы которой отказались от обуви и приёма пищи. Шнайдер направил её участникам чек на 300 тысяч долларов. Эшби тоже отметился деньгами.

13 июня 1971 года газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала «Документы Пентагона», материалы о роли правительства в развязывании вьетнамской войны, преданные огласке бывшим аналитиком Министерства обороны Дэниэлом Эллсбергом. Никсон распорядился предать чиновника суду и Шнайдер предпринял активные действия по его защите [89]. Он назвал опубликованные материалы «Мирным проектом». «Для меня те события стали поворотным моментом в жизни, — вспоминает Шнайдер. — Я довольно давно был причастен к движению за мир, но теперь оказался на переднем крае борьбы».

Помимо прочих проблем не лучшие времена переживали и его отношения с Кэнди Берген. Они «заморозились» на отметке «Берт — учитель, Кэнди — ученица», что в результате и разрушило их связь. Берт то возносил её до небес, то низводил до уровня букашки. Кэнди до сих пор была закрыта и зажата в себе. Берт же, напротив, открыт, всем естеством воспринимая окружающий мир. Он всё больше говорил ей о «сексуальной неисключительности».

— А, собственно, что ты подразумеваешь? — спрашивала его Кэнди.

— Состояние, когда двое уверены друг в друге и чувствуют себя свободными для того, чтобы через секс исследовать свои отношения с другими людьми.

— Нет, что ты имеешь в виду, говоря об исследовании через секс?

— Прости, возможно, это пугает тебя, Берген, но ты должна понимать, я — объект любви любой женщины, что появляется в моём офисе… Давай относится к этому спокойно. Тебе пора взрослеть.

Причастность Шнайдера к «Мирному проекту» — «Документы Пентагона» подтолкнули Берта к мысли о том, что стране необходим по-настоящему хороший документальный фильм о войне во Вьетнаме. В качестве режиссёра Рэфелсон предложил Питера Дэвиса, который сделал себе имя, сняв для «Си-Би-Эс» документальную ленту «Распродажа Пентагона». Новая работа получит название «Сердце и разум».

* * *

Накануне запуска в производство картины «Последний наряд» Руперту Кроссу поставили диагноз — неоперабельный рак. Эшби отложил начало съёмок, чтобы дать время актёру подумать, будет ли он участвовать в работе. «Обычно компании вели свои трейлеры и по могилам, совесть их не мучила, — замечает Николсон. — Хал же всё остановил, дал время человеку собраться с мыслями». Когда стало понятно, что Кросс не сможет работать, его заменили Отисом Янгом. На роль Медоуса как нельзя лучше подошёл Рэнди Куэйд, с его одутловатым, не обезображенным интеллектом лицом, словно вырезанным неловкой рукой из головки ещё незрелого сыра.

Хаскелл Уэкслер планировался в качестве главного оператора, но никак не мог получить профсоюзную карточку для работы на Восточном побережье и Эшби назначил на его место второго оператора, Майкла Чэпмена. Позднее его монтажёр Боб Джоунс превратится в сценариста. Так Эшби поддерживал традиции 60-х — не признавать жёсткую иерархию в профессии, когда человек всю жизнь мог проработать в качестве ассистента режиссёра, но так и не стать самостоятельным режиссёром-постановщиком.

Наряду с другими режиссёрами «нового» Голливуда Эшби имел репутацию «убийцы продюсеров». «Зачастую продюсеры вообще носа не показывали на площадку, — рассказывает Малвехилл. — Хал не любил вести с ними дела, и какое-то время спустя они перестали обращать на него внимание. Но больше всего на свете он терпеть не мог креативных продюсеров, что носили ему сценарии. Он приходил в такое бешенство, что не мог даже врубиться в материал. Только избавившись от них, он, наконец, мог считать себя автором проекта». Эре, как человек приставленный свыше, исключением не был. Оставалось принимать его как неизбежность. Знакомясь с Малвехиллом, он протянул ему руку и заявил: «Меня зовут Джерри Эре. Я алкоголик и бисексуал». Малвехилл потом долго гадал, как расценивать сказанное — как предложение или как-то иначе.

Съёмки «Последнего наряда» начались в ноябре 1972 года. Актёры любили Эшби. По крайней мере, те, кто не выносил диктата на площадке. Николсон называл его величайшим «нережиссёром» всех времён и народов. «Эшби был для актёров отцом родным, — делится впечатлениями Малвехилл. — Он не уставал хвалить их, постоянно искал что-то новое, разрешал им экспериментировать. Создавалась атмосфера абсолютной вседозволенности, при этом Эшби мог и власть употребить — как только что-то не выходило, он знал, как поправить дело». Режиссёр потакал любым творческим прихотям, говоря обычно: «Если что, я прикрою».

