Book: Слуги света, воины тьмы



Эрик Ниланд

«Слуги света, воины тьмы»

Всякому, имеющему родню… по крови, брачным узам или по обстоятельствам

Когда стряхнем мы суету земную?

Вот что дальнейший заграждает путь!

Вот отчего беда так долговечна!

Кто снес бы бич и посмеянье века,

Бессилье прав, тиранов притесненье,

Обиды гордого, забытую любовь…

Уильям Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена 1 (Перевод А. И. Кронеберга)

Часть первая

День рождения

1

Близнецы-никто

Близнецам Постам — Элиоту и Фионе — завтра исполнялось пятнадцать, и с ними никогда не происходило ничего интересного. Они жили вместе с бабушкой и прабабушкой, и те держали их в ежовых рукавицах и ограждали от окружающего мира.

Элиот пододвинул к комоду пластиковый ящик из-под молочных бутылок, встал на него и посмотрел в зеркало. Разглядывая копну своих всклокоченных черных волос, он недовольно хмурился. После стрижки «под горшок» волосы отросли неровно. Хорошо, что хотя бы торчащие уши были прикрыты. И все-таки он выглядел диковато.

Элиот расчесал волосы пятерней, и они легли ровнее, но противные вихры тут же появились снова.

Если бы только у него был гель для укладки волос… Но существовало правило, запрещающее пользоваться фирменными шампунями, покупным мылом и прочими «предметами роскоши». Все это прабабушка изготавливала дома своими руками. Ее мылом, конечно, можно было вымыться (порой грязь сходила вместе с верхним слоем кожи), но все же Элиоту недоставало многого из того, что продавалось в парфюмерных магазинах.

Он бросил взгляд на листки бумаги, приклеенные скотчем к двери его комнаты. Сто шесть бабушкиных правил регулировали всю жизнь, каждый вдох и выдох.

Отсутствие геля для укладки волос диктовалось правилом номер восемьдесят девять.

ПРАВИЛО № 89: Никаких экстравагантных товаров домашнего обихода — включая (список может быть дополнен) покупное мыло, шампуни, бумажные полотенца и прочие ненужные мелочи, без которых можно обойтись.

К счастью, хоть к туалетной бумаге это правило не относилось.

Будильник, стоявший на комоде, издал ржавый скрежет. Десять часов утра. Через сорок минут во «Всеамериканском дворце пиццы» начиналась вторая смена. Элиот с трудом удержался, чтобы не поежиться. Он уже представлял себе вязкую патоку и жирный соус с перечной мятой, запах которых въедался в кожу.

Мальчик схватил со стола стопку листков — выполненное домашнее задание — и несколько раз сжал и разжал затекшие пальцы правой руки. Он писал всю ночь, но не жалел об этом. И гордился докладом о войне тысяча восемьсот двенадцатого года.[1]

Бабушка наверняка поставит ему «А».[2]

Его мысли о Чесапикской кампании и «звездно-полосатом флаге»[3] тут же улетучились, когда мимо дома проехала машина. В комнату Элиота на третьем этаже долетели мощные звуки, вырывавшиеся из динамиков радиоприемника.

Музыка пронзила его насквозь, прогнала мысли о домашнем задании, пицце, правилах, и на миг он стал кем-то другим: героем посреди бурного моря. Грохотали орудия, ветер завывал в парусах…

Машина проехала, музыка стихла. Элиот все бы отдал за собственный радиоприемник.

«Музыка отвлекает», — не уставала повторять бабушка. Естественно, на этот счет также имелось правило.

ПРАВИЛО 34: Никакой музыки, включая игру на любых инструментах, как настоящих, так и самодельных, никакого пения — со словами и без слов, никакого воспроизведения мелодий и ритмов с помощью электронных и прочих средств.

От этого могло стошнить. От всех бабушкиных правил могло стошнить. Элиот никогда не получал то, чего ему хотелось. Кроме книг, конечно.

Три стены в его комнате на деле не были стенами. От пола до потолка возвышались книжные шкафы, поставленные здесь прабабушкой в незапамятные времена — должно быть, еще в докембрии.

Две тысячи пятьдесят девять томов стояли вдоль стен маленькой спальни: красные корешки, переплеты из серой ткани, суперобложки с потускневшими золотыми буквами. Книги пахли заплесневелой бумагой и старой кожей. Это был запах древности, почтенный и основательный.[4]

Элиот провел рукой по корешкам книг. Джейн Остин… Платон… Уолт Уитмен. Он любил свои книги. Сколько раз он ускользал в иные страны, в давно прошедшие века, где его спутниками становились яркие персонажи.

Жаль, что его собственная жизнь не была такой же интересной.

Элиот подошел к двери и собрался было выйти из комнаты, но задержался перед листками бумаги, на которых излагались бабушкины правила. Мальчик сердито уставился на них. Он знал, что одно, самое главное, здесь отсутствует, правило номер ноль: «Никаких исключений из правил».

Вздохнув, Элиот повернул ручку и толкнул дверь.

Свет из комнаты пролился в темный коридор. В то же самое мгновение появился второй прямоугольник света. Открылась дверь соседней комнаты, и в коридор выглянула сестра Элиота Фиона. На ней было зеленое полосатое платье с потрепанным замшевым пояском и сандалии со шнуровкой до середины голени.

Говорили, что они похожи друг на друга, но Фиона была ростом пять футов и пять дюймов, а Элиот — всего пять футов и три дюйма. И хотя Фиона была его сестрой-двойняшкой, она сильно отличалась от Элиота. Понурая, с опущенными плечами, она переставляла ноги так, словно они были слеплены из вареной лапши. Волосы вечно лезли ей в глаза, если только девочка не собирала их в хвостик. И еще Фиона грызла ногти.

Она появилась в коридоре в ту же самую секунду, что и Элиот. Сестра всегда подчеркивала эту синхронность, чтобы досадить ему. Согласно распространенному мифу, у близнецов одинаковые мысли и «зеркальные» движения — то есть они практически один человек в двух лицах.

Но скорей всего, сестрица просто подслушивала, дожидаясь, когда скрипнет дверь комнаты брата. Что ж, Элиота на это не купишь.

— Какой-то ты бледный, — заметила Фиона с притворным сочувствием. — Подцепил naegleria fowleri?

— Я не купался, — ответил Элиот. — Так что, может быть, это не я, а ты подцепила в воде амеб, пожирающих головной мозг.

Он тоже читал третий том «Редких неизлечимых паразитарных болезней».

Это была их любимая игра — «словарные дразнилки».

— Лакшмир, — добавил Элиот, окинув сестру презрительным взглядом.

Дразнилка получилась что надо: персонаж из произведения тринадцатого века «Хроники Твиксбери» Валдена лю Бура. Лакшмир был злобным карликом, зараженным чумой, любителем топить несчастных щенков.

Книга «Твиксбери» пылилась на верхней полке книжного шкафа, стоявшего в коридоре. Сестра ну никак не могла прочесть ее.

Фиона проследила за взглядом брата и улыбнулась.

— Ты перепутал, — объявила она. — Я — благородный Гмеетелло, господин Лакшмира. А Лакшмир — это ты.

Значит, все-таки читала. Ладно. Все равно счет ноль — ноль. Фиона прищурила глаза.

— Иногда, младший братик, — замурлыкала она, — твои умственные способности очень тяжело переносить. И мне кажется, что для всех было бы легче, если бы ты оказался на Тристан да Кунья.

Тристан да Кунья? Это еще что такое?

— Использовать иностранные слова нечестно, — упрекнул сестру Элиот.

Фиона была наделена способностями к языкам, а Элиот — нет. Но между ними существовала договоренность: она не употребляет иностранных слов, а он не придумывает новых. У Элиота имелся особый талант изобретать яркие, но бессмысленные термины, которых не было ни в одном словаре.

— А это вовсе не иностранное слово, — возразила Фиона, довольно улыбнувшись.

Элиот поверил ей. Играя в «словарные дразнилки», они никогда не жульничали. Он попробовал догадаться. Тристан… Это же рыцарь из легенды? Или, может быть, замок? Фиона вечно листала журналы о путешествиях. Скорее всего, второе.

— Да, — проговорил Элиот с притворной иронией. — За его стенами я мог бы надежно спрятаться от твоей физиономии.

Фиона часто заморгала.

— Неплохо, — кивнула она. — Но совершенно неверно. Тристан да Кунья — это остров в Южной Атлантике, в тринадцати тысячах миль от ближайшей обитаемой суши. Население — двести восемьдесят человек. А официальная валюта там, кажется, картошка.

Элиот сдался.

— Ладно, ты победила, — буркнул он. — Подумаешь! Я просто тебе уступил. Кстати, поздравляю тебя с наступающим днем рождения.

— Ты никогда никому не уступаешь, — хихикнула Фиона. — И тебя с наступающим.

— Пошли, — буркнул Элиот и протиснулся мимо сестры.

Фиона догнала его и проскользнула вперед. Еще тысячи томов стояли на полках вдоль обеих стен коридора, от паркетного пола до отштукатуренного потолка, испещренного пятнами от протечек.

Они вошли в столовую и зажмурились, пока глаза привыкали к свету. За витражным окном виднелось кирпичное здание на противоположной стороне улицы и тусклая полоска неба, рассеченного электрическими проводами. К окну с обеих сторон примыкали книжные шкафы.

Прабабушка Сесилия сидела за обеденным столом и писала письма своим многочисленным кузинам и кузенам. Ее тонкая, словно сделанная из пергамента, кожа была покрыта паутиной морщинок. Коричневое платье, стоячий воротник, застегнутый на все пуговки, — вид у нее был такой, словно она сошла с пластинки дагеротипа.

Сесилия поманила детей к себе и обняла Фиону. Элиота она тоже обняла и присовокупила к этому суховатый поцелуй.

Руки у Сесилии дрожали, когда Элиот обнял ее в ответ. Он сделал это осторожно, боясь, что сломает прабабушку, как будто она хрупкий предмет. Сто четыре года — с таким возрастом не шутят.

Элиот любил прабабушку. У нее всегда находилось время выслушать его, чем бы она при этом ни занималась.

— Доброе утро, мои милые, — прошептала Сесилия. Ее голос был подобен шуршанию осенних листьев.

— Доброе утро, Си, — ответили в унисон правнуки. Элиот бросил быстрый взгляд на сестру. Опять она за свое — демонстрирует синхронность. Просто мечтает вывести его из себя.

Сесилия погладила руку мальчика и кивком указала на стопку бумаги у края стола.

— Вчерашнее домашнее задание.

Фиона, которая стояла ближе к столу, первая схватила листки. Просмотрев несколько верхних, она нахмурилась и протянула их брату.

— Твое.

И продолжала просматривать листки дальше.

Элиот взял исписанные страницы, раздраженный тем, что сестра увидела его отметку раньше, чем он сам.

В верхнем углу на первой странице сочинения, написанного на прошлой неделе и посвященного мемориалу Томаса Джефферсона, красовалось крупное «С» с плюсом. Рядом с отметкой было сделано примечание: «Тема недурна. Изложение небезошибочно. Написано скорее на языке аборигенов, чем на английском».

Элиот поморщился. Ведь он так старался. У него в голове было столько идей, но когда он начал переносить их на бумагу, все перепуталось.

Он посмотрел на Фиону. Ее оливковая кожа побледнела. Элиот шагнул ближе к сестре и увидел на первой страничке ее работы жирное «С» с минусом.

— Мои идеи, оказывается, «любительские», — прошептала Фиона.

— Это ничего, — утешил ее Элиот. — Ночью вместе все перепишем.

Фиона кивнула. Она принимала оценки слишком близко к сердцу, не так, как брат. Ей словно хотелось что-то доказать бабушке, а Элиот уже давно отказался от попыток соответствовать бабушкиным ожиданиям. Угодить ей было невозможно. Порой ему просто хотелось, чтобы она оставила их в покое.

— Вместе или по отдельности, — сказала бабушка, — но я надеюсь, что это будет переписано сегодня. Кроме того, вы получите новое задание.

— Доброе утро, бабушка, — поздоровался Элиот.

Ее они всегда называли не иначе как «бабушка». Не «Одри», не «бабуля» — никаких ласковых слов и имен; с ними можно было обратиться к Сесилии. Не то чтобы это запрещалось, но им просто не приходило в голову назвать бабушку по-другому. Только этот титул отражал ее непререкаемый авторитет.

Бабушка была стройна, отличалась идеальной осанкой и гордо возвышалась над внуками, хотя ее рост равнялся всего лишь шести футам. Серебристые волосы, подстриженные коротко, по-военному, ни единой морщинки на оливковой коже лица — а ведь бабушке уже исполнилось шестьдесят два. На ней была клетчатая, наглухо застегнутая фланелевая рубашка, джинсы и ботинки с металлическими носами. Смотрела она на внуков, по обыкновению, с иронией.

Она вручила им странички с новым домашним заданием, состоявшим из семи доказательств по геометрии и сочинения, посвященного жизни Исаака Ньютона. Элиот согнул и разогнул руку в локте, пытаясь сообразить, нельзя ли написать сочинение покороче, но при этом ухитриться получить сносную отметку. Сносной, по мнению бабушки, могло быть только «А» с минусом. Она всегда говорила Элиоту с Фионой: «Совершенство — это самое малое, чего от вас ожидают» — и заставляла их переписывать работы, выполненные не на должном уровне, до тех пор, пока они не становились, по ее мнению, достаточно хороши.

— Они завтракали? — спросила бабушка у Сесилии.

— В восемь тридцать. — Сесилия сложила письма и конверты в аккуратную стопочку. — Овсянка, сок, яйцо вкрутую.

Вскипятить воду — это было пределом кулинарных способностей Сесилии. Элиот предлагал ей помочь, но она всегда отказывалась.

Бабушка взяла со стола выполненное домашнее задание и равнодушно пробежала глазами первые строчки.

— Им пора идти, — сказала она. — Не годится опаздывать на работу.

— А нельзя ли… — Сесилия прижала морщинистую руку к воротнику платья. — Я хотела сказать… завтра у них день рождения. Обязательно ли им выполнять домашнее задание в ночь перед…

Устремленный на Сесилию бабушкин взгляд, словно лезвие гильотины, обезглавил начатую фразу.

Сесилия опустила глаза и уставилась на свои письма.

— Нет-нет, конечно нет, — прошептала она. — Глупый вопрос.

Даже Сесилия не могла уговорить бабушку сделать исключение из правил. Но Элиот оценил ее попытку по достоинству.

Бабушка повернулась к Элиоту и Фионе и постучала ногтем по циферблату наручных часов.

— Тик-так, — проговорила она и наклонила голову.

Фиона вежливо поцеловала бабушку в щеку. Элиот поцеловал тоже, но это было простой формальностью, одним из утренних дел, расписанных по часам.

Бабушка едва заметно обняла Элиота.

Элиот знал, что она любит его — по крайней мере, так утверждала Сесилия. Но ему хотелось, чтобы «любовь» бабушки выражалась в чем-то другом, а не только в правилах и запретах. Разве она не могла бы хоть раз отменить домашнее задание и отпустить их в кино? Разве это тоже не было бы «любовью»?

— Ланч на столике у двери, — сказала Сесилия. — Только я вчера не ходила в магазин…

Близнецы понимающе переглянулись.

Фиона первой помчалась к выходу, Элиот устремился за ней, но опоздал. Она схватила со столика бумажный пакет побольше — тот, в который Сесилия положила последнее яблоко, — и выбежала за дверь.

Элиот неохотно взял оставшийся пакет, зная, что в нем лежит только сэндвич из ржаного хлеба с тунцом.

— Удачного вам дня, мои милые, — крикнула вслед детям Сесилия, улыбнулась и помахала рукой.

Бабушка без слов отвернулась.

— Спасибо, Си, — прошептал Элиот.

Он побежал за Фионой по коридору, мимо лифта, к лестнице. Сестра всегда старалась обогнать его — у нее все на свете превращалось в соревнование.

Элиот не собирался сдаваться без боя. Но к тому времени, когда он выбежал на лестничную клетку, Фиона уже опередила его на целый пролет. Ее длинные ноги несли быстрее.

Элиот погнался за ней. Пролет, еще пролет. Он отставал всего на несколько футов. Наконец они оба выбежали из стальных дверей подъезда.

В Дель-Сомбре был солнечный день. Они немного постояли в тени, отбрасываемой их кирпичным домом.

Вдоль Мидуэй-авеню росли персиковые деревья в кадках. Теплый ветер покачивал их ветви, и на дорогу падали недозрелые плоды, погибавшие под колесами машин туристов, торопившихся в округ Сонома.

— Я победила, — проговорила Фиона, тяжело дыша. — Два раза. За один день. — Она встряхнула свой бумажный пакет с ланчем. — И яблоко мне досталось. Учись быстрее бегать, bradypus.

Bradypus — это видовое название трехпалого ленивца, одного из самых медлительных млекопитающих в мире.

Настроение у Элиота упало, но он не позволил сестре втянуть его в очередной раунд «словарных дразнилок», а просто выстрелил по ней взглядом.

Опустив наконец руку с бумажным пакетом, который он на бегу прижимал к груди, Элиот услышал, как в нем что-то звякнуло. Он раскрыл пакет и заглянул внутрь. На дне лежали два четвертака. Си. Она хотела уравнять их с сестрой. Фионе — яблоко, ему — денежки.

Элиот схватил монетки, и они сверкнули на солнце, словно жидкая ртуть.

Фиона хотела отнять их, но на этот раз Элиот был быстрее.

— Ха! — воскликнул он и крепко сжал монеты в кулаке. На них во время перерыва он купит себе морковного сока в магазине здорового питания. Это будет получше теплой содовой или воды из-под крана, которую можно было попить в заведении Ринго. Элиот бросил монетки в пакет.



Фиона пожала плечами с таким видом, будто эти четвертаки для нее — тьфу, ерунда, и быстро зашагала по тротуару.

Элиота было не провести. Монеты для Фионы значили очень много.

Он догнал сестру.

— Как ты думаешь, завтра что-нибудь будет?

— Типа чего? — спросила Фиона. — Появления новых правил?

Элиот чуть не оступился. Это было вполне вероятно. Перечень бабушкиных правил увеличивался год от года. Последнее появилось всего пять недель назад.

ПРАВИЛО № 106: Никаких свиданий — поодиночке, вдвоем, с компаниями, в сопровождении взрослых и без оного.

Как будто что-то такое могло произойти в его жизни. Может быть, это правило относилось к Фионе? На работе с ней порой заговаривали парни.

— Я просто подумал… — проговорил Элиот, перейдя на бег, чтобы поспеть за сестрой. — Ну, не знаю. Может быть, что-то вроде школы — вдруг мы начнем ходить в настоящую школу. С другими ребятами. Это ведь лучше, чем бабушкины задания каждый вечер?

Фиона ничего не ответила. Ее молчание было красноречивее слов.

Сверстники порой становились проблемой для него и сестры. Элиот знал название столицы Анголы (Луанда), количество генов у земляного червя caenorhabditis elegans (около девятнадцати тысяч), но стоило ему завести самый простой разговор с девушкой — и его коэффициент интеллекта сразу падал на тридцать пунктов.

— Да, — вздохнул он, — мысль не самая блестящая.

Но что-то новое обязательно должно было произойти. Завтра им исполнялось пятнадцать. Нельзя ведь прожить всю жизнь, делая то же самое изо дня в день. Работа у Ринго, домашнее задание, чтение, повседневные дела, сон…

Неужели все останется как прежде, даже когда ему стукнет восемнадцать? Неужели бабушка не даст им никакой свободы, пока им не исполнится двадцать один? Или сорок? Пока они не станут такими старыми, как Сесилия?

Фиона откинула волосы назад, заправив непослушную прядь за ухо.

— Я хочу путешествовать, — сказала она мечтательно. — Побывать в Афинах или на Тибете… повидать хотя бы половину тех мест, о которых мы читали.

Она была права. Элиот и сам каждый день прокручивал в голове точно такие же фантазии. Он думал о том, как бы убежать из дома и оказаться далеко-далеко. Но куда они могли уйти? И — что гораздо важнее — как они могли воспротивиться воле бабушки?

Их с Фионой словно засунули в бутылку, заткнули пробкой, и они плыли в никуда на крошечном кораблике из бальсового дерева.

— Могло быть и хуже, — сказала Фиона и кивнула в сторону прохода между двумя домами. — Мы могли бы стать такими, как твой приятель.

Из тени торчали старые кроссовки без шнурков. Из дыр в подошвах выглядывали босые ступни.

— Он не мой приятель, — пробормотал Элиот. — Просто какой-то бедолага.

Фиона пошла быстрее.

К кроссовкам прилагались рваные джинсы и куча серых лохмотьев, которые, видимо, в лучшие времена составляли длинное пальто.

Этого старика Элиот и Фиона видели каждый день по пути на работу. Иногда он забивался куда-нибудь в угол, а иногда сидел в тени, как сегодня. Место он мог менять, но пахло от него всегда одинаково. Сардинами, потом и горелыми спичками.

Элиот замедлил шаг и остановился.

Старик, прищурившись, посмотрел на мальчика, и дубленая кожа его лица подернулась множеством смешливых морщинок, перемежающихся белыми шрамами. Он раздвинул губы в щербатой улыбке, наклонился и протянул руку, в которой сжимал бейсболку с эмблемой команды «Ангелы». На кусочке картона, вставленном в околыш, было написано «VET».[5]

Элиот поднял руку.

— Простите, но у меня…

Он не договорил. За спиной старика он увидел странной формы предмет. Это была скрипка.

Элиот почти ощутил звуковые волны, исходящие от нее, почти почувствовал привкус нот, сладкий и зыбкий. Музыка зазвучала у него в голове. Ему хотелось прикоснуться к скрипке — хотя он никогда в жизни не играл ни на одном инструменте.

Старик проследил за взглядом Элиота и улыбнулся еще шире. Стали видны его желтые зубы, подернутые слюной.

Он взял скрипку, положил себе на колени и провел большим пальцем по грифу. Будто от этого мог быть толк. На скрипке не было ни струны.

Музыка в голове у Элиота умолкла.

Он отдал бы все, чтобы услышать, как играет старик.

Нищий перестал улыбаться и положил поверх скрипки свою бейсболку.

Элиот прикусил губу, открыл пакет с ланчем и выудил со дна две монеты.

Фиона остановилась, посмотрела на него, подбоченилась и покачала головой.

Элиоту было все равно, что она о нем думает. Деньги принадлежали ему, и он имел право истратить их по своему усмотрению.

— Купите струны, — шепнул Элиот старику. — Вы и денег больше бы заработали, когда бы играли.

Он бросил четвертаки в бейсболку.

Старик схватил монетки, потер одну о другую, любовно погладил скрипку и перевел взгляд на Элиота. Он ничего не сказал, но его тускло-голубые глаза наполнились слезами.

2

Шоколадное сердечко

Фиона глазам своим не поверила. Она видела, как Элиот бросил монеты в бейсболку нищего старика. Девочка была всего на десять минут старше брата, но иногда ей казалось, что между ними разница в десять лет. И как только он мог проявить подобное ребячество?

Фиона бросилась к Элиоту, чтобы увести брата, пока тот не отдал бродяге заодно и свой ланч.

Старик оглядел ее с головы до ног, но взгляд его был не такой, каким на нее порою смотрели парни. Фиона слышала, что девушки называют такие взгляды «раздевающими». Старик смотрел так, словно видел ее насквозь, до самой последней косточки.

Теперь и она почувствовала запах сардин, немытого тела и дыма.

Но дело было не только в запахе. Ее отталкивало от старика что-то необъяснимое. Ей хотелось как можно скорее оказаться подальше от него. Он ее пугал.

Фиона потянула Элиота за руку. Рука у него была очень холодная.

— Пошли, — прошептала девочка. — Мы опоздаем.

— Да, да… — рассеянно проговорил Элиот, не отрывая от старика глаз.

И они ушли.

— С таким же успехом ты мог бросить деньги в сточную канаву, — буркнула Фиона. — Он, небось, и играть-то не умеет. И скрипку, наверное, в мусорном баке нашел.

— Да нет, наверняка он умеет играть, — пробормотал Элиот, нервно потирая ладони. — И думаю, хорошо.

Ее брат был излишне добр, и люди вроде того старика этим пользовались. На миг у Фионы возникло желание вернуться и отобрать деньги. Но было бы лучше, если бы Элиот понял, что не все живут по ста шести бабушкиным правилам. За пятьдесят центов такой урок обошелся бы не слишком дорого.

Стоило Элиоту заговорить о музыке, и его взгляд сразу становился каким-то глупым. Фиона знала, что напоминать брату о правиле номер тридцать четыре бесполезно. С таким же успехом можно беседовать с мусорным баком об эстетике или с кирпичной стеной об аэродинамике. Фиона представила себе, какой была бы ее жизнь, если бы ей не приходилось постоянно присматривать за братом. Элиот все время пытался придумать, как бы обойти бабушкины запреты, и в итоге им обоим могли грозить неприятности.

Но так или иначе, он был ее братом — чем-то вроде третьей руки, растущей из середины груди. Это раздражало Фиону, но не могла же она эту руку взять да отрезать.

— Си сказала мне, что ты приемный ребенок, — наконец заявила Фиона. — Я видела свидетельство о рождении. Там написано: «Элиот Пост. Sarcoptes scabiei».

Так назывался микроскопический клещ, вызывавший чесотку — заболевание, характеризующееся сыпью и сильным зудом.

Элиот почесал макушку.

— Поменьше увлекайся книгами по медицине. Я их тоже все прочел. Теряешь чутье? Может, ты подцепила mycobacterium leprae?

Это был штамм бактерий, называемых также бациллами Хансена. Они вызывали проказу. Дразнилка получилась двусмысленной.

Близнецы повернули за угол в том месте, где сходились Мидуэй-авеню и Вайн-стрит. На противоположной стороне улицы расположился цветочный магазин «Сол гранда», источавший ароматы роз и лаванды. Фиона мечтала о том, чтобы ей хоть раз в жизни кто-нибудь подарил розы. Хотя бы раз. Хоть кто-нибудь.

Наискосок от цветочного магазина находился «Розовый кролик» — кафе здорового питания с соковым баром. Фанерный кролик сидел на углу и пил из пластикового стакана, наполненного зеленой пенистой жидкостью. Элиоту нравилось бывать в «Розовом кролике». Вечером по четвергам там устраивали «открытый микрофон», и он делал вид, что не слушает захожих певцов.

Напротив «Кролика» возвышались колонны Всеамериканского дворца пиццы Ринго. Заведение, по идее, должно было выглядеть как миниатюрная копия Белого дома, но все портило одно крыло, сложенное из неоштукатуренных шлакоблоков. Его недавно пристроили и планировали со временем разместить здесь боулинг на четыре дорожки. Рядом с входными стеклянными дверями красовалось изображение Дяди Сэма с красно-бело-синим шаром для боулинга в одной руке и ломтем пиццы в другой.

Здесь сталкивались друг с другом запахи из трех заведений: ароматы роз и лаванды, очищенной моркови и апельсинов, сигарет, дрожжей и перечной мяты.

Пиццерия Ринго была поистине средоточием всевозможных нелепостей. Пицца, как известно, родилась в итальянском городе Неаполе, боулинг изобрели в Германии, а возможно — в Древнем Египте. Колониальная архитектура развилась под сильным влиянием искусства эпохи Возрождения. Так что слово «всеамериканский» выглядело на редкость нелогично.

Элиот и Фиона немного постояли у стеклянных дверей заведения Ринго. Фионе не хотелось входить. Ее там не радовало ничего: ни смешение стилей, ни тележки для грязной посуды, ни мытье тарелок и вилок.

Но незримая рука словно бы подталкивала их вперед. «Работа — краеугольный камень характера», — любила повторять бабушка.

Близнецы трудились в Дубовом доме, сколько Фиона себя помнила. Сначала они подметали и натирали до блеска мили паркета. Как только им исполнилось тринадцать, бабушка выхлопотала для них разрешения на работу (наверняка фальшивые) и устроила к Ринго.

Фиона ухватилась за ручку и открыла дверь, пропустив Элиота вперед.

— Входи, — сказала она брату. — Смена — всего четыре часа. Мы выдержим.

— Ага, — поморщившись, отозвался Элиот. — Это проще простого.

Он шагнул за порог, Фиона — за ним. Кондиционер дохнул на нее арктической стужей. Здесь всегда было слишком холодно. Она пожалела, что не надела свитер поверх платья.

Дневной менеджер Майк, стоявший за стойкой, скрестил руки на груди.

— Опоздали на пять минут, — возвестил он. — Я вычту с вас часовую плату.

Элиот шагнул было вперед, но Фиона толкнула его локтем. Это было предупреждение — держи рот на замке.

Они вовсе не опоздали; даже при том, что задержались около бомжа, все равно у них оставалось еще минут пятнадцать. Но с Майком желательно было не спорить. Начнут огрызаться, он придумает для них дополнительную работу.

Майк Пул приехал в Дель-Сомбру на лето. Он учился на втором курсе в Беркли. Шелковистые рыжие волосы, руки в веснушках — Майка можно было бы назвать красивым, если бы его глаза не смотрели так тупо, по-бычьи, и не светились такой жестокостью.

Он сунул тонкую книжечку под календарь, лежавший на стойке, но Фиона успела заметить название. «Макбет», издательство «Cliff's Notes».[6]

Свой томик с этой пьесой она перечитала десяток раз.

— Ну… Фиона? — Майк вышел из-за стойки. — Подумала насчет должности официантки? Я мог бы научить тебя. Это просто. — Он улыбнулся и смерил ее с головы до ног злобным бычьим взглядом. Взгляд был из разряда «раздевающих». — У тебя отлично получится.

Фиона отвернулась, опустила плечи и почувствовала, как пылают щеки.

— Нет, у меня с людьми не очень хорошо получается, — пробормотала она. — Спасибо. Мне нравится убирать посуду. Это просто здорово.

— Ну, как знаешь, — фыркнул Майк. — Тут кому-то из вечерней смены плохо стало, и тебе оставили банкетный зал. — Он перевел взгляд на Элиота. — Сегодня нужно мусорные баки почистить, малыш. Закончи с этим, а потом за посуду принимайся. Баки помой с хлоркой.

— Хорошо, — кивнула Фиона.

Она прошмыгнула мимо Майка. Элиот вошел в зал следом за ней. Дверь в противоположной стене вела в еще один зал, поменьше, — банкетный, а слева, за вращающейся дверью, находилась кухня.

Фиона чувствовала, что Майк смотрит ей в спину. Она решила, что глаза у него все же не бычьи. Это было бы несправедливо по отношению к крупному рогатому скоту. Глаза у Майка были крысиные.

Солнечный свет лился сквозь витражи окон. За пятью из пятнадцати столиков уже сидели обычные в это время посетители — люди в униформе туристов, посещавших винодельческий округ: мужчины в брюках цвета хаки и просторных шелковых рубашках; женщины в дизайнерских джинсах, свитерах и с шестнадцатью фунтами золотых украшений.

К половине двенадцатого пиццерия будет набита до отказа, а в двенадцать посетители пойдут толпами. Поэтому Элиоту с Фионой предстояло изрядно потрудиться, чтобы навести чистоту.

Пусть заведение Ринго представляло собой скопище несочетаемых стилей и сильно отдавало безвкусицей, но его выручало расположение. Оно находилось на живописной дороге, ведущей от Сан-Франциско к самому сердцу калифорнийского винодельческого округа. Словом, именно на том самом месте, где лучше всего выкачивать денежки из туристов.

Элиот наткнулся на Фиону. Просто шагнул вперед, словно ее не было. Она обернулась и поняла, в чем дело. Ее брат уставился на официантку, которая сегодня обслуживала столики. Линда была девушкой эффектной, на нее заглядывались многие парни.

Фиона схватила Элиота за плечи и подтолкнула к кухонной двери.

— Нам лучше приняться за работу, пока не явился Майк, — негромко проговорила она.

— Да, конечно, — смущенно заморгал Элиот.

— Держи голову над водой.

Это был довольно неприкрытый намек на его рост, неважное умение плавать и на гигантскую мойку, возле которой Элиоту предстояло провести ближайшие четыре часа.

Брат сердито сверкнул глазами, но тут же просиял, поскольку придумал, как поддразнить сестру.

— Ну у тебя-то работа почище, чем у меня, — съязвил он.

Он намекал на обязанности Фионы в заведении Ринго. Уборка со столов приводила к непосредственному контакту с пятнами соуса, пролитым оливковым маслом, комками кукурузной каши… и все это попадало на платье Фионы и на ее волосы, как бы ни старалась она работать аккуратно. И хотя девочка каждый вечер принимала душ, запахи накрепко приставали к ней.

Элиот пошел в кухню, а Фиона взяла тележку и покатила ее к банкетному залу.

Она бросила взгляд на Линду, болтавшую с посетителями о дороге и погоде. Посетители всегда смеялись над шутками Линды и обычно заказывали по ее совету фирменную пасту. Может быть, из-за того, как она выглядела. Идеальный макияж, короткие жесткие светлые волосы — она вполне могла бы стать моделью. Юбка, розовая блузка и длинные, чуть загибающиеся ногти прекрасно сочетались по цвету.

Линда умела отбиваться даже от Майка. Когда он останавливался слишком близко и пялился на нее, она ухитрялась улыбаться. И всегда находила причину, чтобы не пойти куда-нибудь с ним, но он никогда на нее за это не обижался.

Линда заметила Фиону, кивнула и улыбнулась ей, но тут же вернулась к разговору с посетителями.

Так же как Майк, Линда вела себя с Фионой вроде бы дружелюбно, хотя на самом деле никакого дружелюбия не было и в помине.

Фиона неловко помахала рукой и отвернулась. Она одернула подол платья, хотя как его ни оправляй, оно все равно выглядело мятым. Жаль, что ей не хватало смелости сказать Си, что она ненавидит одежду, которую та им шьет, но это разбило бы сердце старушке.

Фиона еще раз искоса взглянула на Линду. Та над чем-то смеялась вместе с посетителями. Они оставляли ей хорошие чаевые. И дело было не только в ее внешности. Фиона отдала бы все на свете за то, чтобы обрести такую, как у Линды, уверенность. Всякий раз, когда ей приходилось говорить с незнакомыми людьми, у нее так колотилось сердце, что она едва слышала свой тоненький голосок, пытающийся произнести нечто связное. Она не могла бы взглянуть собеседнику в глаза даже ради спасения собственной жизни и почти весь день смотрела себе под ноги.

Если бы стеснительность считалась болезнью, Фиону наверняка поместили бы в реанимацию и подсоединили к аппарату социальной искусственной вентиляции.

Она вздохнула и остановилась перед дверьми банкетного зала.

Что-то было не так. Двери оказались закрытыми.

Банкетный зал днем всегда оставляли открытым, чтобы посетители видели стол, за которым могли разместиться двадцать персон, бар и большой телеэкран. Возможно, они захотели бы арендовать этот зал для вечеринки в честь дня рождения или просмотра футбольного матча.

И тут Фиона почувствовала запах. Ваниль, перец и еще что-то кислое, уже не похожее на запах еды.

Девочка вдохнула, выдохнула и раздвинула створки дверей.



Сразу стало ясно, что здесь происходило вчера. Под видом вечеринки в честь дня рождения здесь заперли не шестилетних детишек, а компанию обезьян. Стены, пол и столы (последние реже) были перепачканы и усыпаны макаронами, корками пиццы, комками застывшего сыра и бледно-голубой глазури. Тут и там белели лужицы растаявшего мороженого, засыпанные разноцветным конфетти.

Один из углов зала был щедро забрызган чем-то оранжевым. Фиона поняла причину того, отчего кому-то из вечерней смены сделалось плохо, о чем ей говорил Майк.

Девочка толкнула тележку вперед и закрыла за собой двери. Не стоило показывать это зрелище посетителям.

Она нацепила на волосы сеточку и повязала поверх нее бандану. Потом надела длинный, до колен, белый льняной фартук и, наконец, толстые резиновые перчатки. Это были ее доспехи.

Она вымела конфетти, остатки еды и обрывки упаковочной бумаги с рисунком в виде крошечных роботов. Затем отскребла совком липкие пятна глазури и сыра.

Фиона гадала, каково это: настоящая вечеринка в честь дня рождения? У них с Элиотом в этот день соблюдался привычный ритуал. Си старалась приготовить на завтрак что-нибудь особенное, а они старались сделать вид, что они в восторге. Были и подарки: обычно — книги, наборы ручек или ежедневники. Но их никогда не заворачивали в цветную бумагу. И уж конечно — не в бумагу, на которой нарисованы роботы.

Конечно, для того, чтобы твой день рождения был настоящим, нужно пригласить друзей, запастись воздушными шариками, играми. Фиона не могла представить ничего подобного в бабушкиной квартире.

Она вытирала пролитое оливковое масло, и вдруг ее рука замерла. Она поймала себя на том, что жутко злится на бабушку и все ее сто шесть правил.

Интересно, если бы не эти правила, она могла бы стать такой, как Линда? Сумела бы разговаривать с людьми? Улыбаться? Не смотреть себе под ноги? И она уж точно не работала бы. Гостила бы летом у друзей, оставалась у них на ночь после вечеринок, ходила бы на поздние сеансы в кино… Мечты из области мифов и сказок, вот что это было такое. И куда более фантастичные, чем истории из пыльных книжек на полках ее жилища.

Фиона почувствовала усталость. Она хотела лечь на пол и лежать, и пусть бы ее тут нашли в конце смены.

Но вдруг ее внимание привлекло что-то блестящее. Что-то маленькое, завернутое в красную фольгу, выглядывало из-под бумажной тарелки. Фиона отодвинула тарелку и увидела нетронутую конфету. На обертке было написано: «Горький особый».

Ее сердце часто забилось. Она подошла ближе.

Это был шоколад.

Шоколад бабушкиными правилами не запрещался, но в жизни Фионы он был такой же редкостью, как дни без домашнего задания. На кухне у Си хранились полусладкие шоколадные хлопья, порошок какао, иногда — плитка горького кулинарного шоколада, который употреблялся для приготовления печенья, мексиканского шоколадного соуса и рождественской сливочной помадки. Но все это можно было только с большой натяжкой назвать съедобным. Фиона однажды попробовала несколько хлопьев, за что Си ударила ее по руке деревянной ложкой. И все же оно того стоило.

Девочка торопливо сняла перчатку и схватила конфету. Она была в форме сердечка. Обертка на ощупь оказалась холодной, но быстро согрелась в руке Фионы.

Может быть, стоит сберечь конфету и съесть после работы? Нет. До конца смены с крошечной конфеткой могло произойти что угодно. Она могла упасть в воду, на нее могли наступить, конфету могли украсть… так что лучше съесть ее не откладывая.

А как же Элиот? Ведь она должна поделиться с ним этим лакомством…

Но конфетка такая маленькая…

Фиона сняла вторую перчатку и осторожно развернула красную фольгу. Внутри лежала плоская конфета, почти черная, с коричневыми завитками. Девочка вдохнула необъяснимый аромат тайны, любви, шепота.

И откусила крошечный кусочек.

Шоколад был мягким и нежным. Фиона зажмурилась. Словно бархат, шоколад коснулся ее языка и растворился. Тепло хлынуло в ее кровь, растеклось по телу. Тающая во рту конфета казалась сладкой и горькой одновременно, как бы наэлектризованной, с легким привкусом дыма.

Фиона проглотила конфету. Ее сердце забилось чаще. Она сделала вдох и задержала дыхание, а потом выдохнула.

Это было так хорошо.

А потом все исчезло.

Наверное, так себя чувствуешь, когда целуешься с мальчиком? Или падаешь с высоты? Щекочущий жар и мурашки по коже одновременно?

Фиона посмотрела на оставшуюся половинку конфеты и проглотила слюну.

Ей очень хотелось доесть лакомство, но она сдержалась и аккуратно завернула половинку конфеты в фольгу.

Для Элиота. Он тоже заслуживает хоть немножко радости в день рождения.

Фиона обернула конфету чистой салфеткой и сунула драгоценный подарок в карман платья.

Потом надела перчатки.

Ей стало намного лучше. Она была полна энергии.

Девочка закончила уборку гораздо быстрее, чем обычно. Она даже не представляла, что так хорошо справится. Паркетный пол и пластиковая крышка стола сверкали. Все запахи сменились сосновым ароматом чистящего средства… но стоило Фионе захотеть, и она сразу же вспоминала запах шоколада.

Девочка прикоснулась к карману, чтобы убедиться, что конфета все еще там.

А потом раскрыла двери и покатила нагруженную грязной посудой тележку к мойке.

Когда она переступила порог кухни, ее окутали пар и запахи хозяйственного мыла и хлорки. Повар помахал ей рукой. Руки у Джонни были такие мощные, что он мог подбрасывать два комка теста для пиццы одновременно. Он отвернулся к плите. В духовках готовилось пять пицц, на поверхности которых пузырился расплавленный сыр.

Элиот стоял у дальней стены, за фритюрницей, склонившись над мойкой размером с ванну. По обе стороны от него возвышались стопки тарелок, перепачканных соусом, сковородки, горшочки. Видимо, вся эта посуда скопилась за вчерашний вечер.

Майк всегда преподносил Фионе и Элиоту такие подарки: приходил накануне вечером и говорил, чтобы вечерняя смена оставляла всю грязь для них.

Из-за чего он невзлюбил Элиота? Из-за его одежды, скроенной и сшитой Сесилией? Из-за того, что Элиот был младше? Или из-за того, что Фиона отвергала его ухаживания?

Нет, ей не дано было понять Майка Пула. Да и не особенно хотелось.

— Тебе помочь? — спросила Фиона.

Элиот продолжал отмывать тарелки в мыльной воде.

— Справляюсь, — ответил он и попытался стереть пену со лба, но только сильнее испачкался, потому что рука у него тоже была в мыле.

Фиона вытерла ему лоб подолом фартука.

— Спасибо, — прошептал Элиот.

Фиона вынула из кармана конфетку, завернутую в бумажную салфетку, и положила на полку подальше от мойки.

— Никто не заметит, что я ушла на несколько минут. Я тебе помогу.

Элиот кивнул. Он не мог сказать сестре «спасибо» два раза за день. Фиона его поняла. Скажи он ей «спасибо» еще раз — он бы нарушил негласный этикет, сложившийся в их отношениях: никогда не быть слишком любезными друг с другом.

Фиона подошла к стопке тарелок. Сыр, соусы и остатки пасты за ночь сильно затвердели, превратились в корку.

Элиот отскребал прилипшую грязь металлической лопаткой и потом замачивал тарелки в кипятке. После этого он передавал их Фионе, а она окончательно отмывала и полоскала посуду.

Через десять минут совместной работы они перемыли половину одной стопки тарелок и сложили их на сушилку.

Пряди волос прилипли ко лбу Фионы, фартук промок насквозь.

Дверь кухни чуть-чуть приоткрылась. Заглянула Линда.

— Вот ты где, — сказала она, увидев Фиону. — А у нас тут уже посуды накопилось.

И, улыбаясь не самой дружелюбной улыбкой, исчезла за дверью.

Фиона сняла фартук. Платье у нее тоже промокло и прилипло к телу. Она поежилась.

Дверь кухни хлопнула. Вошел Майк. Он был явно зол.

— Фиона, что это зна…

Его взгляд изменился. Он уставился на нее так, словно видел впервые.

— Я иду, — пролепетала Фиона и потупилась. Она инстинктивно сгорбилась и скрестила руки на груди. Все тело у нее покрылось гусиной кожей. — Я только что закончила прибирать в банкетном зале.

— Спешить некуда, — произнес Майк спокойным, почти любезным голосом и подошел ближе. — Вообще-то я хочу, чтобы ты еще раз подумала насчет должности официантки. И время удобнее, и оплата лучше.

Щеки Фионы побагровели, волосы на затылке встали дыбом.

— Она же сказала, что ей это неинтересно, — вмешался Элиот и заслонил собой сестру. — Сколько раз надо повторять?

Фиона заметила, что Элиот держит в руке металлическую лопатку и ее острый конец направлен на Майка.

В глазах менеджера отразились изумление и злоба, однако он совладал с собой и бросил свирепый взгляд на Элиота.

— А ну посторонись, ты, наглец. Я с твоей сестрой разговариваю.

— Не надо, — прошептала Фиона так тихо, что сама едва расслышала собственный голос.

Костяшки пальцев Элиота, сжимавших рукоятку лопатки, побелели. Он сделал глубокий вдох и, шагнув к Майку, посмотрел на него снизу вверх.

— Нет, — заявил он. — Ты с ней уже поговорил.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, а потом Фиона не выдержала. Она выпрямилась, подошла к брату и, хотя это стоило ей немалых сил, посмотрела Майку прямо в глаза.

— Я уже сказала — «нет». И я не шутила.

Майк отступил на шаг. Какую-то долю секунды Элиоту и Фионе показалось, что он вправду испугался… их обоих.

— Ну ладно, как хотите, — фыркнул Майк. — Фиона, иди и прибери посуду со столов. Посетители ждут.

С этими словами он повернулся и быстро вышел из кухни.

— Спасибо, — шепнула девочка брату. Элиот, весь дрожа, молча вернулся к мойке.

Только теперь Фиона заметила, что кулаки ее по-прежнему сжаты. Она расслабила пальцы. Ее мутило. Девочка ни с кем и никогда так не разговаривала. И Элиот тоже. Похоже, шестнадцатый год жизни обещал быть интереснее, чем она думала.

3

Разбитая чашка

Элиот, Фиона и прабабушка Сесилия сидели в столовой. Все делали вид, что ничего не происходит, хотя на самом деле что-то определенно происходило.

Солнце уже клонилось к закату, сквозь кружевные занавески лился янтарный свет. Отполированная столешница мягко блестела, белый фарфоровый чайный сервиз в сумерках казался оранжевым.

Фиона, придя с работы, сняла платье и надела серый свитер. Она сидела, уткнувшись носом в книгу Исаака Ньютона «Philosophiae naturalis principia mathematica», — готовилась к написанию сегодняшней домашней работы.

Си в очках с толстыми стеклами, сильно щурясь, писала письмо своей кузине в Баварию. Она выводила буквы авторучкой, заправленной чернилами.

Элиот никак не мог сосредоточиться. Он то и дело прокручивал в уме свою ссору с Майком, а когда представлял себе, как он бьет этого гада по физиономии, у него в крови начинал бушевать адреналин.

Но мальчик не мог приступить к выполнению домашнего задания не только из-за Майка. Было еще кое-что.

Перед ним на столе лежала раскрытая энциклопедия. Он читал о нервном срыве, случившемся у Ньютона в тысяча шестьсот семьдесят пятом году. Но большая часть текста была зачеркнута черным маркером. Элиот догадывался, что в этих абзацах речь шла об увлечении Ньютона алхимией.[7]

Порой, когда он видел такие полосатые, как зебра, страницы, он был готов в бешенстве швырнуть изучаемую книгу через всю комнату.

Действовало бабушкино правило номер пятьдесят пять.

ПРАВИЛО 55: Никаких книг, комиксов, фильмов и всего прочего в жанре научной фантастики, фэнтези и ужасов — в особенности всего, что касается оккультизма и лженаук (алхимии, спиритизма, нумерологии и т. д., а также древней или современной мифологии).

Элиот называл это правило «ничего придуманного».

А бабушка называла все перечисленные жанры «конфетками для слабоумных, разъедающими мозг».

Но как он мог написать хорошую работу, если все самые интересные кусочки были замараны? Ведь могла же бабушка просто зачеркнуть тонкой линией ненужный, по ее мнению, текст, чтобы он мог хотя бы понять, о чем там идет речь.

Пятьдесят пятое правило и наезды Майка стали обычной частью его странной жизни. Но сегодня все сошлось воедино.

В столовую из кухни вошла бабушка. Вид у нее был очень сосредоточенный. Казалось, что ее серые глаза смотрят вдаль и ничего не видят вблизи.

Ее обычно легкая походка была напряженной, как будто бабушка ожидала, что кто-нибудь вот-вот выскочит из темного угла. Глупости! Она никогда ничего и никого не боялась.

Но ее настроение оказалось заразительным, и у Элиота по спине побежали мурашки.

Бабушка остановилась и склонила голову к плечу, как бы прислушиваясь к чему-то. Затем обеими руками пригладила короткие седые волосы.

— Я собираюсь осмотреть подвал и боковые двери, — объявила она.

Вообще-то бабушка каждый вечер проверяла все замки и запоры. Это входило в ее обязанности управляющей и было совершенно нормальным. Но то, что она сообщила об этом, как бы предупреждая, выглядело странным.

— Конечно, — сказала Си. Она улыбнулась, отложила авторучку и сплела дрожащие пальцы рук. — Я как раз собиралась налить всем чаю. Тебя подождать?

Бабушка промаршировала к парадной двери. Подошвы ее ботинок цокали по паркетному полу.

— Нет, — бросила она через плечо, открыла дверь и немного помедлила.

— Элиот, смотри в книгу.

Мальчик немедленно выполнил ее распоряжение.

Он услышал, как закрылась дверь и клацнул засов.

Ничто не пугало бабушку. Никогда. В ее идеальной защитной броне брешь появлялась только тогда, когда Элиот и Фиона спрашивали у нее об отце и матери.

Элиот никогда не считал себя сиротой. Сиротами были дети вроде Дэвида Копперфилда, которые жили в государственных «гулагах». А у них с Фионой были семья, дом, но они совершенно не помнили ни отца, ни мать.

Всякий раз, когда они начинали задавать вопросы, бабушка терпеливо объясняла: произошло ужасное кораблекрушение. Это случилось, когда Элиот и Фиона были младенцами. И тогда их единственным близким родственникам — бабушке и Сесилии — пришлось, естественно, взять заботы о детях на себя. Нет, никаких фотографий не сохранилось. Все осталось на борту затонувшего корабля.

Всякий раз, когда бабушка рассказывала им эту историю, она морщила лоб, ее лицо менялось — но не потому, что ей было больно. Казалось, что ей физически трудно произносить эти слова.

Однако все меркло по сравнению с тем, что творилось с бабушкой сегодня вечером. Для ее взгляда Элиот мог подобрать единственный эпитет: «режущий».

Фиона оторвала глаза от книги одновременно с Элиотом, и они переглянулись. Сестра подумала о том же: что-то было не так.

Элиот пожал плечами. Фиона прикусила губу.

Сесилия взяла чайницу и положила в заварочный чайник ровно четыре ложки своей фирменной смеси — ромашка, стевия[8] и зеленый чай, после чего налила в чайник кипятка. Рисунок на чайнике был похож на паутину.[9]

— Не случилось ли сегодня чего-то особенного? — рассеянно задала вопрос Сесилия и протянула Элиоту чашку.

— Почему ты спрашиваешь? — осведомился Элиот.

Сто шесть бабушкиных правил были придуманы ради искоренения всего интересного, а стало быть, особенного в их жизни. Лицо Си на мгновение застыло, но она тут же заулыбалась.

— Просто так, милый. — Сесилия протянула Фионе дымящуюся чашку. — Просто беседую с тобой, только и всего.

Каждый вечер Си спрашивала: «Как дела на работе?» Или, время от времени: «Хорошо ли прошел день?» Вот это и вправду можно было назвать «просто беседой», поскольку не подразумевало вопроса: а не случилось ли сегодня чего-нибудь особенного?

И все же нечто особенное произошло: старик со своей скрипкой. И то, что они с Фионой дали отпор Майку.

— День как день. — Фиона внимательно изучала листочки, плавающие в чашке.

Си кивнула. Ответ Фионы ее вроде бы устроил, и она стала пить чай. Один глоток, два, три — и все. Она всегда пила так. И чем горячее был чай, тем быстрее она его выпивала.

Фионе не хотелось рассказывать Си о том, что случилось на работе. У Элиота тоже не было такого желания. Их столкновение с наглым начальником только расстроило бы старушку.

Но дело было не только в этом. Когда Фиона и Элиот выступили против Майка, они были не просто пятнадцатилетними замухрышками. Они стали сильными. И если бы они кому-то об этом рассказали, быть может, магия того момента развеялась бы, как облачко дыма.

Элиот сделал глоток чая. Он был сладкий. Кусочки чайных листьев вращались по кругу, словно звезды в галактике.

Фиона прикоснулась к его руке и кивком указала на Сесилию.

Их прабабушка сидела неподвижно и как завороженная смотрела на свою опустевшую чашку. Вдруг ее рука сильно задрожала, чашка соскользнула со стола, упала на паркетный пол, подпрыгнула — и разбилась.

— Ой! — воскликнула Сесилия, часто моргая, и вскочила со стула. — Какая я неуклю…

Дверь в столовую открылась с такой силой, что створка ударила по стене и с ближайшего книжного шкафа слетело облачко пыли.

На пороге возник силуэт бабушки. Она стояла, опустив длинные тонкие руки и расставив пальцы.

— Не двигайся, — сказала она и шагнула к столу. Ее лицо было холодным и бесстрастным, но серые глаза смотрели то в одну сторону, то в другую, как будто искали что-то в комнате. — Тут полно осколков. Я их соберу.

Она подошла к столу и, опустившись на колени, подняла самые крупные осколки, к которым прилипли чайные листики.

Странно — бабушка не просто собирала осколки; она складывала их на ладонь левой руки. Из донышка и осколков получилось что-то вроде керамического лотоса с острыми как бритва лепестками.

Бабушка напряженно смотрела на частично восстановленную чашку. Такой взгляд Элиот у нее уже заметил раньше… режущий. Словно у нее спросили, чем она занимается, а она подняла глаза и так посмотрела на тебя, что ты пожалел о том, что задал вопрос.

Рука Элиота непроизвольно потянулась к шее.

Солнце село. Тучи окрасились в оранжевый и багровый цвета. Освещение столовой приобрело красноватый оттенок. Белые осколки на ладони старой женщины выглядели так, словно их окунули в кровь.

Бабушка сделала глубокий вдох и, медленно выдохнув, накрыла другой рукой разбитую чашку. Она встала и посмотрела на Си, потом перевела взгляд на Фиону и Элиота. Ее глаза приобрели обычный железно-серый оттенок.

— Пейте чай, — пробормотала она.

Элиот и Фиона не заставили себя упрашивать.

— Сесилия, прибери все остальное.

— Конечно. — И Си поспешила в кухню за веником и совком.

— Я могу помочь, — вызвалась Фиона.

— Нет. — Лицо бабушки немного смягчилось, уголки рта тронула едва заметная улыбка. — Вам скоро пора спать.

— Но нам нужно закончить домашнее задание, — возразил Элиот. — Сочинение о Ньютоне. А мне еще работу о войне тысяча восемьсот двенадцатого года нужно переписать.

— Домашние задания на сегодня отменяются, — сказала бабушка. — В честь вашего дня рождения.

Элиот посмотрел на сестру. Она — на него.

Возражать он не собирался, но раньше бабушка никогда не отменяла домашних заданий. Дождь, снег, болезнь, усталость — ничто не могло на нее повлиять.

Бабушка обняла и поцеловала Фиону, опустилась на колени и поманила к себе Элиота.

Он обнял ее. Она едва прикоснулась к нему, словно боялась, что сделает больно, если обнимет его крепче. Он поцеловал ее в щеку, а она — его.

Элиот и Фиона пошли по коридору.

— Четное, — шепнула Фиона.

— Хорошо, — шепнул он в ответ.

— Раз, два, три… — проговорила она.

Они одновременно произнесли числа. Элиот сказал «семь», Фиона — «три». При сложении получалось четное число — десять.

Фиона улыбнулась и побежала к ванной комнате.

Почему-то она всегда побеждала в этой игре. Пока что Элиот не понял, в чем тут загвоздка, но какая-то хитрость точно была.

Элиот остался в коридоре, заполнявшемся тенями. Он искоса посмотрел на дверь столовой. Бабушка сидела спиной к нему, но он услышал, что они с Сесилией разговаривают вполголоса. Си то и дело кивала, руки у нее перестали дрожать, но она была очень бледна.

Элиот уловил несколько приглушенных слов. Жесткие немецкие согласные. Жаль, что рядом не было Фионы, она лучше его знала иностранные языки.

Одно слово он запомнил: «versteckt».

Может быть, вся эта таинственность была связана с их завтрашним днем рождения. Может быть, бабушка с Сесилией планировали что-то особенное. Какой-то сюрприз.

Дверь ванной комнаты открылась, в коридор пролился свет.

— Ванная к твоим услугам, вонючка, — съязвила Фиона и отправилась в свою комнату.

Элиот вошел в ванную и закрыл дверь. Пахло мылом, собственноручно изготовленным Сесилией. От него у Элиота щипало кожу. Конечно, она становилась чистой, но ее обжигала каустическая сода.

Внимание Элиота привлекло красное пятнышко в раковине. Кружок блестящей, чуть смятой фольги.

Он осторожно прикоснулся к обертке и понял, что это шоколадная конфета. Элиот посмотрел на зеркало над раковиной. На нем виднелись какие-то мазки. Он наклонился и дохнул на стекло.

Появились слова, написанные каллиграфическим почерком Фионы:

Ешь быстрее! С днем рождения!

Элиот развернул фольгу. Внутри лежала половинка конфеты. Мальчик улыбнулся и сунул конфетку в рот.

Он не знал, где ее взяла Фиона, но шоколад был редким лакомством — особенно такой шоколад, который Сесилия не испортила в процессе приготовления. Элиот любил старушку, но, если честно, ему казалось, что в один прекрасный день она их всех отравит.

Он тщательно протер зеркало полотенцем.

Потом сложил фольгу, завернул в туалетную бумагу, бросил в унитаз и смыл.

Насчет шоколада правила не существовало, но это не означало, что оно не появится, если бабушка найдет обертку.

Элиот поискал, нет ли еще каких-нибудь сюрпризов, не нашел, взял зубной порошок и почистил зубы.

— Тссс, — послышалось из вентиляционной решетки в полу. Элиот сполоснул рот и присел на корточки.

— Эй… спасибо.

— Не за что, — прошептала в ответ Фиона.

Вот так они переговаривались после того, как в доме гас свет. Слышимость в ванной была самой лучшей, но, находясь в своих комнатах, они тоже могли беседовать, если наклонялись к вентиляционным решеткам. Правда, приходилось накрывать голову одеялом, чтобы не было слышно голосов.

— Как ты думаешь, что это сегодня творится? — спросила Фиона. — Меня прямо мороз по коже подирает, когда вспоминаю, как ведет себя бабушка.

— Да… — Элиот вспомнил удививший его режущий взгляд и почувствовал, как руки у него покрылись гусиной кожей. — Я слышал, они говорили по-немецки. Что значит «versteckt»?

— Гмм… «Прятаться». Нет, вернее — «спрятанный».

— Может быть, они говорили о подарках ко дню рождения?

— Может быть.

По холодному тону сестры Элиот понял, что и она в этом сомневается.

Секунду они оба молчали.

— Сегодня на работе… я очень ценю то, как ты себя повел, — наконец проговорила Фиона.

— Все нормально. Думаю, теперь нам с тобой у Ринго будет легче.

— Конечно. Ладно, давай завязывать, пока нас не услышали.

— Слушай, еще кое-что.

— Что?

Элиоту хотелось еще много чего сказать Фионе. Например: если уж мне и досталась психованная сестра, я рад, что это именно ты. Или: если бы не твоя помощь, мои домашние задания и вполовину не были бы такими удачными. Или… (нет, даже мысль об этом вызывала боль) я тебя почти люблю, несмотря ни на что.

Но вместо всего этого он сказал только:

— Счастливого дня рождения.

— И тебе.

Элиот встал, умылся и посмотрел в зеркало. Он по-прежнему был похож на dorkus maximus. Но может быть, завтра все изменится. Пятнадцать лет. Он вздохнул и выключил свет.

4

Обучение водителя

Роберт Фармингтон наблюдал за тем, как его начальник Маркус Уэлманн вскрывает замок на двери с матовым стеклом.

Конечно, они нарушали закон, но это была юридическая контора, и люди, работавшие в ней, только тем и занимались, что нарушали законы.

Роберт работал на компанию «Уэлманн и партнеры, частные расследования», хотя никаких «партнеров» и в помине не было, да и лицензии сыщиков у них с Уэлманном отсутствовали. Сегодня ночью они явились сюда, чтобы разыскать кое-какие конфиденциальные файлы со сведениями об одной пожилой даме, пропавшей без вести. Ничего ужасного.

Роберт обвел взглядом пустой коридор, выглянул из окна второго этажа на улицу. В три часа утра в этом городке было безлюдно, как на кладбище. Городок назывался Дель-Сомбра. По-испански — «Из тени». Странное название.

Роберт оглянулся. Его босс огромными ручищами потянул на себя маленький замок.

Маркус Уэлманн был одет в мешковатые камуфляжные штаны, черную футболку и беговые кроссовки с оторванными светоотражающими полосками. Шестьдесят лет, волосы с проседью, вес двести пятьдесят фунтов. Его могучим рукам позавидовал бы любой нападающий Национальной баскетбольной лиги. Для ударов и бросков по кольцу такие руки годились как нельзя лучше. А вот для деликатной работы — не очень.

— Хотите, я его вскрою? Я это за десять секунд сделаю, — наклонившись ближе к боссу, прошептал Роберт.

Уэлманн обернулся и прищурился. Это было предупреждение. Роберту следовало заткнуться, иначе босс мог отправить его на улицу, чтобы он сидел и ждал в машине.

Уэлманн терпеть не мог, если его вынуждали произносить больше десятка слов в день; немногословность подходила к его неандертальскому облику. Он имел степень магистра делового администрирования и закончил Гарвард. До этого он служил на флоте фельдшером. Уэлманн любил прикидываться простаком, что заставляло людей недооценивать его.

Роберт сложил руки на груди и посмотрел на Уэлманна взглядом Джеймса Дина.[10]

Ему не слишком трудно было изобразить такой взгляд, поскольку на нем была черная кожаная куртка, джинсы и байкерские сапоги — униформа подростка-бунтаря.

Уэлманн снова занялся упрямым замком. Он провел кончиком пальца по исцарапанной отмычкой замочной скважине.

Неожиданно он просиял. Ухватился за ручку, повернул ее…

— Дверь была открыта, — пробормотал Уэлманн.

Луч света рассекал темноту в кабинете. Там кто-то был, и Роберт догадывался: в такое время в офисе вряд ли встретишь уборщицу.

Уэлманн отпустил дверную ручку и отодвинулся в сторону, чтобы тот, кто находился в кабинете, не увидел его силуэт.

Роберт прижался спиной к стене коридора.

Уэлманн шевельнул рукой, чтобы привлечь внимание Роберта, и указал в ту сторону, откуда они пришли. Значит, Роберту следовало прикрывать коридор.

Роберт и не собирался трогаться с места. После восьми месяцев обучения с таким заданием он справиться мог.

Уэлманн вытащил из кобуры на поясе тяжелый револьвер из отполированной стали — кольт-«питон» модели «Магнум-357».

Роберт показал на кроссовку Уэлманна и жестом изобразил: «Дайте мне».

Уэлманн инстинктивно наклонился и уже было вынул из кобуры, прикрепленной к лодыжке, «Таурус РТ-145» — маленький пластиковый пистолет с дулом не длиннее рукоятки, но тут же выпрямился и, выразительно посмотрев на Роберта, ткнул пальцем в пол. Это означало: «Стой, где стоишь, и не шевелись».

Роберт кивнул. Босс запросто мог его уложить своим могучим кулаком, и тогда бы он точно не пошевелился.

Уэлманн сжал дверную ручку, рванул дверь на себя и шагнул в кабинет.

Роберт заглянул внутрь и понял, откуда льется свет. На письменном столе за стопкой пустых папок лежал маленький фонарик.

Уэлманн схватил фонарик и осветил кабинет. Помещение было небольшим, размером с два гаража для легкового автомобиля, но в нем умещалось шесть письменных столов. Одну стену занимали шкафы с папками, на другой висели плакаты с видами гор и речных порогов. На плакатах красовались надписи: «УПОРСТВО» и «ЕДИНЕНИЕ». Свет уличных фонарей, проникавший в кабинет, освещал все предметы неестественным оранжевым светом. Уэлманн заглянул под все столы по очереди.

— Никого, — прошептал он. — Чертовски странно.

Роберт протиснулся в дверь и внимательно осмотрелся. Никого. Так кто же пользовался здесь фонариком? Уэлманн обернулся, увидел Роберта и бросил на него свирепый взгляд. Пошевелил губами, но с них не слетело ни слова. Да и что он мог сказать? Здесь действительно не было ни души.

Роберт уже готов был объяснить Уэлманну, куда тот может засунуть свои высказывания типа «Я тебя кое-чему научу», когда неожиданно почувствовал за спиной нечто большое и явно живое, поскольку оно дышало. И кашляло.

Роберт резко обернулся.

Тени за дверью раздвинулись, будто занавес. В янтарном свете горящего кончика сигареты возникла улыбка, увидев которую Чеширский кот был бы посрамлен.

От тени отделился мужчина, похожий на самоанца, в черном костюме и темно-серой рубашке с галстуком и заколкой, украшенной маленьким изумрудом в форме черепа.

Роберт подумал: «Чертовски странно, что мне бросилась в глаза эта крошечная деталь».

Да, странно, поскольку незнакомец был ростом не меньше семи футов, и в костюм от Армани помещалось не менее четырехсот фунтов его крупного тела.

— Чертовски странно? — раскатистым баритоном переспросил незнакомец. — Интересный подбор слов.

Роберт был близок к панике. Именно такую реакцию ему подсказывало бешено колотящееся сердце. Но Уэлманн обучал его: он заставил Роберта прочесть сотню комиксов из серии «Склеп ужаса» и просмотреть все итальянские низкопробные фильмы с драками. Роберт (по крайней мере, теоретически) был готов к необъяснимому и неожиданному — а мужчина, который мог привести в замешательство профессионального лайнбекера[11] Национальной футбольной лиги, явно принадлежал к явлениям необъяснимым и неожиданным.

Вступить в драку с этим типом и победить не было никакой возможности. Бежать некуда. Оставался выбор: стрелять в него или блефовать.

Роберт сглотнул подступивший к горлу ком. Горло у него словно наждаком продрало.

— Привет. Как дела?

Улыбающийся самоанец затянулся сигаретой.

— У меня все прекрасно, молодой человек. — Он кивком указал на Уэлманна. — Пистолет опустите. Что вы здесь ищете?

Роберт осознал, что находится на линии огня босса. Типичная ошибка новичка. Он сдвинулся на два шага влево.

Уэлманн свирепо уставился на незнакомца и крепче сжал рукоятку кольта.

— Я отмечаю степень жестокости выше необходимой, — прокомментировал его действия неизвестный.

У Роберта по спине побежали мурашки. Ему показалось, что этот тип, скорее всего, считает большую часть степеней жестокости «необходимыми».

— Если позволите? — проговорил мужчина и сунул руку во внутренний карман пиджака.

— Спокойно, приятель, — прорычал Уэлманн. — Два пальца.

Мужчина кивнул, двумя пальцами вытащил визитную карточку и протянул ее Роберту.

Люди такого крупного телосложения редко двигаются быстро. Но почему же тогда Роберт отчетливо представил себе, как массивная рука незнакомца с быстротой молнии обхватывает его шею и сжимает, словно пластину упаковочного пенопласта? Он быстро взял карточку.

На одной ее стороне были буквы — такие черные, что этот цвет не походил на цвет типографской краски. Надпись расплывалась и не читалась. Роберт вгляделся получше и наконец разобрал написанное:

М-р Ури Крамбл

На оборотной стороне карточки красовался голографический логотип. Здесь краска была красновато-черной и еще не совсем высохла. Роберт почувствовал запах крови — очень сильный, как на бойне. У него запершило в горле, он закашлялся и не мог сфокусировать взгляд на рисунке. Линии и крошечные значки расплывались в воздухе и уходили в глубь карточки.

Уэлманн зашипел — да так громко, что Роберт почувствовал его дыхание у себя на затылке. Он, пятясь, отошел назад и протянул боссу карточку.

Уэлманн только взглянул на нее, пробормотал: «О черт!», чуть опустил пистолет и внимательно осмотрел мистера Крамбла.

— Вот именно, — кивнул Крамбл и затянулся сигаретой.

Уэлманн вытер пот со лба свободной рукой. Его обветренные щеки побледнели, он убрал пистолет в кобуру.

Роберт никогда не видел Уэлманна испуганным. И еще он никогда не видел, чтобы тот опускал пистолет. Его босс был гладиатором. Убить или быть убитым — этот девиз был впечатан в него генетически. И вот Уэлманн вдруг стал маленьким мальчиком, которого шлепнули по руке.

А этот Крамбл? Кто он такой? Ну да, он здоровый как бык, но даже люди таких габаритов дрогнули бы, когда в них целятся из «Магнума-357».

Роберту казалось, будто все азы науки, которые он освоил, сейчас кто-то переписывает.

— А вы тут чем занимаетесь? — осведомился Уэлманн.

Крамбл обнажил в улыбке белоснежные зубы.

— Ищу кое-кого. Так же, как и вы, водитель.

Уэлманн раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же сжал губы.

По идее, никто не должен был знать, кто они такие… и каково было предназначение Уэлманна.

— Ваш так называемый автомобиль, — пояснил Крамбл. — Он стоит в переулке. Такое навороченное транспортное средство — здесь, ночью… Подобная машина может принадлежать только водителю.

Он имел в виду «мерседес» Уэлманна выпуска две тысячи пятого года, модель «мэйбах экселеро». Машину, которую Уэлманн ценил дороже своей бессмертной души. Единственная в мире четырехдверная версия была собрана вручную и оборудована двумя турбодвигателями V-12 мощностью по семьсот лошадиных сил. «Экселеро» был защищен броней и снабжен пуленепробиваемыми стеклами. Кресла, обтянутые мягчайшей кожей, интерьер, отделанный деревом коа. Снаружи машина была покрыта хромированной сталью, сверкающей, словно зеркало, и черным лаком — таким темным, что ему позавидовала бы полночь.

— Вы сказали, что кого-то ищете? — проговорил Уэлманн.

Мистер Ури Крамбл кивком указал на картотечные шкафы, стоящие вдоль дальней стены. Замок на одном из них был открыт.

— Почему вы ими интересуетесь, хотел бы я знать?

Роберт обратил внимание на слово «ими». Согласно их с Уэлманном заданию, они должны были разыскать информацию об одной-единственной пропавшей без вести пожилой даме по имени Одри Пост. При чем же тут были «они»?

Роберт бросил взгляд на Уэлманна. Тот старался держаться невозмутимо, но Роберт готов был биться об заклад: в эту минуту босс думает о том же, о чем и он.

Роберт перевел взгляд на Крамбла и заметил что-то странное. Кончик его сигареты горел и дымился, но пепла не было, и длина сигареты не изменилась с того момента, как самоанец вышел из тени.

Крамбл снова затянулся этой странной вечной сигаретой и встретился взглядом с Робертом.

— Пожалуй, — сказал он, выдохнув дым, — нам стоит поделиться друг с другом тем, что нам известно, и узнать больше.

Уэлманн нахмурился и заговорил отработанным до блеска тоном глупого черного детектива.

— Приятель, ты по-гречески лопочешь, а я и по-английски-то с трудом разумею.

Крамбл затянулся сигаретой.

— Прекрасно.

Он шагнул к выходу, отодвинув по пути большой стальной письменный стол с такой легкостью, с какой Роберт мог бы передвинуть картонную коробку. У двери Крамбл остановился.

— После того как вы доложите о своем сегодняшнем провале, ваши работодатели будут очень довольны, — хмыкнул он. Звук был похож на шелест ультразвука. — Сберегите мою визитку. Позвоните мне. Наша организация всегда найдет дело для квалифицированных специалистов.

— Будет день — будет пища, — буркнул Уэлманн.

— Да… будет.

Крамбл повернулся боком, чтобы вписаться в дверной проем, и вышел.

Роберт поймал себя на том, что затаил дыхание. Наконец он смог выдохнуть. Что подразумевал этот тип, сказав: «Когда вы доложите о своем провале?» Он ведь даже не знал, кого они разыскивают.

Уэлманн выругался и внимательно осмотрелся.

— Ушел, — заключил он и закрыл дверь, после чего торопливо прошел к картотечным шкафам.

Роберт заметил, что шкаф со сломанным замком был помечен «Па — По».

— Тут сведения о тех, кого мы ищем? Пост, да? Может быть, он тоже имел в виду эту старушку?

Уэлманн проигнорировал вопрос Роберта и потянулся к ящику.

— Держись подальше, — процедил он сквозь зубы.

Но Роберт, наоборот, подошел поближе, чтобы лучше видеть происходящее.

Уэлманн вытащил из кармана носовой платок и, обернув им ручку ящика, потянул его на себя. В воздух взлетели искры, заклубился дым. Папки внутри превратились в стопку дымящегося пепла.

Уэлманн быстро задвинул ящик.

Он обвел кабинет взглядом и кивком указал на компьютеры.

— За работу, малыш.

Роберт понял, что сейчас не время задавать вопросы. Он стал переходить от стола к столу, ощупывая металлические поверхности системных блоков.

— Нашел тепленький, — сообщил он боссу и сел за компьютер.

Уэлманн склонился над плечом Роберта с таким видом, словно не мог доверить ему такое важное дело, как включение компьютера.

Загорелся голубой экран монитора.

— Загрузка BIOS, — пробормотал Уэлманн. — Жесткий диск стерт.

— Тогда давайте вынем его, заберем и просканируем.

— Не стоит. Если уж эти ребята что-то стирают, то это… навсегда.

Роберту хотелось зябко поежиться, но он сдержался. У него появилось такое чувство, что Крамбл мог «стирать» не только информацию, записанную на жестких дисках.

— Кто это был? — спросил он.

— Представитель другой стороны, — нехотя ответил Уэлманн.

— Какой другой стороны? — Роберт обернулся. — Я не думал, что у нашего босса и его клана есть какие-то соперники.

Губы Уэлманна вытянулись в тонкую белую линию.

— У меня нет ответов на все вопросы, малыш, но другая сторона существует. И есть соглашение между теми, на кого работает этот тип, и нашими боссами. Никто не сует нос в чужие дела. Capisce?[12]

— Значит, этот тип, Крамбл, не совсем тот, за кого он себя выдает?

Уэлманн пожал плечами, что означало «да».

— Нам надо вести себя осторожно, — добавил он, — чтобы не угодить между большими жерновами. Они нас запросто перемелют.

Внимательно осмотрев столы, он встал и сунул руку под крышку одного из них. Что-то зашелестело. Уэлманн вынул компакт-диск, приклеенный к крышке скотчем, и протянул его Роберту.

— Юристы всегда делают копии — на всякий случай.

Роберт повернулся к ближайшему компьютеру. На краю монитора он заметил липкую бумажку с паролем и ввел его. Затем вставил компакт-диск и пробежался курсором по перечню папок, появившемуся на экране.

— Пост. Есть файл с информацией о ней… нет, погодите. Это «Пост Ф.» и «Пост Э.». — Он еще раз просмотрел папки. — Одри Пост здесь нет. Мне очень жаль, босс…

— Открой файл, — прервал его Уэлманн и, придвинув стул, сел рядом.

Роберт послушался, и по экрану пополз текст — обычная юридическая белиберда. Просмотрев несколько страниц, Роберт уловил в информации некий смысл.

— Какой-то трастовый фонд. Богатенькие детки получают денежки от своей бабуси. Счета на Каймановых островах, в Женеве — по всему миру. Повезло детишкам. Но это не то, что мы ищем.

Уэлманн, прищурившись, уставился на документ. Его отработанная годами неандертальская маска исчезла, когда он надел очки для чтения в тонкой металлической оправе. Он несколько раз нажал клавишу PAGE DOWN.

— Нет, — пробормотал Уэлманн. — Крамбл сказал: «Почему вы интересуетесь ими»… и он тоже разыскивает «их». — Ну, поглядим, что у вас еще имеется об этих… — Он трижды нажал клавишу PAGE UP. — Фионе и Элиоте Пост?

Роберт вернулся к папкам.

— Вот здесь какая-то информация о пропавших детях. Ее можно раздобыть, а потом слить полиции. Насчет каких-нибудь крошек Джонни и Джейн, заблудившихся в лесу.

— Давай глянем.

На экране появились фотографии. На первой был изображен мальчик-подросток, на втором девочка — по-видимому, его ровесница. Дети были засняты до пояса, при сильном свете, на пестром фоне. Они вымученно улыбались, причем улыбнулись явно в самый неподходящий для съемки момент.

Мальчик был на несколько лет младше Роберта, черноволосый. Короткие волосы расчесаны на пробор. Взгляд как у оленя, угодившего в свет фар. На ум приходило только одно слово: чокнутый.

Девочка выглядела так же бесцветно и непривлекательно, как мальчик. Темные волосы были стянуты на затылке в жиденький хвостик. Никакой косметики, и вдобавок — прыщик на подбородке. Ее глаза так же испуганно блестели, и Роберт нашел для нее другое слово: ошарашенная.

Он просмотрел информацию о детях. Брат и сестра, двойняшки, Фиона и Элиот. Роберт запомнил их адрес. Обратил внимание на то, что завтра у них день рождения… на самом деле уже сегодня, поскольку было три часа утра.

Уэлманн снял очки, сложил их и убрал в карман. Потом задумчиво уставился в одну точку.

— Больше пятнадцати лет, — прошептал он. — Именно столько времени числится пропавшей без вести наша маленькая старушка. — Он снова посмотрел на фотографии и прищурился. — Наверняка тут что-то здорово напортачили…

Внезапно его лицо стало землисто-серым.

— В чем дело? — спросил Роберт.

— Адрес записал?

Роберт постучал пальцем по виску.

Уэлманн вытащил диск и разломил его пополам.

— Эй! Это еще зачем?

Уэлманн повернулся к Роберту. Его лицо застыло. Просто железная маска. Всем своим видом он словно говорил: «А теперь без дураков. Слушай меня внимательно, малыш».

— Я хочу, чтобы ты вернулся к боссу и обо всем рассказал. О Крамбле и об этих ребятишках. Адрес сообщи. Сделай это лично. И никаких разговоров по телефону. — Уэлманн встал. — За нами по пятам идет беда. Поезжай и не останавливайся. Захочешь попить, поесть, пописать — забудь об этом и езжай дальше.

— Ладно. — Роберт не понимал, что так напугало Уэлманна, но не собирался оспаривать приказы, когда они требовали боеготовности второй степени. — А вы что собираетесь делать?

— Я должен найти этих детей… пока их не нашли они.

— Вы имеете в виду Крамбла? Эту самую «другую сторону»?

Широкое лицо босса исказила раздраженная гримаса. Он вытащил визитную карточку мистера Ури Крамбла.

— Да. — Уэлманн отвернулся и заморгал. Похоже, ему было больно смотреть на картонный прямоугольник вблизи. Он вынул из кармана зажигалку и поджег уголок карточки.

Карточка загорелась, и Уэлманн бросил ее на пол.

Огонь начал лизать строчки, плясать вокруг угловатых букв, охватил логотип. Белая бумага обуглилась, краешки карточки завернулись и стали янтарными. Слова извивались в пламени, словно живые.

Карточка горела пять секунд. Десять секунд. И продолжала гореть. Строчки стали похожими на расплавленный металл, вспыхнули ярче, и Роберту вдруг захотелось притронуться к ним, чтобы они проникли под его кожу.

Уэлманн растоптал горящую карточку. Пепел полетел к двери.

Не осталось ничего, кроме следа от подошвы кроссовки на тонком слое пепла. Как Роберт ни старался, он никак не мог вспомнить логотип, хотя только что видел его.

— Странно как… — прошептал Роберт.

Уэлманн сунул руку в карман и вытащил ключи от машины. Немного помедлив, он протянул их Роберту.

Роберт уставился на ключи. Не может быть. Чтобы босс доверил ему ключи от «мэйбаха»…

— Вперед, — скомандовал Уэлманн.

Два раза повторять не пришлось. Роберт схватил ключи.

— Хотите, чтобы я повел?

Уэлманн не слишком охотно кивнул.

Восторг Роберта немного поутих. Уэлманн ни за что не позволил бы ему вести машину, если бы в этом не было жгучей необходимости. То есть Уэлманн полагал, что сам больше за руль своей машины не сядет. Никогда.

— Возьмите меня с собой, — прошептал Роберт. — Нужно, чтобы вас кто-то прикрывал.

— Это точно, — кивнул Уэлманн. — Но ты со мной не пойдешь. — Он шумно выдохнул и посмотрел Роберту прямо в глаза. — Ты вдвое крепче, чем был я в шестнадцать лет. Из тебя получится отличный водитель. — Он положил руку на плечо Роберта. — Но если ты не сделаешь все так, как велено, я надеру тебе задницу.

Роберту хотелось много чего сказать. И какой Уэлманн сукин сын, и что он ему никогда не нравился… и что меньше всего ему хочется покидать его так, как его самого с детства покидали бесконечные отчимы.

Ему стоило больших усилий не расплакаться. Расплакаться? Как маленькому? Перед Уэлманном? Он сдержал слезы и кивнул.

Дойдя до двери, он остановился.

Уэлманн криво улыбнулся и помахал рукой с таким видом, словно хотел сказать: «Ну, уходи уже».

Роберт думал о том, когда вновь встретится с этим человеком, который стал для него почти отцом… да и встретится ли вообще. Он бегом помчался по коридору к лестнице, не оглядываясь. У него было такое чувство, что они оба предоставлены сами себе.

5

Сюрпризы в день рождения

Элиот продумывал план побега. Сегодня, как только ему выдадут зарплату, он направится не домой, а на автобусную станцию. Доберется до Санта-Розы, потом — автостопом до Сан-Франциско, там наймется на грузовой корабль, уплывет на нем в Шанхай… а оттуда, может быть, найдет дорогу в Тибет.

Он посмотрел на часы на комоде. Почти девять тридцать. Время выходить в реальный мир.

Прощай, план побега. У Элиота не хватило бы смелости ехать автостопом и наняться на грузовое судно. Жаль, что он не настолько храбр.

Мальчик злился на себя. Черт возьми, если даже в мечтах не удается удрать из дома, то какой смысл вообще мечтать?

Он подошел к ящику из-под молочных бутылок, стоявшему около комода, встал на него и, посмотрев в зеркало, недовольно поморщился. Сегодня ему предстояло облачиться в «праздничную» одежду. В ту, которую Сесилия, потратив немало времени и труда, сшила к его дню рождения. Но точно так же как с кулинарией, благие порывы Сесилии в области кройки и шитья приводили к убийственным результатам.

Полосатая рубашка. Когда-то такие были в моде, потом устарели, потом вернулись снова, а потом исчезли навсегда, чего вполне заслуживали. Полоски цвета авокадо, миндаля и апельсина явились в мир будто бы специально для того, чтобы не сочетаться между собой. Это можно было бы пережить, но полоски располагались неровно и расходились на середине груди. Не лучше обстояло дело и с брюками. Сесилия подумала, что они немного великоваты, ушила их, и в итоге вокруг молнии образовались такие складки, словно на мальчике был подгузник.

Элиот вздохнул и зажмурился. Осталось надеяться, что сегодня на работе он превратится в невидимку… или что Майк будет слишком занят и не начнет на него наезжать.

Мечта о побеге вернулась к нему. На миг он ощутил дыхание соленого ветра Индийского океана — начало великих приключений…

Хрипло заверещал будильник.

Элиот спрыгнул с ящика и подошел к письменному столу, чтобы взять листки с выполненной домашней работой. Но никаких листков не было.

Это было приятно, хотя и непривычно — то, что ему не пришлось прошедшей ночью заснуть, уронив голову на письменный стол. Бабушка всегда была верна своему слову и вчера сказала, что домашнего задания не будет. Но вообще-то вчера вечером все было непривычно. Страх Сесилии… То, что их с Фионой рано отослали спать… Разбитая чашка…

Может быть, перемены были связаны с днем рождения? Должна же бабушка понять: скоро они станут слишком взрослыми для того, чтобы обучаться дома. Что случится, когда они поступят в колледж? Бабушка и Си останутся одни. Будут бродить по квартире, по этому склепу, заставленному книжными шкафами. Элиоту стало их жалко.

Он подошел к двери.

Список висел на месте. Сто шесть правил, которые с таким же успехом могли быть ста шестью звеньями цепи или секциями проволочного забора. Сострадание к бабушке как рукой сняло.

Элиоту хотелось разорвать список на мелкие клочки, но от этого с правилами ничего бы не случилось. Они были невидимы, вездесущи и неотделимы от жизни в доме бабушки, как кислород от воздуха.

И вообще, от подобных приступов гнева никакого толка не было. В прошлом году Элиоту хотелось получить в подарок радиоприемник — как он говорил, только для того, чтобы слушать новости. Он обещал, что не будет включать музыку. Он умолял, рассуждал логически и наконец заявил бабушке, что сам купит себе приемник и что для этого ему вовсе не нужно ее разрешение.

Бабушка не произнесла ни слова. И одним-единственным резким взглядом остановила его тираду.

Точно такой же взгляд Элиот подметил вчера вечером. Он забыл, каково это, когда на тебя смотрят так. Сердце будто останавливается… Не буквально, конечно, но он помнил, что перестал дышать — настолько его ошеломил неподвижный взгляд серых бабушкиных глаз.

Ему показалось, что прошло несколько минут — и только потом бабушка моргнула, а он смог вдохнуть.

Вот как все было тогда, когда он заикнулся про приемник. И с «разговором», и с радио было покончено. Навсегда.

Снова разозлившись, Элиот рывком открыл дверь.

В темном коридоре появился прямоугольник света. В это же самое мгновение его сестра открыла дверь своей комнаты, так же резко, как Элиот.

Они посмотрели друг на друга.

— С днем рождения, — сказала Фиона.