В качестве монтажёра Эре порекомендовал своего приятеля Боба Джоунса. Его отец монтировал «Джентльменское соглашение», «Панику на улицах» и некоторые другие ленты Элиа Казана, а сам Джоунс — «Пик Сиско». Правда, поначалу он отказывался от предложения: «Я слышал о его методах — он работал по 25 часов в сутки и даже дома продолжал заниматься своим делом». В конце концов, Джоунса уговорили.

Чем ближе был конец съёмок, тем меньше Эшби и Малвехилл общались между собой. «Чаку приходилось многое терпеть от Хала, — рассказывает Джоунс. — Он первым принимал на себя удар его безумных выходок, а в самом конце сказал: «Всё, с ним я завязал работать». На людях Эшби редко выходил из себя, другое дело, когда его никто не видел. «Он закипал постепенно и, доходя до ручки, забирался куда-нибудь в укромный уголок или машину, и взрывался, матерясь, на чём свет стоит. В такие моменты он был особенно злобен и язвителен», — продолжает Малвехилл, сам слишком зависимый от режиссёра человек. Дело в том, что даже став, благодаря ему, продюсером картины «Гарольд и Мод», Чарльз не являлся членом Гильдии продюсеров. Так что Эшби мог в любой момент забрать у него то, что когда-то подарил. «Других завязок у меня не было, значит, и деваться больше было некуда. Всё, чем я занимался, полностью зависело от Хала и он это понимал. По-моему, он так и не смог забыть самоубийство отца, — продолжает Малвехилл. — Наверное, поэтому и старался избегать ситуаций, когда его могли бросить или отвергнуть. Он нашёл простейший способ — сам прекращал отношения с людьми. Можно было точно предсказать, когда новые подружки появятся и когда исчезнут из его жизни. Точно так и в кино: завершая доводку картины, он рвал и отношения с коллективом. Старый друг или подружка были вынуждены уходить, а он заводил новое знакомство. Хал всегда оставался пассивно-агрессивным. Он никогда не начинал открыто выяснять отношения, потому что терпеть не мог конфронтации. Вот так и мне не хотелось начинать «войну».

Уже по привычке, Эшби занимался монтажом в своём доме. Он сидел за пультом, полностью концентрируясь на работе, то и дело закуривая новый косяк, иногда не замечая, что старый окурок прилип к нижней губе. Гоняя туда-сюда плёнку, Хал не вынимал изо рта жвачку без сахара, питался сушёными фигами и орешками, иногда мог съесть плошку риса. С 1968 года Эшби стал вегетарианцем. Ещё мальчишкой он был свидетелем повседневной жестокости, с которой фермеры обращаются с домашними животными. Воспоминания о муках коров и свиней, отправлявшихся на живодёрню, терзали его и в зрелом возрасте.

Монтаж, как и всегда у Хала, шёл туго. Студия постоянно напоминала о себе телефонными звонками, но он закрывался в спальне, предпочитая не реагировать. А как-то вообще улетел в Лондон. Буквально на следующий день Джоунсу позвонил начальник отдела монтажа студии:

— Мы сейчас придём и заберём плёнку.

— Что значит — придём и заберём? — скептически переспросил Джоунс.

— Это решение руководства компании.

— Вы не сможете этого сделать.

Вскоре ему перезвонили все чиновники «Коламбии», начиная снизу доверху, пока очередь, как в «пищеварительной системе» студии, не дошла до Джона Витча, начальника отдела материально-технической службы:

— У вас нет другого выхода, мы забираем картину.

— У меня есть выход — я закрою помещения и распущу всех по домам. Так что, если надумаете прийти, вам придётся взламывать двери.

Угроза сработала. Джоунс перезвонил Халу в Лондон, а тот добился, чтобы «Коламбия» отозвала свои стервятников.

Пока Эшби и Джоунс занимались монтажом, время от времени к ним заходил Таун. Результат его не радовал, а темп не удовлетворял. «Подкупало в Хале то, что он не мог допустить бесчестного поступка в отношениях с людьми, — рассказывает Таун. — Но по доброте душевной взял себе за правило никогда не вмешиваться в действия актёров. Никогда не давил на них, не провоцировал ради дела, конечно, стычек на площадке. Накал и драматизм сюжета он пытался выразить средствами монтажа, но эффект заметно уступал задуманному, выхолащивался».