Снова она действовала синхронно, чтобы поддразнить его. Когда-нибудь он все-таки разгадает, как это у нее получается.

Но злость Элиота немного улеглась, когда он вспомнил о подарке, который Фиона преподнесла ему вчера вечером, — о шоколадной конфетке. Такой подарок должен был быть вдвойне дорог ему. Он, конечно, любил сладкое, как большинство людей, но Фиона шоколад обожала. И как только ей удавалось быть то доброй, то злюкой? Наверное, все сестры таковы.

Ну хотя бы наряд Фионы оказался столь же катастрофичным, как и его. Розовое платье работы Сесилии, сшитое ко дню рождения, было тесным в груди и широким в талии. Розовый бант и сумочка на поясе смотрелись нелепо. Белые кроссовки из комиссионного магазина Фиона подкрасила сиреневым маркером, чтобы они лучше подходили к платью по цвету. Словом, выглядела его сестра как мятая обертка от жевательной резинки.

Фиона попыталась разгладить морщинки на платье, но у нее ничего не получилось.

— На что ты пялишься? — одарила она брата сердитым взглядом. — Ты себя хорошо чувствуешь? Гипоксия? Или аноксия?

— В мой головной мозг поступает достаточно кислорода.

Играя в «словарные дразнилки», Фиона для начала предпочитала пользоваться медицинскими терминами. Хорошо, что Элиот за последние дни проштудировал кое-какие книжки, стоявшие на полках в ванной.

— Переключилась бы ты в своих исследованиях с ангиологии на что-то более подходящее к твоему умственному состоянию. На лимакологию.

Темные брови Фионы сошлись на переносице.

Он ее сразил. С «логией» все было в порядке. Проще простого. Это всегда означало «изучение». А вот «лима»… Над этим Фионе предстоит поломать голову. Даже по их меркам, слово было сложное. Видимо, сегодняшняя игра в «словарные дразнилки» окажется самой короткой.

Элиот оставил задумавшуюся Фиону у двери и зашагал по коридору, почти паря в воздухе.

У него за спиной послышался шепот сестры:

— Скользкая загадка, которое родило твое скользкое серое вещество.

Элиот остановился. Довольная усмешка исчезла с его лица. Догадалась? Так быстро? Он обернулся.

— Как?

И поспешно закрыл рот, но слишком поздно. И винить было некого — он сам сделал единственно возможную при игре в «словарные дразнилки» ошибку: попросил объяснения.

Теперь улыбалась Фиона.

— На секунду ты меня обескуражил. — Она склонила голову к плечу. — Сначала я подумала, что речь о слове «лемма» — «предположение» по-гречески, — как в слове «дилемма», означающем необходимость выбора между двумя предположениями.

Она читала ему лекцию, чего Элиот терпеть не мог. Но таков был главный приз в их игре, и Фиона имела на него право.

— На самом деле мне помогло твое упоминание об «умственном состоянии». Я догадалась, что речь идет о чем-то скользком или липком… и сразу же вспомнила, что Umax maximus — это леопардовый или простой садовый слизень. А потом все было легко. — Фиона щелкнула пальцами. — Лимакология — изучение слизней. Отличное слово. Надеюсь, ты не приберегал его для особого случая.

— Ну и ладно, — буркнул Элиот. — Счет ноль — ноль.

Фиона догнала его, они вместе вошли в столовую. И остановились на пороге, потрясенные тем, что увидели.

Стол, обычно заваленный бумагами и книгами, был расчищен, отполирован до зеркального блеска и застлан кружевной скатертью, которая, правда, сюда совершенно не подходила. На столе стояли четыре фарфоровые тарелки, а возле них лежали льняные салфетки и серебряные вилки.

Поперек витражного окна, между книжными шкафами, висел транспарант, склеенный из полей газетных страниц. На нем маркером, которым Сесилия метила белье, отдаваемое в прачечную, было написано «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ». Несколько последних букв слиплись — видимо, каллиграфу не хватило места.

Но в бабушкином доме не должно было быть никаких украшений.

В прошлом году Сесилия приготовила для Фионы и Элиота открытки. На каждой из них был наклеен вырезанный из черного картона портрет в профиль. Портреты получились очень похожими. Элиот просто не мог представить себе, как Сесилия сумела вырезать их своими дрожащими руками. Наверное, она делала это очень долго.

Но бабушка забрала открытки, и больше они их не видели. Она заявила, что это нарушение правила номер одиннадцать.

ПРАВИЛО № 11: «Никакого рисования (карандашом и красками), лепки, папье-маше, никаких попыток воссоздания природных объектов или абстрактных понятий за счет приемов искусства (традиционного, современного, электронного и постмодернистских интерпретаций)».

Это правило Элиот про себя окрестил правилом «отмены искусства и ремесел».

Что же — этот транспарант не считался нарушением правила?

За дверью кухни послышалось тихое пение Сесилии. Кроме ее голоса из кухни доносились запахи печеного хлеба, жженого сахара и цитрусов. Си готовила завтрак.

Элиот обернулся. В коридоре никого не было. Пока его никто не видел, можно было вернуться в свою комнату и притвориться, будто проспал, а потом убежать на работу — чтобы не пришлось поедать «особое угощение», приготовленное Си.

Фиона коснулась его руки.

— Не надо, — прошептала она. — Си так старается.

Элиот вздохнул. Прабабушка действительно старалась. Он любил ее за это и не хотел огорчать.

Дверь кухни открылась. В столовую, пятясь, вошла миниатюрная Сесилия. Сегодня на ней было «хорошее» белое платье с кружевными манжетами и шуршащими нижними юбками. Она обернулась, и Элиот с Фионой увидели, что ее морщинистые руки держат трехслойный земляничный торт. Лучисто улыбнувшись, Сесилия водрузила торт на стол.

Си была милой старушкой, но ее обоняние и чувство вкуса притупились где-то во времена Второй мировой войны. В результате все, что она готовила, могло иметь какой угодно привкус — лайма, морской соли и даже уорчестерского соуса.[13]

— Доброе утро, мои миленькие. — Она с гордостью указала на свое кондитерское творение. — Этот рецепт я нашла в «Лэдис джорнал» и приготовила торт специально для вас.

Сесилия подошла ближе и обняла Элиота и Фиону.

— Спасибо, Си, — в унисон проговорили они.

Сесилия опустила руки.

— Ой… — прошептала она. — Я забыла про ананас и грецкие орехи. А еще свечки! Стойте здесь!

Она поспешила в кухню.

Элиот и Фиона уставились на торт. Он покосился набок.

— Попробуй, — прошептал Элиот.

— Ни за что. Твоя очередь.

Элиот вздохнул и подошел поближе к столу. Розовая и лиловая глазурь вытекала из торта. Он отковырял кусочек нижнего слоя.

Глазурь была сдобрена чем-то сыпучим. Земляничные семена? На ощупь торт был губчатым, как и полагалось… но к стряпне Сесилии всегда следовало относиться осторожно. Элиот понюхал кусочек. Пахло цитрусом и еще чем-то непонятным.

Наконец он собрался с духом и поспешно, пока не передумал, отправил кусочек в рот.

К счастью, нечто сыпучее действительно было земляничными семенами. Торт оказался очень вкусным, ароматным и сладким, но потом глазурь растаяла — и Элиот невольно поморщился. Солоно и кисло — поскольку ему попался комочек разрыхлителя и кусочек апельсиновой корки.

Сесилия локтем толкнула дверь кухни и вошла в столовую, держа две миски в одной руке и горстку именинных свечек и коробок спичек — в другой.

У Элиота не было иного выбора. Он сглотнул подступивший к горлу ком и улыбнулся.

— Тебе помочь? — спросила прабабушку Фиона.

— Нет, нет, нет. — Сесилия потрясла коробком спичек. — Просто побудьте здесь, пока я все закончу. Не жульничайте — не начинайте кушать.

Она уложила на торт дольки ананаса и посыпала их измельченным грецким орехом. Затем воткнула в глазурь свечки, старательно отсчитав тридцать штук. Пятнадцать для Элиота. Пятнадцать для Фионы.

Сесилия могла бы сэкономить и воткнуть в торт пятнадцать свечек, но всегда старалась создать у них чувство, что они оба получают то, чего заслуживают.

— Спасибо, — поблагодарила прабабушку Фиона.

— Угу, — добавил Элиот, громко кашлянув. — Спасибо, Си.

— Теперь зажжем. — Сесилия открыла коробок, вытащила одну спичку и дрожащей рукой чиркнула ею по коробку. Огонек отразился в ее темных глазах.

Элиот проговорил:

— Может быть, лучше…

— Позвольте мне сделать это, — прозвучал командный голос у них за спиной.

Элиот и Фиона одновременно обернулись. В комнату вошла бабушка.

— Доброе утро, — в унисон произнесли они.

Сегодня бабушка выглядела иначе. Ее аккуратно причесанные короткие серебряные волосы шелковисто блестели. На ней была красная льняная блузка с воротником-стойкой на пуговках, брюки-сафари цвета хаки и черные ботинки до середины лодыжки — чуть менее строгие, чем те, военные, которые она носила обычно.

Она улыбнулась Элиоту и Фионе. Мельком глянула на транспарант, но ничего не сказала и подошла к Сесилии. Та попятилась, держа в руке горящую спичку.

Бабушка выхватила у нее спичку и быстро прикоснулась огоньком ко всем тридцати свечкам. Пламя горело в опасной близости от ее пальцев. Наконец она погасила спичку, и ее кончик стал шипящим янтарным угольком.

— Ну вот, — проговорила бабушка. — А теперь вы оба загадайте желание.

Элиот мысленно вычеркнул из своей жизни очередной день рождения, во время которого никто не споет «Happy Birthday» — в соответствии с правилом номер тридцать четыре.

Брат и сестра подошли к торту и, наклонившись, одновременно сделали глубокий вдох.

Они переглянулись. Элиот знал, что Фиона мечтает о шоколаде.

А он мечтал о стереосистеме, уроках игры на гитаре и билетах на рок-концерт. Скорее это была «молитва о чуде», чем желание в день рождения, но, черт побери, оно того стоило.

Близнецы зажмурились, изо всех сил дунули, и все свечки погасли.

— Очень хорошо, — одобрила бабушка.

Они обернулись как раз в тот момент, когда сверкнула фотовспышка. Бабушка сняла их старинным пленочным фотоаппаратом.

— А теперь рядом с тортом, пожалуйста, — распорядилась она. — Вместе.

Элиот и Фиона встали рядом — хотя этим самым нарушили свой уговор: никогда не подходить друг к другу ближе чем на фут.

Сесилия поспешила встать рядом с Элиотом и обняла его. Бабушка нахмурилась.

— Не ты, Сесилия. У меня осталось всего два кадра. Я не могу тратить их попусту.

— Извини.

Сесилия попятилась и отошла в угол.

Элиот вымученно улыбнулся. Бабушка нажала на спуск фотоаппарата.

Можно было подумать, что она стремится создать образ идеальной семьи и для этого ей нужно много фотоснимков, которые она потом соберет в альбом.

«Забавно», — подумал Элиот.

Заверения бабушки в том, что все фотографии их родителей затонули вместе с океанским лайнером, его не убеждали. Она ведь всегда фотографировала внуков. Почему же у нее не сохранилось ни одного снимка собственной дочери?

Сесилия протянула руку к блюду с тортом.

— Сначала подарки, — распорядилась бабушка, подошла к китайскому шкафчику, на полках которого стояли томики «Руководства по растениеводству» Готорна,[14] и вытащила оттуда несколько бумажных пакетов.

Это было нечто новенькое. Обычно Фиона и Элиот получали по одному подарку.

Бабушка поставила пакеты на стол. Они были запечатаны степлером. Хоть и не подарочная упаковка, но зато прочная.

Если бы Элиот не знал заранее, что в пакетах лежит одежда (именно такие подарки они получали каждый год), он бы в жизни не догадался, что там.

Бабушка протянула один пакет Элиоту, а другой — Фионе.

Элиот взвесил свой подарок в руке. Пакет оказался тяжелее, чем он ожидал, и был слишком плотным. Значит, не новая рубашка и не брюки. Фиона тоже озадаченно вздернула брови, получив свой пакет.

— Ну, давайте, — сказала бабушка с едва заметным энтузиазмом в голосе. — Открывайте.

Элиот разорвал пакет.

Внутри лежала старая книга, упакованная еще в один пакет — полиэтиленовый.

Он всеми силами постарался скрыть разочарование. Когда живешь в квартире, наполненной тысячами книг, меньше всего хочешь получить в подарок еще одну. Еще меньше, чем поношенную одежду.

У этой книги был потертый зеленый переплет и три бороздки на корешке. Перевернув книгу, Элиот увидел потускневшие золотые буквы. «Машина времени» Г. Дж. Уэллса.

Он посмотрел на Фиону. Та, раскрыв рот от изумления, не сводила глаз с книги, подаренной ей. «С Земли на Луну» Жюля Верна.

Элиот потерял дар речи.

Несмотря на то что квартиру заполняли книги, это были в основном заплесневелые пьесы прошлого века, засушенные истории, толстенные технические справочники и биографии людей, до которых никому никогда не было никакого дела.

Книга, которую он держал в руках, была… запрещенной.

Существовало правило номер пятьдесят пять. «Никаких фантазий».

— Это классика, — объяснила бабушка и положила руки на плечи внуков — наверное, хотела их подбодрить. — Не первые издания, но все же напечатанные в девятнадцатом веке, так что обращайтесь с ними аккуратно.

Элиот в восторге смотрел на свою книгу. Он видел ссылки на нее в комментариях к величайшим литературным произведениям. И в общем, представлял себе, о чем говорится в книге. Это было нечто такое, чего у него прежде никогда не было: научно-фантастическая история, в которую он мог совершить побег.

Но если Герберт Уэллс считался «классикой», быть может, со временем ему позволят прочитать Мэри Шелли и Эдгара Аллана По?

Элиот заглянул в глаза бабушки, чтобы понять, не шутит ли она, всерьез ли все это. Вчерашнего резкого, непостижимого взгляда не было и в помине. Похоже, она была рада тому, что ему понравился ее подарок… Но ее это явно тревожило.

— Потрясающе, — проговорил Элиот. — Просто супер. Спасибо большое.

— Спасибо, бабушка, — сказала Фиона и прижала к груди книгу Жюля Верна.

Тонкие губы бабушки тронула сдержанная улыбка.

— Пожалуйста. Этот год — особенный для вас. Вы растете быстрее, чем я ожидала.

— Кто-нибудь хочет торта? — спросила Сесилия.

Бабушка обернулась, посмотрела на нее и прищурилась.

— Я… я просто подумала, — прошептала Сесилия. — Разве не самое время поесть?

— Да. Пожалуйста, принеси нож, — немного подумав, разрешила бабушка.

Сесилия кивнула и поспешила в кухню.

— А теперь, — сказала бабушка, — прежде чем уйдете на работу, откройте пакеты с другими подарками.

Элиот и Фиона переглянулись. Это было очень странно. Бабушка преподнесла им такие роскошные подарки, а теперь, оказывается, им полагалось что-то еще?

Но Элиот не собирался ничего спрашивать. Лишние вопросы раздражали бабушку, а ее хорошее настроение было недолгим, как радуга во время шторма.

Элиот схватил второй бумажный пакет. Он был легким и мягким. Наверняка что-то из одежды.

Вернулась Сесилия со стопкой салфеток и длинным поварским ножом. Все это она аккуратно положила на стол и устремила любящий взгляд на Элиота и Фиону.

— Ну, давай, — сказала ей бабушка, раздраженная паузой, и подняла фотоаппарат, чтобы сделать еще один снимок. — Разрежь торт, пока дети…

В дверь постучали. Трижды. Очень громко. Бабушка нахмурилась. Температура в квартире словно бы подскочила на десяток градусов.

Сесилия занесла нож над тортом и замерла.

— Мне открыть?

— Нет. — Бабушка опустила фотоаппарат и медленно повернулась к выходу из столовой. — Кто бы это ни был, крайне желательно, чтобы у него имелась веская причина помешать нам.

Элиот посмотрел на Фиону, а она, покачав головой, — на него. Только одно на свете было хуже, чем вызвать бабушкин гнев. Испортить ее хорошее настроение. Кто бы ни стоял за дверью, Элиот мог только пожалеть беднягу.

6

Тропа, усыпанная хлебными крошками

Это здание из шлакоблоков показалось Маркусу Уэлманну странным. Второй этаж был ниже первого на два фута. Когда он остановился на лестничной площадке, чтобы отдышаться, то заметил, что третий этаж еще ниже. Создавалось впечатление, что дом сморщивается.

Уэлманн вытер пот со лба. Он должен понять, почему Ури Крамбл так интересовался детьми по фамилии Пост… и связаны ли они с Одри Пост — дамой, которую разыскивал он.

Здание, находившееся по адресу, который он обнаружил в офисе юридической фирмы, было выкрашено коричневой краской, чтобы походить на деревянное, но не выглядело таковым. В архитектуре фасада угадывалось легкое баварское влияние. Тот самый уровень безвкусицы, какого и следовало ожидать от калифорнийского винодельческого региона, ловушки для туристов.

Ни на одном из почтовых ящиков в подъезде фамилия «Пост» не значилась, поэтому Уэлманн решил попробовать обратиться к управляющему, чтобы тот подсказал ему точный адрес.

Он поднялся еще на один пролет и подошел к двери, ведущей в квартиру 3-А, в которой жил управляющий.

Сунув руку в карман, Уэлманн достал фальшивый полицейский жетон и проверил, легко ли вынимается из кобуры кольт. Немного помедлил, чтобы привести себя в порядок и выглядеть презентабельно — насколько это позволяла его одежда: камуфляжные штаны и черная футболка. Застегнул молнию на легком полиэстеровом жилете.

Уэлманн постучал в дверь три раза — громко и отчетливо, словно коп, у которого нет ни секунды лишней, и стал ждать, переминаясь с ноги на ногу.

Он надеялся, что Роберт уже добрался до босса и не угробил при этом «мерседес».

Голова у парнишки хорошая, но в нем слишком много от бунтаря. Обучение ремеслу водителя его охладит, и это хорошо. Шестнадцатилетние парни должны переживать из-за всякой ребяческой ерунды — секса, наркотиков, рок-н-ролла, а не стремиться стать каким-то там героем.

Уэлманн услышал шаги и увидел, что дверной глазок потемнел. Дверь открылась сразу — никакого звяканья засова и цепочки.

Он сделал глубокий вдох и нахмурил брови. Ему предстояло основательно припугнуть этого управляющего. Нужно было убедить его в том, что сокрытие точного адреса считается нарушением закона. Он чуть запрокинул голову, сжал в руке фальшивый жетон, но у него ком подкатил к горлу.

Дверь открыла высокая женщина. Возраст? Пятьдесят… Шестьдесят… Трудно сказать. Зрелая женщина, но так хорошо сохранившаяся, что вполне могла бы сойти с обложки модного журнала. Короткие серебристые седые волосы были красиво уложены. Уэлманн без труда представил ее в роли роковой женщины в одной из его любимых черных комедий.

— Чем могу помочь? — спросила женщина, окидывая его таким взглядом, словно обнаружила кусочек собачьего дерьма у себя на ботинке.

Уэлманну показалось, будто он находится в кабине опускающегося скоростного лифта. Ее взгляда вполне хватило для того, чтобы вывести его из равновесия.

Он заглянул через плечо женщины в квартиру. Там были миллионы книг. Все вертикальные поверхности занимали книжные шкафы и аккуратно сложенные стопки книжек. Притом книги были настоящие, с кожаными корешками и золотыми буквами. Не какая-нибудь попсовая дешевка.

Его что-то пугало. Что — он не видел, но чувствовал всем телом. Здесь было опасно.

— Я ищу…

И тут он заметил их: в конце коридора — открытая дверь, за ней — стол, а за столом — Фиона и Элиот Пост. Они смотрели на него, часто моргая. То же самое выражение лиц — олени в свете фар, как на фотографиях.

Неприятное ощущение спуска на скоростном лифте исчезло, и желудок у Уэлманна словно бы подпрыгнул к глотке.

Он связал между собой несколько фактов. Управляющий в квартире номер 3-А. Дети по фамилии Пост в той же квартире. Отсутствие фамилии «Пост» на почтовых ящиках. И все это потому, что детей прятала женщина, стоявшая перед ним. Та самая Одри Пост, которую он пытался разыскать.

Уэлманн посмотрел в серые глаза женщины и только теперь увидел ее по-настоящему.

Он не мог отвести взгляд от ее лица. От Одри Пост исходила сила — и эта сила не была темной иллюзией, впечатанной в визитку Крамбла. Это был рев океанского прибоя, несокрушимый накат, затягивающий Уэлманна все дальше в пучину.

Он тонул. Он не мог дышать.

— Кого вы ищете? — спросила женщина. — Мистер…

Уэлманн вышел из ступора и обрел дар речи.

— Уэлманн, — прошептал он и кашлянул. — Маркус Уэлманн.

Он слегка поклонился. Давненько он никому не кланялся, но почему-то в данный момент ему ничего лучшего не пришло в голову.

Взгляд женщины стал жестче, но она открыла дверь шире.

— Входите, мистер Уэлманн.

Когда босс поручал Уэлманну это задание, он объяснил все предельно четко: разыскать Одри Пост, сообщить об этом и ни при каких обстоятельствах не вступать с ней в контакт.

А он вступил.

Уэлманн все понимал, но нужно же было каким-то образом выпутаться из создавшейся ситуации, отговориться. А находчивостью в разговоре он не блистал.

Одри Пост впустила его в квартиру.

Он почувствовал сладкий аромат торта и всепобеждающий запах заплесневелых книжных страниц.

В столовой он увидел старушку, суетившуюся около детей. Ее наряд словно бы сошел со страниц «Унесенных ветром» и казался таким древним, словно она во времена Гражданской войны танцевала в нем котильон. Старушка вперила в него гневный взгляд.

Мальчик и девочка сидели за столом, прижав к груди книги. Они смотрели на Уэлманна с чисто подростковой смесью раздражения и любопытства.

Позади них на окне висел транспарант с надписью «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ». Маркус почувствовал себя в высшей степени неловко.

Хорош сыщик. Ввалился в дом, когда у детишек праздник. «Очень мило и просто-таки совсем невинно, — подумал он. — Но уж лучше я, чем Крамбл».

— Дети, — сказала Одри Пост. — Это мистер Уэлманн, старый друг нашей семьи.

Уэлманн сунул фальшивый полицейский жетон в карман, решив, что это ни к чему. Одри Пост повела какую-то свою игру, правил которой он не знал, но подумал, что лучше пока просто плыть по течению.

Мальчик и девочка переглянулись и уставились на него. Они были на пару лет младше Роберта.

— Друг нашей семьи? — склонившись к столу, проговорила Фиона. — Вы знали наших родителей, сэр?

— Тесс, — прервала ее Одри Пост. — Ступайте. Вы опоздаете на работу. — Затем чуть мягче добавила: — Потом продолжим. Мне нужно поговорить о деле с этим джентльменом.

Дети посмотрели на бумажные пакеты, лежавшие на столе, и дружно произнесли:

— Хорошо, бабушка.

Они встали, кивнули Уэлманну и, выйдя из комнаты, пропали в темном коридоре.

Итак, миссис Одри Пост была их бабушкой. Что ж, похоже. Уэлманн прислушался. Вроде бы в квартире больше никого не было. Но где же отец и мать этих детей? Обычно родители не пропускают дней рождения своих отпрысков. А девочка спросила у него, знал ли он их родителей. В прошедшем времени. Словно их уже не было в живых.

Одри Пост повернулась к старушке.

— Сесилия, принеси чаю, пожалуйста, — попросила она.

Старушка растерялась, открыла рот, словно собралась что-то сказать, но тут же начала пятиться к кухне, не спуская при этом глаз с Уэлманна.

Дети вышли в коридор и направились к выходу из квартиры, держа в руках пакеты с завтраком. Они вежливо поцеловали бабушку в щеку.

— Приятно было с вами познакомиться, мистер Уэлманн, — сказала Фиона.

— Мне тоже, — ответил он.

Милая девочка. Воспитанная. Таких теперь редко встретишь. Тем больше причин во всем разобраться и увезти этих детей подальше от Крамбла.

Мальчик и девочка вышли и закрыли за собой дверь.

— А теперь, — проговорила Одри Пост, — мы потолкуем.

У Уэлманна снова возникло чувство, что он теряет равновесие. Пол в комнате, казалось, накренился на несколько градусов. Уэлманн предпочел бы остаться один на один с мистером Ури Крамблом и поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Сила Одри Пост была видна с первого взгляда.

— Вас послали разыскать меня?

Лгать было бы глупо.

— Да, мэм.

— Вы — водитель, верно?

Если бы она схватила со стола торт и запустила ему в физиономию вместе со свечками — он не удивился бы сильнее.

У Уэлманна возникло безотчетное желание попятиться, но он подавил его и кивнул.

Если она знала, что он водитель и, самое главное, что такое водитель, следовательно, она знала его босса и, вероятно, понимала, почему ею интересуются. И это было больше того, что сообщили Уэлманну.

А Одри Пост, похоже, все это ни капельки не волновало.

— Что вам сказали обо мне? — чуть прищурив серые глаза, спросила она.

Уэлманн сглотнул подступивший к горлу ком. Во рту у него пересохло. Значит, ей известно не все. Отлично. Он терпеть не мог ясновидцев.

— Мне сказали, чтобы я с вами не разговаривал.

Одри Пост склонила голову к плечу, словно прислушивалась к чему-то, и выглянула в окно. Он тоже посмотрел.

На тротуаре появились дети. Одри Пост повернулась к Уэлманну.

— Вы знаете, кто я такая? Вопрос на засыпку?

— Одри Пост, — осторожно ответил Уэлманн.

По всей видимости, ответ был верным, поскольку она улыбнулась. Улыбка у нее оказалась приятная, и Уэлманн позволил себе чуть-чуть расслабиться, но тут же прогнал подкравшееся чувство самоуспокоения. Следовало быть начеку. Дело оборачивалось нешуточное.

Одри Пост села на стул возле обеденного стола с грациозностью лепестка лотоса, опускающегося на зеркальную поверхность пруда, и указала на стул напротив.

— Прошу вас, садитесь.

Не то чтобы Уэлманн считал себя джентльменом, но идиотом он не был, это точно. Не стоит отказываться, когда властная женщина предлагает тебе сесть. Он подчинился. Стул под его внушительным весом скрипнул.

Открылась дверь кухни. Старушка, пятясь, вошла в столовую с подносом, уставленным чайными принадлежностями.

Она повернулась и поставила поднос на стол.

— Почему ты с ним разговариваешь? — прошептала она.

Затем посмотрела на Уэлманна, нахмурила брови и провела рукой поперек шеи.

Уэлманна развеселила эта язвительная старушенция, но он удержался от смеха. Она не шутила. Спина у него покрылась испариной.

— Чая вполне достаточно, Сесилия.

— Да-да, конечно. — Старушка потупилась и ретировалась в кухню.

— Как вы разыскали меня, мистер Уэлманн? — спросила Одри Пост.

— Ваши внуки…

Ее глаза сузились, губы вытянулись в тонкую линию.

Кажется, он наступил на больную мозоль. Похоже, о детях никто не должен был знать? Возможно, стоило попробовать разыграть эту карту.

— Элиот и Фиона, — добавил Уэлманн. — Возраст — пятнадцать лет. Двойняшки.

Одри Пост крепко сжала зубы. Уэлманн явно был на правильном пути.

— Мой работодатель уважает вас. Вам следовало бы поговорить с ним.

Уэлманн сунул руку в карман жилета, чтобы достать мобильный телефон.

— Положите телефон.

Рука Уэлманна мгновенно опустилась, он выронил мобильник. Неплохой трюк. Одри Пост была сильна.

— Послушайте, — проговорил Уэлманн, наклонившись к столу. — Я всего-навсего водитель, но если вам грозит беда, я бы мог поговорить с ними насчет вас.

Одри Пост закрыла глаза.

— Как искренне, — прошептала она. — Как мило. Но ваш работодатель и все прочие члены его семейства… мне не нужно от них ни одолжения, ни снисхождения, ни разрешения на что бы то ни было.

Уэлманн ничего не понял. Люди не вызывали интереса у его босса, если только не заслуживали снисхождения или наказания, и босс очень хорошо умел выказывать первое и осуществлять второе.

— Как именно, — спросила Одри Пост, — вы обнаружили детей?

Уэлманн не был гением, но его наконец озарило. Не из-за детей ли шла вся эта мышиная возня? Правда, его отправили на поиски бабки, но, возможно — каким бы невероятным ни казалось это предположение, — его босс не знал про детей?

Однако Уэлманн легко распознавал запах золотых жил, а эти детишки явно были чистым золотом.

Он отпил немного чая из тонкой фарфоровой чашки цвета слоновой кости. Вообще-то он любил черный кофе, но ромашковый чай оказался приятным. Эта пауза была нужна Уэлманну. Он изучал взглядом Одри Пост и пытался сообразить, что к чему.

Женщина поерзала на стуле. Ее серебристые волосы немного растрепались.

— Я ничего не обнаружил. Их искал человек по имени Ури Крамбл.

— Крамбл? Еще один водитель? — вздернула брови Одри Пост.

— Не думаю. По крайней мере, он не из тех, кто работает на моих шефов.

Оливковое лицо Одри Пост побледнело. От изумления она приоткрыла рот.

По всей видимости, женщина догадалась, на кого работает Крамбл. И если эти типы были хотя бы вполовину так ужасны, как о них рассказывали Уэлманну, следовало воспользоваться этим, чтобы склонить Одри Пост на свою сторону.

— Вам бы не захотелось иметь дело с этими людьми. Мягко говоря, они играют не по правилам.

— Безусловно. — Одри сложила руки домиком. Ее взгляд стал задумчивым и отстраненным.

Если Уэлманн получил сейчас какие-то преимущества, не следовало упускать их. Нужно было поскорее наладить отношения с этой женщиной и сделать так, чтобы она ему доверяла — ради ее же блага. Да, конечно, она сильна, спору нет, это всякий почувствовал бы. Но ни у кого не хватит сил для того, чтобы бороться с приспешниками Крамбла… да и с боссом Уэлманна, если на то пошло.

— Вам и вашим внукам грозит опасность, — проговорил Уэлманн тоном искренней заботы. — Я могу помочь вам. Люди, на которых я работаю, могут вам помочь.

— Знаю, — прошептала Одри Пост и, часто заморгав, взяла чашку и отпила немного чая. А потом стала всматриваться в донышко, словно могла что-то там увидеть, как гадальщица на кофейной гуще.

Повисло тягостное молчание.

— Не сочтите меня навязчивым, — продолжал Уэлманн, — но время на исходе. Учитывая то, что в игру вступил Крамбл, чем скорее мы тронемся с места, тем лучше.

Одри Пост стряхнула задумчивость и посмотрела на него. Потом взяла тарелку, восьмидюймовый нож и отрезала кусок торта.

— Хотите кусочек, мистер Уэлманн? Стряпня Сесилии обычно оставляет желать лучшего, но сегодня она старалась изо всех сил.

Чуть наметившаяся ниточка связи между ними порвалась.

— Я не…

— Не понимаете? — Суховатая улыбка тронула губы Одри Пост. — Это, вне всяких сомнений, к лучшему.

Ощущение опасности, испытанное Уэлманном раньше, нахлынуло с новой силой. Он пошевелил ступней и почувствовал успокаивающую тяжесть пистолета. Затем наклонился к столу, чтобы между его спиной и спинкой стула образовался зазор и можно было, в случае чего, легко выхватить из кобуры кольт.

Одри Пост глубоко вздохнула.

— Как вы верно заметили, время на исходе. — Она вытерла салфеткой глазурь, прилипшую к лезвию ножа. — И теперь вам пора удалиться, мистер Уэлманн.

— Если вы не позволите мне помочь вам, они найдут вас.

— «Они»? Какие именно «они», водитель? — Она указала кончиком ножа на его сердце. — Думаю, «они» меня уже нашли. Вы ведь ни за что не явились бы сюда, не сообщив «им» мой адрес, верно?

Уэлманн встал, примирительно поднял руки и сделал шаг по направлению к двери.

— Ладно, леди. Не стоит так волноваться.

Затем он увидел свое отражение в лезвии ножа. Это была дурная примета. Он уже успел так сильно вспотеть, что рубашка прилипла к груди. Но чего, собственно, бояться? Она никак не могла дотянуться до него через стол. А у него было два пистолета. Нужно вытащить один из них и как можно более элегантно удалиться.

— Возможно, вы правы, — прошептал Уэлманн, — и мне пора.

— Вы должны поступать так, как вам подсказывает ваша природа, и служить своему господину. — Одри Пост поднялась, сжимая в руке нож. — А я должна поступать так, как мне диктует моя природа: я обязана защитить детей.

Уэлманн вдруг почувствовал запах смерти, исходивший от мертвенно-высохших книг, а еще запахло формальдегидом и, едва уловимо, кровью.

Он выхватил кольт и прицелился в грудь Одри Пост.

Женщина и глазом не моргнула. Она даже не посмотрела на пистолет. Только прикоснулась к торту кончиком ножа.

— Вы так и не ответили, хотите ли вы торта.

— Что? — Немного смутившись, Уэлманн чуть-чуть опустил пистолет. — Я так понял, что вы хотите, чтобы я ушел.

— Нет. Я сказала, что вам пора удалиться. — Одри Пост встретилась с ним взглядом. — А еще точнее — что вас нужно удалить.

Сработал инстинкт. Инстинкт не раз спасал ему жизнь.

Некогда было размышлять. Прежде чем Одри Пост произнесла еще хоть слово, Уэлманн выстрелил три раза подряд.

Ослепленный вспышками пламени, он заморгал.

Через долю секунды его зрение прояснилось, и в это мгновение он заметил блеск стали около своей шеи.

Никто не смог бы двигаться так быстро, кроме…

Нож Одри Пост рассек его сонную артерию и перебил позвоночник.

7

Новые сюрпризы в день рождения

Фиона вышла из дома, остановилась на тротуаре, одернула платье и попыталась расправить его на груди. После спринтерского бега по лестнице платье смялось еще сильнее.

Было тепло, хотя лето заканчивалось. Солнце поднялось над горизонтом. Фиона, прищурившись, посмотрела на него и очень пожалела о том, что не надела шорты с футболкой.

Позади нее хлопнула дверь. Вышел Элиот.

— Нечестно, — выдохнул он. — Ты… выбежала раньше… чем я успел завязать шнурки.

— Я выиграла. Смирись с этим. — Фиона нахмурилась. — Как тебе этот мистер Уэлманн?

— Бабушка сказала: «друг семьи», — покачал головой Элиот. — Но у нее никогда не было друзей, которые бы вот так заявлялись без предупреждения.

На самом деле они вообще не знали никаких друзей бабушки. Фиона пошла по Мидуэй-авеню. Элиот нагнал ее.

— Думаешь, он знал папу или маму?

— С чего бы еще нас так быстро выставили? — пожала плечами Фиона.

«Не бередите старую рану». Так обычно говорила Сесилия, когда они пытались расспросить ее о родителях. «Думать о прошлом, когда узнать о нем нечего, — добавляла она, — это все равно что расковыривать болячку».

Но Фиона хотела знать хоть что-нибудь — что угодно, — все на свете о своих родителях. Они были для нее чем-то вроде гигантского пазла, который только и ждал, чтобы его собрали… но коробку с деталями бабушка спрятала на верхней полке шкафа, так высоко, что Фиона не могла до нее дотянуться.

— Какая разница? — спросила она. — Что изменилось бы, если бы мы услышали какое-нибудь вранье от этого Уэлманна?

— Ничего, — еле слышно ответил Элиот.

Фиона прикоснулась к гладкой, слишком блестящей ткани праздничного платья, топорщившегося на бедрах и туго стягивающего грудь. Она знала, что выглядит нелепо. Девочка посмотрела на брата. Коллекция ярких полосок. Но он хотя бы будет работать на кухне, где его никто не увидит.

Тучи закрыли солнце, ветер зашуршал опавшей листвой на обочине.

Фиона принялась обдумывать то, что не вписывалось в ее жизнь, протекавшую словно бы под стук метронома: вчера не было домашнего задания, сегодня бабушка подарила ей книгу Жюля Верна, нарушив тем самым установленное ею же правило. И еще Фиона вспомнила о чашке, которую разбила Сесилия.

Руки у Си дрожали всегда, но раньше она никогда ничего не роняла. Ей уже сто четыре года, и подобный эпизод может быть симптомом инсульта. Фиона не представляла себе жизни без прабабушки. Точнее, она не могла представить себе жизнь с одной только бабушкой.

— Думаешь, с ней все будет в порядке? — спросил Элиот.

— Си? Да. Она — кремень.

— А как ты догадалась, что я спросил про нее? — раздраженно поинтересовался Элиот.

Фиона пожала плечами.

— Просто я сама сейчас думала о разбитой чашке.

— А ты заметила, как бабушка посмотрела на осколки?

Этого нельзя было не заметить. Бабушка так уставилась на эту несчастную разбитую чашку, словно ее глаза уподобились лучам лазера… Как будто подсчитывала отдельные молекулы в каждом осколке.

У Фионы руки покрылись гусиной кожей. Окружающий мир словно бы накренился; тучи на небе потемнели.

— Слушай… — прошептал Элиот.

Но Фиона не слышала ничего. Казалось, кто-то щелкнул выключателем. Ни машин, ни птиц; даже провода над головой перестали жужжать.

Однако в этой странной тишине раздавалось непонятное постукивание; Фиона его скорее ощутила, чем расслышала. Звук пульсировал у нее в солнечном сплетении.

А потом к стуку прибавились едва различимые высокие ноты — изменяющийся ритм. Звуки доносились с той стороны, куда направлялись близнецы.

Элиот устремился навстречу этим звукам. Фиона поспешила за ним. С каждым шагом она все больше теряла ориентацию в пространстве.

Странно… Ей хотелось бежать вприпрыжку. Словно она была маленькой девочкой и очень долго играла в «классики». Элиот резко остановился напротив подворотни. Старик-оборванец сидел на обычном месте, скрестив ноги. Он улыбался и играл на скрипке. Рядом с ним на земле лежали маленькие конвертики. Из некоторых торчали хвостики скрипичных струн. Смычка у старика не было, поэтому он держал инструмент на коленях, одной рукой водил по грифу, а другой проворно щипал новенькие струны. Его пальцы походили на маленьких танцующих человечков.

Элиот подошел ближе, чтобы лучше видеть, как играет старик, — так близко, что тот мог протянуть руку и схватить его.

Фиона прикоснулась к плечу брата и осторожно потянула его назад. Ей хотелось поскорее увести Элиота подальше, но при этом самой хотелось оказаться ближе к музыканту. Даже тротуар как будто наклонился в сторону музыки, и казалось, что гораздо легче приблизиться к ней, чем уйти от нее. Фиону удерживал только сестринский инстинкт, только обязанность защищать брата.

Старик посмотрел на них и широко улыбнулся. Мелодия стала быстрее.

Нотки плясали, пытаясь достучаться до памяти Фионы. Колыбельная песенка? Невозможно, потому что в доме бабушки никогда не звучали колыбельные. Давно, еще до бабушки, кто-то напевал Фионе эту мелодию. Когда она была совсем крошкой…

Спи, малышка, танцуй во сне,

Цветы и солнце плывут по реке…

Пупырышки гусиной кожи на руках Фионы затвердели. Эта музыка была подобна ее сердцебиению, пульсации крови, она заставляла раскачиваться и притопывать в такт.

Фиона почувствовала аромат роз и запах свежевскопанной земли. Она увидела себя, бегущую вприпрыжку вокруг выкрашенного белой краской столба. Рядом с ней развевались разноцветные ленты, танцевали другие дети, и все смеялись, пели и прыгали в бесконечном хороводе возле майского дерева.[15]

Перед глазами у Фионы все поплыло, улица стала размытой, как акварель под дождем.

Она почти не заметила, как ее рука соскользнула с плеча Элиота.

Единственное, что она видела, — это скрипичные струны, но даже они казались размазанными. Старик играл настолько быстро, что струны растворялись в дымке вибрации.

Фиона сделала глубокий вдох или вздохнула… и ощутила запах сардин, пота, горелых серных спичек.

«Нечистый» — это слово всплыло из глубин ее сознания.

Она не отрывала глаз от вибрирующих струн, они заполнили все ее поле зрения, и на ум Фионе пришло еще одно слово: «хаос».

Мысль о хаосе, непрерывном смятении, диком и неуправляемом, уносящем ее прочь… она сама не могла понять, почему эта мысль так взбесила ее, сильнее даже, чем грязный старик.

Фиона гневно уставилась на скрипку, сфокусировала взгляд на одной из струн. Девочке показалось, что если она будет смотреть на нее неотрывно, пристально — как бабушка, — ей удастся избавиться от этого неуправляемого чувства.

Струна со звоном лопнула.

Старик отдернул руку и сунул указательный палец в рот. В следующее мгновение он опустил руку, и Фиона увидела кровь в том месте, где его поранила лопнувшая струна.

Старик посмотрел на Элиота, перевел взгляд на Фиону.

— Будь я проклят, — все еще улыбаясь, проговорил он.

У него оказался гулкий, резонирующий альт. Фиона не ожидала, что у такого оборванца будет такой красивый голос.

— Это было потрясающе, — выдохнул Элиот.

Старик кивнул и слегка поклонился ему. Потом порылся в складках своего рваного пальто и вытащил конверт из вощеной бумаги. Внутри лежали свернутые спиралью струны. Он указал на конверт, словно фокусник, и погладил деку старенькой скрипки.

Фиона похлопала брата по плечу и осторожно потянула за руку.

— Нам пора на работу… спасибо, — сказала она старику таким ледяным тоном, что было ясно: меньше всего на свете ей хотелось выразить благодарность.

Улыбка оборванца потускнела. Он еще раз поклонился и стал вертеть колок с оборванной струной.

— Пойдем, — решительно произнесла Фиона и снова потянула брата за руку.

Элиот обернулся и прищурился.

— Если мы опоздаем сегодня, — сказала Фиона, — Майк очень разозлится.

— Да. — Раздражение в глазах Элиота сменилось тревогой.

Он посмотрел на старика и помахал ему. Оборванец улыбнулся шире.

— Правда, было здорово? — шепнул сестре Элиот.

— Нет, — буркнула Фиона. — Было страшновато.

Но она начинала понимать, почему Элиота так зачаровывает музыка. Мелодия и ее унесла куда-то. Если бы ему позволили купить радиоприемник… что в этом ужасного? Или бабушка права? Не слишком ли далеко унесла бы Элиота музыка?

Близнецы поспешно свернули за угол и увидели, что на пересечении Мидуэй-авеню и Вайн-стрит все парковочные места заняты сверкающими «универсалами» и «мерседесами».

Туристы. Значит, у Ринго полным-полно народа.

Они пересекли улицу и помчались ко входу во Дворец пиццы.

Элиот открыл дверь и придержал ее. Порыв кондиционированного воздуха ударил в лицо Фионы. Она поежилась.

Майк стоял у кассы. Он только что передал Линде для обслуживания компанию из четырех человек. Глянув на Элиота и Фиону, он побледнел.

— Это еще что за шуточки? Сегодня же начинается фестиваль «пино-нуар» в Нэпе. У нас народу полно, а вы что — решили наведаться в лавчонку для нищих и подобрать выброшенное тряпье?

Фиона густо покраснела и покрылась испариной, несмотря на то что в холле было прохладно. Элиот шагнул вперед.

— Эй, не надо…

— Этот молокосос, — оборвал его Майк, — может одеваться, как ему в голову взбредет. Но ты… — Он смерил Фиону взглядом с головы до ног, как бы не веря собственным глазам. — Да кто на тебя глянет, у того аппетит сразу пропадет.

Наихудшие опасения Фионы подтвердились: праздничное платье выглядело как неудачный костюм для Хеллоуина. Эта последняя капля переполнила ее чашу самоуничижения.

Она ненавидела жизнь в этой семье — все их правила, самодельную одежду, запреты ходить куда бы то ни было. Слезы застлали глаза Фионы. Розовая атласная ткань платья показалась ей похожей на сахарную вату.

— Надень вот это.

Майк наклонился, достал с полки фирменную футболку заведения Ринго с изображением Дядюшки Сэма и бросил Фионе. Футболка попала ей в грудь и свалилась на пол.

Девочка опустилась на колени, часто моргая, чтобы поскорее избавиться от слез, и подобрала футболку. Дядюшка Сэм улыбнулся ей.

— Вычту из твоей зарплаты, — предупредил ее Майк.

Элиот сжал кулаки.

— Хорошо, — прошептала Фиона.

— И возьми у Джонни длинный фартук, — добавил Майк. — Все остальное прикроешь.

Фиона кивнула, уставившись в пол. Она не в силах была смотреть на Майка. Глаза и щеки у нее горели.

И она не могла пошевелиться. Ей не хотелось, чтобы ее атласное платье шуршало, не хотелось привлекать к себе еще больше внимания. Но даже если бы оно не шуршало, как пройти по залу к кухне, когда на нее все смотрят? Она застыла на месте.

Майк вышел из-за стойки и схватил Фиону за руку. Его большой палец впился в сгиб ее локтя. Всю руку словно бы пронзило разрядом электричества.

— Давай! — прорычал Майк. — Быстро…

Фиона вырвалась. Этим она причинила себе еще большую боль, но, не обращая на это внимания, запрокинула голову и в упор посмотрела на Майка.

— Не смей! — прошипела она сквозь стиснутые зубы.

Унижение уподобило ее раненому зверьку, свернувшемуся в клубочек… но этого зверька столько раз унижали, что он наконец развернулся и показал зубы.

Фиона почувствовала, что Элиот стоит рядом с ней и готов заехать Майку по носу. Приятно было знать, что, если понадобится, брат заступится за нее.

Фиона, не моргая, роняла слезы и смотрела на Майка.

— Не смей, — повторила она шепотом, но это был не пристыженный шепот, а с трудом сдерживаемый гнев. — Никогда больше ко мне не прикасайся.

Майк раскрыл рот и вроде бы собрался что-то сказать, но с его губ не сорвалось ни слова. Он медленно кивнул, поднял руки, призывая Фиону успокоиться, и осторожно попятился назад.

— Ладно, — выдохнул он. — Надевай фартук и принимайся за работу.

Но почему-то он не мог оторвать глаз от разгневанной Фионы. Его лицо скривилось, словно ее пронзительный взгляд причинял ему боль.

Звякнул колокольчик над дверью, в пиццерию вошла парочка.

Фиона моргнула. Чары развеялись.

Майк повернулся к посетителям и нацепил на лицо улыбку.

— Столик на двоих?

Фиона глубоко вздохнула и отвернулась от Майка. Они с Элиотом прошли через зал к кухне.

Если кто-то и пялился на ее платье, хихикал или тыкал в нее пальцем, она этого не заметила. Просто шла, уставившись себе под ноги.

Войдя в кухню, Фиона осмотрела пульсирующую от боли руку. Возле локтя расплывались синяки от пальцев Майка.

— Ты в порядке? — тихо спросил Элиот.

— Да. Конечно.

Впервые в жизни Фиона почувствовала, что готова причинить боль кому-то, кроме собственного брата. Да нет, не просто «готова». Она бы сделала это, не задумываясь.

На долю секунды злость Фионы обрела силу раскаленного добела металла. В этот краткий миг она пожелала, чтобы Майк Пул больше никогда не прикасался ни к ней, ни к кому-то еще. Она пожелала ему смерти.

8

Рука Майка

Элиот стоял перед большой мойкой. Одна раковина была наполнена водой, по поверхности которой, словно облака, плавали мыльные пузыри.

Его тошнило от этой работы. Но Элиот не был слабаком. Он заканчивал все, что начинал, даже если не видел никакой возможности одержать победу.

Однако работа у Ринго была не просто игрой типа «словарных дразнилок» или бега наперегонки по лестнице. Ничто не стоило того унижения, которое Элиот терпел здесь каждый день. Грубость Майка его не слишком удручала, он мог это стерпеть, но то, как менеджер обращался с его сестрой…

Элиот представил, как окунает голову Майка в раковину, держит, не отпускает… и топит его.

Он испугался своих мрачных фантазий, но еще сильнее — того, что эти фантазии вызвали у него чувство удовлетворения.

Элиот вздохнул. Хоть бы смена скорей подошла к концу.

Он посмотрел на воду и вдруг начал бессознательно постукивать пальцами по краю раковины. Детская песенка не выходила у него из головы. Она звучала вновь и вновь, и в мыльной воде стали возникать картины. Скрипка, улыбка, стая белых ворон, рука… Она протянулась к Элиоту, стала медленно поворачиваться в воде, пальцы сомкнулись, сжимая невидимый предмет… и вдруг скрючились от боли.

Из глубины кухни Элиота окликнул повар Джонни.

— Эй, ты там в порядке, амиго?

Элиот тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение.

— Устал немного. Долгая смена.

Джонни вывалил замороженную картошку фри из пакета в корзину фритюрницы. Кипящий жир зашипел и забулькал. Повар отошел назад и опустил корзину, но капли жира все же попали на бетонный пол. Джонни недовольно нахмурился, ему это не понравилось. Он соблюдал в кухне идеальную чистоту и поэтому стал искать глазами ведро и швабру, чтобы поскорее вытереть жир с пола.

В кухню вошла Фиона. Вид у нее был такой, словно она вот-вот расплачется.

Футболка, фартук и розовое платье пропитались потом. От подбородка до коленей она была перемазана соусом маринара.

— Двойной столик с детишками из «Повелителя мух», — сказала Фиона и тяжело вздохнула. — Мне нужен перерыв.

— И я как раз собирался выйти, — сказал ей Элиот. — Пошли, подышим свежим воздухом.

Фиона кивнула, и они вместе пошли к задней двери. Элиот решил, что на улице поговорит с сестрой о Майке и они вместе придумают, как от него избавиться. В этот самый момент в кухню ввалился Майк.

— Фиона, подожди! — крикнул он.

Девочка остановилась и обернулась, сжав кулаки с такой силой, что костяшки ее пальцев побелели.

Майк выглядел чистым, свежим. Казалось, этот парень с курчавыми волосами и крепким подбородком всецело предан работе. На самом деле он не был ни чистым, ни свежим, ни преданным работе.

— Мне надо поговорить с тобой, — объявил Майк и выразительно посмотрел на Джонни и Элиота. — Надеюсь, вы позволите нам потолковать наедине?

Джонни потер щеку. Элиоту совсем не хотелось оставлять сестру наедине с Майком. Но Майк был его начальником, а повар кормил семью благодаря своей работе. Джонни вытащил из фритюрницы корзину, чтобы картошка не подгорела. На пол упало еще несколько капель жира.

— Пойду перекурю.

Элиот скрестил руки на груди. Он не собирался оставлять Фиону одну.

Майк уставился на Элиота и смотрел на него секунд пять.

— Ладно, — со вздохом проговорил он. — И ты тоже послушай, молокосос.

Фиона выпрямилась и встала ближе к Элиоту, но при этом не смогла оторвать глаз от пола.

— Что тебе нужно? — спросила она.

Майк поднял руки вверх. Он снова как бы призывал Фиону успокоиться.

— Хотел извиниться перед тобой. Я и не думал, что сделаю тебе больно.

Но правая рука Майка непроизвольно сжалась. Элиот подумал, не вспомнил ли он, как схватил Фиону за локоть. Судя по тому, как сверкнули глаза менеджера, было похоже на то, что ему это понравилось.

Элиот хотел, чтобы этот урод исчез из их жизни. Навсегда.

Маленькая мелодичная детская песенка зазвучала у него в ушах.

— Позволь, я посмотрю на твою руку, — сказал Майк, шагнув ближе к Фионе и изобразив очаровательную улыбку. — Синяков нет?

Фиона прижала руку к груди.

— Не подходи!

Улыбка сползла с лица Майка.

— Если вы собираетесь что-то рассказать Ринго… Я-то хотел по-человечески поговорить, но, видно, с вами по-человечески не получится. — Он поджал губы. — Знаете что? Покончим с этим. Просто собирайте манатки и проваливайте.

— Ты… Ты нас увольняешь? — ахнула Фиона. — За что?

Элиот понял за что. Чтобы они не рассказали Ринго о том, что его менеджер напал на одну из работниц. Майк их уволит, а если им вздумается потом что-то рассказать хозяину, получится, будто они хотят отомстить. По крайней мере, Майк мог так представить дело, и это бы ему ничего не стоило. Он вышел бы сухим из воды.

Такие, как он, всегда выходят сухими из воды. Губы Майка тронула жестокая ухмылка. Он наслаждался ситуацией.

— За что? — переспросил Майк, глядя на Фиону. — Да за то, что вы оба уроды. За то, что никто здесь не желает с вами работать. И еще потому, что я сказал: вы уволены.

За всю жизнь Элиот никого не ненавидел так сильно, как в это мгновение Майка. Он пожелал ему смерти.

Менеджер шагнул к ним — наверное, хотел еще поиздеваться — и наступил на маленькую лужицу пролитого масла.

Он поскользнулся, упал возле фритюрницы, выставил перед собой руку…

И она угодила в кипящее масло.

Майк вскрикнул и откатился в сторону. Дымящееся масло покрыло его руку до локтя. Кожа покраснела, образовались волдыри.

Он начал кататься по полу, прижимая к себе обожженную руку, но тут же резко выпрямил ее, чтобы не обжечь грудь.

Элиот и Фиона пару секунд ошеломленно смотрели на Майка, а потом бросились к нему.

Паника, парализовавшая Элиота, улетучилась. Он знал, что нужно делать. Они с Фионой не раз читали и перечитывали «Практическое руководство по оказанию первой помощи» Марселлюса Мастерса.[16]

— Воды, — сказала Фиона.

— В мойке, — ответил Элиот. — Осторожно, не прикасайся к его руке.

Они подняли Майка, ухватив его под мышки. Он стонал и дрожал. Фиона и Элиот подтащили Майка к мойке и наклонили так, чтобы рука попала в раковину.

Джонни вошел в кухню с сигаретой в зубах. Увидев Майка, он перекрестился.

— Звоните девять-один-один! — крикнул ему Элиот. — Скорей!

Джонни бросился к телефону, висящему на стене.

Элиот направил струю холодной воды из крана на плечо Майка.

Как только вода потекла по обожженной руке, Майк снова закричал и попытался вырваться.

— Нет, — прошептала Фиона. — Так нужно, иначе ты потеряешь руку.

— Нужно охладить кожу, — сказал Майку Элиот. — Рукав пропитался жиром.

Менеджер кричал и хныкал, но вырываться перестал, обмяк и повис на руках у близнецов.

Элиот посмотрел на сестру, а она — на него. Он знал, что Фиона думает о том же, о чем и он: Майк обжег правую руку — ту, которой он схватил Фиону.

9

Прерванный отпуск

Селия нежилась под сенью пальм на своем личном пляже на острове Бора-Бора,[17] в собственном «доме вдали от дома».[18]

Аборигены побаивались этого места. Они считали, что над ним властвует «злое колдовство», — а все из-за того, что после кораблекрушений течения выбрасывали раздувшиеся трупы утопленников именно на этот берег. Конечно, Селия ничего не предпринимала, чтобы развеять слухи. Уединение было драгоценностью, сокровищем, об утрате которого она бы горько сожалела.

Золотые солнечные лучи отражались от белого, как тальк, песка. Зной проникал даже сквозь листву пальм и москитную сетку.

Кожа Селии напоминала цветом раскаленную бронзу. Скрученные в жгут влажные медно-рыжие волосы обвивали ее шею, словно змея. При пышных формах она была довольно стройна и могла бы стать манекенщицей. Такая карьера пришлась бы ей по душе, поскольку льстила бы ее тщеславию, но мужчины и женщины и без того падали к ее ногам.

Селия промокнула полотенцем лоб, еще влажный после недавнего купания. Она играла с мирными серыми рифовыми акулами и дразнила их до тех пор, пока они не разозлились и не начали нападать друг на друга. Вода стала красной от крови и кусков плоти. Селия облизнула губы, почувствовала кровавый привкус и улыбнулась. Улыбалась она редко.

Чудесный выдался вечер…

Но его вот-вот должны были испортить.

На ее берегу появился непрошеный гость.

Селия чуть-чуть приподняла веки и краешком глаза заметила тень на тропинке, там, где пляж переходил в джунгли. Кто бы ни отбрасывал тень, этот человек явно хотел, чтобы она увидела его.

Селия поиграла с изумрудом, вставленным в ее пупок, и сделала вид, что не замечает темнокожего гостя. Возможно, это любопытный турист. Ему наскучит тут торчать. И он уйдет.

Но человек стоял, переминаясь с ноги на ногу, и ждал.

— Подойди, — проговорила Селия, тяжело вздохнув.

Почему помехи возникали именно в те мгновения, когда она собиралась полностью расслабиться? Как будто следуя точным атомным часам?

Она приподнялась и села. На ней не было ничего — только изумруд в пупке и нож на ремешке, застегнутом на щиколотке.

Ее последний любовник, хвастаясь перед своими друзьями, называл ее красоту «звериной». Комплимент пришелся Селии по сердцу, но болтливость любовника понравилась ей гораздо меньше. Пришлось на деле продемонстрировать ему, сколько именно в ней «звериного».

Тень вышла из джунглей и превратилась в мужчину-самоанца в черном шелковом плаще, шортах и бейсболке. Он подобострастно упал к ногам Селии, опустил лицо к ее ступням и поцеловал бы их, если бы она позволила.

— Хватит, — махнула рукой Селия. — Вставай! Говори, зачем пришел, и уходи.

Мужчина подчинился. Он был на две головы выше Селии. Его звали Уракабарамеель, иногда — мистер Ури Крамбл, иногда — просто Ури, если Селия пребывала в хорошем настроении. Он был ее правой рукой при проведении специальных операций.

Почтительно отступив на пару шагов и опустив глаза, он сунул руку в карман, достал и раскрыл как бы наобум маленькую черную записную книжку, изрядно разбухшую от обилия вклеенных в нее дополнительных страничек и листочков разноцветной липкой бумаги.

— Миледи Селия, — прочел Ури рокочущим баритоном, — при открытии торгов на лондонской бирже акции упали на восемь процентов. Наши оксфордские партнеры нервничают. Они требуют, чтобы вы поддержали их капиталовложения.

— Вот как? Терпеть не могу тех, кто от меня чего-то «требует», когда я в отпуске, — сморщила нос Селия. — Продай мою долю. Сегодня же сниму проценты.

— Это может вызвать изъятие вкладов из трех банков в…

— Я сказала — продай!

Ури поклонился.

— Как прикажете.

— Пусть Британия сгорит или утонет в море, мне все равно. Дальше?

— Мелкий вопрос. Посол Манилы преподнес вам трех андалузских кобыл. Я не знал, как вы пожелаете поступить с этими животными. Кроме того, посол хотел бы позавтракать с вами, как только вы сочтете это возможным.

— О, как чудесно! — радостно воскликнула Селия. — Андалузки — не животные, Ури. Они бесценны, их можно только обожать. — Прижав к губам длинный, накрашенный ярко-красным лаком ноготь, она замурлыкала. — Прикажи построить конюшни около виллы в заливе Субик, и я обучу этих великолепных дам галопу по побережью Южно-Китайского моря. Передай послу: суббота, Нью-Йорк. В «Мусукоши».

— Очень хорошо.

Ури поклонился и, пятясь, стал отходить от Селии.

— Есть еще что-нибудь?

— Ничего. Только одно тривиальное дело, о котором вашему превосходительству не стоит беспокоиться.

Он закрыл записную книжку и сунул в карман плаща. Селия поймала его запястье и впилась в кожу ногтями. Ури поморщился от боли.

— Покажи.

Ури протянул ей записную книжку, и Селия открыла ее левой рукой, не отпуская самоанца.

— Тут написано: «Дети Пост». Они нам знакомы?

— Не слишком серьезная разведывательная операция. Поиски завели в тупик. Двое детишек. Никто.

— О? — Селия разжала руку и ногтем указательного пальца пробежалась от запястья Ури до локтя вдоль разбухшей вены. Ноготь впился в сгиб локтя, поранил кожу, но не пронзил кровеносный сосуд. — Тогда почему, — продолжала мурлыкать Селия, — эта информация занесена в твою черную книжку, куда записываются сведения только о самых важных операциях?

Ури упал на одно колено. От удара песок завибрировал. Надо отдать самоанцу должное — он даже не вскрикнул.

Селия вывернула руку Ури, и боль распространилась по его сосудам и нервам.

— Так, предположение, — простонал Ури. — Мы думали, что оно поможет найти нашего кузена, который давным-давно пропал без вести.

Селия отпустила руку самоанца.

— Ах да, припоминаю. Что-то связанное с трастовым фондом?

— Да, миледи. — Ури обхватил правую руку левой. Капли крови упали на песок.

Он уставился на изумруд в пупке Селии. В его глазах плясали отблески драгоценного камня. Конечно, Ури жаждал, чтобы она властвовала над ним, подумала Селия. Потому что она всегда брала то, что могла удержать. Но уклончивый взгляд в сочетании с попыткой скрыть сведения об этих детях Пост… Селия почуяла измену. Ее охватил гнев.

Ури отвел взгляд. Его щеки горели.

Может быть, разочарованно думала Селия, никакого заговора не существовало. И Ури ни в чем не виноват — просто ей так показалось. Какая жалость… Он навсегда останется всего лишь ее верным псом.

— Ну, так что там? — спросила Селия.

— Был перехвачен денежный перевод со старого счета Луи, который, как мы полагали, давным-давно заморожен. Нам удалось выяснить, кто осуществил перевод: юридическая фирма в Южной Калифорнии. Я лично извлек соответствующие файлы. Это трастовый фонд для двоих детей. К нашему делу он отношения не имеет.

Ури запустил руку во внутренний карман плаща и вытащил тоненький портативный компьютер. Откинул его крышку, включил и протянул Селии.

Она подождала, пока откроется файл.

Ури сунул руку в карман еще глубже, вытащил небольшой складной столик и разложил его перед Селией.

Она поставила компьютер на столик. На экране появились два фотоснимка, сделанные с высоким разрешением. Мальчик. Девочка.

Улыбались они так, словно их заставили, приставив к спинам ножи. Явно — брат и сестра. Возможно, двойняшки.

Ури продолжал копаться в карманах широченного плаща. Послышался звон льда в бокале и плеск жидкости. Он поставил на столик порцию «Кровавой Мэри».

Селия взяла бокал и слизнула соль с краешка.

— Было только одно небольшое осложнение, — признался самоанец. — В кабинете этой самой фирмы появился водитель. Я успел уничтожить файлы до того, как он до них добрался, но все же совпадение получилось интересное…

— Водитель… — прошептала Селия. — С чего бы водителю интересоваться этим делом?

— Вряд ли именно этим. Если я правильно помню условия договора, им не позволено вмешиваться в наши дела. Так же, как нам — в их. Думаю, простое совпадение.

— Да уж…

Селия снова посмотрела на фотографии детей. В их лицах было что-то знакомое.

Она увеличила изображение мальчика. В его глазах — зеркалах души — играли серые, голубые и зеленые переливы — признак благородного происхождения.

Вернувшись к прежнему масштабу изображения, Селия прищурилась.

Да, глаза мальчика, очертания носа девочки — тонкого, но крепкого, высокие скулы и брови дугой у обоих… И как это она не заметила сходства сразу? Тот, кто позаботился о том, чтобы замаскировать детей, проделал мастерскую работу. Божественное стало тусклым.

Селия запрокинула голову и одарила Ури тяжелым взглядом.

— Есть новые сведения о местонахождении Луи Пайпера?

— Никаких — после того, как его заметили в Альбукерке. Он жил там, в доме из картонных коробок.

— Да… — Селия провела кончиком пальца по тяжеловатому подбородку девочки на фотографии. В этих детях было что-то еще. Что-то, не связанное с Луи, но наделенное такой же могущественной силой.

Это были не просто двое никчемных детишек. Они явно кое-чего стоили.

— Он как-то связан с этим?

Ури придвинулся немного ближе, чтобы посмотреть на экран компьютера.

Существовала гипотетическая, просто астрономически далекая возможность. Но если такая возможность — единственная, которую следует учитывать в сложившихся обстоятельствах… Мальчик и девочка очень походили на человека, который был самым могущественным противником Селии. И вдобавок — водитель, работавший на тех, чья сила была не меньше ее собственной, — нет, такие совпадения нельзя было игнорировать.

И такой возможности нельзя было противостоять в одиночку.

— Созови совет директоров.

— Простите, миледи, — вежливо кашлянув, проговорил Ури. — Мне послышалось, вы сказали «созови совет»?

Селия прищурила зеленые глаза и посмотрела на Ури в упор, чтобы исключить всякое непонимание.

— Именно так я и сказала.

Ури отступил на три шага.

— Как всегда, я выполню любой ваш приказ, но посмею напомнить, что совет потребует выплаты дани, если его созывает тот, кто не является директором.

— Верно. И ты лично об этом позаботишься.

Самоанец поклонился, чтобы скрыть выражение своего лица, но тем не менее Селия заметила, что он недоволен.

— Будет исполнено, — проговорил Ури. — А как быть с детьми?

— Разыщи их, — приказала Селия. — Следи за ними. Как только что-нибудь заметишь или услышишь, сразу сообщай мне.

Ури был верен ей, как только может быть верен слуга. В качестве дани совету он станет ее глазами и ушами, он будет видеть и слышать все подводные течения… хотя его потеря для нее равносильна потере собственной руки.

Но ей придется послать именно его. На кого еще можно положиться в двойной игре и под угрозой вероломства?

А пока ей следует подготовиться к совету. Наточить оружие и починить доспехи.

Селия посмотрела на фотографии улыбающихся детей.

Что верно, то верно: не стоило готовиться к встрече с родственничками, не предприняв соответствующих мер для защиты от убийства и кровопролития.

Часть вторая

Семья

10

Собака в переулке

Санитары закрыли задние дверцы «неотложки», и машина выехала из переулка, в который выходила задняя дверь пиццерии. Элиот и Фиона отошли в сторону. Они смотрели вслед «неотложке», пока та не скрылась за углом. Потом они остались одни.

Элиота замутило. Он проглотил слюну, но это почти не помогло.

Сначала вокруг собралась толпа посетителей пиццерии, но она сразу рассеялась при виде Майка, корчащегося на носилках с забинтованной рукой. Да еще этот запах горелой плоти.

Элиот не мог его забыть. Из-за этого ему и было так плохо. Масло из фритюрницы пропитало рубашку и брюки менеджера. К ткани прилипли клочки обгоревшей кожи.

Джонни вышел из задней двери с подносом, на котором красовались недоеденные пиццы «пепперони» и остатки фетучини «альфредо». Он выбросил все это в мусорный бак и со звоном захлопнул крышку.

— Я позвонил хозяину, — повернулся Джонни к Элиоту и Фионе. — Он направляется в больницу, а потом приедет сюда, чтобы осмотреть кухню. Хочет понять, как все произошло.

Повар снял перчатки. Вид у него был растерянный и измученный.

— Вы же не видели, на чем поскользнулся Майк, правда?

Неужели Джонни думал, что они как-то причастны к случившемуся? Да, Элиоту хотелось, чтобы с Майком что-нибудь произошло. Но хотеть — это одно дело, а сделать — совсем другое.

Кроме того, Майк получил по заслугам. У Элиота пересохло во рту. Ему стало совестно, но он не мог отогнать от себя мысль, что справедливость восторжествовала.

Мальчик подошел к Джонни и положил руку ему на плечо.

— Вы здесь ни при чем.

Только теперь он понял суть вопроса Джонни. Повар считал себя виновным в том, что Майк наступил в лужицу масла, которую он вовремя не вытер.

— Никто не сможет вас ни в чем обвинить, — успокаивал его Элиот. — У вас в кухне такая чистота. Можно что угодно подобрать с пола и съесть.

Джонни кивнул, но было видно, что он готов расплакаться.

Если кто и виноват, так это сам Майк, выгнавший Джонни из кухни и не давший ему вытереть лужицу масла.

Джонни судорожно вздохнул, посмотрел на Фиону, затем перевел взгляд на Элиота.

— А вы ступайте домой. Я уже все запер.

Он направился к двери, немного помедлил, словно хотел что-то добавить, но передумал и захлопнул за собой дверь.

— Бедняга Джонни, — покачала головой Фиона.

— Ты думаешь, кому-то не поздоровится из-за этого?

Фиона обернулась, посмотрела на брата и медленно опустила голову. Неужели они оба думали об одном и том же? Что они виноваты? Элиот никак не мог отогнать воспоминание о тех картинках, которые мерещились ему на поверхности мыльной воды — улыбка, стая ворон, дергающаяся от боли рука…

— Пойдем-ка домой, — сказала Фиона. — Бабушка спросит, почему мы опоздали.

Вдруг что-то зашевелилось за мусорным баком. Шурша лохмотьями, из-за него выбрался человек. Это был бродяга со скрипкой. Но, к огорчению Элиота, инструмента у него не было. Старик открыл крышку бака, порылся там и выудил кусок пиццы.

Раньше Элиот видел старика только сидящим. Сейчас, встав, он оказался выше ростом, чем предполагал Элиот. Держался бродяга прямо, и, невзирая на рваное пальто, в его облике чувствовалось что-то королевское. Он отбросил с угреватого лица пряди желтовато-седых волос и принялся жевать остывшую пиццу.

Фиона с отвращением фыркнула и отошла в сторону, а Элиот остался. Ему хотелось поговорить со стариком о музыке. Может быть, удастся послушать, как он играет?

— А знаете, — проговорил старик, проглотив кусок пиццы, — вы очень храбрые.

Фиона застыла, скрестив руки на груди.

— Пицца, которую вы едите… Между прочим, это воровство.

— Думаю, хозяин не заметит. — Старик оторвал кусочек пиццы и залюбовался сардинами и поджаристой корочкой. — Ах, хлеб и рыба… Что может быть вкуснее. — И добавил, не переставая жевать: — А вы знаете, что пицца родом из Неаполя? Ее стали печь в начале девятнадцатого века.

— Вот и неправда, — возразила Фиона, мгновенно перейдя на учительский тон. — Катон Старший в своей «Истории Рима» писал о плоском хлебе, запеченном с оливковым маслом, травами и медом. — Она вздернула бровь. — Это было в третьем веке до нашей эры.

— Или в семьдесят пятом году нашей, — добавил Элиот, не желая, чтобы сестра хвасталась знаниями, а он — нет. — В Помпеях существовали лавки, которые, как считается, на самом деле были пиццериями.

Старик на мгновение раздраженно скривился, но тут же удивленно сверкнул голубыми глазами.

— Поразительно. Какие вы оба умные. — Он откусил еще кусочек. — Может, вы думаете: в то время, когда Помпеи засыпал раскаленный пепел, — продолжал он, подняв руку над головой, — жители этого города в последний раз наслаждались пиццей? — Он театрально расставил пальцы. — А потом — пуффф! Знаете, я видел окаменевшие трупы. Никто из этих людей не ел.

Элиот бросил взгляд на сестру. Та, в свою очередь, посмотрела на него, раскрыв рот.

Старик слизнул жир с кончиков пальцев.

— Это возвращает нас к событиям сегодняшнего дня. Вам следует гордиться собой — ведь вы спасли вашего друга из огня.

— Из огня? Никакого пожара не было, — пробормотала Фиона, потупившись.

— И он нам не друг, — добавил Элиот.

— Тогда вас тем более надо поздравить. — Старик вытер нос тыльной стороной ладони. — Даже опытные врачи порой не выдерживают вида и запаха кожи, которая слезает, будто сгнивший рукав свитера.

Он улыбнулся, продемонстрировав желтые зубы и слюнявые десны.

— Пойдем. Он просто жуткий. — Сдавленно охнув, Фиона дернула Элиота за рукав.

Вид у старика действительно был жутковатый. Он и Элиота пугал. Но при этом было в бродяге что-то завораживающее. Сейчас он не походил на того оборванца, которого они каждый день видели по дороге на работу. Что-то вернуло его к жизни.

— Ваша музыка, — проговорил Элиот. — Та мелодия, которую вы играли утром…

Он робко шагнул к старику. Фиона раздраженно вздохнула.

Старик пристально воззрился на Элиота и перестал улыбаться.

— Ты ее запомнил?

— Запомнил? Да!

Услышать, как кто-то играет для него, — это был самый лучший подарок ко дню рождения, который когда-либо получал Элиот.

Мальчик стал напевать мелодию, ритмично постукивая рукой по бедру и имитируя прикосновение пальцев к грифу скрипки. Он даже сумел изобразить что-то вроде вибрато — будто и в самом деле играл. Это было глупо. На самом деле он за всю свою жизнь ни разу не держал в руках ни одного музыкального инструмента.

Элиот думал, что старик расхохочется, но тот и не думал смеяться.

Глядя на руку Элиота, он вытаращил глаза.

— Большинство людей не запоминают мелодии. В смысле… Эта мелодия такая простая, она в одно ухо влетит, а в другое вылетит. Так бывает с благородными чувствами. Они тоже внезапно появляются и тут же пропадают. А ты запомнил… и не просто запомнил.

Старик надолго задержал взгляд на Элиоте. Казалось, он пытается принять какое-то решение.

— Это была детская песенка. «Суета земная» — так она называется. — Он бросил взгляд на Фиону. — А тебе тоже понравилась мелодия?

Фиона пожала плечами.

— Хорошая.

И посмотрела в конец переулка. Элиот тоже повернул голову в ту сторону. Там стояла собака и принюхивалась. Высокая, как датский дог, но мощная, как ротвейлер. Ее коричневая шерсть топорщилась, а здоровенная голова моталась из стороны в сторону. Пес что-то вынюхивал на асфальте. На его шее был надет ошейник с зелеными сверкающими камнями.[19]

Элиот представил, как пес хватает его и рвет зубами, будто тряпичную куклу, пока из нее не высыпятся все опилки. Что-то подсказывало ему: надо бежать. Как можно скорее.

Это было глупо. Пса явно привлекли объедки в мусорном баке, вот и все.

Старик сделал два шага вперед и заслонил собой Элиота. Он поднял руку, дав знак мальчику держаться за его спиной. Другую руку сунул за пазуху и, вытащив клочок бумаги, протянул его собаке.

Элиот вытянул шею, чтобы лучше видеть.

На листке бумаги было напечатано что-то вроде цепочки геометрических доказательств. Строчки накладывались друг на друга. Чем пристальнее вглядывался Элиот, тем больше слоев различал. Он увидел крошечные символы и узнал клинообразные греческие буквы. Присутствовали там и еще какие-то непонятные значки.

Возможно, это была голограмма, дающая иллюзию глубины, если взглянуть на нее под определенным углом, хотя изображение на самом деле плоское.

Элиот моргнул, и пульсирующие остаточные изображения заплясали перед его глазами.

Пес поднял голову и, уставившись на клочок бумаги, стал принюхиваться еще старательнее; из одной ноздри у него потекли сопли. А потом встряхнулся и побрел прочь.

— Собаки… — пробормотал старик. — За ними нужен глаз да глаз. Лично я больше люблю кошек.

Он скомкал бумагу и выбросил, но Элиот успел заметить, что знаки, которые он видел, исчезли с листка.

Старик повернулся и посмотрел на Элиота и Фиону.

— Так о чем мы беседовали? О пицце? Или о музыке?

Фиона встала рядом с братом, ткнула его локтем в бок и кивком указала на здание пиццерии.

Элиот увидел, какими длинными стали тени. Небо к вечеру приобрело свинцово-серый оттенок. Тянущиеся к побережью тучи словно одеялом накрыли Дель-Сомбру.

Элиот помотал головой. Его поле зрения будто паутиной заволокло. Наверное, это был просто шок от всего, что случилось за день. Ему хотелось пить, его одежда пропиталась потом, жиром и мерзким запахом горелой кожи, о котором так хотелось забыть.

— Мы лучше пойдем, — сказал Элиот старику. — Простите, но наша бабушка будет…

Фиона дернула его за рукав и направилась к черному входу в пиццерию.

Элиот заметил во взгляде старика любопытство и изумление.

— Передайте ей привет, — сказал бродяга, слегка поклонился и вернулся к мусорному баку. — А мы с вами непременно увидимся.

Элиот очень на это надеялся. И еще он надеялся, что в следующий раз у старика будет с собой скрипка.

Близнецы быстро прошли через кухню. Пол был покрыт лужицами и пятнами застывшего жира. Элиот заметил отпечатки рук в том месте, где катался по полу Майк… и его охватило острое чувство вины.

Фиона шла впереди, не останавливаясь. Элиот следовал за ней.

В зале не было ни души — такого по вечерам никогда не случалось. Пустой зал, неубранная посуда с остатками еды… Было страшновато.

Джонни закрывал парадную дверь.

— Завтра увидимся, — сказала ему Фиона.

— Конечно, — кивнул Джонни.

Элиоту хотелось сказать повару, что тот ни в чем не виноват, что Майк сам поскользнулся и это самый обычный, нелепый несчастный случай.

Джонни, видимо, почувствовал его состояние. Он потрепал Элиота по волосам.

— Иди домой, amigo. И не надо волноваться, ладно? Все будет хорошо, вот увидишь.

Элиот кивнул и помахал Джонни рукой. Они с Фионой пошли по улице. Но Элиот не верил, что все будет хорошо. Безусловно, произошел несчастный случай. И людей часто судили за то, в чем они не виновны. Элиот очень хорошо знал, как это бывает.

Они свернули на Мидуэй-авеню. В кроссовках у Элиота хлюпало масло. Он старался поспевать за быстро шагающей сестрой.

Только теперь он заметил, что Фиона не сняла тяжелый длинный фартук и футболку, натянутую поверх праздничного платья. Наверное, потому, что вся ее одежда тоже была пропитана маслом. Когда они придут домой, начнется гонка — кто первым займет ванную.

Лучи солнца пробились сквозь тучи, на асфальте заплясали лимонно-желтые пятнышки.

— Ты думаешь… — проговорил Элиот.

— Да, — отозвалась Фиона. — Мы охладили его руку, и ожог не проник слишком глубоко. — Она замедлила шаг, почти остановилась. — Но шрамы останутся. До локтя.

Ее взгляд стал отстраненным. Наверное, она вспомнила, как Майк корчился от боли и катался по полу, прижимая к себе изуродованную руку.

— Странно все-таки, — прошептал Элиот.

— Что? — спросила Фиона таким тоном, словно брат ее в чем-то обвинил. Она повернулась к нему и встревоженно нахмурилась.

— Да все сегодня странно. Эти книги от бабушки. И музыка, которую играл старик. И то, что случилось в пиццерии.

Фиона начала обкусывать ноготь большого пальца.

— А ты… Понимаешь, ведь я хотела, чтобы такое случилось с Майком.

Элиот кивнул.

— И я тоже. Но мы не хотели сделать ничего плохого. Он поскользнулся, вот и все.

— Но обжег именно правую руку.

Фиона прекратила грызть ноготь и вытерла палец о фартук.

Элиот мысленно представил себе руку Майка; она была обожжена до локтя — до того самого места, в котором менеджер сжал руку Фионы. По спине у мальчика побежали мурашки.

— Ну и что? — пожал он плечами. — Майк же правша. Понятно, что он выставил перед собой правую руку, чтобы смягчить падение.

Взгляд Фионы оставался отстраненным.

— Самый худший день рождения. — Она уставилась себе под ноги. — Бабушка нам что-нибудь устроит, когда мы вернемся домой, уж это точна. Даст дополнительное домашнее задание за то, что мы опоздали. Или придумает новое правило насчет испорченной одежды. Как все это несправедливо!

Элиот тоже чувствовал, что их преследует какой-то злой рок. Сегодня так не хотелось думать о двойном задании по геометрии и двух сочинениях. А самое противное то, что завтра опять нужно идти на работу. И придется провести весь день на кухне, вдыхая запах пригоревшей пиццы.

Если так начинался шестнадцатый год его жизни, лучше бы вообще не было никакого дня рождения.

Не зная, как улучшить настроение, Элиот решил попробовать подразнить сестру. Тогда они хотя бы отвлекутся от мрачных мыслей. Он разжал губы, намереваясь обозвать Фиону orycteropus afer — потому что у нее было длинное лицо. Она бы все поняла: orycteropus afer, или обычный трубкозуб (по-английски «aardvark») — с этого слова начинались почти все словари, которые они когда-либо раскрывали. Но прежде чем он успел произнести хоть слово, сзади них появилась какая-то тень. Элиот обернулся и замер с раскрытым ртом.

Тень появилась из-за угла Мидуэй-авеню и Вайн-стрит; до нее было полквартала. Это был тот самый пес, чудище в собачьем обличье, которого они видели в переулке.

Обернувшись, Фиона тоже увидела собаку.

Пес шел, опустив голову, принюхиваясь и роняя слюну на асфальт.

— Пойдем, — сказала Фиона и ускорила шаг. — Бежать не надо. Побежим — он бросится вдогонку.

Элиот пошел быстрее, стараясь не отставать от сестры.

Солнце то появлялось, то исчезало за тучами. Пес отбрасывал размытую тень, она сновала из стороны в сторону, и казалось, что у собаки дюжина голов.[20]

Хозяину такой собаки следовало бы держать ее на привязи. Большой зверь мог кого-нибудь покусать. Элиоту снова показалось, что кто-то хватает его зубами и трясет.

Собака подняла голову и, увидев их, перешла на бег, продолжая принюхиваться. Только теперь она втягивала ноздрями воздух.

— Скорее, — прошептал Элиот. — Мы успеем. Мы почти дома.

Фиона кивнула, и они помчались что есть мочи.

Пес на миг остановился, взял след и устремился за ними.

Элиот оступился, упал и больно ушиб коленку. Нога до кончиков пальцев онемела.

Фиона схватила его за руку и рывком подняла на ноги.

Пес отставал от них всего на сорок футов. Теперь убежать от него было невозможно.

— Беги, — сказал Элиот сестре. — Я тебя догоню.

— Ни за что.

Пес мчался все быстрее. Он рычал, чуя скорую добычу. Но вдруг его когти со скрежетом заскользили по асфальту, он остановился и стал принюхиваться, вертя тяжелой головой.

— Пошел вон! — закричала на собаку Фиона.

Пес уставился на нее. Глаза его, в которых отражалось солнце, казались красными.

Элиот не мог поверить, что у его сестры хватило смелости так поступить. Но если смогла она, значит, сможет и он.

— Беги домой! — крикнул Элиот.

Пес перевел взгляд на него. Он словно бы смотрел сквозь Элиота, но неожиданно заморгал, гавкнул, развернулся и затрусил прочь.

Элиот проводил его взглядом и шумно выдохнул. Ему не верилось, что собака отстала от них так просто и легко. Его руки беспомощно повисли. Они с Фионой повернулись и побрели к дому.

Еще десяток шагов — и Элиот смог идти самостоятельно, каждый шаг отдавался в колене, но боль постепенно отступала.

А потом Элиот увидел странный автомобиль, припаркованный в тени, отбрасываемой домом. Сначала он не заметил машину, потому что она была абсолютно черная. Большая, к лимузин — хотя Элиот ни разу в жизни не видел лимузинов так близко, — но при этом с плавными обводами, похожая на гоночную машину. И сверкающая, как зеркало. Мотор негромко урчал.

Тонированное стекло в задней дверце с жужжанием закрылось.

Кто-то следил за ними?

— Пойдем, — поторопила брата Фиона. — Давай зайдем в дом.

Элиот понял, что собаку, гнавшуюся за ними, возможно, остановили не они. Вероятно, это каким-то образом сделал тот, кто сидел в машине.

И почему-то Элиот испугался.

11

Серебряный дядюшка

Как только Фиона открыла дверь квартиры, она забыла о Майке, о страшной собаке, о старике из переулка. В доме что-то изменилось.

Когда Фионе было три года, Сесилия как-то раз принесла домой стопку журналов, в которых было полным-полно почти одинаковых картинок, напечатанных парами и снабженных надписью: «Найди различия».

Элиот всегда находил недостающие предметы, а у Фионы был особый талант обнаруживать объект, с которыми произошли какие-то изменения, — к примеру, полоски на шторах, которые на первой картинке были в горошек.

Девочка замерла на пороге. Она оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, что изменилось в квартире — как будто рассматривала картинку.

— Си? — окликнула она прабабушку.

Ответа не последовало.

Торт, скатерть, транспарант и подаренные книги — все, что находилось здесь утром, исчезло. Стол и паркетный пол вокруг него были отполированы до блеска.

Но к полке книжного шкафа, стоящего у окна, прилип кусочек глазури с праздничного торта. Прилип, засох, стал из нежно-розового рубиново-красным.

Странно… Как Сесилия могла не заметить этот кусочек?

Фиона осторожно подошла к шкафу и протянула руку к красному пятнышку.

Из кухни, тяжело дыша, вышла Си. Она держала в руках большую картонную коробку.

— О, — она часто заморгала, — вы уже дома.

— Я тебе помогу, — сказал Элиот и, взяв у прабабушки коробку, с трудом дотащил ее до стола. Внутри были книги.

— Мы опоздали, — сокрушенно проговорила Фиона. — Прости.

Они всегда возвращались домой в половине пятого. А сейчас уже пробило пять. Но Си была настолько занята, что даже не обратила внимания на их перепачканную жиром одежду.

Она взглянула на старинные часы в прихожей, на незапертую дверь.

— О да, конечно, вы опоздали. — Подойдя к двери, она закрыла и заперла ее, а потом повернулась и хлопнула в ладоши. — У нас с бабушкой для вас еще один сюрприз.

Ее тонкие губы тронула улыбка.

— Что за сюрприз? — спросила Фиона.

— Путешествие. Мы собираемся ненадолго уехать.