Эре продолжал дружить с Тауном. Продюсер оставил жену Энн, двоих детей и дом, созданный по проекту Фрэнка Ллойда Райта [90], и переехал в новое жильё вместе с другом по имени Ник Кудла. «Таун всегда был сдержан в общении, слыл мастером определения направления ветра в политике, и вообще — очень осторожным человеком, — рассказывает Эре. — А я по натуре порывистый, импульсивный. Так вот он любил мне нотации читать: «Джерри, никогда не высовывай головы, пока это не сделает кто-нибудь другой». Естественно, я всегда высовывался первым, а он — последним». Однажды Таун пришёл проведать Эрса вместе со своей любимой собакой Хирой. «Я представил его Нику, провёл по квартире, показал рабочий кабинет. Я сразу отметил, как он удивился, увидев, что в квартире только одна кровать, причём — двуспальная. Через неделю Боб не выдержал и подкатил: «Джерри, только на одно слово. Я о том, чему стал невольным свидетелем, — ты знаешь, окружающие тебя не поймут, это испортит твою репутацию». Я ответил, что не собираюсь стыдиться. Я был вне себя от ярости: он и Уоррен были так близки, что водой не разольёшь, а он мне мозги вправляет, и я сказал: «Послушай, вы с Уорреном дни напролёт треплетесь по телефону, не хуже влюблённой парочки, мотаетесь по свету и спите с одними и теми же женщинами в одной комнате. Если вы, ребята, ещё не любовники, то точно вот-вот ими станете!». Таун разозлился так, что мы не встречались многие годы».

В 1973 году вручение премий «Оскар» состоялось 27 марта. «Крёстный отец», номинированный по 10 категориям, получил всего три статуэтки: как «Лучший фильм», «Лучший адаптированный сценарий» (Коппола и Пьюзо) и за исполнение «Лучшей мужской роли» (Брандо). В номинации «Лучший режиссёр» Коппола уступил Бобу Фоссу и его «Кабаре». Брандо учинил в зале скандал, послав на церемонию вместо себя индейского вождя «Малое Перо», представлявшего некий «Национальный комитет коренных американцев за право на само-индефикацию». Индеец объявил публике о решении актёра не участвовать в мероприятии в знак солидарности с индейцами Вундед-Ни [91]. (Все сошлись во мнении, что Брандо сам выдумал этот комитет.)

Щеголяя в смокинге из голубого бархата, Коппола со сцены рассыпался в благодарности всем, кто был причастен к его успеху. Он не преминул поблагодарить даже Тауна, а вот Эванса — «забыл». После завершения церемонии награждения в бальном зале отеля «Беверли-Хиллз» был устроен торжественный обед. Фрэнк Уэллс, Дик Ледерер и другие руководители компании занимали места за специальным столиком компании «Уорнер».

— Давайте поздравим Фрэнсиса, — обратился Уэллс к коллегам, вставая из-за стола.

— Не стоит, Фрэнк, не стоит, — начал было отговаривать его Ледерер. — Он же сицилиец, он не подаст тебе руки.

Уэллс, тем не менее, направился в сторону Копполы. Тот, увидев его ещё издали, в знак приветствия кивнул, но заметил:

— Нет-нет, пожалуйста, без рук.

Подобное оскорбительное отношение, конечно, возмутило Эванса, но его занимали дела и поважнее. Наркотики стали играть в его жизни всё более серьёзную роль. По словам Николсона, кокаин по-настоящему стал распространяться именно в 1972 году, проникая в киносообщество Америки с тусовок музыкантов. Одной из причин актёр называл его свойство стимулировать сексуальную жизнь. У Николсона были проблемы с преждевременным семяизвержением, о чём он во всеуслышание заявлял своим фанатам со страниц «Плейбоя». «Кокаин сейчас в ходу, потому что девчонки раскусили его возможности применительно к сексу, — рассказывал Николсон. — На некоторые участки он действует так, что снижает их восприимчивость к внешнему воздействию, а вот слизистую женских половых органов, наоборот, возбуждает. Допустим, если разместить совсем небольшое количество порошка на головку члена, его чувствительность заметно снижается, и он не торопиться «нажать на спусковой крючок». Думаю, в данной ситуации мы можем говорить о лечебном свойстве кокаина. А кроме того, порошок действует как возбуждающий наркотик, значит, добавляет и сексуальной мощи».

Кокаин, как никакой другой наркотик, соответствовал образу жизни Голливуда с его одержимостью, повальной манией величия и культом мужской потенции. Потому что «травка» обеспечивала только расслабление и безмятежное существование, а психоделики побуждали к самопознанию. «После кокаина ваши мозги приобретают пуленепробиваемые свойства, — делится впечатлениями Дик Сильберт. — Вы можете писать, ставить кино, играть. Всего две понюшки и вы — всемогущи!».