— Куда? — поинтересовался Элиот. — А как же работа?

Губы Си дрогнули.

— А вот куда… это и есть сюрприз. Вам понравится. Но мы уедем совсем ненадолго.

О работе она ничего не сказала.

Что-то изменилось. Фиона почувствовала это еще острее. Она сосредоточилась, словно рассматривала один из старых журналов. И поняла, что из картинки с надписью «найди различия» вырезана с хирургической точностью какая-то деталь.

Девочка моргнула — и ощущение пропало, однако она заметила на полу совершенно неподобающую вещь: крошку от торта.

Си проследила за ее взглядом.

— Ох, какая же я растяпа. — Она наклонилась и подняла крошку. — А теперь ступайте соберите вещи. Вам понадобится одежда на три дня. И не забудьте зубные щетки.

Сесилия протянула Элиоту и Фионе большие бумажные пакеты.

Фиона раскрыла свой пакет.

«Это будет моя ручная кладь», — подумала она.

— Когда мы уезжаем? — спросил Элиот.

— А где бабушка? — осведомилась Фиона.

— Скоро, — ответила Си Элиоту. — А ваша бабушка занимается последними приготовлениями перед дорогой.

— Мне нужно принять душ, — пробормотал Элиот и поспешил к ванной.

Фиона пристально посмотрела на прабабушку, надеясь получить хоть какие-то разъяснения, но Си только улыбнулась ей. Девочка повернулась и последовала за братом.

— Вычитание, — предложила она ему.

Элиот остановился.

— Четное, — вздохнул он.

— Отлично. Один, два, три…

— Семь, — проговорил Элиот.

В то же мгновение Фиона произнесла:

— Три.

Элиот удовлетворенно хмыкнул. Разность составляла четыре, а это было четное число. Он выиграл. Напевая себе под нос, мальчик отправился в ванную.

— Я быстро, — крикнул он через плечо.

Фиона сомневалась, что для нее останется горячая вода.

Она взяла из шкафчика самое плохое полотенце — такое старое, что оно просвечивало насквозь, и вытерла им пропитанные маслом волосы.

Войдя в свою комнату, Фиона закрыла дверь и включила торшер, стоящий в углу. Единственное окно было заставлено книжными шкафами. Обычно книги успокаивали ее, но сегодня производили угнетающее впечатление. Она прошла мимо глобуса, крутанув его.

Затем сняла фартук, футболку и праздничное платье. Тонкая ткань с трудом отлипла от кожи вместе со слоем застывшего жира. Девочка вытерлась полотенцем.

На камине стояло зеркало, и Фиона случайно увидела свое отражение. Ее кожа блестела, а волосы, обычно представлявшие собой копну кудряшек, обрамляли лицо локонами.

На мгновение ей показалось, что она выглядит неплохо и что она вовсе не уродка.

Девочка повертелась перед зеркалом, зачарованная тем, как лежат ее волосы. Они были темными и блестящими, словно черные ленты, и такими красивыми на фоне оливковой кожи. И лицо не выглядело слишком длинным.

Она казалась себе почти красивой. Но неужели такое возможно — хотя бы на мгновение и при правильно подобранном освещении?

Она не успела найти ответ на вопрос. Пряди волос упали ей на лицо и все испортили.

Фиона надела чистое белье и облачилась в серые трикотажные штаны и рубашку.

Она старательно отворачивалась от зеркала. Ей хотелось запомнить момент, когда она выглядела нормально, пусть это и было самообманом.

С глубоким вздохом девочка собрала одежду и уложила в бумажный пакет.

И еще Фиона взяла тонкую лиловую резинку, сняв ее с ручки одного из ящиков комода. Когда-то резинка стягивала пучок спаржи. Лиловое отлично подходило к оливковому цвету кожи Фионы. Но надо было соблюдать осторожность и не забывать о правиле номер сорок девять.

ПРАВИЛО № 49: Никаких колец, сережек, цепочек, медальонов, амулетов и прочих украшений — металлических, деревянных, костяных, а также изготовленных из современных полимерных материалов и именуемых «ювелирными» или «бижутерией» (пирсинг также запрещен, если только его не предписывает лицензированный специалист по акупунктуре).

Иногда Фиона брала лиловую резинку на работу и носила ее как браслет, четко осознавая, что нарушает правило. Тогда она чувствовала себя мятежницей, выступающей против бабушкиных запретов на глазах у всего мира.

Фиона скрепила резинкой несколько пар носков. На всякий случай: если бабушка спросит, для чего эта штуковина, не надо будет врать… вернее, не придется говорить всю правду.

Но куда они собрались ехать? Появится ли у нее хоть какой-нибудь шанс надеть свой резиновый браслетик?

Фиона подошла к старинному глобусу. Океаны на нем от древности пожелтели, а полярные шапки стали серыми. Аляска называлась «Русской Америкой», Гавайи — «Сандвичевыми островами», а Техас был наполовину заштрихован. Это означало, что штат является «спорной территорией». К Соединенным Штатам он окончательно присоединился в тысяча восемьсот сорок пятом году.

Фиона любила свой глобус. Она провела рукой по его круглому боку, мечтая, что они уедут далеко-далеко. Она погладила Африку, и вскоре ее ладонь оказалась на юге Европы. Просто невероятно.

Наверное, Сесилия и бабушка имели в виду просто поездку в Сан-Франциско на выходные. И все равно это будет лучше, чем старая затхлая Дель-Сомбра.

Фионе нужна была зубная щетка, поэтому она вышла в коридор и обнаружила, что Элиот неожиданно быстро освободил ванную. К потолку поднималось облако пара. Оставалась маленькая надежда, что ей все-таки хватит горячей воды. Фиона схватила зубную щетку и сунула в пакет.

В дверь квартиры кто-то постучал. Четыре раза, негромко, вежливо.

Фиона замерла на пороге ванной и подождала, когда к двери, как обычно, подойдет Сесилия.

— Си? — позвала она.

В дверь постучали еще четыре раза.

Фиона подошла, отодвинула засов и открыла дверь.

На пороге стоял мужчина. Высокий, поджарый, в серой спортивной куртке и черной водолазке. Он был примерно такого же возраста, как бабушка, с серебряными седыми волосами, коротко подстриженными на висках и лежащими пышной волной на лбу.

Он улыбнулся Фионе так, словно они — давние знакомые. Фиона отвела взгляд.

— Моей бабушки нет дома, сэр. Она должна вернуться через несколько минут.

— Конечно, — проговорил незнакомец бархатным голосом. — Но я пришел не только для того, чтобы навестить ее, Фиона. Я хотел повидать тебя и твоего брата.

Фиона удивленно посмотрела на гостя. Ее сразу поразили три вещи.

Во-первых, пронзительный взгляд светло-серых глаз, очень похожих на бабушкины. Но ее взгляд порой бывал острым как бритва, а мужчина смотрел так же пристально, но дружелюбно.

Фиона осознавала, что задержала взгляд на лице незнакомца дольше, чем позволяет вежливость, но ничего не могла с собой поделать.

Во-вторых, то, как этот мужчина стоял на пороге, напомнило ей о мистере Уэлманне — том человеке, который приходил утром. Фиона совсем забыла о нем. О чем же они говорили с бабушкой?

И наконец, этот незнакомец заставил ее вспомнить о старике, который утром играл на скрипке для них с Элиотом. Заставил — потому, что был его полной противоположностью. Стоявший перед ней мужчина был вежлив, от него пахло пряным одеколоном. А от грубого и невоспитанного приятеля Элиота вечно несло сардинами и серой.

Фиона редко встречалась с незнакомыми людьми, а этот был уже третьим за сегодняшний день.

— Три — счастливое число, — сказал ей мужчина.

Фиона оторопело заморгала.

— Прошу прощения, сэр?

— Ваша квартира — третья, в которую я постучался. Я полагал, что Одри обоснуется наверху, в одной из угловых квартир этого чудесного дома. И я не ошибся.

Фиона поймала себя на том, что непроизвольно улыбается и краснеет, но при этом не смотрит в пол, как обычно. Этот человек казался ей старым другом. Хотя в этом Фиона сомневалась, потому что у нее никогда не было никаких «старых друзей».

— Можно войти? Я — твой дядя Генри. Генри Миме.[21]

Бабушка никогда не упоминала ни о каких дядюшках, тетушках, кузинах и кузенах. Однако Фиона поняла, что этот человек не лжет. Иначе не объяснишь его внешнее сходство с бабушкой и чувство, будто он знаком девочке давным-давно.

Фиона сделала шаг назад.

— Конечно, пожалуйста, входите.

Обычно посторонних в дом не пускали, но Фиона даже не вспомнила об этом. Человек, объявивший, что он — ее дядя, который был ее дядей, излучал силу и тепло. Она не могла позволить ему торчать на лестничной площадке.

Как только он переступил порог, тучи на небе разошлись и в окно ударили серебристые лучи света.

Мужчина пристально посмотрел на Фиону.

— Ты так похожа на свою мать, когда она была в твоем возрасте. Волосы у нее вились точно так же, как у тебя, и молодые люди просто сходили с ума, увидев ее. Но должен признаться, ты еще красивее.

Фиона смущенно покраснела. Ей хотелось опустить глаза, но дядя Генри улыбнулся, и на душе у нее стало легко, растерянность как рукой сняло.

— Вы знали мою маму?

Ничего глупее Фиона за весь день не произнесла. Конечно, он знал маму. Ведь он был ее братом.

Дядя Генри продолжал улыбаться, но Фионе показалось, что она уловила нечто вроде мысленной паузы. В следующее мгновение он ответил:

— О да, мы были очень близки. — Он обвел взглядом квартиру и едва заметно сдвинул брови. — Ты сказала, что живешь здесь с бабушкой? С Одри?

Фиона смутилась. Если этот человек был ее дядей, значит, бабушка — его мать. По спине Фионы почему-то побежали мурашки. Как можно не иметь представления, где живет твоя собственная мать?

Дядя Генри небрежно махнул рукой.

— Вижу, ты не понимаешь. Мы с Одри знакомы давно, но не так, как ты думаешь. Просто я и твоя мать были сводными братом и сестрой. У нас был общий отец, но разные матери.

Рот Фионы превратился в букву «О», но она не произнесла ни слова, потому что у нее сразу образовались тысячи новых вопросов.

Девочка поняла, что дядя Генри ждет, когда она заговорит.

— Не хотите ли присесть? Выпить чего-нибудь? У нас есть молоко и сок.

— Все в порядке, спасибо. Я довольно много пил по дороге сюда. — Он повернулся к открывшейся двери кухни, увидел Си и воскликнул: — Сесилия!

Подойдя к старушке, он обнял ее.

Си замерла в его объятиях, разжала губы и широко раскрыла глаза. Наконец она высвободилась.

— Ты!..

Дядя Генри шутливо погрозил ей указательным пальцем.

— Больше ни слова, милая леди с острова Эа.[22] Давай насладимся моментом воссоединения.

Си крепко сжала губы и прищурилась.

— Да, ты точно такая, какой я тебя помню, — ласково проговорил дядя Генри. — Ни на день не состарилась… сколько же прошло? Десять лет?

— Шестнадцать, — прошептала Сесилия. — Одри скоро придет, глупец. Тебе лучше уйти.

Свет в глазах дяди Генри угас, и в комнате вдруг стало холоднее. Он запрокинул голову и увидел комочек клубничной глазури на полке книжного шкафа. Прикоснувшись к нему, он поднес палец к носу.

— Вот как? — Он рассмеялся, вытер палец носовым платком и положил руку на плечо Сесилии. — Ты все такая же шутница. И за это я тебя тоже люблю.

Но Си не шутила. Что-то явно было не так. Фиона попятилась к входной двери, и в это время из своей комнаты вышел Элиот.

— Я услышал голоса… — Он остановился рядом с сестрой и удивленно воззрился на Генри.

— Наш дядя, — объяснила Фиона.

Элиот пытливо посмотрел на нее и заметил в ее глазах неуверенность.

Дядя Генри обернулся и просиял.

— Элиот! — Он сжал руку мальчика двумя руками и пожал, словно они были лучшими друзьями.

— А-а-а… здравствуйте, сэр, — выдавил Элиот.

— Пожалуйста, не надо этих формальностей. Зови меня просто «мистер Миме». Хотя я предпочел бы «дядя Генри» или просто «Генри». У меня осталось слишком мало ныне здравствующих родственников, которые называют меня именно так. Ты окажешь мне большую честь.

Его улыбка была заразительной, и очарованный Элиот улыбнулся в ответ.

— Ничего удивительного, что у тебя так мало родственников, — фыркнула Сесилия.

Фионе хотелось верить дяде Генри, но Си она доверяла больше. Прабабушка, словно защищаясь, прижала руку к шее — так она делала, когда бабушка была ею недовольна.

Что-то здесь было очень и очень не так.

— Миме… — произнесла Фиона. — Это французская фамилия?

— Наше семейство родом из Франции, — ответил ей дядя Генри, — и еще из многих стран. У нас есть кузены и кузины, дядюшки и тетушки во всех уголках мира.

— Неужели у нас есть и другие родственники? — удивленно заморгала Фиона.

— Вы с ними знакомы? — спросил Элиот. — Вы знали нашу маму и нашего папу?

Генри склонил голову набок и немного помедлил с ответом.

— О да. Хотя вашего отца… — он пожал плечами, — я знал не так хорошо, как вашу мать. Разразился большой скандал, когда они влюбились друг в друга. — Он бросил игривый взгляд на Сесилию. — Рассказать им, как они познакомились?

Он отодвинул от стола стул и сел.

— Нет, — сказала Сесилия. — Ничего им не рассказывай.

— Почему? — спросила Фиона.

Возможно, ощущение чего-то необычного в доме было связано с тем, что никто никогда не рассказывал им с Элиотом об их родителях. Фионе хотелось узнать как можно больше, даже если это означало бы бунт против Сесилии… и против бабушки.

Дядя Генри обернулся и посмотрел на Сесилию.

— Да, почему бы не рассказать им?

— Я… — Сесилия попятилась.

— Ага, — проговорил дядя Генри успокаивающе. — Вот видишь? Нет никаких причин.

Сесилия сердито прижала руки к груди, но больше возражать не стала.

— Давайте же, — поторопила Фиона дядю Генри. — Расскажите нам.

— Много лет назад я был в Венеции во время городского карнавала. — Дядя Генри потер руки. — Это был великолепный праздник. Танцы и спектакли на улице, веселые сборища днем и ночью. И все в масках. У некоторых маски были простые, кожаные, а у других — украшенные золотой фольгой и серебряной пылью, драгоценными камнями и перьями экзотических птиц. Вот где познакомились ваши мать и отец — там, где они оба были в масках.

Для пущего эффекта он провел по лицу рукой с растопыренными пальцами.

Фиона была зачарована. Она почти слышала гомон толпы на улицах и плеск воды в каналах, где покачивались гондолы.

— Как уже сказано, — продолжал дядя Генри, — я не так близко знал вашего отца, но знаю, что он был высок и статен, играл в поло и всегда великолепно одевался. Говорят, его улыбка была невероятно соблазнительна. И хотя обо всем этом мне известно только по слухам, говорили, что ни одна женщина не могла устоять перед ним. — Казалось, дядя Генри унесся мыслями куда-то вдаль. Но в следующее мгновение вернулся и продолжил: — Словом, чаровник… хотя, насколько я себе представляю, порой это создавало ему большие проблемы.

— Как это может быть? — удивился Элиот.

— А представь себе, что ты нравишься всем с первого взгляда. Представь, что все влюбляются в тебя из-за того, какой у тебя нос или прическа. Нет, он был одинок, потому что ни одна женщина не знала, что у него на сердце, каковы его желания и мечты. — Генри похлопал себя по груди. — Итак, ваш отец был в маске. Спрятал под ней лицо и улыбку, чтобы не обращать на себя внимания. Но все же его влекло к людям, он искал их общества. Вот так он и повстречался с вашей матерью.

— Она тоже была красива? — спросила Фиона.

— Она была красивее, чем можно описать словами, дитя, — вздохнул Генри. — Мужчины дрались на дуэли за то, чтобы иметь честь просить ее руки. Но конечно, все получали отказ. Тайные воздыхатели засыпали ее подарками, но ей было все равно. Она считала романтические отношения уделом пошлых людей, а влюбленных — просто глупцами.

Фиона отдала бы все на свете за подарок от тайного воздыхателя… хоть бы раз такое случилось! Интересно, каково это: быть для кого-то центром мироздания?

— Но если все это ее не интересовало, — спросила девочка, — зачем же тогда она пошла на карнавал?

— Она не верила в любовь, но ей хотелось в нее верить, — объяснил Генри. — Она была женщиной умной, просвещенной и решительной, но при этом одинокой. Как-то раз она сказала мне, что ходит на вечеринки с одной целью: наблюдать за тем, как люди влюбляются. Она поражалась их неблагоразумию, но завидовала их счастью… каким бы мимолетным оно ни было. — Тень печали пробежала по его лицу. Он наклонился к столу. — Ей казалось, что она никогда этого не поймет, а уж тем более — не переживет сама. Но она ошибалась.

Фиона и Элиот сели на пол, у ног дяди Генри.

— Она увидела вашего отца в бальном зале, где сидела и наблюдала за танцующими. Только они двое в этом зале не веселились… и тут он тоже увидел ее и подошел к ней.

Он заметил, что эта женщина в маске отвергает все приглашения на танец, поэтому сказал ей, что хотел бы побеседовать с ней и, возможно, понять, почему столько людей ведут себя как полные идиоты.

Она согласилась, и вскоре им стало понятно, как много у них общего: жизненная философия, любовь к путешествиям по всему миру, знание многих языков. И оба они, хотя в них то и дело влюблялись, сами никогда не были влюблены. Они гуляли по мощеным улицам, плавали в гондолах и, наблюдая за влюбленными парами, не подшучивали над ними, как прежде, но смотрели на них и спрашивали себя: почему человеческим сердцем так легко завладеть… а потом оно неизбежно разбивается.

Они сидели в маленьком кафе, выходящем на Большой канал, и пили кофе. Появилась луна, загорелись звезды. Лимонные деревца в кадках испускали чудесный аромат. Когда над водой взошло солнце, ваш отец снял маску, и ваша мать сделала то же самое.

Они посмотрели друг другу в глаза. В это мгновение стихли все разговоры о чужих романах, о том, как они оба одиноки, о том, что они — родственные души. Случилось невероятное: они влюбились друг в друга.

Фиона, зачарованная этой историей, встала на колени.

— А что было потом? Где они поженились?

— Насколько мне известно, в Париже, — ответил Генри, не глядя на Фиону. Он словно бы что-то припоминал. — Я не знаю всей истории.

Фиона озадаченно взглянула на Элиота.

— Как же так? Как вы можете не знать об этом? — задал Элиот вопрос, возникший одновременно и у него, и у сестры.

— Тут их история усложняется, — сокрушенно вздохнул дядя Генри. — Семейства вашего отца и наше в ту пору не общались между собой; на самом деле Монтекки и Капулетти из «Ромео и Джульетты» по сравнению с ними устраивали нечто вроде дружеской бар-мицвы.[23]

Существовал уговор о том, что одно семейство никогда не будет вмешиваться в дела другого, а это событие, безусловно, считалось…

Его слова повисли в воздухе.

Тень легла на лицо дяди Генри.

Фиона и Элиот обернулись.

В дверях, держа в руке нож, которым она резала праздничный торт, стояла… бабушка.

12

Рыбы в небесах

Взгляд Элиота перескакивал с дяди Генри на бабушку.

Он резко вскочил. Кровь отлила от головы, и ему показалось, что бабушка и дядя Генри отбрасывают тени друг на друга. Но свет проникал в комнату только через окно, справа от дяди Генри, и тени лежали под неправильным, неестественным углом.

Элиот моргнул, но тени не исчезли. Он шагнул к Фионе, и они ударились друг о дружку локтями.

Что-то еще возникло между бабушкой и Генри — что-то вроде прозрачного стекла, готового вот-вот разбиться. Элиот почувствовал, как стекло звенит и потрескивает.

Надо было что-то предпринять.

— Это… — произнес он надтреснутым голосом, кашлянул и начал снова. — Это дядя Генри.

Свет и тени вернулись на свои места. Бабушка вздохнула.

— Вижу. — Она полуприкрыла глаза, словно свет слепил их. — И как всегда, плетет небылицы.

— Я всего лишь немного приукрасил историю, — возразил Генри.

— Вдоль Большого канала нет никаких лимонных деревьев, — буркнула бабушка. — Их отец не играл в поло.

Генри пожал плечами, словно мальчишка, уличенный в краже печенья. Однако быстро овладел собой, встал и беспомощно развел руками. Попытался улыбнуться, но передумал.

— Я приехал поговорить.

— В этом тебе нет равных, — ледяным голосом проговорила бабушка, и Фиона невольно поежилась.

Бабушка крепко сжимала рукоятку ножа, держа его лезвием вниз.

— Просто поговорить, — сказал дядя Генри.

— Я так и знала, что ты появишься, — проворчала бабушка. — Водители никогда не работают в одиночку. Пока мистер Уэлманн «разговаривал» со мной, он послал к тебе своего напарника. — Бабушка вздернула брови. — А проворнее тебя никого нет, верно?

— Таких очень мало, — проговорил дядя Генри, бросив взгляд на нож.

У Элиота волоски на спине встали дыбом. Бабушка так держала нож, ее рука была так напряжена, что нож, даже опущенный, выглядел угрожающе. Она управляла домом, и ее то и дело можно было видеть то с топором, то с ломом, то с ножом, чтобы срезать старые обои. Но этот нож Сесилия принесла из кухни, чтобы разрезать праздничный торт, испеченный к их дню рождения. И нож выглядел по-другому, чем утром. Лезвие стало темнее.

Фиона, видимо, тоже почувствовала что-то нехорошее. Она отошла от дяди Генри и встала рядом с Сесилией.

Си обняла ее одной рукой, словно хотела защитить, и поманила к себе Элиота.

Элиот встал с другой стороны. Ему было не по себе, но он постарался не подходить к прабабушке слишком близко, чтобы она и его не обняла. Он не хотел, чтобы на него смотрели как на маленького.

Дядя Генри бросил взгляд на них.

— Они прекрасны, Одри. Умные. Вежливые. Чистые. Такие, какими я и ожидал их увидеть.

Элиот вытянулся во весь рост. Комплименты вызвали у него чувство гордости, хотя он не совсем понял, что в данном случае означало слово «чистые».

Кем же на самом деле приходился им дядя Генри? Он сказал, что они с их матерью были сводными братом и сестрой. Значит, дядя Генри не состоял в родстве с бабушкой?

Но это казалось маловероятным. Сейчас, когда они стояли лицом друг к другу, было легко заметить, что бабушка и дяди Генри очень похожи: серебряные шелковистые волосы, гладкая оливковая кожа, тонкий нос, большие глаза и властность, проявляющаяся в каждом движении.

— Ты собираешься меня зарезать? — осведомился дядя Генри. — Или мы все же поговорим?

Бабушка промолчала.

Элиот услышал стук собственного сердца. Конечно же, дядя Генри шутил.

Но бабушка не тронулась с места. Ее лицо было подобно каменной маске, а глаза стали похожими на острые осколки разбитого зеркала.

Элиот крепко сжал губы. Он слушал и смотрел.

Фиона дрожала, прижавшись к Сесилии, но тоже молчала.

— Поступишь со мной, как с Уэлманном? — спросил дядя Генри и провел рукой поперек горла.

Мистер Уэлманн был мертв? Его убила бабушка? От этой мысли Элиоту стало жутко.

— Но я тот водитель, которому не так просто подыскать замену, — продолжал Генри. — На самом деле… — его губы разошлись в жесткой усмешке, — я поистине незаменим, и меня обожает все семейство.

Бабушка фыркнула.

— К тебе относятся как к шуту.

— Может быть. — Генри вальяжно взмахнул рукой. — Но если что-нибудь случится с моей прекрасной дурацкой башкой, Лига предпримет действия. Они найдут тебя и детей. — Его приятный голос стал жестким. — И тогда разговоров не будет.

Элиот почувствовал, как у него немеют руки и ноги. Он едва сумел сделать шаг назад, ближе к Фионе и Си.

— Неплохо разыграно, — ледяным тоном произнесла бабушка. — Конечно, ты не явился бы сюда без поддержки остальных фигур на доске.

Генри склонил голову в знак согласия.

— Вы должны поехать со мной. Сегодня же. Они хотят увидеть тебя… и их. Вот все, что я хотел сказать. — Дядя Генри поднял руки вверх. — Не стоит убивать гонца, моя дорогая.

Нож в руке бабушки дрогнул, и она крепче сжала его.

Элиот перестал слышать, как тикают часы в прихожей. В наступившей тишине явственно ощущалась только напряженность между бабушкой и дядей Генри.

А потом бабушка выдохнула и кивнула.

— Хорошо, — сказал дядя Генри.

Бабушка выронила нож, и он со стуком упал на пол. Она подошла к Фионе и Элиоту.

Дядя Генри подобрал нож и положил его на полку книжного шкафа.

— Моя машина внизу.

Бабушка опустилась на колени перед близнецами и взяла их за руки. Ее пальцы были холодны, как лед.

— Мы отправляемся в путешествие. Прямо сейчас.

Элиот никогда не видел, чтобы бабушка перед кем-то пасовала. Сейчас она выглядела старше, чем мгновение назад. Она держала его и сестру за руки так, словно хотела почерпнуть у них силу, иначе не смогла бы подняться.

Ему хотелось успокоить ее, обнять, но он боялся, что она отстранится. Бабушка впервые прикоснулась к ним вот так, впервые показалась хоть немного уязвимой.

— Куда мы поедем? — спросил Элиот.

Бабушка не ответила ему.

— Они собрались? Уложили вещи? — спросила она у Сесилии.

— Вещи собраны для поездки на выходные, — ответила та. — Я думала, мы… Но какая разница, что я думала? Пойду соберу кое-что в дорогу.

Она гордо выпрямилась, насколько позволял ее маленький рост.

Бабушка встала. Сила вернулась к ней. Элиот почувствовал, какой крепкой стала ее рука, когда она разжала пальцы и посмотрела на Элиота и Фиону сверху вниз.

— Попрощайтесь с прабабушкой, дети.

Затем она обернулась к Сесилии.

— Ты не поедешь. В машине Генри для тебя не хватит места.

Си сразу осунулась, ее взгляд стал отрешенным.

Элиот и Фиона подошли и обняли ее.

Она прижала их к себе так крепко, что Элиот испугался — как бы у нее не сломались кости. В следующее мгновение прабабушка нежно отстранила их. Ее старческие глаза наполнились слезами.

— Будьте храбрыми, — прошептала она. — Не позволяйте им разлучить вас. Вместе вы сильнее.

Элиот заметил во взгляде Си твердость, которой никогда не видел прежде. Казалось, она столько хотела им сказать… но на это не было времени.

Бабушка подтолкнула их к открытой входной двери, возле которой стоял дядя Генри.

— Это правильное решение, — сказал он бабушке, когда они вышли на лестничную площадку.

— Не учи меня, — буркнула та. — Как еще можно было поступить, не пролив моря крови. Да и то — еще поглядим.

Элиот обернулся и посмотрел на Си. Она помахала ему дрожащей рукой.

Дядя Генри закрыл дверь.

— В туалет не хотите сходить? Поездка займет около часа.

Элиот и Фиона покачали головами.

Пока они спускались по лестнице, Элиот молчал, а Фиона даже не пыталась обогнать его, как обычно. Ему ужасно хотелось узнать у сестры, о чем говорил дядя Генри, пока его не было, но он не смел произнести ни слова при бабушке, пока она пребывала в таком кошмарном настроении.

Ступив на тротуар, дядя Генри махнул рукой, и к ним бесшумно подъехал автомобиль, похожий и на лимузин, и на гоночную машину.

Генри открыл заднюю дверцу перед Фионой и дал знак Элиоту следовать за сестрой.

Бабушка кивнула — подтвердила, что можно садиться.

У Элиота возникло такое чувство, словно он никогда не выйдет из этой машины и никогда не вернется домой. Он бросил взгляд на небо. Тучи закрыли заходящее солнце, и оно стало похожим на груду горящих углей.

Элиот неохотно нырнул в машину.

Внутри оказалось намного просторнее, чем он предполагал. Четыре сиденья стояли лицом друг к другу. Элиот устроился рядом с Фионой так, чтобы смотреть вперед.

Бабушка и Генри сели напротив.

Генри закрыл дверцу.

Перегородка между передней и задней частью салона опустилась. Шофер обернулся.

— Куда, мистер Миме?

Шофер был всего на год или на два старше Элиота. Черная кожаная куртка, перчатки, кепка. Длинные волосы упали ему на лицо, когда он бросил быстрый взгляд на Фиону, мельком глянул на Элиота и опасливо уставился на бабушку.

— На остров, Роберт, — сказал ему дядя Генри. — Северным путем. Сегодня ни у кого нет желания осматривать достопримечательности.

— Слушаюсь, сэр. — Шофер отвернулся. Перегородка поднялась.

Машина отъехала от тротуара и плавно набрала скорость. Элиот откинулся на мягкую спинку сиденья. Они так мчались, что город превратился в сливающиеся между собой фасады магазинов и кафе. Автомобиль быстро преодолевал городские холмы. Похоже, они ехали со скоростью не меньше девяноста миль в час.

Бабушку такая скорость, видимо, совсем не пугала.

— Что они собираются с нами сделать? — спросила она у дяди Генри.

Генри открыл дверцу мини-бара, в котором стояли хрустальные графины и бокалы. Он плеснул в бокал янтарной жидкости, бросил в него несколько ледяных кубиков, покачал и протянул бабушке.

Элиот уловил запах алкоголя и дыма.

Бабушка даже не взглянула на предложенный ей напиток.

Дядя Генри пожал плечами.

— Понятия не имею, что они собираются делать. Они никогда не знали, как с тобой поступать. — Он приветственно поднял бокал и сделал глоток. — На самом деле их интересуют дети — но это ты, конечно, уже поняла. Иначе к чему было суетиться?

Элиот больше не мог молчать. Он был воспитанным мальчиком, его учили не вмешиваться в беседы взрослых, но разговор шел о нем и его сестре.

— Кто такие «они»? — требовательно спросил он, поразившись тому, как резко прозвучал его голос. — Вы говорите так, будто нас здесь нет.

Бабушка удивленно вздернула бровь, но ничего не сказала. Было видно, что она задумалась над словами Генри.

Дядя Генри улыбнулся Элиоту и Фионе и сделал руками жест, призывающий к спокойствию. Он повернулся к бабушке и заговорил на языке, которого Элиот прежде никогда не слышал.

Фиона склонила голову к плечу и сосредоточенно прислушивалась. У нее был талант к иностранным языкам. Может быть, она поймет, о чем они говорят?

Внимание Элиота привлекли желтые полосы за окошком. Он присмотрелся и увидел оранжево-алые стальные тросы моста Золотые Ворота. На мосту горели ночные фонари. Машина без остановки проехала мимо пункта автоматической оплаты FasTrak.

Видимо, прошло больше времени, чем он думал. Может быть, он задремал? Да нет же, прошла всего минута.

Он ткнул локтем Фиону и кивком указал за окошко.

Она широко раскрыла глаза, удивленная видом далекого острова Алькатрас, покачала головой и прошептала:

— Неужели мы нигде не затормозили в Сан-Франциско? Ведь там столько машин…

— Я… я не помню, — пробормотал Элиот. — Не думаю.

Элиот пристально смотрел в окошко. Мимо быстро проносилось побережье Тихого океана — отвесный откос, а под ним — бурные черные воды. Невозможно было определить, как быстро они ехали. Их машина преодолевала повороты, помеченные знаками ограничения скорости до двадцати пяти миль в час, плавно, без скрипа тормозов, а другие автомобили обгоняла так, словно они были скованы льдом.

Бабушка прервала скороговорку дяди Генри фразой на том же неизвестном языке.

Генри кивнул и поднял вверх семь пальцев. Затем он загнул один палец, произнес какое-то слово, загнул еще один — и так далее.

Бабушка мрачно кивала.

Загнув последний палец, Генри указал на себя.

Бабушка погладила его руку и сжала ее.

Элиот удивился. Проявления бабушкиных теплых чувств были редки, как странствующие голуби,[24] — по крайней мере, по отношению к нему и сестре.

Фиона толкнула его локтем и указала за окошко.

Элиот повернулся и чуть не подпрыгнул на сиденье. Они мчались по снежной дороге. С одной стороны вздымались гранитные скалы, с другой стояли бесконечные сосновые леса. Но больше всего Элиота поразило солнце, которое стояло над горизонтом. У него ком подкатил к горлу.

Всего несколько минут назад он видел в Дель-Сомбре, как солнце село и наступила ночь. А тут оно только опускалось к горизонту.

— Север, — прошептала Фиона. — Он же сказал, что мы едем на север.

Элиот понял смысл ее слов, но все равно это было невероятно.

Летом, чем дальше ты едешь на север, тем позже садится солнце. А иногда оно не заходит весь «день». Но для того, чтобы это увидеть, как далеко надо забраться на север? Где они находятся? На Аляске? За полярным кругом?

Машина замедлила ход и свернула на проселочную дорогу.

Элиот пытался разглядеть еще что-нибудь, но небо потемнело, и окошко затянул морозный узор. Под ногами Элиота заработал тепловой вентилятор, и он пошевелил немного замерзшими пальцами ног.

— У тебя такой вид, что я назвала бы тебя ranivorous, — заметила Фиона.

Элиот оторвал взгляд от окошка и посмотрел на сестру. Та попыталась насмешливо улыбнуться, но улыбка получилась так себе.

Он оценил попытку Фионы затеять игру в «словарные дразнилки». Ей явно хотелось окружить себя и брата защитным коконом повседневности, потому что более странного дня рождения у них еще никогда не было.

Элиоту не хотелось играть, но он не собирался просто так сдаваться.

— Может быть, я и превратился в пожирателя лягушек, — ответил он. — Из-за стряпни Сесилии. Но уж лучше быть ranivorous, чем larvivorous.

Фиона сморщила нос, и Элиот понял, что значение слова ей знакомо. Larvivorous — тот, кто питается личинками.

Она хотела ответить, но промолчала. Ее взгляд был устремлен мимо Элиота. Лед на окнах растаял, и на ночном небе распростерся карминово-красный светящийся занавес. Вспыхивали зеленоватые складки, и вся эта потрясающе красивая картина мерцала и переливалась.

— Северное сияние. Aurora Borealis, — произнес Элиот так, будто прочел эти слова, раскрыв энциклопедию. Проще было обратиться к книжной премудрости, потому что в ней всегда был смысл, даже если он казался безумным.

Для того чтобы увидеть северное сияние, нужно было оказаться очень далеко на севере.

Но ведь прошло всего минут пятнадцать. Элиот произвел в уме математический подсчет. За пятнадцать минут… из Южной Калифорнии — на Северный полюс? Чтобы преодолеть такое расстояние, они должны были мчаться быстрее звука. Он бы заметил звуковой удар.

Они с Фионой зачарованно смотрели на играющее в небе сияние, похожее на озаренный луной прилив.

— А вам известно, — дядя Генри перешел на английский и обратился к детям, — что существует древний скандинавский перевод слова «aurora», означающий «блеск сельди»? Викинги полагали, что это зрелище создают маленькие серебристые рыбки, которые отражают свет луны. Даже в наше время некоторые верят, что в небесах можно разглядеть рыб.

Элиот всмотрелся в небо более пристально. Неужели северное сияние действительно походило на косяк рыб? Но его уже заслонили силуэты гор.

Машина ехала по горному серпантину. Поворот направо — автомобиль сбавил скорость и въехал в городок, залитый блеском неоновых вывесок и янтарным светом фонарей. Дома здесь были старые — каменные, отштукатуренные, стоявшие впритык друг к другу. В витражных окнах четырехэтажных зданий отражались гавань и корабли. Все сверкало, как будто окна были сделаны из драгоценных камней.

Элиот обратил внимание на белый знак с красными буквами: «HOVERCRAFT FÄRIA, 1 КМ».

Перегородка опустилась, и шофер спросил:

— В объезд, сэр?

— Думаю, переплывем, — ответил дядя Генри.

Машина въехала на пандус и покатилась мимо других автомобилей, стоящих в ожидании переправы. Вскоре их лимузин оказался на носу парома.

Паром отплыл, заработали мощные винты вентиляторов. Казалось, машина летит над освещенными луной волнами, едва заметно покачиваясь.

— Знак был на шведском языке, — сообщила Фиона Элиоту. — «Hovercraft färia» означает «паром на воздушной подушке».

— Я понял, — отозвался немного раздраженно Элиот, но тут же догадался, что именно ему хотела сказать сестра: они находились в Швеции.

На ум ему приходил только один маршрут: от Калифорнии до Аляски — тогда становился понятен поздний закат, — а потом они пересекли полярный круг и оказались в Скандинавии, где нередки были северные сияния.

Траектория согласовывалась с общеизвестными фактами, но не укладывалась в законы физики. Элиот осторожно прикоснулся к кожаной обивке сиденья. Это был автомобиль, очень мощный автомобиль, но его мотор работал на бензине, и движение подчинялось обычным законам термодинамики.

Элиоту отчаянно хотелось поговорить об этом с Фионой и узнать, пришла ли она к таким же невероятным выводам.

Но стоило ему бросить взгляд на бабушку и дядю Генри, как у него пропало всякое желание задавать вопросы. Они безмятежно наблюдали за плещущимися за бортом парома волнами, и их явно не беспокоило то, что они преодолели полмира за какой-то час.

Паром причалил к берегу, и автомобиль дяди Генри первым съехал с него и помчался по шестиполосной скоростной трассе. Сверкая фарами, лимузин обгонял «порше» и «феррари».

— Мы почти приехали, — успокоил детей дядя Генри.

Элиот посмотрел на Фиону. В голове у обоих вертелся один и тот же вопрос: «Куда?» Элиот даже не был уверен в том, хочется ли ему знать ответ на этот вопрос.

Скоростная трасса сменилась двухполосным шоссе, затем — мощеной дорогой, извивавшейся у подножий скал. Справа стало видно море — серое под бесцветным небом.

Машина остановилась перед стальными воротами. За ними находился парк и здание, похожее на музей. Ворота открылись, и автомобиль въехал на территорию поместья.

Элиот стал рассматривать здание. У него было два крыла, а в центре — золоченый купол. Колонны украшали орнамент и лепнина, изображавшая богов и духов. Чем-то эта постройка напоминала Капитолий в Вашингтоне, и хотя была немного скромнее по размерам, все же поражала своим великолепием.

Машина остановилась. Шофер проворно выскочил, открыл дверцу с той стороны, где сидели бабушка и Фиона, и протянул руку. Бабушка вышла из машины с таким видом, словно шофера здесь не было. Фиона же оперлась на его руку, улыбнулась и опустила глаза.

Элиот вышел из машины следом за дядей Генри.

— Где мы? — спросил он.

— Это мое скромное жилище, — ответил дядя Генри, сделал глубокий вдох и театрально развел руками. — Isola del Bianco Drago.[25]

Вдалеке сверкало море. Солнце поднималось над горизонтом и отбрасывало на воду красновато-золотистые лучи. Рассвет.

Такое могло быть только при одном условии: если они находились на другом краю света.

Солнечный свет развеял туман в сознании Элиота. Путешествие на автомобиле, похожее на сон, и все прочее, случившееся с тех пор, как он открыл глаза утром, больше не имело значения. Он почувствовал, что с ним и сестрой должно произойти что-то еще… что-то плохое. Похожее на момент, когда Майк обжег руку.

— Что теперь? — шепотом спросил он у бабушки.

— Теперь, — проговорила она, заслонившись от солнца ладонью, — полагаю, вы познакомитесь с вашими родственниками. Приготовьтесь к самому худшему.

13

Кровь и закон

Одри и Генри шли по крытой галерее. Пол был устлан отполированными до блеска белыми мраморными плитами, и казалось, будто они идут по облакам.

С одной стороны располагались ниши, украшенные различными произведениями искусства. В одной стояла греческая ваза, в другой — бронзовый вавилонский крылатый бык, в третьей — глиняный китайский воин эпохи Хань в натуральную величину.

Эти реликвии были защищены от солнца стеклом. Только так и можно было обращаться с древностями: оберегать их, понимая, насколько они хрупки и не терпят ничьих прикосновений.

Одри знала, что слишком многие из ее родственников обожают ритуалы, подвержены предрассудкам и блюдут традиции — при том, что им следовало бы думать прежде всего о будущем.

Другая сторона галереи открывалась к морю. Волны бились о скалы, словно сочувствуя тревоге Одри.

— Дети будут в безопасности? — спросила она у Генри.

— Конечно, — ответил он немного обиженно. — Обещаю тебе. С ними будут обращаться так, словно они мои собственные дети.

Одри остановилась и нахмурилась.

— Я хотел сказать: лучше, чем с моими собственными детьми.

У Генри было двое сыновей. Ни один из них не прожил долго… или хорошо.

Одри ускорила шаг.

— Напомни мне, почему я тебя не убила?

Генри не ответил на ее вопрос.

— Пока детям ничто не грозит, — торжественно произнес он, — но я не могу гарантировать, что ситуация останется неизменной после беседы с Сенатом.

— После допроса, — поправила его Одри.

— Если угодно.

Галерея нависала над белыми скалами. Одри встала у парапета. Брызги морской воды попали ей на лицо, порыв ветра взъерошил волосы. Она сделала глубокий вдох. Лазурные волны Эгейского моря были покрыты барашками пены.

— Как не похоже на Тихий океан, — сказала она. — Я скучала по этому морю.

Генри встал рядом с ней и беспечно оперся о парапет.

— Мне жаль, что ты покинула нас. Понимаю, тебе пришлось это сделать… в смысле, попытаться. — Он устремил взгляд на плещущееся в ста метрах внизу море. — И жаль, что твое возвращение так мрачно. Я буду с тобой во время этих испытаний.

Одри осторожно взглянула на Генри. Красив и выглядит безукоризненно. Он был ей почти братом, а для их народа это означало много чего… но о доверии не могло быть и речи. Она любила Генри, но обращаться с ним следовало как с бешеным волком.

Ирония судьбы… Именно он, а не кто-то другой предложил ей поддержку. Генри с головой окунался в приключения и проводил сексуальные опыты, не размышляя о последствиях. Похоже, его главный талант состоял в том, чтобы избегать ответственности за содеянное. А Элиот и Фиона были последствием одной-единственной ошибки: давным-давно мужчина и женщина решили, что любят друг друга…

Попыткам исправить эту ошибку Одри посвятила последние шестнадцать лет своей жизни.

Она отвернулась от моря, вид которого действовал на нее умиротворяюще, и пошла дальше по галерее.

За поворотом перед ними предстал выгнутый дугой мост, соединявший поместье Генри со скалой, поднимавшейся из моря. Эта скала, в отличие от других, была черной. Как ночь.

На вершине скалы виднелись невысокие холмы и роща согнутых ветром олив. В самой середине располагались наклонные концентрические кольца — амфитеатр. Там Одри видела постановки пьес Шекспира и Софокла и слушала под звездами стихи Джима Моррисона.[26]

Сегодня о поэзии не могло быть и речи.

Будет только заседание Сената, судилище. И на древние камни может пролиться кровь.

Одри немного помедлила, прежде чем ступить на мост.

Готова ли она? После шестнадцати лет затворничества и самоограничения? Не так уж долго… но сколько всего изменилось. Сможет ли она встретиться с ними? Если все пойдет не так, как надо, готова ли она убить Генри и остальных? Убить всех?

В следующее мгновение она решила: если жизням Фионы и Элиота будет грозить опасность — да, она сможет это сделать. И сделает.

— Призываю тебя к осторожности, — ветер как бы срывал слова с губ Генри, — по крайней мере, до тех пор, пока не увидишь, кто присутствует на заседании.

Вроде бы Генри не угрожал ей, но все равно в его словах таилась угроза.

Одри шагнула на мост. Назад дороги не было. Ветер трепал ее одежду, камни вибрировали при каждом шаге.

Но как только она ступила на землю, ветер утих.

Казалось, они вошли в глухую камеру. Безмолвие и затхлый воздух. Не просто затхлый. Одри почувствовала в нем запах смерти.

Она высоко подняла голову и спустилась по ступеням амфитеатра с привычной иронической усмешкой.

Во внутреннем кольце ее ждали четверо.

Взгляд Одри сразу же выделил широкоплечего мужчину в легком костюме и белой рубашке, расстегнутой до середины могучей груди. Точеные черты лица, бронзовый загар. Длинные темные вьющиеся волосы до плеч, усы как у Чингисхана, обрамляющие квадратный подбородок. Он был дико привлекателен… хотя, возможно, и не отдавал себе в этом отчета. Его звали Аарон.

В одно мгновение Одри поняла смысл предупреждений Генри.

Аарон попытается остановить ее, если она выступит против Сената. Немногие могли сравниться с ней в мастерстве. Он был одним из них. Сойдись они в схватке — и оба могут погибнуть. А если ее не станет, дети останутся без защиты.

Родственнички позаботились о том, чтобы противопоставить ей равного соперника.

Черные глаза Аарона встретили ее стальной взгляд оценивающе и решительно. Он дал ей понять, что готов умереть, если потребуется.

Одри выдохнула, решив взять себя в руки. Надо не терять головы — и в переносном, и в буквальном смысле.

Как им удалось втянуть в это дело Аарона? Взятками, шантажом или запугиванием? Ведь он ненавидел политику Сената почти так же сильно, как она.

Справа от Аарона сидел старик в шлепанцах, шортах и футболке «Grateful Dead».[27]

Венчик седых волос обрамлял его лысину. Он закинул ногу на ногу и обложился блокнотами и астрологическими таблицами. Увидев Одри, улыбнулся и кивнул с отработанной наивностью, но она знала, что наивностью здесь и не пахло.

Это был Корнелий, вечный член Сената, один из самых мудрых. Но он редко проявлял свою мудрость, преследуя какие-то свои, неведомые цели.

Одри не считала его ни союзником, ни врагом.

Слева от Аарона расположился Гилберт, мужчина атлетического телосложения с золотистыми волосами и бородкой. Он встал и широко развел мускулистые руки, чтобы поприветствовать Одри.

Она жестом остановила его.

Его чувства к ней были искренними, Одри в этом не сомневалась, но сейчас она не стерпела бы ничьих прикосновений. Гилберт когда-то любил ее, и было бы так легко поддаться его силе… и потерять собственную.

Гилберт кивнул и поклонился Одри. Похоже, все понял.

Порой он вмешивался в политику, но никогда — серьезно. Он вообще редко к чему-либо относился серьезно. Явиться сюда для обсуждения такого важного дела он мог только под нажимом.

Оглянувшись, Гилберт с опаской посмотрел на четвертого члена Сената — женщину. Она сидела чуть поодаль от мужчин. Ей можно было дать и двадцать, и сорок лет. Вневременная красота женщины казалась неподвластной возрасту — пока она подправляла ее косметикой. На ней было черное платье с вышивкой в виде красных роз. Маленькая черная шляпка поверх крашеных рыжих волос. Бледное лицо, а губы такие же алые, как розы на платье. Светло-карие глаза смотрели оценивающе, но ничего не выражали.

Это была младшая сестра Одри, Лючия. Красивая, злобная и вечно что-то замышляющая.

Одри сразу поняла, что на уме у Лючии. Черные платье и шляпка выдали ее. Не зря она так вырядилась — как на похороны.

— Я очень рада, что ты смогла присоединиться к нам нынче утром, сестрица, — плавным, мелодичным голосом произнесла Лючия.

Мужчины обожали ее голос, а Одри от него передергивало.

— А что дети? — обратилась Лючия к Генри.

— Накормлены и находятся в поместье под надежным присмотром.

— Прекрасно. Жду не дождусь встречи с ними.

Одри с сестрой враждовали с незапамятных времен. И в отличие от Элиота и Фионы, они не улаживали свои разногласия, играя в «словарные дразнилки».

Наверняка Лючия настроена против детей. Одри сделала два шага к сестре и дала себе клятву: если кто-то и умрет сегодня, Лючия будет первой.

Но тут Одри кое-что заметила.

— Вас только пятеро. А где еще двое членов Сената?

— В пути, — ответила Лючия. — Мы решили начать без них, поскольку дело не терпит отлагательств.

Генри отошел от Одри и сел между Лючией и остальными членами Сената.

— Кворум у нас имеется, — заявил он.

Теоретически это было так. Пятеро членов Сената могли принимать решения, обязательные для всех. Правда, такое происходило редко, поскольку считалось нарушением обычной практики. Процесс принятия решений должен был быть вдумчивым и неторопливым.

Лючия ни за что не решилась бы начать заседание, не будь ей известен его исход. Значит, она надеялась надавить на Аарона и Гилберта. А верность Генри была подобна ветру — вечно меняющему направление и непредсказуемому. Правда, старик Корнелий вряд ли мог поддаться чарам и шантажу Лючии.

Итак, три из пяти голосов… Может, все уже решено и дебаты — простая формальность, возможность для Лючии понаблюдать за тем, как Одри будет выкручиваться?

Этого не произойдет, если она сумеет перехитрить свою младшую сестрицу.

— Начнем, — заговорила Лючия, звякнув маленьким серебряным колокольчиком. — Я призываю заседание Сената Лиги бессмертных к порядку. Все, кто пришел с прошениями и жалобами, будут выслушаны. Narro, audio, perceptum.[28]

— Полагаю, мы обойдемся без чтения протокола последнего заседания. — В голосе Генри прозвучала надежда.

— Поддерживаю, — сразу же высказался Аарон.

— Принято, — согласилась Лючия и положила руки на колени. Она обвела сенаторов глубокомысленным взором и посмотрела на Одри. — Сегодня мы должны решить, как поступить в весьма деликатном вопросе. Как вы знаете, заботам моей старшей сестры поручены двое детей сомнительного происхождения.

Одри не нравились эти экивоки, не по душе ей были и почти неприкрытые оскорбления. Она поддела носком ботинка песок и осыпала им подол платья сестры.

Ее бунтарский жест явно понравился Аарону, он поднес ладонь ко рту, чтобы скрыть улыбку.

— У тебя на языке вертится слишком много слов, — сказала Одри. — Просто выдвини предложение: ты хочешь, чтобы они были убиты.

Лючия улыбнулась. Воплощенное притворство.

— Остра, как всегда, сестрица? Метишь в самое сердце и игнорируешь все тонкости ситуации.

Ответная улыбка Одри была порождена воображаемой картиной: она вырезает ножом сердце сестры и швыряет на подол ее траурного платья. Как прекрасно смотрелось бы окровавленное сердце среди алых роз.

Улыбка Лючии угасла.

— Они взрослые? — спросил Гилберт. — Прежде чем судить их, я хотел бы знать, не имеем ли мы дело с детьми?

— Мы примем решение прежде, чем они достигнут совершеннолетия, — пояснила Лючия. — Потому что именно тогда начнутся беды.

— Их возраст не имеет значения, — примирительно произнес Генри. — Другая сторона начнет действовать, не учитывая этого момента.

При упоминании о «другой стороне» Аарон скрестил руки на груди, а старик Корнелий оторвал взгляд от своих блокнотов и встревоженно сдвинул брови.

По сравнению с семейством «других» беды этого семейства были всего лишь маленьким скандалом.

— Фиона еще совсем девочка, — ответила Одри. — Элиот — на пороге взросления.

— Когда они родились? — осведомился Корнелий, занося карандаш над страницей блокнота. — Если не трудно, точное время, пожалуйста.

Он собрался составить их гороскоп. Пауза была на руку Одри. Это давало ей время на размышления.

— Первой на свет появилась Фиона. Ровно пятнадцать лет назад, в восемь часов тридцать четыре минуты вечера по парижскому времени. Элиот вошел в этот мир десятью минутами позже.

Корнелий почесал ухо, записывая эти цифры.

— Лев, — пробормотал он. — Много планетарных тел в соединении. Девочка в этой паре доминирует. Очень сильны. Оба. Мальчик станет человеком искусства.

Он принялся лихорадочно перелистывать книги и таблицы.

— Эти дети ни для кого не представляют угрозы, — сказала Одри. — Они были изолированы от обоих семейств, от их потенциального влияния. Они абсолютно нормальны.

Она подумала о том, чего были лишены в жизни Фиона и Элиот. А теперь все принесенные жертвы окажутся бесполезными… Это так несправедливо.

— Как они могут быть «нормальными», — спросил Гилберт, — учитывая, какая у них необыкновенная мать и какой жуткий отец?

— По правде говоря, — небрежно махнул рукой Генри, — они умны, учтивы — но в остальном довольно скучны.

— Проблема не в их возрасте и силе, — вступил в беседу Аарон. — А в их происхождении. — Он мрачно посмотрел на Одри. — Тот факт, что они происходят от обоих семейств, — вот что важно.

— Мудро подмечено, — согласилась Лючия. — Конечно, крайне важно, как они были взращены и воспитаны. Не сомневаюсь, ты проделала колоссальную работу, сестрица. Но речь идет о наших обязательствах согласно договору и об их крови.

Корнелий положил на колени блокнот с расчетами.

— Их звезды расположены крайне обескураживающе. — Он кивнул Генри. — Еще необычнее, чем твои, боюсь.

— Звезды, — пробормотал Гилберт. — Никогда не понимал их. Что все это значит, старина?

— Это значит, что дети пребывают в равновесии, — объяснил Корнелий. — Научно выражаясь, они эквивалентны и способны склониться как в ту, так и в другую сторону. — Он порылся в кармане в поисках коробка спичек. — Для одного из семейств эти дети станут большим благодеянием.

— Тогда, может быть, — спросил Гилберт, — нам стоит использовать их?

— Если оружие так легко повернуть против тебя, — возразил Аарон, — лучше его уничтожить.

— Но не стоит ли для начала подумать о мирном договоре? — предложил Генри. — Если дети многое унаследовали от матери, то их нужно рассматривать как наших. Сенат должен принять закон…

Он не договорил и посмотрел на Лючию.

Все это было театром. Одри чувствовала присутствие покровов предательства, многослойных вуалей, призванных скрыть истину. Но то, что сказал Аарон о происхождении детей, а Корнелий — о равновесии, она запомнила.

— А что, если они пошли не в мать и не в отца? — вмешалась Лючия. — Что, если они представляют собой некий гибрид, как предполагает Корнелий? Что, если они балансируют между двумя семействами? Какие у нас тогда правовые возможности? Одно семейство не может вмешиваться в дела другого. Таков закон.

— Наполовину — одно семейство, наполовину — другое, — задумчиво изрек Корнелий. — Лазейка?

— Эти двое могут открыть врата для другого семейства, — предположил Гилберт. — И те смогут использовать детей для того, чтобы вмешиваться в наши дела на законных основаниях. Возникнут новые альянсы, произойдет смена власти, может быть, даже разразится война.

— Им всегда только того и нужно было, что посеять между нами раздор, — добавил Аарон и посмотрел на Одри. — На карту поставлено гораздо больше, чем жизнь двоих детей.

Лючия встала и отряхнула песок с платья.

— Прости, сестра, но Сенат должен действовать на благо семейства, на благо каждого из нас. Детей следует удалить. — Она помедлила, облизнув губы. — Поставим вопрос на голосование.

Все молчали. Ждали, что Одри будет действовать… или не будет.

Одри понимала, что решение уже принято, и ради своего же блага она должна согласиться с ним и не искать вендетты.

Два слова вертелись у нее в голове: кровь и закон. Оба эти понятия были достаточно сильны для того, чтобы убить Элиота и Фиону… но, быть может, их могущества хватило бы и для того, чтобы спасти детей?

— Итак, — проговорила Лючия, театрально вздохнув, — кто за то, чтобы удалить Элиота и Фиону Пост…

— Подождите! — воскликнула Одри. — Вы не можете.

Аарон нервно заерзал. Его мощные ноги напряглись. Он был готов вскочить и драться, если потребуется.

— Ты должна позволить Сенату проголосовать, — проворковала Лючия. — Выше закона не может быть никто, даже ты.

— Согласна, — кивнула Одри. — Но и ты, сестра, не выше закона. И ты не можешь предпринимать никаких действий против детей именно согласно закону.

— Что это за уловка? — прищурилась Лючия.

— О, интересно, — пробормотал Корнелий. — Да-да, я тебя понимаю. Наш договор с другими…

Генри откинулся назад, положил ногу на ногу и улыбнулся.

— Вы хотите защитить наше семейство и сохранить нейтралитет с тем, — сказала Одри. — Ведь Сенат по закону обязан поддерживать соглашение о нейтралитете. — Она шагнула к Лючии, и та невольно попятилась. — И согласно этому договору, вам не позволено вмешиваться в их дела.

— В их родословной существует третий вариант, — просиял Аарон.

— Да, — кивнула Одри. — Если они пошли в мать, то они принадлежат к нашему семейству и не должны подвергнуться влиянию других. Если они являются частью обоих семейств… то возникает множество неприятных вариантов типа правовой лазейки. Но если генетически они наследники других, то вы не имеете права прикасаться к ним. Они защищены тем самым договором, который ты желаешь сохранить в силе, сестра. Сначала вы должны определить, чьи они — наши, их или в них есть что-то от тех и от других.

Бледное лицо Лючии стало пунцовым. Она гневно воззрилась на Одри.

— Что ж, хорошо. Приведи их. Давайте наконец поглядим на Элиота и Фиону Пост. Пусть они предстанут перед судом.

14

Три героических испытания

Комната в особняке дяди Генри, в которую отвели Элиота и Фиону, была больше целого этажа в их доме в Дель-Сомбре. Фиона подняла голову к потолку. Высотой около двадцати футов, он был украшен фреской с изображением облаков и херувимов, игравших в прятки или устраивавших засаду друг на друга.[29]

Сквозь высокие, от пола до потолка, окна в южной стене комнату заливал солнечный свет. За окнами виднелось бурное море, вдоль линии горизонта плыли слоистые облака. Элиот подошел к столу, накрытому к чаю и уставленному всевозможными сластями. Взял из вазы пирожное и стал есть, поглядывая в окно.

Фиона рассматривала портреты на стенах: кавалеры и дамы в гофрированных воротниках и бархатных плащах — люди, принадлежавшие к другой эпохе. Однако к этому дому они тоже имели отношение. У всех были волевые подбородки, вокруг глаз залегли смешливые морщинки. У некоторых уши торчали, как у Элиота. Они явно состояли в родстве между собой.

Но их нарисованные глаза слишком пристально смотрели на Фиону, поэтому она отвернулась и подошла к брату.

— Как ты можешь есть? — спросила она.

Элиот запил чаем засахаренную дольку апельсина.

— Мы ведь не ужинали. И ехали долго.

Фиона попыталась припомнить дорогу до поместья дяди Генри, но в ее памяти все смешалось… Запомнился только шофер, который открыл для нее дверцу машины. Раньше никто не открывал для нее дверцу, не протягивал руку, чтобы помочь ей выйти. От шофера пахло кожей и гвоздикой, и еще у него была хорошая улыбка — милая, невинная. Фиона чувствовала магнетическое притяжение этого человека. Роберт — так назвал его дядя Генри.

— Ты в порядке? — Элиот поставил чашку на стол.

— Да. Но все равно не понимаю, как мы здесь оказались.

— Можно понять, если согласиться с нарушением первого закона Ньютона.

Элиот взял с тарелки маленький сэндвич с салями и сыром порволоне.

— И тебе кажется, что это нормально?

— Нет, конечно. — Он покачал головой. — Но когда я думаю об этом, напрашивается единственный логический ответ: со мной что-то не так, сплю или с ума сошел.

Фионе стало зябко, хотя она и стояла в лучах солнца.

— Мне страшно, — прошептала она.

— Мне тоже.

Но ей было страшно не из-за странного путешествия, а из-за его причины. Зачем их сюда привезли?

— Нас вроде как похитили, или что-то в этом роде, — сказал Элиот.

— Бабушка и дядя Генри — этот их разговор… Я думала, что она…

— Пустит в ход нож?

— Да.

— А что ты думаешь, — спросил Элиот, — насчет его слов? Ну, что бабушка убила мистера Уэлманна?

Фиона всю жизнь побаивалась бабушки, хотя та никогда ни ее, ни Элиота пальцем не трогала. Но, видя, как она сжимает нож, девочка понимала: бабушка знает, как с ним обращаться (и сумеет использовать нож не только для того, чтобы разрезать праздничный торт). Фиона догадывалась, что бабушке уже приходилось убивать.

В коридоре послышались шаги. В арочном проеме двери появился дядя Генри.

— Надеюсь, вы успели перекусить, — сказал он, войдя в комнату. Походка у него была легкая и плавная. Он словно бы впитывал в себя часть блестящего мрамора и позолоты с пола.

— А где бабушка? — спросил Элиот.

— Ждет нас. Пойдемте к ней? Вам не нужно в туалет?

Он спрашивал их об этом, когда они уезжали из Дель-Сомбры. Неужели их считали маленькими детишками, которые от волнения могут обмочиться?

Фиона посмотрела на Элиота. Он покачал головой.

— Все в порядке. — Фиона постаралась, чтобы это прозвучало вежливо.

— Хорошо, — сказал дядя Генри. — Вы напуганы?

Вопрос прозвучал просто, без осуждения.

— Немного странно, — уклончиво ответил Элиот.

Фиона запрокинула голову и посмотрела дяде Генри в глаза — прямо и пристально, как давеча смотрела на Майка.

— А мне страшно.

— Рад, что ты в этом признаешься, — кивнул дядя Генри. — Ты сильна и честна, как твоя мать. И это хорошо, потому что вам предстоит познакомиться с другими вашими родственниками.

Фиона почувствовала, как уверенность покидает ее.

— Есть еще родственники? — прошептала она.

Дядя Генри перевел взгляд на Элиота, словно пытаясь что-то решить. Наконец он отбросил сомнения.

— Вас хотят испытать и узнать, принадлежите ли вы к нашему семейству.

— А если мы не выдержим этого испытания, — спросил Элиот, — мы вернемся домой?

— Нет, — коротко ответил дядя Генри.

У Фионы под ложечкой похолодело, словно там образовалась льдинка.

Без дальнейших объяснений дядя Генри развернулся и направился к выходу из комнаты.

— Пойдемте. Назад дороги нет.

Фиона посмотрела на Элиота.

— Похоже, придется.

Он кивнул.

Близнецы последовали за дядей Генри.

Он провел их через кабинет, где находилось множество чучел животных и прочих охотничьих трофеев: медведь-кодьяк, лев, дронт, бивни мамонта. Затем они оказались в застекленном атриуме и, перейдя по мостику оформленный в японском стиле ручеек с каменистым дном, прошли в библиотеку.

В библиотеке было три этажа, обрамленных галереями с металлическими коваными балконами. Все стены занимали книжные шкафы, возле которых стояли медные стремянки на колесиках. Дальней стены не было видно. Наверное, книжное собрание включало в себя миллионы томов. Фиона почувствовала запах бумаги и кожи — запах веков. Как дома. Чтобы все здесь рассмотреть, потребовалось бы несколько десятков лет.

Но дядя Генри не позволил Элиоту и Фионе задержаться в библиотеке. Он подтолкнул их к короткому коридору, и они услышали шипение воздуха, вызванное перепадом давления. Коридор выходил к галерее над обрывом.

Ветер растрепал волосы Фионы, пряди упали на глаза. Она собрала волосы в узел на затылке и увидела, куда привел их дядя Генри. Узкий каменный мост, переброшенный через бушующие волны, вел на маленький островок.

Когда они подошли ближе, Фиона заметила, что на мосту есть парапет, но в некоторых местах он сломан и вообще не слишком высок. Оступишься — не удержишься.

— Вы про это говорили? — спросила она, с трудом перекричав вой ветра. — Мост и есть испытание?

— О нет, детка, — ответил ей дядя Генри. — Если тебе не хватит храбрости пройти по этому мосту, то у тебя нет и десятой части той выдержки, какая потребуется для встречи с семейством.

Он махнул рукой, словно хотел сказать: «Идите — или не идите». Предоставил им выбор.

Фиона посмотрела на Элиота. Он взял ее за руку, полагая, что на таком мосту четыре ноги лучше, чем две… Оба понимали, что нарушают уговор — никогда не прикасаться друг к другу, но промолчали.

Вместе они ступили на потрескавшиеся, не скрепленные раствором камни. Ветер дул с такой силой, что Фионе пришлось согнуть ноги в коленях. Она сделала несколько первых робких шагов по мосту. В щелях между камнями гудел воздух.

Девочка старалась смотреть на носки своих кроссовок, и это было бы легко и просто — ведь, работая в пиццерии, она всю смену не отрывала глаз от пола, — но ее взгляд то и дело соскальзывал к неровным камням и бушующему внизу морю. Соленые брызги щипали глаза, но Фиона смаргивала слезы и продолжала идти вперед. Она должна идти. Если остановится — Элиот сочтет ее трусихой. А этого следовало избежать любой ценой.

Сосредоточенно смотря себе под ноги, она продолжала путь по мосту.

И вдруг древние камни закончились, и Фиона ступила на темный песок.

Они с Элиотом одновременно разжали руки.

— Вот видите? — проговорил дядя Генри, сойдя с моста следом за ними. — Ничего страшного.

— Да, — прошептал Элиот. — Проще простого.

Фиона сердито глянула на него. Конечно, он соврал.

— Сюда.

Дядя Генри повел их к амфитеатру.

Здесь ветер утих. У Фионы возникло такое чувство, словно она очутилась в аквариуме. Бабушка сидела на самой нижней ступени лицом к остальным. Их было четверо — трое мужчин и женщина. Увидев Фиону и Элиота, бабушка сдвинула брови и моргнула. Ее взгляд был жестким и непонятным.

— Позвольте представить вам мисс Фиону Пост и мистера Элиота Поста, — сказал дядя Генри. — Элиот, Фиона, это… — Он вздохнул. — Всяческие титулы типа «великий» и «дважды свергнутый» я опущу, если не возражаете.

Дядя Генри остановился перед женщиной. Она была красива, как фотомодель или актриса, а от ее улыбки Фионе сразу стало тепло, но почему-то одновременно — не по себе.

— Это ваша тетя Лючия.

Значит, сестра их матери? Неужели их мать была так же хороша собой? И Фиона сможет стать такой же красавицей, когда повзрослеет?

Далее дядя Генри представил им мужчину с золотистой бородой и волнистыми волосами. Он был в джинсах, кроссовках и белой рубашке с короткими рукавами. Мужчина улыбнулся Элиоту и Фионе.

— Ваш кузен Гилберт.

— Очень рад.

— А это… — Дядя Генри указал на сурового мужчину, сидевшего опершись локтями на колени. Он устремил на Элиота и Фиону такой взгляд, словно смотрел в микроскоп на образцы бактерий. Его длинные усы напомнили Фионе о монгольских воинах, которых она видела на картинках, — воинах, которые проносились по просторам Азии и убивали каждого, кто посмел оказать им сопротивление. — Ваш дядя Аарон, — продолжал дядя Генри, затем повернулся к старику, сидевшему рядом с Аароном, скрестив ноги по-турецки. — Дядя Корнелий.

— Мы очень рады познакомиться с вами, — сказала Фиона.

Более необдуманных слов она никогда в жизни не произносила. И вовсе не была рада тому, что находится здесь, ей не хотелось знакомиться ни с кем из этих людей. Хотелось бы только узнать, чего они хотят. Она посмотрела на бабушку. Та кивнула. По крайней мере, Фиона сумела хоть что-то сказать.

Тетя Лючия встала. Складки ее черного платья заколыхались. Красные розы на ткани были такого же цвета, как ее губы и волосы. Фионе, одетой в серый свитер и трикотажные штаны, с испачканными маслом и скрученными в неуклюжий узел волосами, было неловко стоять перед такой утонченной женщиной. Наверное, всем этим людям я кажусь уродкой, думала девочка.

— Вы проделали долгий путь, — нарушила молчание Лючия. — Наверняка вы устали, но прошу вас, окажите нам честь и ответьте на несколько вопросов.

Фиона выпрямилась в полный рост. Они с Элиотом очень хорошо умели отвечать на вопросы. Если под словом «испытание» дядя Генри имел в виду это, то все пройдет благополучно. На вопросы бабушки они отвечали всегда, сколько Фиона себя помнила.

Она бросила взгляд на Элиота. Тот кивнул.

— Мы готовы, — сказала Фиона Лючии. — Задавайте вопросы.

— Первым спрошу я, — сказал дядя Корнелий и взял блокнот и карандаш, приготовившись записывать. — Любимые цвета?

К такому вопросу Фиона не была готова. Она ожидала чего-то вроде: «Как называется столица Мадагаскара?» Никто никогда не спрашивал ее о том, какие цвета она любит.

— Лиловый, — выпалила она.

Это было первое, что пришло ей в голову. Не сиреневый, а темно-лиловый. Цвет сумерек или ранней зари. Темный, глубокий и немного печальный.

Элиот сосредоточенно сдвинул брови.

— Серый.

Корнелий записал их ответы и сверился с астрологическими таблицами.

Дядя Генри сел на ступень, немного наклонился и спросил:

— Когда я закрыт, я — треугольник. Когда открыт — круг. Что я такое?

Фиона обожала загадки. В детстве они с Элиотом разгадали все загадки. И те, что смогли найти в домашней библиотеке, и те, что помнили бабушка и Сесилия. Именно поэтому они потом перешли на игру в «словарные дразнилки».

— Зонтик, — ответили близнецы одновременно.

— Но правильнее было бы сказать, — добавил Элиот, — что в закрытом состоянии вы представляете собой конус.

— А в открытом — полушарие, — сказала Фиона.

Дядя Генри довольно улыбнулся.

— Отметь способности к многомерной абстракции, — сказал он Корнелию.

— Да-да, — пробормотал тот и быстро записал несколько уравнений.

— Сколько квадратов на шахматной доске? — фыркнув, спросил Аарон.

Фиона знала, что на шахматной доске — шестьдесят четыре квадратика, черных и белых, восемь по вертикали и восемь по горизонтали. Но кроме того, квадраты на доске образовывали маленькие квадратики — два на два, три на три.

— Начни с самых больших блоков, — шепнул сестре Элиот.

Фиона недовольно нахмурилась — не потому, что это было плохое предложение, а потому, что брат был прав: так было легче подсчитать.

— Есть закономерность, — сказала она Элиоту.

— Угу, я только что это заметил, — в свою очередь обиделся Элиот, потому что Фиона догадалась первой.

— Один, четыре, девять.

— Квадраты чисел, — сказала ему Фиона. — Последнее — восемь в квадрате, то есть шестьдесят четыре. Суммируем все и получаем…

— Двести четыре, — в унисон ответили они на вопрос дяди Аарона.

Он кивнул и больше не смотрел на них, как на бактерии под микроскопом.

Корнелий оторвался от своих записей.

— По моим расчетам, баланс сохраняется. С точки зрения генетики возможен эквивалент.

Тетя Лючия испустила долгий вздох.

— Эдип ответил на загадки сфинкса, но к его происхождению это не имело никакого отношения. Дети умны, в этом я с вами согласна… но быть просто умным может любой.

Ее слова возмутили Фиону. Она не могла понять, как это «любой» может быть «просто» умным.

— Не поискать ли искру трансцендентальности? — продолжала Лючия, поджав губы. — Мы не имеем права рисковать, когда от нашего решения может зависеть судьба семейства.

Остальные молчали. Фиона услышала стук собственного сердца. Генри сунул руку в карман и вытащил две игральные кости. Красные, с белыми точками, и блестящие, как рубины.

При взгляде на кости взрослые вздрогнули.

— Откуда они у тебя? — спросила Лючия и неприязненно поморщилась.

— С озера Тахо. — Генри вытянул руку, чтобы все смогли лучше разглядеть кубики, лежащие на его ладони. — Есть возражения?

Никто не произнес ни слова.

— Великолепно.

Дядя Генри протянул игральные кости Фионе. Фиона посмотрела на бабушку. Та нахмурилась, но кивнула. В их доме существовало особое правило насчет игральных костей.

ПРАВИЛО № 3: Никаких игральных костей.

Оно было самым необычным из всех ста шести правил бабушки. В отличие от прочих, в нем содержался запрет одной-единственной вещи. И никаких разъяснений во избежание какого-либо недопонимания. Просто: «никаких игральных костей», и все тут.

Фиона взяла у дяди Генри красные кубики. Они были теплыми, но ничего необычного девочка не почувствовала.

— Брось их, — сказал ей дядя Генри. — Прямо тут, на ступенях.

Она так и сделала.

Кости ударились о камень, покатились и замерли. На одной выпало «один», на другой — «три». Генри подобрал кости и снова протянул Фионе.

— Бросьте еще раз, мадемуазель.

Фиона не понимала, хорошо или плохо то, что выпало «три» и «один», и что теперь нужно сделать, чтобы выиграть. Но она заметила, как напряглись взрослые. Она сжала в руке кости, ставшие горячими.

Она бросила их. Три и четыре. Вместе — семь.

— Проигрыш! — радостно возвестил Генри. Все расслабились.

Фиона ничего не могла понять: все случилось так быстро. И никакой стратегии — просто случайные числа.

— Я проиграла? — спросила она, сглотнув подступивший к горлу ком.

— О нет, — успокоил ее дядя Генри. — Ты одержала славную победу.

Он повернулся к Элиоту и протянул ему кости.

Элиот взял их дрожащей рукой. Лоб его покрылся испариной. Сжав кулак, мальчик с трудом сделал вдох и бросил кости.

Они запрыгали по камням амфитеатра. Одна кость остановилась в ямке на ступени, другая перекатилась на следующую ступень и легла не совсем ровно.

Генри неуверенно взглянул на кости, поднял их и снова подал Элиоту.

— Брось еще раз, — сказал он.

Элиот побледнел. Вид у него был такой, будто он съел пиццу «пепперони» месячной давности, а потом его всю ночь тошнило. Фионе хотелось спросить у брата, что с ним, но тот не отрывал глаз от игральных костей, и девочка поняла, что он ее не замечает.

Элиот снова бросил кости.

На этот раз они, сверкая, завертелись в воздухе, приземлились и заскакали по камням, словно жарящаяся воздушная кукуруза. Взлетев, они обогнули одна другую по кругу и наконец медленно остановились, прижавшись друг к другу боками под небольшим углом.

— Очаровательно, — выдохнул дядя Генри.

Все молчали. Даже дядя Корнелий прервал свою писанину. Бабушка встала.

— Это простое испытание, — объявила она, глядя на всех сверху вниз. — Проверьте их. Устройте им настоящие испытания, достойные тех, кто принадлежит к нашему семейству.

Дядя Аарон ударил кулаком по ступени. Взлетела пыль. Фиона ощутила удар ступнями.

— Да! — воскликнул Аарон. — Как в стародавние времена! Героические испытания! Давно мы не переживали чего-то подобного.

Дядя Генри задумчиво склонил голову к плечу.

— Две тысячи лет… ни отнять, ни прибавить.

Фиона подумала, что это шутка, но никто не улыбнулся, даже сам дядя Генри.

— Трех подобных испытаний будет достаточно, — сказал Корнелий. — Тогда мы получим ответ с точностью около девяноста девяти процентов.

Алые губы тети Лючии побледнели. Она была готова заговорить, но первым высказался кузен Гилберт.

— Прекрасная идея. Настоящие испытания определят их истинный потенциал. Высказываю в качестве предложения.

— Поддерживаю предложение, — незамедлительно добавил дядя Аарон.

— Это заседание становится одним из самых лучших в истории Сената, — сказал Генри. — Так что же, голосование? Единогласно?

— Да! — хором произнесли мужчины.

Лючия промолчала. Она встретилась взглядом с бабушкой. В следующее мгновение та проговорила:

— Конечно, мы должны дождаться полного сбора Сената, чтобы определить, каковы будут испытания.

Губы тети Лючии вытянулись в тонкую белую линию. Она едва заметно кивнула.

— Несомненно.

Их взгляды многое сказали друг другу, но что — Фиона не поняла. Зато она догадалась: бабушка выиграла какое-то сражение, в котором защищала их с Элиотом. А тетя Лючия проиграла.

— Итак, мы согласны с мудрым решением Сената, — сказала бабушка.

— Пусть в протоколе будет записано, — добавила тетя Лючия, — что мы проверим способности детей путем трех героических испытаний. В этих испытаниях прольется свет на их характер и будет определено их происхождение. Нам станет ясно, достойны ли они того, чтобы остаться в живых. — Она в упор посмотрела на Фиону, и та чуть не лишилась последних сил. — А может быть, и права считаться членами семейства.

15

Наги Дхармы

Селия провела алым ногтем по раме зеркала, следуя изгибам в стиле ар-деко. Кнопки в кабине лифта представляли собой рубиновые кабошоны. Камни, конечно, были искусственными и к тому же заляпанными жирными пальцами.

Лифт — фирменный знак всего отеля и казино «Сады Вавилона». Маска из папье-маше с блестками и мишурой. Бьющееся, кровоточащее сердце Лас-Вегаса.

Она ненавидела это место. Игральные автоматы жульничали. Креветочные коктейли вечно подавались несвежими. Все напитки разбавлялись водой.

Селия поправила бретельку платья, скроенного из прозрачных чешуек и чего-то вроде серебристой морской пены. И чешуйки, и пена были пуленепробиваемыми. Можно, конечно, обойтись и без бретелек — Селия не страдала ложной скромностью. Но зачастую ее любовные приключения носили грубый характер, а драться, когда твое платье спущено до колен, очень трудно.

Она откинулась назад и прижалась спиной к могучей груди своего самого верного спутника, Уракабарамееля. Он был одет в смокинг от Корнелиани и выглядел словно гора темно-серой шерсти. На сером фоне выделялось единственное цветное пятнышко: заколка на галстуке с изумрудом в форме черепа — знак того, что Уракабарамеель принадлежит Селии.

— За нами следят, — произнес он негромко, но звуки его баритона пронзили Селию насквозь.

— Другого я и не ожидала, — отозвалась она.

Селия повернулась к своему телохранителю, расстегнула его смокинг и накрыла голову полами. В зеркальной стенке кабины мелькали цифры этажей.

— Мы можем говорить вот так, — прошептала Селия, прижавшись к груди Уракабарамееля.

— Получится ли?

Он почтительно потупился, но для того, чтобы вести секретную беседу, вынужден был обнять Селию и прижать к себе чуть теснее, чем ей хотелось бы.

— Когда речь идет о нашем семействе, крайне мало шансов, что все пойдет, как задумано.

Уракабарамеель помрачнел.

Селия провела рукой по своей ноге до подола платья, затем ее рука скользнула к внутренней поверхности бедра… и замерла, прикоснувшись к холодным ножнам.

— Выбора нет, — сказала она. — Эти двое детей могут быть для нас и величайшей угрозой, и грандиозной возможностью.

Ури улыбнулся. Прежде он никогда не осмеливался улыбаться в ее присутствии… и она поняла: вероятно, они видятся в последний раз.

Самоанец был с ней с самого начала. И теперь она могла потерять его из-за того, что от нее требовали выкуп. Даже таким, как они, это условие казалось несправедливым. Но таковы уж они были. Если Селия решила вступить в игру, следовало соблюдать правила. Конечно, это вовсе не означало, что ей кто-нибудь запретит играть за обе стороны, имея на доске пешки и того и другого цвета.

Селия отстегнула ножны и прижала их к груди Ури. Он вытаращил глаза.

Это был Салицеран. Его восьмидюймовое лезвие имело зазубренный край, и зубцы повторяли рисунок дамасской стали. Между темными и серебристыми слоями металла клинок был начинен маслянистым ядом. Многие утверждали, что этот кинжал — живое существо, кровожадное, как его владелица.

— Возьми, — шепнула Селия. — Быстро.

Ури проворно взял кинжал двумя пальцами и убрал в один из многочисленных внутренних карманов смокинга.

Селия взглянула на табло. У них оставалось всего несколько секунд. Ее глаза затуманили слезы. Как глупо.

— Миледи, — прошептал Ури. Он был готов опуститься на колени, но вовремя вспомнил о том, что должен стоять, дабы их разговор продолжался. Он осторожно извлек из кармана носовой платок и бережно промокнул щеку Селии. — Вы оказываете мне высокую честь.

Селия шмыгнула носом, поморгала и овладела собой. Именно сейчас она не могла позволить себе такую роскошь, как сантименты.

Ури убрал платок в нагрудный карман, прямо над сердцем.

— Нет ли другого пути?

Селия восприняла этот вопрос, ставящий под сомнение ее планы, не как дерзость, а скорее как желание Ури остаться в живых и далее служить ей, поэтому не обиделась и промолчала.

Она одернула платье и повернулась к дверям кабины.

Загорелась цифра последнего этажа. Послышался мелодичный звон.

— Мне будет не хватать тебя, Ури.

Зеркальные двери открылись. Ури вышел первым, чтобы убедиться, что в помещении безопасно. Учитывая обстоятельства, такого быть не могло, но Селия по достоинству оценила тщетные старания самоанца.

Селия, Королева Маков, вошла в пентхаус отеля и казино «Сады Вавилона». Стены здесь были стеклянные, за ними открывалась панорама Лас-Вегаса. По одну сторону лежал Стрип, похожий на сундук с драгоценностями, по другую в лунном свете серебрилась пустыня.

Большую часть номера занимал громадный конференц-стол с крышкой из черного базальта. Остальную мебель, видимо, вынесли. Стулья, правда, имелись, но их отодвинули от стола, поскольку собиравшиеся на совет директоров предпочитали стоять.

Стоя было легче обороняться.

Члены совета словно были наделены способностью впитывать свет и тьму, окружающие их. Настоящие хамелеоны. Они преображали яркое сияние Лас-Вегаса в живое воплощение света луны, вспышки и тайны.

В пентхаусе собралось пятеро.

Первым справа от Селии стоял Лев, Повелитель Бескрайних Морей Бездны. Он был древнее соли и ростом выше Ури. Он мог сразить телохранителя Селии одним ударом могучего кулака. На нем был белый свитер из полиэстера, под которым дыбились мышцы. На шее у Льва сверкала сотня золотых цепочек, увешанных амулетами и медалями. Он был похож на толстошеего морского льва… что было не так уж далеко от истины.

— Красивое опоздание, — сказал он Селии и удостоил ее кивком, от которого сорок фунтов металла на его шее зазвенели.

— Приветствую Зверя, — ответила Селия.

Справа от Льва стояла Абби — Разрушительница, Прислужница Армагеддона, Хозяйка Дворца Отвращения. Она была закутана в прозрачную черную вуаль, прикрывавшую ее белое тело ровно настолько, чтобы дать разыграться воображению. В тонкую ткань были вплетены бусины дымчатого кварца, искусно размещенные над сосками, вокруг шеи и на щеках. По руке Абби ползал ее любимчик — кузнечик. Насекомое нервно сновало из стороны в сторону.

Абби едва удостоила Селию взглядом, что с ее стороны можно было расценивать как необычайно сердечное приветствие.

Селия вытерпела это оскорбление. Ссориться с Разрушительницей без веской причины не стоило.

Слева от Селии стоял человек с более симпатичным лицом. Оз, Правитель Застоя и Круга Проклятия. У Оза были длинные курчавые волосы, тщательно ухоженные усы и козлиная бородка. Одежду его составлял фиолетовый бархатный комбинезон и рубашка с оборками. Его милое и довольно мужественное лицо покрывал слишком толстый слой косметики, хотя особой нужды в этом не было. Но косметика была частью облика рок-звезды, в котором Оз любил порой пребывать. Он лучисто улыбнулся Селии и протянул ей руку.

Селия знала, как вести себя с Озом, и чуть-чуть кокетливо согнула пальцы. Так лучше: Оз на нее не обидится, а она сбережет руку.

Рядом с Озом стоял Ашмед, Магистр Архитектуры Зла. На мгновение Селия искренне изумилась, хотя ничем себя не выдала. Все уважали Ашмеда, поскольку свои махинации он держал в секрете. Для него не существовало ложных альянсов, ударов в спину и двойных сделок. Он просто представлял собой бездонный кладезь тайн.

Ашмед редко появлялся на совете, хотя и числился среди его основателей. На нем был простой синий деловой костюм, черные шелковистые волосы коротко подстрижены. Единственными вольностями в его облике могли считаться золотой перстень и дымящаяся сигара «Санчо Панса Беликосо».

— Ты оказываешь нам честь своим присутствием, — произнес он и слегка поклонился Селии.

— Как и вы, Магистр Архитектуры.

И наконец взгляд Селии упал на Беала, председателя совета.

Она знала, что он займет место во главе стола, но до этого момента избегала смотреть на него. Он был тщеславен, и Селия специально нарушила протокол, чтобы позлить Беала — точно так же, как он злил ее.

Беал вырядился в мантию из перьев страуса, павлина и дикого фазана, между которыми кое-где сверкали радужные перышки колибри.

На груди мантия была распахнута. Селия восхитилась скульптурной мускулатурой Беала и подумала о том, как приятно было бы пронзить его сердце. Когда-нибудь это случится. Конечно, ее не будет рядом, она этого не увидит, но непременно узнает и возрадуется.

Она низко поклонилась, не спуская при этом глаз со всех остальных.

— Нижайше приветствую Царя Выжженных Земель, Повелителя Ложных Богов и Господина Всего Летающего.

Беал рассмеялся лающим смехом.

— Нижайше? Будет тебе, Селия. Подойди и займи место среди равных тебе. Уничижение тебе не к лицу.

Селия неискренне улыбнулась и встала у стола напротив председателя.

— Каков твой выкуп за сбор совета? — осведомился Беал.

Селии стоило большого труда оглянуться.

— Позвольте представить вам моего кузена, Уракабарамееля.