Но, как говорится, что Николсону — пикантная приправа, Эвансу — яд. «То, что начиналось как секс-наркотик, разрушило саму сексуальную жизнь, — писал Эванс в своей книге «Малыш остаётся в картине». — Одна порция кокаина блокирует кровоток от мозга к вашему «инструменту», значит, больше времени для диалога и поддержания энергии». Пристрастие Эванса не сразу распознали на студии. Но во время заседаний руководство «Парамаунт» стало обращать внимание на то, что он постоянно держал одну руку в кармане, а указательным пальцем частенько водил по дёснам. В конце концов, Эванс перестал появляться в офисе и начал руководить лёжа в кровати, облачённый в свою знаменитую пижаму.

По словам Дика Сильберта, «студия начинала разваливаться. Боб ни с кем не встречался. По утрам в его распорядке значились телефонные звонки, один грейпфрут и — Питер Барт. Звонил телефон, Боб снимал трубку, где чей-то голос спрашивал:

— Боб, который сейчас час?

Боб набирал номер телефона Питера и в свою очередь спрашивал:

— Питер, который сейчас час?

«Я чувствовал, что он калечит себя, — вспоминает Барт. — Однозначно, амфетамины или то, что он принимал, снотворное, стимуляторы или депрессанты, оказывали своё действие. Он стал заметно беспокойнее, сильно нервничал, злобствовал по поводу Эли Мак-Гроу, и вообще, стал очень неуравновешенным. Случалось, что мне самому приходилось принимать решения, потому что я не мог его нигде найти. Часто это были решения по вопросам, которые не были в компетенции вице-президента компании по производству. А критических ситуаций становилось всё больше».

Среди самых неотложных вопросов компании стоял вопрос о продолжении «Крёстного отца». «Парамаунт» и Пьюзо вовсю работали над сценарием, но Коппола отказывался участвовать в продолжении проекта. Бладорн делал всё, что мог. Он не уставал повторять, что у Фрэнсиса в загашнике есть кое-что «поценнее формулы кока-колы».

Учитывая то, что Эванс занимался исключительно «Китайским кварталом», личной жизнью и к тому же не не мог разговаривать с Копполой, обхаживать режиссёра пришлось Барту. Коппола был непреклонен. К картине приложили руку такие талантливые люди, как Брандо, Уиллис, Пьюзо, что он без боязни мог называть её своим детищем. Но ещё один фильм мог погубить весь предыдущий успех. «Не дай бог, сиквел провалится. Тогда люди ещё раз посмотрят первую часть и скажут: «Ну конечно, там же был Брандо!» — размышлял Коппола. — Определённо, если бы я обратился к актуарию [92] по поводу карьеры, для поддержания творческого здоровья он прописал бы мне режим воздержания от любых продолжений».

Наконец, Бладорн уговорил его стать если не режиссёром-постановщиком, то хотя бы продюсером фильма и курировать его производство. Он даже предложил Копполе самому выбрать режиссёра. Месяца через три Коппола позвонил Эвансу:

— Я нашёл парня.

— Кто это?

— Мартин Скорсезе.

— Кто угодно, только не он! Очень неудачный выбор. Только через мой труп!

Тогда Коппола отправился к Бладорну и заявил:

— Больше я с этими людьми работать не могу. У них один ответ — «нет». Они меня достали!

— Тогда ставь фильм сам.

Как-то утром Коппола завтракал с Бартом и завёл такой разговор:

— Пойми, ну неинтересно мне делать кино вроде «Крёстного отца». Я хочу делать своё, понимаешь, своё кино, даже если придётся снимать на «Супер-8». Попытка вновь вернуться к этой «семье» окажется пустой затеей. Одна лишь мысль о том, что придётся опять работать над огромным и дорогим фильмом, под диким давлением, с кучей людей, которые будут указывать, что и как делать, тут же возвращает меня на два года назад, в атмосферу горечи и унижений.

— Зато ты сможешь заработать столько, что хватит на самостоятельную работу.

Коппола до сих пор был зол на Эванса и продолжал отказываться.

— Я устал. Сначала я делаю то, что меня просят, даже умоляют сделать, а потом те же люди на меня и нападают. Вот почему я люблю готовить: хорошо потрудишься на кухне и все довольны, никто не скажет: «Что-то у тебя риготони плесенью отдают».

— Хорошо, ну а кто, по-твоему, был главной звездой «Крёстного отца», а? — начал «разводить» режиссёра Барт. — Разве Брандо или Пачино? Нет, звездой фильма был ты. А сколько, по-твоему, должна получать звезда?

— Миллион долларов, — моментально сориентировался Коппола.