Ури встал слева от Селии, постаравшись не коснуться своей тенью ее тени. По-прежнему выказывая подобающее почтение, он поставил на стол ноутбук Селии, тем самым исполнив последнее дело в качестве ее слуги, и подошел к Беалу. Тот весьма театрально рассмотрел его.

— Прекрасно, — кивнул он наконец. — Я принимаю его.

Ури опустил голову и, отступив на шаг, встал по левую руку от Беала.

Селия даже не представляла, что ей будет так больно видеть Ури рядом со своим злейшим врагом. Но это надо было сделать.

— Я призываю собрание совета директоров к порядку, — объявил Беал.

Последнее слово вызвало у собравшихся дружный смех. Беал ухмыльнулся, выхватил массивный немецкий револьвер «Корт-357 Магнум» и трижды выстрелил в потолок. Это позабавило членов совета еще больше. Беал указал пистолетом на Селию.

— Совет созвала ты. Скажи нам зачем.

— Я вам покажу. — Она открыла ноутбук, наладила связь с сервером номера и включила настенный проектор. — Это касается двоих детей.

Все устремили взгляд на стену, куда проецировалось изображение с экрана компьютера. Селия провела их по «дорожке, усыпанной хлебными крошками», обнаруженной Ури в поисках Луи, — поддельные кредитные карточки, судебные записи о банкротстве, отчеты юридической фирмы, трастовый фонд… И наконец она открыла файл с фотографиями Элиота и Фионы Пост.

Члены совета, руководимые намеками Селии, мгновенно уловили фамильное сходство.

— Отпрыски Луи! — вскричал Оз. — Но как это возможно?

— До нас доходили слухи, — сказала Селия. — Насчет его парижской интрижки с женщиной из другого семейства.

Слухи были старые и неподтвержденные, так как Луи исчез шестнадцать лет назад… но тем не менее видеть доказательство, глядящее прямо на них, было, по правде сказать, неприятно.

— Отбросив в сторону сомнительные биологические вопросы, — сказал Ашмед, — разве это возможно с законной стороны? Мы не имеем права к ним прикасаться.

— Если только они не являются, так сказать, общими, — предположил Беал. — Разве такого не случалось прежде?

Никто не произнес ни слова.

Селия решила поделиться с советом добытой информацией. Она понимала, что Беал, так или иначе, все вытянет из Ури. А она убережет своего кузена хотя бы от этих неприятностей и нейтрализует любые преимущества, которые Беал может приобрести, допрашивая Ури.

Она нажала несколько клавиш на клавиатуре ноутбука. Поверх фотографий детей побежали строчки цифровых кодов.

— Интерполовская программа сопоставления лиц дает вероятность семьдесят три процента на предмет того, что это действительно его дети, хотя вопрос об их матери остается открытым.

— Если так, то они наши, — заявила Абби, — и мы можем делать с ними все, что пожелаем.

— Не обязательно, — возразил Ашмед. — Если они наполовину от Луи, а наполовину — от другого семейства, тогда…

— Все просто, — прервал его Лев. — Мы выследим этих полукровок и убьем их. Если чем-то и можно выманить Луи, который скрывается неведомо где, так этим — точно. Заодно развлечемся. Прольется кровь. — Он шарахнул по столу могучим кулаком. — Да я их на клочки…

Абби схватила со стола «магнум» Беала и, не дав Льву опомниться, трижды выстрелила в него.

Лев рухнул на пол. Золотые цепочки порвались, и медали со звоном посыпались на стол.

Абби опустила дымящийся револьвер.

— Избыточная жестокость не всегда хороша, старый ты дурак.

Лев с трудом поднялся. Кровь пропитала его белый полиэстеровый свитер. Он стряхнул с груди обрывки украшений.

— Тогда зачем, — оскалился он, — вообще нужно было собирать совет?

— Смысл в том, — сказала Селия, — что эти дети принадлежат и к нашему семейству, и к другому.

Она бросила взгляд на фотографии на экране. Просто поразительно, как дети походили на Луи… и еще на кое-кого.

— Улица с двусторонним движением, — задумчиво проговорила Абби. — И для нас очень рискованная.

— Но если они хотя бы отчасти наши, — пробормотал Оз, — разве мы не можем их забрать? Кто нам помешает?

— Вполне возможно, другие уже взялись за дело, — заметила Селия. — Ури проследил за детьми до самого дома, где они жили, и обнаружил там водителя, поджидавшего их. Следовательно, другие как минимум подозревают, что собой могут представлять дети.

— Слишком роскошная возможность, чтобы ее проигнорировать, — сказал Беал. — Сколько можно наблюдать за процветанием других? Их Лига управляет значительными капиталами, которые могли бы стать нашими. У нас появляется шанс.

Селия догадывалась, что он хотел сказать: «У меня появляется…»

Тем не менее в словах Беала просматривался большой смысл. Лига контролировала многонациональные корпорации, в которых прокручивались миллионы, она тонко манипулировала политикой ООН и влияла — за счет подкупа крупных политиков и массовой рекламы — на умы миллиардов людей. Наиболее притягательно выглядели капиталы Лиги. И кое-что еще, чего совету директоров не удавалось добиться в таких масштабах.

— Они наши, — сказала Селия. — Мешает только договор о нейтралитете.

— Я продолжаю настаивать на том, что лучше всего — истребление, — заявила Абби.

Ее кузнечик согласно застрекотал.

— Ну а я предлагаю подвергнуть этих детишек испытаниям, — предложил Оз, — и решить, кому они принадлежат — нам или другому семейству.

Повисла напряженная пауза. Таких долгих дискуссий здесь не любили. Решение следовало принять немедленно, иначе могла начаться драка.

Ашмед поднял руки.

— Есть только один цивилизованный способ разрешить наш спор.

Он опустил руки и разжал их. На стол легли два белых кубика. Ашмед, как обычно, был неподражаемо театрален.

Все собравшиеся узнали две из пяти игральных костей, называемых Наги Дхармы. Их выточили в стародавние времена из костей чудовищной водяной змеи. На сторонах кубиков были выгравированы различные рисунки: змея, кусающая собственный хвост, две бегущие собаки, три скрещенных ятагана, четыре звездочки, пять рук, пальцы которых показывали различные непристойные жесты, и шесть воронов в полете.

Легендарные кости! Их нельзя было подделать. Они предсказывали судьбу членов семейства.

— Если, конечно, ни у кого нет возражений? — поинтересовался Ашмед.

Никто не стал возражать. И не мог. Только таким путем они избегали разногласий, которые возникали почти всегда, и кровопролития, которое могло воспоследовать за этими разногласиями.

Их семейство решало споры почтенным, проверенным временем способом: наудачу, жребием. Бог не стал бы играть с Вселенной в кости, а они играли.[30]

Беал хотел что-то сказать, но было уже слишком поздно. Как только на столе появлялись кости, все споры прекращались. Следовало молчать, бросать кости или проливать кровь.

Он едва заметно кивнул Ашмеду.

— Мы равноценно рассмотрим два возможных действия.

— Смерть, — сказала Абби.

— Да, — согласился Ашмед. — Смерть — нечетное число. Но если выпадет четное, то мы испытаем этих детей. И если они выживут, мы решим, что с ними делать.

— Как же мы будем их испытывать? — осведомился Лев.

— Обычным путем, — ответил Беал. — Искушения. Трижды. И они должны уцелеть после всех трех искушений.

— О да! — воскликнул Оз и довольно потер руки. — Первым делом к мальчишке нужно подослать девчонку. Селия нам в этом поможет, не сомневаюсь.

Селия кивнула.

— А что касается искушения девчонки… — Она посмотрела на Беала. — Сласти?

Беал согласно кивнул.

— Конечно. Традиционные способы всегда самые надежные.

От того, как дети среагируют на искушения, зависел ответ на вопрос об их происхождении. Если они принадлежат к другому семейству, то устоят перед искушениями, и тогда их защитит договор о нейтралитете. Но если они принадлежат к этому семейству, тогда искушения сработают в пользу совета директоров. Если же дети не имеют отношения ни к тому ни к другому семейству, если они самые обычные мальчик и девочка… тогда они будут уничтожены.

— Ну, договорились? — спросил Ашмед. Он взял кости и подошел к Селии. Встал рядом с ней, и она ощутила его запах — аромат корицы и песков пустыни, сигарного дыма и мускуса.

— Поскольку собрала нас ты, — сказал он, — тебе и бросать кости.

И положил Наги Дхармы перед ней.

Беал нахмурился. Его мантия из птичьих перьев зашуршала. Однако он промолчал.

Селия взяла кости и сжала в кулаке. Они были тяжелые, от них исходил пронизывающий холод. Селия встряхнула кости — больше ради того, чтобы остальные не заметили, как дрожит ее рука.

Ведь она хотела именно этого, правда? Это сулило ей такие стратегические преимущества. Да, пришлось созвать все семейство. Конечно, дело касалось всех, но Селии была нужна их помощь для того, чтобы встретиться лицом к лицу с другими. Никто не отправляется на войну в одиночку. Потребуются все пешки на шахматной доске, чтобы защитить ее, пожертвовать собой ради нее.

Вот как много было поставлено на карту. Два семейства так долго балансировали на грани нейтралитета… а теперь — вспомнят ли те и другие, каково это: встретиться в битве?

Селия готова была вспомнить и бросила кости.

Они пролетели по воздуху, ударились одна о другую, рисунки на кубиках смешались… а потом кости упали на черный стол, подпрыгнули, покатились, замелькали змеи, руки, ятаганы, вороны… Селия затаила дыхание и обратила взгляд к звездам, мерцающим над главной улицей Лас-Вегаса, лежащей внизу.

Наги Дхармы остановились. На них была начертана судьба.

16

Не доверять никому

Элиот шел за дядей Генри по гаражу, похожему на пещеру. Здесь словно разместилась выставка экзотических автомобилей. В рядах, сияющих буферами и фарами, можно было увидеть зеленый «бьюик турер» тысяча девятьсот семнадцатого года, «Порше спайдер-550» и эксклюзивный джип «хамви».

Фиона и бабушка шли позади. Все молчали.

Лимузин с параболическими очертаниями, на котором они домчались сюда из Дель-Сомбры, уже стоял на дорожке, сверкая под солнцем и урча мотором. Элиот разглядел серебряные значки на капоте: «V-12» и «EXELERO-4x».

Шофер Роберт выскочил из кабины, надел кожаную кепку и поспешил к задней дверце.

Дядя Генри сделал ему знак посторониться и сам открыл дверцу.

— Сначала дамы, — сказал он и поманил к машине Фиону.

Элиот заметил, что сестра не спускает глаз с шофера, а шофер — с нее.

Наконец все забрались в машину, и дядя Генри захлопнул дверцу. Он постучал по перегородке, она мгновенно поднялась, и машина, постепенно набирая скорость, выехала на дорогу.

Справа пенились белыми барашками морские волны.

Все сидели, не глядя друг на друга. Элиот кожей чувствовал царящее в кабине машины напряжение. У него на языке вертелась тысяча вопросов, но в амфитеатре он не смог задать ни одного — особенно в те мгновения, когда ему нужно было бросать кости. Казалось, они заряжены электричеством. Что-то перетекло из него в эти кости, а из них — в него. Но это не было чем-то приятным. Скорее чем-то вроде яда.

Сейчас он чувствовал себя нормально. Почти.

Элиот повернул голову к Фионе. Она смотрела на пролетающие за окошком поля пшеницы. Обычно сестра первой начинала задавать вопросы. Элиот немного подождал. Солнце скрылось за тучами. Фиона продолжала смотреть в окошко. Она вела себя непривычно спокойно и тихо.

Элиот сделал глубокий вдох и придвинулся к Генри.

— У меня есть…

— Вопросы? — закончил за него начатую фразу Генри. — Жизнь полна вопросов, а ответов так мало. — Он вздохнул и опустил голову. — Прости, ситуация не так уж забавна. Я могу только представить твое смятение, молодой человек.

— Эти испытания. Эти люди. Они действительно мои родственники? Они такие…

— Странные? Дилетанты? — Генри бросил взгляд на бабушку. — Жестокие?

— Они так не похожи на меня.

— О, еще как похожи. Ты пока этого не видишь, а я вижу. Мы все видим. — Генри заговорил тише и наклонился вперед. — Можно сказать, что это что-то вроде игры, вроде битвы за опекунство, но с гораздо более странными правилами. Нам нужно понять, принадлежите вы к нашему семейству или к семейству вашего отца.

Отец — это слово взорвалось в сознании Элиота подобно петарде. Отец давно умер, но существовали его родственники, которых Элиот ни разу не видел. Они были такими же странными, как родня матери? И тоже хотели заполучить его и Фиону?

Он стал вспоминать рассказ дяди Генри: два семейства, враждующие друг с другом, как Монтекки и Капулетти из «Ромео и Джульетты». Два благородных семейства, веками ведущие войну.

Вправду ли его родители погибли при кораблекрушении? Или они, как Ромео и Джульетта, отравили друг друга и умерли, обнявшись? Или их отравили родственники с материнской и отцовской сторон?

— Никто не сказал ни слова о нашем отце, — сказал Элиот. — Неужели его семья столь уж ужасна?

На самом деле он хотел спросить: «Его семья такая же ужасная, как эта?» — но в последний момент передумал.

Генри откинулся на спинку сиденья. Они с бабушкой переглянулись. Порой точно так же переглядывались и Элиот с Фионой. Эти взгляды содержали поток информации. Дядя Генри вопросительно поднял брови, бабушка покачала головой.

— Будет лучше, — сказал Генри, — если на ваши вопросы ответит бабушка.

Элиот посмотрел на бабушку, надеясь, что она сможет что-то ему объяснить.

— Не здесь, не в присутствии это сплетника, — поджав губы, проговорила бабушка.

Дядя Генри театрально прижал руку к сердцу, всем видом желая показать, как он оскорблен.

— Ты нам ничего не расскажешь? — спросил Элиот. — Поверить не могу.

Бабушка отвернулась.

Фиона строптиво сложила руки на груди.

— Остановите машину.

Дядя Генри посмотрел в окошко. Земля сверкала под луной.

— Детка, мы — посреди пустыни, там мороз.

— Немедленно остановите машину, — гневно глянув на него, повторила Фиона.

Элиоту показалось, что в этот момент она стала похожей на бабушку.

Бабушка внимательно посмотрела на Фиону.

— Сделай это, Генри. Давай поглядим, что у нее на уме, — пробормотала она.

Дядя Генри постучал костяшками пальцев по перегородке, и стекло опустилось.

— Останови машину, Роберт. Лимузин плавно затормозил.

Фиона открыла дверцу. В кабину хлынула волна пронизывающего до костей холода. Элиот подумал, не выйти ли вместе с сестрой. Он не знал, что она задумала, но решил, что им было бы неплохо держаться вместе. Прежде чем он успел отстегнуть ремень безопасности, Фиона захлопнула дверцу и решительным шагом прошла вперед, распахнула дверцу рядом с шофером и уселась на пассажирское сиденье.

Она так сильно дрожала, что ей с трудом удалось застегнуть ремень.

— Н-ну там и х-холод-д-р-рыга, — проговорила она, стуча зубами.

Шофер уставился на нее широко раскрытыми глазами и оглянулся на дядю Генри.

— Все в порядке, — сказал тот. — А теперь — вперед. И не жалей лошадиных сил.

— Не опускайте перегородку, молодой человек, — распорядилась бабушка, — и следите за дорогой.

Шофер побледнел, кивнул, и машина помчалась вперед.

Элиоту хотелось задать еще много вопросов, но поскольку бабушка отвечать отказалась, а Фиона пересела вперед, всякое желание спрашивать о чем бы то ни было пропало.

За окошком светили звезды, но северного сияния не было. Ледяные поля сменились темными лесами, заснеженная дорога — проселочной, потом началось шоссе, потом — четырехполосная трасса. Элиот увидел светящиеся вывески Дель-Сомбры, а вскоре — баварский фасад Дубового дома. Машина остановилась.

— Можно мне зайти? — спросил дядя Генри. — Выпили бы по чашечке кофе, потолковали о старых временах?

— Нет.

Бабушка открыла дверцу, вышла и дала знак Элиоту и Фионе следовать за ней.

— Приятно было познакомиться с вами, — сказал Элиот дяде Генри.

— Мне тоже, юноша. Скоро увидимся.

Элиоту в этих словах почудились и обещание, и угроза. Фиона вышла из машины, в последний раз оглянулась и поблагодарила шофера.

— Спасибо.

Шофер приподнял кепку.

Бабушка первой преодолела три лестничных пролета и остановилась у двери их квартиры, из-под которой выбивалась полоска света.

— Сесилия ждет нас.

Дверь открылась прежде, чем бабушка успела прикоснуться к ней. На пороге стояла Сесилия в длинной ночной сорочке. Она дрожала от холода.

— Я так рада, что вы вернулись. У меня чай готов.

На столе в столовой стояли два дымящихся чайника, заварной чайник с рисунком в виде паутинки, синий кофейник с щербатым носиком и дюжина чашек с блюдцами.

Си потянулась к Элиоту и Фионе и обняла их. Мальчику было так приятно прикосновение человека, который его любил.

Часы в прихожей пробили полночь. Си опустила руки.

День рождения Элиота и Фионы закончился. Может быть, ничего странного больше не случится? Впервые в жизни Элиоту захотелось вернуться к обычной, скучной повседневности.

— Я и не думала, что уже так поздно, — тихо проговорила Си. — Вы голодны? Может быть, мне…

Бабушка закрыла дверь и заперла на засов. Подошла к окну и посмотрела вниз.

— Хватит суетиться около детей, Сесилия. Поздно. Они устали.

— Подожди, — спохватился Элиот. — Ты собиралась нам кое-что рассказать. О наших родственниках.

Бабушка на миг задумалась. А потом подошла к раздвижным дверям в дальней стене столовой и развела створки.

— Пойдемте.

Бабушкин кабинет был, что называется, святая святых. Элиот и Фиона бывали здесь прежде, но только для того, чтобы сообщить, что обед готов или в дверь кто-то стучится. Раньше бабушка ни разу не приглашала их в кабинет.

Здесь было только одно окно, с видом на центр Дель-Сомбры. Уже стемнело, горели желто-оранжевые уличные фонари. У окна, развернутое к нему, стояло большое кресло в викторианском стиле с высокой спинкой. На столике рядом с креслом лежали блокнот, шариковая ручка и вчерашний номер «Сан-Франциско кроникл». Только на этом островке в комнате не было книг.

— Садитесь, — сказала бабушка.

Элиот и Фиона устроились в кресле, стараясь, насколько это возможно, держаться подальше друг от друга. Сесилия стояла на пороге, не решаясь войти. Бабушка сделала глубокий вдох.

— Начнем с родственников.

Элиот понял, что она имеет в виду семью матери, а не отца. Ему хотелось больше узнать об отце и его родне, но у него было такое чувство, что от бабушки он о них не услышит ни слова. Но между семействами существовала какая-то связь. Он чувствовал это.

— Дети — большая редкость для нас, — продолжала бабушка. — По причинам, связанным с удобством и с биологией. Мы не… — Она помедлила в поисках подходящего слова. — Короче, существуют медицинские причины.

Элиот взглянул на Фиону. Она понимающе кивнула.

— Что-то вроде врожденных дефектов, как у европейских династий?

— Алексей Романов, — добавил Элиот. — Он страдал гемофилией, верно?

Сказав это, он тут же пожалел, что вспомнил о наследнике престола последней Российской империи. В тысяча девятьсот восемнадцатом году Алексея Романова убили большевики — за две недели до его четырнадцатилетия… он был почти ровесником Элиота.[31]

— Нет. У нас все не так, как у Романовых, — быстро возразила бабушка. — Наши дети всегда были здоровы.

— Скажи им, почему у нас так мало детей, — послышался голос Сесилии из-за спины бабушки. Старушка нервно потирала руки.

Бабушка прищурилась и обернулась. Элиот не видел взгляда, которым она одарила Сесилию, но зато увидел результат: Си попятилась и исчезла в темноте.

Фиона поерзала в кресле.

— И почему же?

Бабушка повернулась к внукам.

— В нашем семействе так мало детей из-за самого семейства.

Сесилия осмелилась вернуться на порог.

— Мы ведем очень сложную политику, — продолжала бабушка. — Зачастую к самым младшим, самым уязвимым, относятся подозрительно и жестоко.

— Эти люди там, у дяди Генри, — вставил Элиот, — они сказали, что мы должны «уцелеть» в испытаниях. — Мальчик поежился, вспомнив об убийстве Алексея Романова. — Они имели в виду, что мы должны остаться в живых?

— Дети уже достаточно сильны, чтобы узнать, что им предстоит, — прошептала Сесилия. — Расскажи им о похищениях, сожжениях… о соблазнениях.

Ей хотелось сказать больше, но ее глаза наполнились слезами, и она прижала руку к шее. Бабушка зажмурилась.

— Хорошо. Мы не можем и не должны доверять никому из своих родственников. — Она открыла глаза. Ее зрачки расширились, словно она глядела в темноту. — Ваш дядюшка Генри, этот щеголь, не раз дрался на дуэли со многими вашими кузенами, как только немного повзрослел. Он нанимает на службу юных девушек, а потом «крадет» их. Вследствие этого возникают неизбежные ссоры — и у кого-то ломается шея, кто-то получает пулю в лоб или удар ножом в сердце. Он — милосердный убийца. По крайней мере, действует быстро. Гилберт… — Бабушка сжала зубы. — Этого всегда тянуло к тем женщинам нашего семейства, кто помладше. Порой он их соблазнял, порой вел себя не слишком по-джентльменски.

При этих словах Фиона зябко поежилась.

— А милейшая тетушка Лючия предпочитает яды. Однажды мальчика, вашего двоюродного брата, спрятали в приюте неподалеку от города Корк, в Ирландии. Лючия не знала, в каком именно приюте, поэтому она рассадила белладонну вокруг окрестных ферм, чтобы отравить коровье молоко. Следующей весной сотни детей уснули мертвым сном.[32]

Это звучало слишком дико, чтобы быть правдой, но Элиот не мог припомнить, чтобы бабушка хоть раз обманывала их с Фионой.

Ему стало душно, тяжело дышать.

— Ты хочешь сказать, что они собираются убить нас? Для этого и задуманы испытания?

— И да, и нет, — ответила бабушка. — Их героические испытания помогут установить ваше происхождение. Если вам повезет, если вас сочтут принадлежащими к нашему семейству, тогда у вас будет шанс. Я смогу оберегать вас, пока вы не научитесь защищаться от других.

— А если у нас не получится? — шепотом спросила Фиона.

Бабушка промолчала. Ее взгляд стал непроницаемым.

Фиона посмотрела на Элиота. Она напряженно думала, наморщив лоб. Элиот поняла: она чувствует то же самое, что и он. Что им расставили ловушку.

— Но я не понимаю, с какой стати мы обязаны проходить эти испытания, — горячо возразил Элиот. — Есть же свидетельства о рождении, можно сделать пробы ДНК и доказать, с кем мы состоим в родстве.

— Конечно, — кивнула бабушка. — Ваши родственники знают, кто ваши родители. Но их не это интересует. Они хотят знать, кем вы станете, когда повзрослеете, — частью нашего семейства или…

Она не смогла договорить и сокрушенно покачала головой.

— …частью семейства нашего отца, — закончил фразу Элиот. — Того самого, с которым вы враждуете?

Во взгляде бабушки отразились раздражение пополам с гордостью. Этого Элиоту хватило, чтобы догадаться: он затронул очень важную тему.

Фиона сдвинулась на краешек кресла.

— Но почему? Я думала, родственники должны заботиться друг о друге.

— В обычных семьях все так и есть. По крайней мере, люди могут вести себя так по отношению друг к другу. Но у нас подобного никогда не было. В нашем семействе сильные истребляют слабых. Кровная месть и убийства — вот что вы унаследовали вместе с ДНК. Выжить удается только самым сильным, да и то за счет отточенного мастерства и удачи.

— А мы не можем спрятаться? — спросила Фиона. В ее голосе прозвучали нотки отчаяния. — Чтобы все оставалось как прежде… до того, как нас разыскал дядя Генри?

Черты лица бабушки немного смягчились.

— Ночь была слишком долгая. Вам надо отдохнуть. Неизвестно, что нам готовит завтрашний день. Сесилия, принеси чай.

Прабабушка проворно ретировалась и вернулась с подносом, на котором стояли две чашки с дымящимся чаем.

— Пейте, — скомандовала бабушка. — А потом в постель.

Элиот получил ответы далеко не на все вопросы. Однако если бабушка приказывала им молчать, выполнять домашние задания или ложиться спать — спорить было бесполезно.

Фиона первой взяла с подноса чашку и послушно сделала глоток чая.

— Не горячий, — заверила Элиота Сесилия.

Он вздохнул и отхлебнул немного ромашкового чая с мятой и медом. Чай был вкусный, и Элиот не заметил, как выпил всю чашку.

— Как только взойдет солнце, мы продолжим разговор, — сказала бабушка и поманила их к себе, чтобы обнять перед сном.

После теплых объятий она выпроводила их из кабинета и закрыла за ними двери.

Сесилия проводила их по коридору.

— Сон — это самое лучшее. Отдых для тела и души. И не вздумайте подслушивать, — предупредила она. — Ваша бабушка не в настроении, так что не шутите с ней.

Они остановились около дверей своих комнат. Фиона бросила взгляд на Элиота и кивком указала на пол.

— Доброй ночи, — сказал Элиот Си и поцеловал ее в щеку.

Сесилия подтолкнула близнецов к их спальням.

Только закрыв за собой дверь комнаты, Элиот услышал удаляющиеся шаги Си.

Дождавшись, когда шаги стихли, он подошел к кровати. Сняв с нее шерстяное одеяло, накрылся им с головой и улегся ничком на пол, прижавшись лицом к вентиляционной решетке.

— Ты здесь? — прошептал он.

За решеткой послышался приглушенный голос Фионы.

— Да.

Элиоту хотелось обсудить миллион разных тем.

— Ты в порядке? — начал он с самой очевидной.

— Даже не знаю. Чувство такое, будто меня вот-вот стошнит… то есть нет: будто я вот-вот проснусь, и тогда меня стошнит. А ты как?

— А я себя чувствую как в тот раз, когда ударился головой о край раковины в пиццерии. Думаешь, все это правда? Все, о чем говорили бабушка и дядя Генри?

— Знаешь, все настолько дико, что, наверное, это правда. Ты вспомни: когда такое было, чтобы бабушка нас обманывала?

— Ну… Она явно хранит какие-то тайны, — возразил Элиот. — Кузены-убийцы… Одно семейство враждует с другим… Нам грозит опасность расстаться с жизнью… — У него не было желания говорить об этом, поэтому он попробовал сменить тему. — До сих пор не понимаю, как мы добрались до острова и дома дяди Генри.

— Погоди… Ты что же, считаешь, что мы не должны доверять бабушке? — с опаской спросила Фиона.

— Да нет, конечно, мы можем ей доверять… Может быть. Не знаю. Она сказала, что нельзя доверять никому из родственников. Понимаешь… Ведь она вправду могла убить этого мистера Уэлманна.

Элиот почувствовал, как тяжелеют руки и ноги. Чай Сесилии вершил свое дело.

— Что бы она ни сделала, — сказала Фиона, — она поступила так, чтобы защитить нас. Разве ты не понимаешь?

— Мне только жаль, что она нам раньше ничего не говорила. Мы могли бы сами все это обдумать.

— Что обдумать? — сердито спросила Фиона. — Представляешь, что случилось бы, если бы мы были маленькими и тогда познакомились бы с дядей Генри и всеми остальными? Нас бы похитили? Убили? Или что-нибудь похуже?

Элиот вспомнил, как он, увидев дядю Генри, мгновенно понял, что тот — его родственник. А теперь он ощущал инстинктивный страх перед ним и всеми остальными. Он словно увидел красивого паука. Да, паук прекрасен, но его укус ядовит.

— Наверное, — ответил Элиот. — Я просто хочу, чтобы мы думали сами — и не принимали на веру все слова бабушки.

— Думай что хочешь, но только бабушка всегда о нас заботилась. И всегда будет заботиться. — Из-за решетки послышался долгий вздох. — Я устала. Лягу спать. Утром что-нибудь придумаем.

Полночь уже миновала, и утро фактически наступило. Фионе следовало бы знать об этом. Элиот испытал безотчетное раздражение из-за того, что сестра ничего не заметила.

Ему хотелось поговорить еще, но Фиона молчала.

— Фиона?

Раньше ни она, ни он не прекращали разговор на такой ноте. Всегда как-то веселили друг друга. А Фиона даже не назвала его чем-нибудь вроде stapelia gigantea.[33]

Элиот хотел окликнуть Фиону, попросить, чтобы она еще поговорила с ним, но этим он бы только привлек внимание бабушки, и появилось бы новое правило с запретом «тайных переговоров посредством системы вентиляции».

Мальчик встал и улегся на кровать одетым. Раздеться не было сил.

Он лежал, смотрел в темноту и думал об отце и его родственниках. Почему никто не говорил о них? Дядя Генри, тетя Лючия и, возможно, бабушка — все им случалось убивать людей. Неужели другое семейство было… еще хуже?

17

Производство искушений

Беал Буан, Господин Всего Летающего, ввинтил свой личный вертолет «Сикорский S-92» в восходящий поток воздуха и взмыл над заснеженными Швейцарскими Альпами. Солнце согревало его лицо, и он беззаботно парил над горами.

В эти мгновения он мог забыть об ответственной должности председателя совета. Конечно, без его железной руки остальные члены совета развязали бы между собой открытую гражданскую войну. Как они говорили, Беал являлся необходимым злом.

Всем телом он впитывал силу из воздуха и наслаждался моментами покоя. Но вот впереди показалась цель, и сладостные мгновения истекли.

Он похлопал по плечу Ури, сидевшего на месте второго пилота, и указал вниз.

На скалистом уступе на тысячу метров ниже стоял укрепленный замок с высокими шпилями и витражными окнами. Такому замку самое место было в рождественском «снежном шаре».

— Le Chateau de Douleur Delicieux, — проговорил Беал в микрофон.

Самоанец нахмурился. Он явно подзабыл французский.

— Замок Сладкой Боли? — немного подумав, перевел он.

— В Средние века здесь было аббатство. Мы перестроили монашескую обитель и разместили здесь наше кондитерское производство.

Ури хмыкнул. Он плохо переносил полет.

Беал с радостью взял самоанца к себе в услужение: тот был непревзойденным разведчиком-оперативником. К тому же Беал знал, что Ури является частью какого-то хитрого замысла Селии, и ждал возможности раскрыть ее предательство. Слишком долго она таилась в тени семейства и накапливала силу.

Золотые орлы поравнялись с вертолетом. Они держались на почтительном расстоянии от мощных винтов.

Беал улыбнулся, увидев хищных птиц, словно бы взявших на себя роль его эскорта. Птицы… Только они никогда не предавали его.

Господин Всего Летающего сосредоточился.

Вертолет сбавил высоту и завертелся в холодном нисходящем потоке воздуха.

Ури вцепился в лямки ремней безопасности.

Беал убрал руки с панели управления. Вертолет снижался к скалам. Мимо с головокружительной скоростью проносились гранит, лед и небо.

Беал расхохотался и выжал рычаг до упора. Нос вертолета поднялся, машина совершила разворот и мягко, словно перышко, приземлилась на площадку возле стен замка.

— Скоро ты перестанешь сомневаться в моем мастерстве маневрирования, — заверил Беал Ури, надеясь, что тот понял двусмысленность высказывания.

— Да, сэр, — отозвался Ури и расправил складки на черном плаще.

Беал обернулся и заглянул внутрь грузового отсека. Там лежали холщовые мешки, упакованные в пластик.

— Пригляди за бобами, — распорядился он. — Позаботься, чтобы к ним не прикасалась рука человека.

Ури ответил легким поклоном, и Беал заметил, что вместо изумрудного черепа на его галстучной заколке сверкает голубой сапфир в виде звездочки. Ничего страшного, что знак такой крошечный. Со временем Ури научится любить его так же сильно, как прежнюю госпожу.

Беал снял темные очки и осмотрел себя с головы до ног. Черная кожаная куртка, небесно-голубая рубашка, начищенные до блеска ботинки. При общении с подчиненными внешний вид был крайне важен.

Он спрыгнул на площадку.

Главный кондитер ждал его. Худой, как скелет, лысый, со сбритыми бровями — чтобы в творения его рук не попало ни единого волоска. Одет кондитер был в черную сутану католического монаха, но у него не было ни распятия на груди, ни четок в руке. Только на шее висел на серебряной цепочке прозрачный камень цвета морской волны.

— Милорд, мистер Буан.

Главный кондитер опустился на колени и поцеловал перстень Беала.

Беал вытерпел это проявление поклонения, но в следующее мгновение несколько раздраженно отдернул руку.

— Все готово?

Главный кондитер вздрогнул, словно его ударили.

— Да, милорд. Кроме бобов. У нас нет такого количества плодов серебряной пальмы.

— Я их привез.

Главный кондитер поднялся и тихо пробормотал что-то вроде благодарственной молитвы. Он широко раскрыл глаза, глядя на Ури, вытаскивающего упаковки из грузового отсека вертолета. В каждой из них содержалось сто мешков с двадцатью галлонами бобов какао.[34]

— Они подготовлены?

— Ферментированы и высушены под экваториальным солнцем, — кивнул Беал.

Главный кондитер повернул к замку. Беал с Ури последовали за ним и, миновав подъемную решетку, оказались в вестибюле. Здесь голову кружили ароматы густого сливочного масла и ванили с примесью имбиря, миндаля и перечной мяты. От этого обонятельного соблазна кожа покрывалась пупырышками. Беал усмехнулся, поняв, что все готово к запуску полномасштабного производства.

В мельничном цехе из стальных бункеров какао-бобы вываливались на вертящиеся дробильные валки. Рабочие в розовых комбинезонах вскрывали мешки и осторожно выкладывали их содержимое в бункер.

Сначала машина сняла с бобов кожуру, затем они поступили в дробильные камеры. С другой стороны из машины вытекла коричневая жижа, пахнувшая дымком и лимоном, — сок какао. Его собрали в серебряный сосуд. Главный кондитер взял этот сосуд и унес в следующий цех.

Этот цех разместился в бывшей часовне. Здесь было жарковато, и Беал снял куртку. Сквозь витражные окна проникал красноватый солнечный свет. Со стропил свисали десятки шелковых трубок; все они внизу были крепко перевязаны.

Два помощника наполнили одну из трубок соком какао и подвесили. Из коридора в цех вошел хор мальчиков и спел две песни в честь длинных какао-колбасок. Песни именовались «Гимн темной сладости» и «Напев ромово-сахарной феи».

На поверхности шелка появились бусинки масла, оно начало капать в хрустальные чаши. Это было масло какао.

Беал вытащил сигарную коробку и открыл ее. В коробке лежали высушенные кроваво-красные цветы.

— С полей леди Селии, — сказал он, протягивая коробку главному кондитеру. — Истолки их и добавь порошок к маслу.

Главный кондитер поклонился так низко, что ткнулся лбом в каменные плиты пола.

— Какая честь… — прошептал он.

Беал наблюдал за тем, как собираются галлоны масло какао и как к ним добавляют маковый порошок.

Семейство тратит немало сил и средств на испытание двойняшек Пост. Но можно ли назвать это сотрудничеством? Вряд ли. Это всего лишь затишье перед бурей, маневры, при которых каждый стремится занять положение за спиной у другого, чтобы затем нанести смертельный удар.

Конечно, цель оправдывала любые средства. В данном случае двойняшки могли дать семейству возможность объединиться, а такое происходило раньше только раз.

Беал испытал странное ощущение, какого не испытывал с детства. В его сердце зародилась надежда.

Как только было собрано достаточно масла какао, его смешали с тростниковым сахаром и свежей ванилью, полученной из орхидей, выращенных в оранжерее замка.

К части этой смеси добавили молоко, чтобы получить снежно-белый шоколад. К другой части — сок какао, для создания молочного шоколада. А последнюю порцию изготовили из масла какао, сахара, ванили и сока — и получился излюбленный шоколад Беала: темный, цвета ночи.

Как ни чудесно пахли эти три разновидности шоколада, пока они имели весьма непривлекательную форму. Затем шоколад поместили в керамические барабаны каждый размером с бетономешалку, и туда же высыпали сотни золотых бусин.

Электрические миксеры начали вращаться. Пошел процесс, в результате которого крупные частицы шоколада становились такими мелкими, что язык человека не в состоянии был их ощутить.

После этого шоколад выдерживали в медных кастрюлях, чтобы он не трескался.

К тому времени, когда можно было снимать пробу, за витражными окнами взошла луна. Главный кондитер поскреб плитку шоколада крошечным ножичком. Получился нежный завиток, который он отправил в рот. От восторга кондитер задрожал и закатил глаза.

Он сплюнул в носовой платок и овладел собой.

— Совершенство, — со вздохом возвестил он.

Беалу ужасно хотелось попробовать хотя бы маленький кусочек — что плохого могло случиться? После целого дня вдыхания запаха жареного какао желание было поистине нестерпимым. Но он вовремя одернул себя и рассмеялся. Такая ошибка могла стать катастрофической.

Главный кондитер щелкнул пальцами.

— Созовите главных шоколатье, — крикнул он. — Соберите приготовленные ингредиенты.

Он позвал Беала, чтобы тот вместе с ним поднялся на обзорную галерею. С нее открывался вид на заключительную стадию производства.

Запах был просто невероятным. Ароматы апельсиновой цедры, эспрессо, лаванды, шампанского, земляники, корицы и ванили. Но сильнее всего благоухали горячие пары шоколада.

Внизу у своих столов выстроились шоколатье. С миксерами, двойными кипятильниками и мисками. В центре цеха, похожего на ангар, работал конвейер.

Главный кондитер протянул Беалу маску-респиратор и цейссовский бинокль. Беал надел респиратор и прижал к глазам бинокль, чтобы наблюдать за тем, как будет рождаться каждая конфета.

Постепенно маленькие бумажные корзиночки начали заполняться трюфелями «Дом Периньон», посыпанными кристалликами сахара, темными яичками, начиненными сицилийским лимонным кремом, конфетами в форме бриллиантов с мятной глазурью в серединке, чашечками из черного шоколада с замороженным капучино, вишенками внутри белых и коричневых шариков со светлыми и темными прожилками, конфетами с грецким орехом, квадратиками, покрытыми карамелью, конфетами с медовой начинкой и украшением в виде анютиных глазок. Одна конфета имела форму острого перчика, кончик которого светился красным огоньком. Конфеты плыли и плыли по конвейеру… сотни… тысячи.

Хватит ли их? Когда речь шла об искушении, слово «хватит» не годилось. В конце концов, девочка, для которой старался Беал, могла оказаться его родственницей, а у таких, как они, аппетиты были неутолимы.

Главный кондитер протянул Беалу клипборд с листками, на которых излагалась технология производства. Кроме того, к клипборду был прикреплен счет.

Увидев цифры, Беал поднял брови… но, с другой стороны, разве поддавались оценке воссоединение семьи и победоносное шествие на битву?

— Бланк доставки — внизу, — сказал главный кондитер.

Беал вписал в бланк адрес, который ему сообщил Ури, дважды перечитал написанное. Номер дома, улица, Дель-Сомбра, Калифорния, почтовый индекс. Затем проверил написание имени. Если после всех стараний и затрат посылка будет доставлена не тому адресату… словом, как говорится, дьявол проявляет себя в мелочах.

— А записку?

Главный кондитер протянул Беалу листок бумаги ручной выработки.

Беал размашисто начертал на нем: «Моей дорогой Фионе».

18

Выбор искусительницы

Селия была дома — среди скалистых холмов и зловонных долин, носивших такие милые названия, как Тень смерти, Сумеречный край Радуги, Непроходимая Ядовитая чащоба. Это были Маковые земли ада.

Она скакала верхом на одной из белых андалузок, полученных в дар от посла Филиппин. Лошадь была резвая и прекрасно слушалась всадницу. Селия жалела только о том, что у нее нет сотни таких лошадей.

Впереди, на обрывистом утесе, стояла ее вилла, Doze Torres.[35]

Оштукатуренные розовые стены и подсвеченные солнцем шпили манили Селию к себе. Вилла смотрелась светлым пятном на фоне вечно серого неба.

Селия могла долететь до виллы на вертолете, но предпочла конную прогулку, чтобы по пути подумать и решить, как выбрать одну из тысячи претенденток на новую должность в ее организации.

Очередь прибывших на собеседование уже выстроилась от подножия утеса до самой виллы, а из поросших джунглями долин и пещер, у входа в которые росли ядовитые грибы, шли и шли новые девушки, похожие на насекомых, ползущих к куску пирога.

Большинство из них были в традиционных балахонах рабынь, но некоторые оделись нарядно — в кружевные или облегающие платья для коктейлей, латексные комбинезоны. Некоторые даже прихватили с собой зонтики от солнца. Возможно, решили, что такие наряды повысят их шансы, как будто Селия не знала об их репутации и способностях.

Среди претенденток, словно звезды, сверкали Клео, которая и в лохмотьях ухитрялась выглядеть блестяще, Маргарета Зулу (не красавица, но наделенная уверенной чувственностью), скромница Норма Джин, Джанис и Ева.[36]

Всем им так отчаянно хотелось победить, что это зрелище вызвало в Селии отвращение.

И вправду, насколько опытной нужно быть, чтобы совратить какого-то мальчишку-подростка? Это могла сделать любая девушка. Но Селии нужно было нечто большее: женщина, способная совратить мальчика из определенного семейства. Тут требовалась соблазнительница особой породы.

Селия жалела о том, что с ней нет Ури. Он бы непременно что-нибудь выискал в своей маленькой черной записной книжке — что-нибудь такое, что помогло бы ей сделать выбор.

Одна из девушек, стоявших в очереди, заметила Королеву Маков и быстро пошла прочь.

Селия прервала свои размышления и, пришпорив кобылу, пустила ее рысью. Объехав ограду виллы, она оказалась перед дикорастущим садом и обрывом, выходившим на долину Тень смерти.

Пейзаж внизу демонстрировал цвета, достойные кисти Ван Гога: низины поросли маками, между которыми петляла серебристая лента реки Лауданум. Бесчисленные красные, белые и розовые точки были обычными опиумными маками, а мелькающие между ними полосы желтых, черно-белых и темно-синих — маками, которые Селия вывела собственноручно. Ветер доносил до нее запах меда и свежевспаханной земли, и к этим ароматам примешивалось едва слышное эхо криков миллионов людей, которые жили, умирали и умирали вновь.

Селия обожала каждый цветок в каждой из своих долин. Они были крошечными сосудами распада и сна.

Несколько мгновений она любовалась окрестностями — и вдруг вспомнила о девушке, которая ушла из очереди. Во взгляде рабыни читалась ненависть, явно направленная на Селию.

Селия развернула кобылу и галопом поскакала вниз по склону. Заслышав топот копыт андалузки, рабыни начали разбегаться. Селия решила немного развлечься и погналась за ними. Это ее развеселило.