— Хорошо, если я добьюсь у компании миллионного гонорара за сценарий и режиссуру, ты согласишься?

— По рукам.

Подхалимаж Барт сыграл, как по нотам. Коппола сообразил, что успех «Крёстного отца-2» принесёт ему долгожданную независимость и позволит снимать собственные произведения. Режиссёр выдвинул свои условия: в новом проекте не примет участие ни один из продюсеров и представителей руководства компании, кто так или иначе был причастен к первой части картины; Эвансу было вообще запрещено появляться на съёмочной площадке; «Парамаунт» берёт на себя обязательства по финансированию фильма «Разговор». Барт немедленно позвонил Бладорну и сообщил хорошую новость. Бладорн буквально захлёбывался от переполнявших его чувств:

— Да-да, договаривайся! Где бумаги? Подписывай сейчас же! Думаю, это как раз тот случай, когда мы «не сможем» застать Боба на месте. Вот так всегда, не на кого лавку оставить!

22 июня 1972 года контракт был подписан. Впервые в истории кинематографа режиссёр получал миллион долларов вперёд да ещё и долю в «валовой» прибыли. Так начиналась новая эра режиссёров. И только Йабланс сумел разглядеть в этом признак надвигающегося несчастья: «Мы заплатили Фрэнсису за «Крёстного отца» 60 тысяч долларов. Когда же в деле фигурируют огромные суммы, режиссёры начинают смотреть на тебя с презрением. Они уже не слушают советов, что можно снимать, а что нельзя. Они посмотрят, обзовут тебя «занудой» и пойдут дальше». Как только новость облетела Голливуд, Фрэнк Уэллс потребовал, чтобы Коппола вернул компании «Уорнер» 300 тысяч, которые ему выделили на развитие «Калейдоскопа». «Ребята с «Уорнер» тогда мне много крови попортили, — вспоминает Коппола. — Они даже обещали «замазать» весь проект «Крёстный отец-2», если не получат свои деньги. В общем, вели себя так, как представители подлинной «Империи зла».

* * *

К моменту, когда Эшби заканчивал монтаж «Последнего наряда» реакция «Коламбии» не могла радовать создателя фильма. Руководству не нравились резкие переходы, которые он позаимствовал у Годара. Выпуск отложили на 6 месяцев и повторно начали борьбу со сквернословием. Наконец, Эрсу удалось убедить отправить картину в Канны. Студия отказалась устраивать положенный в таких случаях торжественный приём. Однако по-прежнему держать ленту на полке после того, как Николсон получил первую премию в номинации «Лучший актёр», было, прямо скажем, уже неловко.

Летом 1973 года, пока Эшби и Эре продолжали ожесточённые споры со студией, банки приостановили деятельность «Коламбии». При Шнайдерах убытки компании до вычета налогов составили 72,5 миллиона долларов, а после — 50 миллионов. Это был третий показатель убыточности за всю историю компании. Цена акций на бирже с 1971 по 1973 год упала с 30 до 2 долларов за штуку. «Коламбия» оказалась на грани банкротства. Главный держатель акций, инвестиционная компания «Аллен и Компания», устроил переворот: отец Берта, Эйб, был «повышен» до поста почетного председателя компании с вознаграждением в 300 тысяч долларов в год, а в июне рассчитали и Стенли Шнайдера. При поддержке Герберта Аллена корпорацию возглавил Алан Хиршфилд, а Дэвид Бегельман из «Си-Эм-Эй», в прошлом агент, стал её президентом.

Из прежнего руководства Бегельман оставил в качестве своего заместителя Питера Губера. Хотя назначение Бегельмана, как покажет жизнь, и оказалось неудачным, в тот момент акционеры были вполне довольны. Чего, естественно, нельзя было сказать о Шнайдерах. В апреле Берт вместе с Кэнди на три недели улетел в Китай. Спонсировала путешествие «Гардиан», газета левого толка. Друзьям Берт посылал открытки с неизменным приветствием «Дорогой друг, рабочий культуры». Вернулись они 9 мая, как раз в 27-й день рождения Кэнди. Друзья устроили по этому поводу вечеринку. Берт идти отказался, а в половине второго ночи позвонил в дом, где чествовали Берген, и приказал ей немедленно возвращаться домой. Она застала его в ужасном состоянии. Голос Берта дрожал от злости и негодования. С этого момента без ссор не проходило и дня. Обстановка внутреннего дворика непременно оказывалась в бассейне, а местные столяры стали постоянными посетителями их дома — ремонт требовался каждый день.

Вернувшись из Китая, Берт с удивлением узнал, что некогда семейный бизнес превратился в компанию чужаков. «Я знал Бегельмана ещё тогда, когда он как липку общипывал Джуди Гарленд, — отмечает Блонер. — Вор он был известный. Правда, это не мешало нам поддерживать хорошие отношения». Для Бегельмана наступило самое время пересмотреть отношения «Коламбии» с «Би-Би-Эс». «Он не погнушался бы переманить наших секретарш и уборщиц», — продолжает Блонер. Тем временем Берт освободил свой кабинет в офисе «Коламбии» на Пятой авеню, 711, в Нью-Йорке. Он свернул там свой бизнес и собирался, было, уже исчезнуть, как руководство компании начало настойчиво предлагать ему встретиться с Аланом Хиршфилдом. Берт этой встречи не хотел, но деваться было некуда. Стоит отметить, что «Коламбии» он и слова не сказал о «Сердце и разуме», считая, что студии это не должно касаться. Известно было только название картины. Встретившись, мужчины обменивались исключительно любезностями, и лишь когда Берт собрался уходить, Хиршфилд заметил:

— Жду, не дождусь просмотра «Сердце и разум».

— Знаете, это не совсем обычный фильм.

— Что вы имеете в виду?

— Это документальная лента.

На самом деле, Хиршфилд не распознал бы в картине документальность, доведись ему её посмотреть. «Но ребята заерепенились, — рассказывает Блонер. — Это их не устраивало, потому что они почувствовали подвох, мол, Берт их обошёл, и решили аннулировать контракт». Добавляет Рэфелсон: «Берт гнул свою линию: «Это — картина. В контракте ни слова о том, что я не могу ставить документальную картину. Значит, пошли все — вон!». Между тем в декабре компания «Би-Би-Эс» получила уведомление о том, что постановка шестой картины отменяется. «Коламбия» пошла на принцип и стала задерживать поступление средств, которые причитались Шнайдеру за ранее произведённые фильмы.

Правда, нужно было знать Берта: если вы начинали с ним войну, нужно было обзавестись соответствующей бронёй. Вот как говорит об этом Рэфелсон: «Нам было плевать на судебные иски. Это было характерно для всех, кто работал в «Би-Би-Эс». Более того, мы гордились тем, что нас считали компанией отморозков, которые, не стеснясь, в лицо посылают всех и вся, и могут в трудную минуту поддержать друг друга». В самой компании считали, что за документальность «Сердца и разума» зацепились специально, что это был лишь предлог для очередного «наезда» на Шнайдеров. «Коламбия» всеми силами стремилась избавиться от всех представителей семьи, включая и Берта, чтобы вырвать из их рук контроль над студией.

Берт же продолжал устраивать свои вечеринки. Сидни Принс, его личный психиатр, проводил у него неформальные сеансы групповой терапии в горячих ванных. Принимал в них участие и Кэлли, который всерьёз «запал» на одну чешскую красотку. С ней его познакомил Милош Форман. Это была сногсшибательная красавица, бывшая «Мисс Чехословакия» по имени Олинка. Кэлли пригласил её на работу в качестве домашней хозяйки, одновременно взяв в свой дом её дочь, родителей и отца ребёнка — «Мистера Вселенная». Никто из новых обитателей дома Кэлли не говорил по-английски. «Они разговаривали исключительно между собой, по-чешски, никак не общаясь с англоязычными обитателями дома, не произнося ни слова по-английски, ни — «да», ни — «нет», — вспоминает Бак Генри, который часто бывал в доме Кэлли. — Джон же не знал ни слова по-чешски и мы интересовались:

— Джон, ты хоть понимаешь, о чём они говорят?

— Слава богу, нет».

В конце концов, Кэлли женился на ней и сделал своей супруге царский подарок, по своим меркам, конечно, — он назвал её именем свой 20-мстровый ялик. Медовый месяц счастливые молодожёны провели на борту лодки в Эгейском море вместе со Сью Менджерс и её мужем. Рассказывает Менджерс: «Каждое утро Олинка, настоящая красавица, роскошная, особенно в бикини, здоровалась, прыгала за борт и плавала в море, пока я, ёжась от холода, куталась в полотенце. Мой муж смотрел сначала на Олинку, а потом на меня, ну вылитый Чак Гродин! А я была словно Дженни Берлин, ребёнок разбивающий сердца, клянусь, честное слово!».

По мере того, как Берт и Кэнди всё больше отдалялись друг от друга, его отношения с Хью Ньютоном становились всё теснее. Хью стал чаще бывать в его доме. Между тем кокаин стал непременным условием любой вечеринки — кофейные столы были уставлены хрустальными блюдами и чашами, заполненными порошком. «Кокаин стал такой обыденной вещью, что даже самые стойкие поддавались искушению и пробовали. Хью постоянно был под кайфом», — вспоминает Брэкмен.

Кое-кто из «пантер» в Окленде стал поговаривать, что Ньютон окончательно свалил в Голливуд, где возможность беспрепятственно пользоваться деньгами и наркотиками Шнайдера увела его в сторону от дороги борьбы. Для Шнайдера страстное увлечение Хью стало худшим примером такого радикального шика. «Я-то никогда не сомневался, что в подоплёке так называемого левого радикализма, что в Голливуде, что вообще в стране, всегда были женщины и наркотики, — высказывает своё мнение Бак Генри. — Как только я увидел Хью, сразу подумал: «Плохо дело, глядишь, не участвуй народ в правозащитном движении, не соблазнили бы его ни подобный секс, ни наркота. Сколько людей из-за этого сгинуло. А Хью, как лакмусовая бумажка, продемонстрировал смятение неокрепших душ, терзаемых вопросами: из каких низов они вышли и какие привилегии имеют. Взамен они получили в своё полное распоряжение кучу роскошных девиц. Правда, Хью и сам в долгу не остался — через него столько людей подцепило сифилис и триппер, что и не сосчитать».

Хотя, справедливости ради, следует сказать, что в случае Шнайдера дело было не в простом проявлении радикального шика. Если за всем в Голливуде маячили деньги, то Берт относился к правозащитникам вполне серьёзно. Его чековая книжка всегда была для них открыта. Он мог прийти в штаб-квартиру «Чёрных пантер» в Окленде и, глазом не моргнув, выписать им чек на 100 тысяч долларов. «В этом вопросе слово у него никогда не расходилось с делом, — рассказывает Тоби Рэфелсон. — Он был исключительно ответственным и смелым человеком в подобных делах, искренне хотел, чтобы деньги помогли справедливому делу».

Почти два года Берт заботился о Сюзан Брэнеман, умиравшей от рака. Она была из семьи Мак, владельцев компании, производившей большегрузные грузовые автомобили. Училась в Радклифском колледже для девушек, но бросила занятия, в Норт-Бич связалась с художником и поэтом, а чтобы доставать героин, занялась проституцией. Берт устроил в её честь поминки: тело кремировали, а прах в специальных чашах безутешные гости передавали друг другу, вдыхая, словно кокаин.

У Боба Рэфелсона тоже не всё шло гладко. Функционеры «Коламбии» хотели, чтобы он занялся очередной картиной, а для обсуждения проекта попросили его приехать на студию. Естественно, как смертным врагам, он ответил: «Я не поеду в «Коламбия пикчерз», сами приезжайте». Так президент и председатель компании оказались в Ла-Бреа. «Невероятно, — вспоминает Боб, — но я не считал, что поступаю по-хамски. Я понятия не имел, какие у них правила игры». Рэфелсон рассказал о картине.

— Отлично, мы согласны на её постановку.

— Великолепно, но есть одна загвоздка. Как бы нам решить вопрос с документальной лентой, ведь вы, ребята, вроде, против её выпуска? — Боб задумал решить все вопросы разом.

— Конечно, мы позаботимся и об этом, — был ответ руководства компании.

Вспоминает Рэфелсон: «Больше на эту тему я от них ничего не слышал. Просто понять ничего не мог. А главное — не мог найти человека того уровня, чтобы он растолковал, почему я концов не могу найти в этом деле. Ведь ребята вели себя уверенно, говорили с энтузиазмом. Меня даже ещё не турнули из офиса. Потом, конечно, я всё разузнал — ну и грязный же это бизнес, доложу я вам!». Рэфелсон продолжал поддерживать репутацию человека, с которым нелегко работать, который всегда готов ввязаться в драку, чтобы отстоять свою точку зрения.

В августе 1973 года в доме Боба и Тоби в Аспене взорвалась газовая плита. Серьёзные ранения получила их дочь, Джули. Родители в ней души не чаяли — Джули ещё не исполнилось и 11-ти. Ребёнка срочно доставили в больницу Денвера, но она получила сильнейшие ожоги, к тому же начала распространяться инфекция. Берт и Джуди, хотя почти не разговаривали друг с другом, тут же вылетели в Денвер, чтобы быть рядом с убитыми горем друзьями. Джули умерла. «Ребята так и не смогли оправиться от страшной беды, — рассказывает Генри. — А всё, что в дальнейшем делал Боб, так или иначе, несло на себе отпечаток трагедии». Тоби, наконец, узнала о неверности мужа, в том числе и о его связи с Полой Страхан. (Пола совсем ненадолго оказалась женой старшего брата Рэфелсона, Дона.) Выяснилось, что муж переспал со многими её лучшими подругами, так что её отношения с людьми оказались серьёзно скомпрометированы.

Тоби предстояло пережить то, что Джуди прошла ещё три года назад. «Ни одна из женщин среди пар, что я знаю, не вела себя так безответственно, как мужчины. Да и стремления протестовать у них не было, — рассказывает Тоби. — Я не мешала Бобу, но и присоединяться не собиралась. Могла иногда «полетать» с ним под наркотиками, но это было очень редко, потому что я не могла на него до конца положиться. Когда живёшь с человеком, который вечно экспериментирует, вечно на подъёме, неважно, трахается ли он с кем-то, колется или рассуждает о том, что ты не очень одобряешь, трудно сохранить семью, дом, отношения, постоянно осаживая его или осуждая». Тоби и Боб всегда любили посмеяться, обменяться колкими замечаниями, но теперь в их пикировках сквозила откровенная злоба. Вскоре у Тоби нашли рак. Друзья чувствовали, что Боб ей больше не опора в тяжёлую минуту.

Весна и лето 1974 года стали для Берта и его друзей временем серьёзных испытаний. Не зря говорится — беда не приходит одна. Жену Питера Дэвиса, Джози Манкевич, насмерть сбил таксист в Нью-Йорке. Свидетелем трагедии стал их маленький сын. Отношения Шнайдера и руководства «Коламбии» продолжали ухудшаться. Бегельман вроде бы согласился послать «Сердце и разум» на Каннский кинофестиваль 1974 года и попросил черновой вариант монтажа для демонстрации совету директоров компании. Шнайдер отказал, посчитав просьбу «странной». Впервые Бегельман увидел картину только весной и изменил своё решение. Берта это не остановило и он продолжил готовить фильм к Каннам. Тогда Бегельман потребовал убрать с ленты логотип «Коламбии». В ответ, чтобы вынудить Бегельмана всё-таки выпустить картину, «Би-Би-Эс» выдвинула против компании иски, требуя вернуть якобы накопившиеся долги. Кончилось тем, что Джэглом передал «Би-Би-Эс» свой миллион долларов. Деньги он копил в течение пяти лет вместе с Заком Норманом, собирая пожертвования от дантистов и пластических хирургов на продюсирование собственной ленты «Следы», о вьетнамской войне, с Деннисом Хоппером в главной роли. Джэглом сначала выкупил «Сердце и разум» у «Коламбии», а потом заключил дистрибьюторский договор с Кэлли, который и выпустил картину в прокат в декабре 1974 года, как раз, чтобы успеть к рассмотрению Киноакадемией кандидатур на премию «Оскар».

Берген к тому времени получила два заказа на сценарии, написание которых требовало поездки в Африку, где, по слухам, у неё был роман с Уильямом Холденом [93]. Отношения с Бертом до такой степени не клеились, что она с ужасом думала о возвращении домой. После приезда в США Кэнди ни словом не обмолвилась о предполагаемом романе и всё, казалось, шло на поправку. Они по-прежнему баловались ЛСД, шутили, представляя, как состарятся, а она будет возить Берта в инвалидной коляске. Тем временем, Холден заваливал её телеграммами и подарками. Берт больше не мог вести себя так, будто между ними ничего не было, опять стал раздражителен. Говорил, что больше всего его угнетала не измена, он, в конце концов, мог и простить, а — ложь. В марте Берт прогнал Кенди из своего дома. (Берген отказалась комментировать данный факт.)

Настроение у Шнайдера было хуже некуда. Он наигрывал душещипательную сентиментальную мелодию, которую Чаплин написал для его документального кино, представлял, как они сыграют свадьбу на просторной лужайке поместья Чаплина в швейцарском Веве, и плакал. Берт начал встречаться с подругой дочери по школе, которая говорит, что в тот момент ей было 16 лет: «Разница в возрасте у нас была 25 лет». Впервые они встретились в очереди за билетами на фильм с участием братьев Маркс [94]. «Это было великолепно, на грани фантастики, нечто запретное. Конечно, никаких запретов между нами не было. Хотя, естественно, должны были быть».

* * *

Производство «Китайского квартала» стартовало осенью 1973 года. Отношения Поланского и Тауна испортились настолько, что его пребывание на площадке считалось нежелательным. Отснятый материал он просматривал с Эвансом по вечерам, сразу после того, как Поланский показывал его тому же Эвансу. В первый день съёмок в апельсиновую рощу его привезли в микроавтобусе — он не мог сидеть и лежал на сиденье. Поланский тоже неважно с