Та, которую ей хотелось догнать, уже почти спустилась с холма. Девушка бежала быстро. Догнать и растоптать ее копытами ничего не стоило, но Селия твердо решила сначала поговорить с ней. Дело есть дело, а с подобными удовольствиями можно и повременить.

Девушка была стройна. Длинные пряди волос развевались на бегу.

Селия погнала кобылу галопом и, проскакав вперед, остановилась перед девушкой. Та упала на колени.

Умница. Если бы она побежала дальше, Селия разозлилась бы, и тогда девчонка обязательно угодила бы под копыта андалузки. В конце концов, любому терпению есть предел.

Всадница спешилась и погладила бок лошади, чтобы успокоить ее.

— Встань, — приказала Селия девушке.

Девушка покорно встала, подобающе потупившись.

— Посмотри на меня.

Девушка повиновалась. В ее глазах не было страха. Они пылали гневом.

Это порадовало Селию.

К девице стоило присмотреться повнимательнее. На ней был облегающий топ с шелковой вышивкой в виде знака, предупреждающего о наличии радиации и слов «Атомный панк». На ногах — заляпанные грязью полосатые черно-белые колготки и армейские ботинки, а на шее — собачий ошейник. Тонкие предплечья покрывала татуировка в виде колючей проволоки. Волосы у нее когда-то были светлыми, но теперь пряди были выкрашены в розовый, черный и зеленый цвета. На лице в форме сердечка — слишком большой слой косметики. Пухлые щеки, прекрасно очерченные губы. Довольно хорошенькая.

— Почему ты ушла из очереди?

— Не люблю играть, когда знаю, что не смогу победить… мэм. В голосе девушки слышался акцент американского штата Джорджия.

Смелая — но врать не умеет. Такая ошибка могла стоить ей жизни.

Селия сдержала раздражение.

— Скажу только один раз и повторять не стану, девочка: не смей мне лгать. Я вижу, ты азартный игрок. Тебя интересуют деньги… и прочие радости жизни. Не слишком приличные радости, иначе бы ты здесь не оказалась.

— Я ушла, — буркнула девушка, — потому что та работа, которую вы предлагаете, — это какая-то уловка, верно? Такие, как вы, только так и поступают: дарят надежду, а потом растаптывают ее.

Девушка умолкла. Ее злость как рукой сняло. Похоже, поняла, что перегнула палку и что на свете есть много чего пострашнее смерти… И сейчас перед ней — именно это.

— Мы никому не дарим надежду, — проворковала Селия. — Это вы делаете сами.

Она взяла девушку за руку, потянула к себе и крутанула. Девушка испытала жгучую боль.

— Как я уже сказала, — негромко проговорила Селия, — ты решила добыть себе еще немного удовольствий… и проиграла. — Она отпустила руку девушки. — Скажи мне, как тебя зовут.

Девушка прижала руку к груди. В ее глазах снова вспыхнули искорки злости.

— Джулия Маркс, мэм.

— Джулия Маркс? Кем ты была раньше? Шестнадцатилетней проституткой? Недавно сбежала из какой-нибудь темной подворотни в Атланте?

Джулия покраснела.

— Что ж, быть может, у меня есть для тебя работа, мисс Маркс. Большое вознаграждение, и никаких шуточек. Но для начала вопрос, чтобы понять, на что ты способна. Что в теле женщины самое ценное при совращении?

Вопрос явно удивил Джулию. Она растерянно осмотрела себя. Фигурка у нее была хоть куда.

Селия могла бы поработать с таким материалом. Убрать лишнюю косметику, сделать лицо побледнее, ликвидировать татуировки… Эта девчонка может стать тем, что ей нужно. Из нее получилась бы просто неотразимая красотка.

Но рабыня слишком долго не отвечала. Селия уже испугалась, как бы та не сказала, что самым ценным является мозг. Тогда пришлось бы ее прикончить.

Наконец Джулия широко раскрыла глаза и прикоснулась ногтями, накрашенными черным лаком, к горлу.

— Шея? — спросила она.

Неужели эта молокососка действительно что-то понимала?

— Почему?

— Другие части тела, — ответила Джулия, — ну, в общем… на них смотрят в первую очередь. Они слишком бросаются в глаза. Но у совращения есть что-то вроде собственного языка. Ты притягиваешь к себе мужчину, обнажаешь шею, и это как бы приглашение, верно? А они такие волки… особенно «джентльмены». У них же это просто в крови — цапнуть тебя за горло.

Значит, кое-что она действительно понимала. Неплохо подмечено. Инстинкт. Укусить и завоевать. Мощная ловушка.

А шея у Джулии Маркс была великолепна. Селия провела по ней кончиком пальца. Кожа словно бы прозрачная, а кости такие тонкие, что Микеланджело сжег бы свою бессмертную душу, чтобы заполучить девицу в качестве модели. Джулия напряглась, но не осмелилась отпрянуть.

— Возможно, ты подойдешь.

— Да, мэм, — прошептала Джулия, с трудом сдерживая ярость. Она беззвучно пошевелила губами, а потом все же обрела дар речи. — Моя тетка была колдунья. Креолка. Старая, как болото. Она говорила, что такое бывает: можно заключить сделку с дьяволом… обыграв его в кости.

Селия с трудом сдержалась. Болотная ведьма! Согласно преданиям, с ней встречался Луи. Если она знала его, то речь могла идти и о совращении.

Просто возмутительно — чтобы какая-то простолюдинка Джулия Маркс говорила с ней о костях и условиях. Эта девчонка не принадлежала ни к одному из инфернальных кланов и не имела никакого права бросать кости. Селия так крепко сжала кулаки, что ногти впились в ладони.

Но вскоре ее чувства успокоились, как океан после шторма. Не было особых причин отказывать девчонке. Весь вечер Селия сможет развлекаться с Джулией Маркс — одного этого достаточно для того, чтобы рискнуть.

— Если ты попросишь бросить кости, а я соглашусь, нам придется исполнить древний ритуал, — объяснила Селия. — Я попросила тебя выполнить для меня работу, ты хочешь оговорить условия. Если ты проиграешь, условия продиктую я, выиграешь — продиктуешь ты.

Джулия облизнула пересохшие губы.

— Я смогу о чем-то попросить?

Селия кивнула.

— Если так, то я хочу выбраться из ада. В смысле, я хочу снова жить. Вы сможете это сделать?

Девчонка была крепким орешком. Она и вправду могла отлично сделать свое дело.

— Ты можешь попросить об этом, — ответила Селия. — Но и я, в свою очередь, если выиграю, могу поставить тебе любые условия, какие пожелаю.

Джулия Маркс, вся дрожа, кивнула.

Селия достала из кармана костяной кубик. После собрания совета Ашмед отдал ей одну из легендарных костей — Нагу Дхармы. «Необычный подарок, — сказал он, — для необычайной женщины».

Селия протянула кость Джулии.

— Я должна просто бросить ее? — спросила та.

— Не просто. Это мои владения, поэтому условия диктую я. Даю тебе одну попытку из шести. Остальные пять — мои. Выбери число.

Джулия побледнела.

— Хорошо. Все равно шансов у меня больше, чем было секунду назад. — Она повернула кубик в руке, рассмотрела рисунки. — Вот это число, — сказала она и показала Селии шесть воронов. — Мне нравятся эти птицы.

— Птицы мрака. Пожиратели падали, наделенные острым зрением, носители мудрости. Хороший выбор. Ну давай, детка.

Джулия пошатнулась, словно готова была упасть в обморок. Она разжала пальцы и выронила Нагу Дхармы.

Кубик упал на землю, подпрыгнул, подняв облачко пыли, покатился и замер.

Он лежал вверх гранью, на которой были изображены шесть воронов.

Селия почувствовала биение крыльев в воздухе. Черное перо опустилось рядом с костью.

— Я выиграла, — выдохнула Джулия и запрокинула голову к затянутому тучами небу. — К чертям это место — я выберусь отсюда!

Селия подобрала Нагу Дхармы.

— Не сейчас, — сказала она и положила руку на плечо девушки. Джулия вздрогнула. — Ты должна выполнить небольшое задание и совратить одного молодого человека.

Джулия неожиданно настроилась на деловой лад.

— Конечно. Я готова. Как его зовут?

— Элиот. Элиот Пост.

Часть третья

Первое героическое испытание

19

Что-то разбилось

Фиона встала, но не проснулась окончательно. Застелила постель, приготовила чистую одежду. Режим дня был у нее в крови. Она могла совершать привычные действия даже в полусознательном состоянии.

Но наверное, она неудачно лежала — у нее затекла рука. Потирая локоть, Фиона подошла к письменному столу, чтобы взглянуть на выполненное домашнее задание. Сочинение об Исааке Ньютоне лежало на столе — дописанное наполовину.

Страх сковал сердце Фионы. Бабушка не выносила невыполненной работы. Значит, заставит дописать сочинение и в наказание даст дополнительное задание…

Нет, ничего такого не будет. Фионе словно плеснули в лицо холодной водой, и она проснулась окончательно. Не просто так вчера вечером она проигнорировала домашнее задание.

Девочка посмотрела на свою руку. Около локтя, в том месте, где ее руку сжал Майк, темнели синяки.

Фиона подошла к глобусу и пальцем прочертила на нем маршрут вчерашней поездки на лимузине дяди Генри — вдоль побережья Калифорнии к Северному полюсу, а оттуда — к Средиземному морю.

Потом она взяла свитер, который был на ней вчера, и прижала к лицу. Пахло маслом из фритюрницы, кожаной обивкой автомобильного сиденья и морской солью — значит, вчерашние приключения ей не приснились.

В ее жизни появились новые родственники — люди, хотевшие, чтобы она и ее брат умерли, если не пройдут назначенных ими «испытаний». Фиона подозревала, что никто не собирается загадывать им с Элиотом математических загадок или дзенских коанов.[37]

Как назвал эти испытания дядя Аарон? «Героическими»?

И как же следовало готовиться к героическим испытаниям?

Фиона почесала голову и отодвинула от себя промасленный свитер. Ей неприятно было держать его в руках. Что бы собой ни представляли эти испытания, ей хотелось начать их, будучи чистой.

И она отправилась в ванную, решив успеть туда раньше Элиота.

Там она остановилась перед зеркалом. Пряди ее волос закрутились спиралями. Девочка провела рукой по волосам и сокрушенно вздохнула. Придется вымыть голову.

Она включила душ и забралась в ванну. Сначала полилась холодная вода, и Фиона поежилась, но вскоре вода нагрелась. Правда, долго нежиться под горячим душем не пришлось. Казалось бы, бабушка, будучи управляющей, могла обеспечить внуков любым количеством горячей воды. Но не тут-то было.

Фиона открыла бутылочку шампуня, изготовленного Сесилией. В воздухе распространились едкие антисептические запахи. Си готовила шампунь, разогревая на кухонной плите животный жир, к которому добавляла щелок, а потом — настои токсичных растений и спирт. Отвратительно. Правда, шампунь проникал в поры и отмывал грязь и жир, но — вместе с несколькими слоями кожи. Фиона старательно смывала с себя запахи пиццерии, пока ее кожа не покраснела.

И все же было кое-что хорошее в том, что появились новые родственники со своими испытаниями: сегодня Фионе не придется идти на работу.

Дядя Генри сказал, что испытания будут чем-то вроде «битвы за опекунство». Но ведь сражения всегда происходят между двумя войсками. Если вторым войском была семья ее отца, почему они не прислали письма, не позвонили?

Вода стала прохладной. Фиона вылезла из ванны.

Протерев запотевшее зеркало, она обнаружила, что волосы у нее лежат еще лучше, чем раньше. Но вне всяких сомнений, они превратятся в бесформенную копну кудряшек, как только высохнут, поэтому Фиона решила больше не смотреть сегодня в зеркало.

Она натянула парусиновые брюки, белую рубашку и ботинки. Эта одежда, на ее взгляд, больше всего годилась для приключений. Девочке казалось, что в таком виде она похожа на бабушку, а раз так, то сможет сразиться со всем миром.

И завоевать его.

Фиона открыла дверь, вышла в коридор и чуть не налетела на Элиота.

— Привет, — проговорил он и зевнул. — Горячая вода осталась?

Фиона уже собралась обозвать брата eudyptula albosignata,[38] но передумала, вспомнив, что сердита на него. Он не заслуживал такого лестного прозвища.

Ночью они поссорились из-за того, что Элиот решил никому не доверять — будто речь шла о заговорах в духе Макиавелли. И что самое глупое: он сказал, что не стоит доверять даже бабушке.

Фиона прошла мимо, грубо задев брата плечом.

Обернувшись, она увидела, что Элиот смотрит на нее, прищурившись, но при этом (что для нее было гораздо важнее) не собирается выдать ей никакой дразнилки.

Значит, он до сих пор злился на нее. Вот и отлично.

Именно этого Фиона и хотела — правда, сама не понимала почему. Может быть, она обиделась за бабушку — ведь та была единственной опорой в их жизни, чем-то постоянным, незыблемым. Разве не бабушка оберегала их от дяди Генри и всех прочих родственников целых пятнадцать лет? Разве не она вырастила их после гибели матери и отца? Не доверять бабушке — это было то же самое, что не верить в восход солнца.

Фиона села за стол в столовой, и все ее сердитые мысли как ветром сдуло. Она почувствовала запах бекона.

Си вышла из кухни с подносом, на котором лежали тосты и нарезанные кусочками фрукты, позвякивали стаканы с соком, стоял кофейник и тарелка, на которой было не меньше двух фунтов поджаристого бекона. С сияющей улыбкой она поставила поднос на стол.

— Герои должны начинать день с плотного завтрака, — объявила она.

Золотистые тосты были зажарены на сливочном масле. На блюде красовались половинки грейпфрутов и дольки мандаринов, грозди красного винограда и четвертинки яблок. Фиона схватила тонкий кусочек бекона и жадно сунула его в рот. Бекон был необычайно вкусный и хрустящий, с дымком. Одной рукой она взяла еще кусочек, а другой — тост.

Удивительно — ни тосты, ни бекон не подгорели. А раньше у прабабушки не подгорал только чай. А бекон? Когда они вообще ели бекон?

Си налила в кружку кофе.

— Ой, Си, как все замечательно, — проговорила Фиона с набитым ртом.

Прабабушка улыбнулась и погладила руку правнучки.

— Оставь хоть немного Элиоту. Вам обоим сегодня потребуется сила.

Фиона перестала жевать. Она вспомнила о том, что сказала Си перед тем, как они уехали к дяде Генри. «Не позволяйте им разлучать вас. Вместе вы сильнее».

И верно: вчера им лучше было вместе. Когда они переходили мост, держась за руки и когда отвечали на вопросы родственников. Ни то ни другое ей бы не удалось, не будь с ней рядом Элиота.

Фиона, конечно, злилась на него за то, что он сказал про бабушку, но разве она не делала того же самого, не прощая и не доверяя ему? Они и раньше ссорились, но сейчас все было иначе, будто что-то между ними сломалось, разбилось.

И как она будет общаться с совершенно новыми родственниками, если не может разобраться с самой собой, братом и бабушкой?

В столовую вошел Элиот. Волосы у него были еще мокрые после душа. Он сел напротив сестры, делая вид, что не замечает ее.

— Просто потрясающе, Си, — сказал он и принялся за еду.

Пережевывая третий тост с беконом, он вопросительно посмотрел на Фиону — дескать, откуда такое количество еды? Она пожала плечами. Элиот кивнул. Завтрак и вправду был удивительный.

Ну ладно, хоть и без слов, но они все-таки общались.

Скользнула в сторону створка двери бабушкиного кабинета. Бабушка вошла в столовую, держа в руке стопку бумаг. Одета она была как обычно — фланелевая рубашка, джинсы, армейские ботинки. Серебряные волосы торчали ежиком.

— Доброе утро, бабушка, — дружно поздоровались с ней Элиот и Фиона.

— Надеюсь, вы хорошо выспались. — Бабушка положила бумаги на стол. — Бекон, Сесилия? — Она взяла кусочек с тарелки и осторожно откусила. — Ведь это бекон, верно?

— Конечно, — ответила Си. — Что же это еще может быть?

Бабушка придирчиво осмотрела кусочек бекона и положила на тарелку, после чего постучала кончиком пальца по стопке бумаг.

— В связи с чрезвычайными обстоятельствами вчерашнее домашнее задание вы сделаете сегодня, но к нему я добавлю сегодняшнее задание.

— Но как же это? — возразила Фиона. — Ведь сегодня нам предстоит пройти испытания!

— Может быть, Сенат еще целый месяц будет решать, в какой форме их проводить, — ответила бабушка.

Элиот уронил тост на тарелку.

Железная решимость Фионы мгновенно растаяла. Им придется ждать несколько недель? Это же все равно, как если бы тебе сказали, что скоро нахлынет цунами, а потом попросили строить замки из песка на берегу, словно ничего не случится.

— Жизнь продолжается, — объяснила бабушка. — Я не позволю семейству вмешиваться в обычный ход вашей жизни. Все будет как прежде.

Нет, не может быть. Неужели бабушка действительно имела в виду то, о чем подумала Фиона? Она обернулась и увидела на столике в прихожей два бумажных пакета. Сесилия приготовила им с Элиотом ланч. Фионе стало грустно, у нее противно засосало под ложечкой.

Значит, им все же придется идти на работу в пиццерию. Будто у них мало забот в преддверии трех испытаний, после которых решится вопрос, жить им или умереть. А ей придется убирать со столиков и относить жирные тарелки на кухню…

Элиот тоже заметил пакеты с ланчем.

— Это несправедливо, — прошептал он.

— Когда речь идет о нашем семействе, о справедливости говорить не приходится, — подняла брови бабушка. — В ходе испытаний выяснится, что вы собой представляете. Подготовиться к ним невозможно. Вы должны просто оставаться самими собой и жить своей жизнью.

Она посмотрела на наручные часы, и в следующую же секунду из прихожей донесся мелодичный звон. Четверть первого.

Фиона сидела и жевала, набираясь храбрости. Ей хотелось потребовать, чтобы бабушка рассказала им еще что-нибудь об их родственниках. И какое значение теперь имела работа в пиццерии?

Элиот встал.

— До встречи, — пробормотал он. — Спасибо за завтрак, Си.

Он пошел к входной двери.

Фиона не сразу среагировала, но опомнилась и помчалась за ним. Однако Элиот успел схватить тот пакет с ланчем, который был больше.

Девочка протиснулась мимо него к двери и первой выскочила на лестничную клетку. Ей было приятно прыгать по ступенькам, обгоняя брата, но, выбежав из подъезда, она, к своему изумлению, обнаружила, что Элиот за ней не гонится.

Он неторопливо вышел на улицу и пошел по тротуару, даже не взглянув на нее.

Фиона нагнала его и пошла рядом.

Она могла стерпеть споры и ссоры. И дразнилки — такую же неотъемлемую часть их утра, как дыхание. Но молчание брата — это было что-то новенькое. И Фионе оно не понравилось.

Конечно, для равного счета она тоже может помолчать — а молчать она умеет лучше Элиота. Если надо, сможет оставаться безмолвной хоть до конца жизни.

— Какой же ты упрямый, — пробормотала Фиона.

Элиот пожал плечами и не подумал остановиться.

— Но может быть, ты прав, — примирительно сказала Фиона. — Что-то макиавеллиевское есть в этих наших новых родственничках. Кстати, у меня в комнате есть такая книга. «Discorsi su villainy». Нам стоит почитать ее сегодня вечером и посмотреть, не найдется ли там каких-нибудь полезных советов.[39]

— Конечно, — без тени враждебности откликнулся Элиот и наконец посмотрел на сестру. — Думаешь, и другие родственники появятся? Со стороны отца? Как появился дядя Генри?

Фиона посмотрела вперед — отчасти ожидая увидеть еще один лимузин, отчасти надеясь, что за ними снова приедет дядя Генри. Может быть, на этот раз она решится сказать что-то еще кроме «спасибо» его шоферу. Роберту. Почему-то девочка была уверена в том, что этот молодой человек мог бы кое-что рассказать ей о дяде Генри и остальных родственниках.

— Не думаю, — ответила она на вопрос брата. — Мне кажется, бабушка не даст им к нам подобраться.

Фиона остановилась и огляделась по сторонам. Ей вдруг показалось, будто от дома, в котором они живут, исходит какая-то магнетическая сила, отталкивающая всякую опасность.

— Может быть, не так уж плохо выбраться из дома, — задумчиво сказала она. — У нас будет возможность поразмыслить.

— Значит, теперь ты тоже не до конца доверяешь бабушке?

Фиона сердито глянула на брата.

— Я до сих пор верю, что она желает нам только хорошего, но мне кажется, что стоит самим попробовать кое-что выяснить насчет обоих семейств.

Она не собиралась сдаваться после того, что было сказано вчера ночью. Если сдастся — не сможет жить рядом с братом.

— А пока мы будем этим заниматься, — добавила девочка, — тебе бы лучше провериться — нет ли у тебя ринотеллексомании.

Это затейливое словечко она вычитала в «Журнале клинической психиатрии». Термин обозначал патологическую привычку ковырять в носу.

— Нет уж, спасибо. Я пользуюсь носовым платком. — Элиот сунул руку в задний карман брюк. — Показать?

Фиона поморщилась. Значит, он все-таки знал, что корень «рино» имеет отношение к носу. Ну, это слишком просто.

— А тебе, я так думаю, пора перестать заниматься омфалоскепсисом, — съязвил Элиот.

Слово было незнакомо Фионе, но она могла попытаться его расшифровать. «Скепсис» означало «сомнение» или «взгляд». «Омфалос» — по-гречески «начальник» или «центр»… нет-нет, еще это слово означало «пупок». Следовательно, «омфалоскепсис» — «разглядывание собственного пупка». Хитро.

Здорово. Отличные дразнилки. Хорошая словарная разминка. Жизнь постепенно входила в обычное русло.

Но разум Фионы отказался работать в привычном ритме, она не смогла, как обычно, дать брату отпор.

Ноги вдруг сами понесли ее вперед — маленькими ритмичными шагами. Все ее тело вибрировало — в такт биению сердца, но это было приятнее сердцебиения. Мелодично, радостно и грустно одновременно.

Наконец слух Фионы уловил то, что уже ощутило тело. У подворотни, за полквартала от них, стоял старик, вытащивший вчера пиццу из мусорного бака. Он играл на скрипке.

20

Юный маэстро

Элиоту хотелось побежать навстречу музыке.

Теперь у старика был смычок, и он водил им по струнам вверх и вниз, извлекая чудесные звуки, достойные центральной части классической симфонии.

Каждый нерв в теле Элиота откликался на музыку. Но он не мог бежать. Он просто шагал в такт с музыкой.

Старик стоял, выпрямившись во весь рост. Скрипка свободно лежала на его плече, пальцы бегали по ладам, словно волны реки по камешкам. Его волосы цвета слоновой кости были зачесаны назад, обнажился лоб с залысинами, стали заметны темные пряди. Глаза старика горели, словно два синих уголька. Он играл и улыбался.

Элиот тоже не удержался от улыбки. Его неудержимо влекло к старику.

Мидуэй-авеню, дома, пиццерия, даже шагавшая рядом Фиона — все это уменьшилось до размеров крошечной точки, и остался только старик со скрипкой, струны, а потом — только музыка.

Элиоту хотелось танцевать и петь. Ничего подобного он никогда в жизни не делал, поэтому сдержал волнение. Но все же ноги сами несли его вперед.

Он узнал мелодию. Правда, не сразу, поскольку она звучала непривычно. И все же это была та самая песенка, которую старик наигрывал вчера. Как он ее назвал? «Суета земная»?

Мелодия была настолько заразительна, что Элиот решил: это детская песенка, типа «Мерцай, мерцай, звездочка» или «У старого Макдональда была ферма». Правда, он чувствовал, что эта музыка древнее. Ему казалось: он когда-то слышал эту песенку, кто-то пел ее ему, когда он был совсем маленьким.

Его пальцы сами зашевелились, словно у него в руках была собственная скрипка. Глупо. Он не умел играть. И никогда не прикасался ни к одному музыкальному инструменту — благодаря правилу бабушки номер тридцать четыре.

И все же Элиот мог представить себе, что он играет. Только исполнял бы эту мелодию иначе, немного медленнее, и кое-где использовал бы другие вариации. Он представил себе стайку ребятишек, скачущих вокруг него, и майский шест, украшенный разноцветными лентами, услышал радостный смех и пение хора:

Мальчики и девочки торопятся вперед.

Колесо жизни куда их приведет?

Быстро повзрослеют и познают грех.

Вот когда веселье ожидает всех!

Элиот очнулся, когда Фиона положила руку ему на плечо. Они стояли на пересечении переулка с Мидуэй-авеню.

Элиот стряхнул бы руку сестры, но после вчерашней ссоры между ними возникло нечто вроде хрупкого перемирия. И если они собираются выдержать предстоящие испытания, узнать что-то о своих родственниках, им нужно держаться друг друга. Кроме того, Элиот не мог себе позволить унестись мечтами вдаль, когда сестра была рядом.

Старик, эффектно взмахнув смычком, доиграл мелодию. И поклонился.

Элиот захлопал в ладоши. Фиона убрала руку с его плеча.

— Это была та самая песенка, которую вы играли вчера, верно? — спросил Элиот. — Но только вы ее здорово переделали.

Старик задумчиво побарабанил кончиками пальцев по нижней губе и перестал улыбаться.

— Да, да, верно. А у тебя хорошие уши, если ты все-таки распознал мелодию.

«Не намекает ли он на мои торчащие уши?» — подумал Элиот, но решил, что вряд ли и старик попросту хотел отметить его хороший музыкальный слух.

Он потянулся к старику. Он не осознавал, что делает. Им руководил инстинкт. Так растение тянется к свету, так звери и люди не задумываются, когда дышат. Он потянулся к скрипке и смычку.

— Можно мне попробовать, сэр?

И покраснел. О чем он только думает? Ведь даже для того, чтобы извлекать из скрипки звуки, напоминающие хотя бы скрип кошачьих когтей по стеклу, нужно учиться несколько лет.

— Что ты делаешь? — прошипела у него за спиной Фиона. — Ты ведь раньше ни разу не пробовал играть!

Старик, похоже, разочаровался.

— Так ты не умеешь…

Верно, Элиот ни разу в жизни не держал в руках скрипку, но ему отчаянно хотелось прикоснуться к инструменту. И почему Фиона всегда все испортит?

— Я никогда не пробовал, — признался Элиот.

Старик прижал скрипку к груди.

— Поэтому и не знаю, умею я играть или нет, — поспешно добавил Элиот.

Старик фыркнул, и губы его тронула улыбка. Мальчику почему-то стало не по себе. Старик перестал улыбаться и посмотрел на Элиота в упор, будто бы видя его насквозь — совсем как бабушка.

— Ну, если так, тогда стоит попробовать.

С этими словами он протянул Элиоту скрипку и смычок.

— Правила, — прошептала Фиона. — Бабушка тебя…

— Она ничего не узнает, — пробормотал Элиот, — если мы ей не расскажем.

И взял инструмент.

Скрипка показалась ему и тяжелой, и легкой, и слишком большой, и чересчур маленькой. Он держал ее неловко, но при этом чувствовал, что скрипка как бы срослась с ним.

— Ты с ней поосторожнее, — посоветовал старик. — Инструмент хороший.

Элиот внимательно рассмотрел скрипку.

Она была обшарпанная, местами лак с нее почти совсем сошел, и все же в ней что-то было, только он не смог бы выразить это словами.

Элиот положил скрипку на плечо точно так же, как ее держал старик, и осторожно провел смычком по струнам. Инструмент издал звук, похожий на скрежет стекла или треск перерезанных электрических проводов.

Старик поморщился.

Неподалеку недовольно закаркали вороны.

Элиот немного слабее сжал струны и плотнее прижал к ним смычок. Получился звук наподобие жужжания рассерженных пчел, а потом полились плавные звуки.

— А-га… — протянул старик. Эти звуки ему явно понравились больше.

Элиот взял смычок иначе и стал пощипывать струны. К его восторгу, зазвучали простые, но уверенные ноты. Взяв с десяток нот по отдельности, он воспроизвел в уме их порядок и сыграл мелодию детской песенки.

Старик захлопал в ладоши.

— Браво, юный маэстро! — Он наклонился к Элиоту. — Такой большой талант в таких нежных руках.

При обычных обстоятельствах Элиот покраснел бы от такого комплимента, ведь руки у него и вправду были нежные, слишком маленькие и тонкие. Хотя, возможно, для игры на этом инструменте именно такие и требовались.

Элиот крепче прижал скрипку к плечу и попробовал снова сыграть мелодию — на этот раз смычком. Сначала получалось не слишком хорошо — примешивались скрип и ненужные вибрации, но он продолжал играть, и мелодия зазвучала чище.

Он играл.

Он перестал видеть переулок, старика и Фиону. Он оказался где-то в другом месте, и слушатели перед ним находились совсем другие: тысячи человек сидели в переполненном концертном зале, и все они затаили дыхание. А потом он услышал звонкий смех и топот ног детей, танцующих вокруг него. Воздух словно бы завертелся по кругу, подхватив мелодию. Каждая нота приносила аромат цветов.

Элиот закончил мелодию неуверенным коротким вибрато и отнял смычок от дрожащих струн.

Он тяжело дышал. Ни одна машина не проезжала в это мгновение по Мидуэй-авеню, ни одна муха не жужжала над стоявшими неподалеку мусорными баками. Он мог слышать стук собственного сердца. И эхо затихающих внутри скрипки звуков.

— Великолепно! — воскликнул старик и похлопал Элиота по плечу.

Фиона стояла, раскрыв рот и вытаращив глаза. Прежде Элиот никогда не видел у сестры такого выражения лица. Изумление и гнев смешались в ее взгляде.

Или это была зависть? Раньше она ему никогда не завидовала. Она всегда была лучшей — во всем.

— Нам нужно идти. Мы и так уже опаздываем, — пришла в себя Фиона.

Если они опоздают, Ринго может позвонить бабушке. А если она узнает про эту музыку… Элиот даже представить себе не мог, что сделает бабушка.

Мальчик неохотно вернул старику скрипку и смычок.

— Спасибо, сэр. Большое спасибо.

— Это тебе спасибо. Для меня большая честь присутствовать при твоем первом выступлении. Надеюсь, их будет много.

Он сжал плечо Элиота и взял у него скрипку — но инструмент словно прирос к пальцам мальчика и не желал расставаться с ним.

Элиоту хотелось играть еще. Это было так не похоже на работу, на домашние задания. Он создал что-то свое.

— Мне правда лучше уйти, — пробормотал он, не спуская глаз со скрипки. — На работу пора… Да еще бабушкины правила. Мне нельзя играть.

— Есть правило, запрещающее исполнять музыку? — удивился старик. — Неужели? Но даже в Темные века существовала музыка — не очень хорошая, конечно, но все же музыка. Даже нацисты любили музыку. Какое нелепое правило.

— Да, — прошептал Элиот. — Может быть.

Фиона первой двинулась в путь.

На проезжей части шесть ворон собрались вокруг какого-то лакомства. Они подняли головы и уставились на Элиота. Он услышал, как старик шепчет ему вслед:

— Клятвы, правила, сердца — все это создано для того, чтобы нарушать и разбивать их, молодой человек… а особенно правила.

21

Под влиянием

Элиот попытался обогнать сестру, но не преуспел в этом, потому что ноги у нее были на три дюйма длиннее, чем у него. Пришлось до конца улицы идти рядом с ней.

— Нам нужно поговорить, — буркнула Фиона.

— О том, как я не умею играть на скрипке?

— Ты не должен был этого делать.

— Потому что у бабушки есть правило, согласно которому я не имею права не выполнить домашнее задание?

— Думаю, существует более веская причина — как у всего, из-за чего она до сих пор прятала нас и не давала родственникам с нами встречаться.

— А я думаю, — заявил Элиот, — что она заставляет нас работать и придумывает всякие правила, чтобы мы не задавали ей никаких вопросов о наших родственниках.

— Конечно. И о родственниках она нам не рассказывала, чтобы нас уберечь.

Элиот замедлил шаг.

— Но разве не разумнее с ее стороны было бы рассказать нам о них? Она ведь научила нас правильно переходить улицу? И разве она не предупреждала, что надо остерегаться наркотиков?

— Может быть, — пробормотала Фиона и тоже пошла медленнее.

— А теперь мы ни от кого не защищены и ничего не знаем. Вот скажи, как эти люди — наши так называемые родственники — смогут убить нас, если мы не выдержим испытаний? Как такое сойдет им с рук? Они что — коза ностра?

— Сегодня нам обязательно нужно почитать записки Макиавелли. Возможно, мы найдем там что-то полезное. — Фиона остановилась. — А пока я хочу, чтобы ты держался подальше от старика со скрипкой. Мы его совсем не знаем. Он меня пугает.

— Он великий музыкант, — тихо проговорил Элиот.

— Он старый бомж.

Элиоту надоело спорить с сестрой. Им надо разобраться, как быть с родственниками и предстоящими испытаниями, а Фиона явно завидует тому, что он умеет играть на скрипке. Только об этом и думает. У нее были способности к иностранным языкам, и бабушкины правила не запрещали Фионе заниматься этим. Что плохого в игре на скрипке? Миллионы людей играли на разных музыкальных инструментах — знаменитые, уважаемые люди. Они не хватали топор и не бежали кого-нибудь убивать.

Элиот свернул к пиццерии Ринго. Машины около входа были припаркованы в два ряда. Над входом висел транспарант: «НОВЫЙ МЕНЕДЖМЕНТ. НОВОЕ УЛУЧШЕННОЕ МЕНЮ».

— Как быстро, — пробормотала Фиона.

— Может, Майк не вернется на работу? — предположил Элиот.

Шесть человек прошли мимо них и вошли в ресторан.

— Давай-ка поторопимся, — сказала Фиона. — И вчера народу было полно, а сегодня, наверное, и того больше.

Они вошли в пиццерию.

Элиот заморгал от изумления. Неужели у него двоилось в глазах? Около стойки с кассой стояли две Линды и разговаривали с посетителями.

Но как только одна из девушек повернулась, он понял, что с глазами у него все в порядке. Просто другая девушка тоже была светловолосой и одного роста с Линдой. У Элиота имелось не так уж много знакомых девушек, и Линда всегда оставалась для него идеалом красоты — правда, он никогда не осмеливался смотреть на нее подолгу. А теперь он понял, что Линда — всего лишь предвестница настоящей красоты.

Новая девушка вся светилась, кожа у нее была бледной и чистой, как мрамор. Волнистые волосы красиво уложены, а губы, щеки, глаза — такие живые, что Элиот просто не мог отвести от нее взгляд. Его сердце часто забилось.

Девушка посмотрела на него и улыбнулась. Элиота словно ударили в солнечное сплетение.

— Вот они, — сказала Линда и ушла обслуживать посетителей.

— О, чудесно, — проговорила новая девушка и вышла из-за стойки. — Меня зовут Джулия Маркс, я новый менеджер. Как хорошо, что вы пришли так рано. Нам понадобятся лишние руки.

Говорила она с южным акцентом, сладким, как мед. На ней было платье с кружевными оборками на подоле и вокруг выреза. Несколько старомодное и нисколько не вызывающее, но в движениях девушки чувствовалось что-то гипнотическое. У Элиота даже голова закружилась.

— Нет проблем, — ответила Фиона.

Элиот кивнул. Только на это его и хватило, потому что во рту у него пересохло и он не в силах был вымолвить ни слова.

— Посуда уже собрана в кухне.

Элиот улыбнулся с таким видом, словно ему предложили прогуляться.

— Помоги сегодня Линде, — попросила Джулия Фиону. — Прими несколько заказов, хорошо?

Фиона хотела что-то сказать, но тут вошли новые посетители, и Джулия повернулась к ним.

Фиона втащила Элиота в зал и прошептала:

— Она слишком молода, чтобы быть менеджером.

Элиот кашлянул.

— А по-моему, она нормальная. Уж получше Майка, во всяком случае.

— Да, пожалуй, — напряглась Фиона.

Из банкетного зала донесся звон посуды.

— Я лучше пойду. А ты постарайся не утонуть в раковине, ладно?

Элиот, еле переставляя ноги, побрел на кухню.

Джонни стоял перед плитой, на которой были зажжены все горелки, и объяснял новому помощнику, как жарить курицу по-пармски. Белая куртка, поварской колпак — Джонни выглядел как настоящий шеф-повар.

— Привет, amigo, — сказал он и помахал Элиоту рукой. — Дела сегодня идут просто отлично, верно?

В кухне кое-что изменилось. Фритюрница исчезла. Над плитой висели медные кастрюли, сковородки, пароварки. Все сверкало чистотой… кроме посудомоечной раковины.

Элиот в отчаянии посмотрел на горы грязных тарелок и покрытых копотью горшочков.

— Никто не говорил, как дела у Майка?

Джонни наморщил лоб с таким видом, будто впервые слышит о Майке, а потом его лоб разгладился — он словно бы вспомнил, о ком речь.

— О, с ним все в порядке, но лето он работать не будет. И кстати, у нас новые хозяйка и менеджер. Они собираются переделать кухню, все будет по-другому.

— Это замечательно, — пробормотал Элиот с натянутой улыбкой. Ему показалось, что щербатая фаянсовая раковина и грязная посуда выглядят точно так же, как всегда.

Он вздохнул, надел фартук, натянул резиновые перчатки и принялся за работу. «Работа — краеугольный камень характера», — любила повторять бабушка.

Горячая вода и мыльная пена плескались, как озеро. А Элиот видел перед собой только снежно-белое лицо Джулии Маркс и кружевные оборки на ее платье.

Ему хотелось помечтать о том, как они вдвоем плывут на шхуне по теплому, как кровь, Яванскому морю. Порой только мечты помогали Элиоту сохранить рассудок, но сейчас ему было о чем подумать.

К примеру, о родственниках, которые могли прикончить его и Фиону, если они не выдержат каких-то там героических испытаний.

И о посуде весом с полтонны, которую следовало перемыть.

Он был взволнован, испуган, его раздражала возня с грязными тарелками. Мальчик начал сердито постукивать пальцами по краю раковины. У него из головы не выходила мелодия песенки.

Оставалось одно: схватить первую попавшуюся тарелку и начать ее мыть. Напевая себе под нос, отстукивая пальцами ритм, он сам не заметил, как вымыл ее.

Это первая, а еще нужно перемыть сотню. Значит, надо работать быстрее.

Элиот перешел на стаккато, темп музыки, звучавшей у него в голове, ускорился. И вода в раковине заплескалась веселее.

Он мыл посуду, наблюдая за мыльной водой. Пузыри собрались в десятки крошечных рук, которые махали ему в знак приветствия или прощания. Некоторые показывали ему кукиш. Элиот мыл тарелку, ополаскивал и брал следующую. Музыка зазвучала еще быстрее, и в мыльных разводах Элиот увидел стаю белых ворон, улыбки без лиц, крошечные галактики…

И вдруг он почувствовал, что у него за спиной кто-то стоит.

— Я знаю, ты занят… тебя ведь Элиот зовут, верно? — прозвучал голос Джулии Маркс у самого его плеча, и он почувствовал на затылке ее дыхание.

— А-га, — пробормотал Элиот. Ему хотелось обернуться и поговорить с Джулией, но его не отпускала музыка, он не мог сбиться с ритма.

— Тут произойдут кое-какие перемены. Все станет лучше, и мне бы надо поговорить с тобой об этом. Может быть, позже?

— Конечно. Может быть.

— А прямо сейчас?

Ее голос утратил медовую сладость. Элиот продолжал мыть тарелки.

— Позже…

Это было просто эхо ее слов. Он вовсе не хотел ее оскорбить, хотя ответ прозвучал не слишком вежливо.

Джулия исчезла, остался только аромат ее духов.

Элиоту стало неловко, но он не мог остановиться. Он сосредоточился, и вдруг музыка у него в голове замерла.

Но осталась… и словно бы застыла в ожидании. А он уже стоял не перед раковиной, а за дирижерским пультом, и сотни музыкантов ожидали его команды. Элиот не смел медлить.

Он шевельнул руками, опустил их в воду и взмахнул тарелкой и губкой, словно в руке у него была дирижерская палочка. Запели валторны, ожили ряды виолончелей. К ним присоединились арфы и литавры.

Элиот превратил детскую песенку в настоящую симфонию, он управлял мелодией, как хотел, она стала принадлежать ему. Получалось не хуже, чем у старика. Конечно, тот был мастером, а Элиот всего лишь новичком, но лиха беда начало.

Подошла Фиона и заговорила с ним. Ей хотелось обсудить бабушку и остальных родственников.

Он что-то ответил — что именно, сам не понял, и Фиона вскоре ушла.

Сейчас она для него существовала в другом мире.

Элиот не отрывал глаз от воды, от маленьких волн, бившихся о стенки раковины. Волны налетали друг на друга, пересекались, словно силовые линии, словно нити судьбы, из которых ткался ковер. Это была большая картина. Его жизнь предстала перед ним во всех своих возможностях: триумфы, тупики, рождение и смерть. Все было здесь, перед его глазами.

Музыка не покидала его. Звучные аккорды и гармонии, хоры голосов, громыхание ударных — мелодия то взмывала вверх, то падала. Это была громоподобная смесь божественного и дьявольского.

Наконец она стала неуправляемой… но в этом и состояло чудо созданного им произведения. Оно было похоже на погоду — то легкий ветерок, то ураган.

Темп замедлился, последняя нота прозвучала и стихла.

Мокрый от пота, Элиот стряхнул воду с усталых рук и огляделся.

Все до одной тарелки были вымыты, высушены и сложены в стопки.

Мало того: тарелки блестели, как новенькие. А ведь они были сделаны из глазурованного фаянса, потускневшего за годы. И кастрюльки — тусклые и исцарапанные — теперь сверкали, как хромированный буфер лимузина дяди Генри.

Пальцы Элиота снова начали выстукивать ритм.

Ему стало не по себе и захотелось, чтобы музыка прекратилась.

Джулия, самая прекрасная девушка, какую он когда-либо видел в жизни, пришла сюда и заговорила с ним, а он ей так грубо ответил. Элиот добавил этот поступок к перечню глупостей, которые натворил за последние дни.

И Фиона тоже обратилась к нему, а он даже не мог вспомнить с чем. Хотя им непременно нужно было поговорить о жизненно важных вещах.

Элиот взглянул на воду в раковине. Она оставалась серой и неподвижной. Никаких звездочек и силовых линий. Неужели все это ему привиделось?

Мальчик посмотрел на свои «дирижерские» руки и сжал кулаки.

Он считал, что управляет музыкой… но, может быть, наоборот. Может быть, музыка управляла им.

Элиот вспомнил о правиле под номером тридцать четыре. Он-то считал, что бабушка запрещает музыку просто так, нарочно, или для того, чтобы он не отвлекался от выполнения домашних заданий. А если запрет связан с чем-то большим? Может быть, музыка почему-то опасна для него?

22

Тайный обожатель

— Давай поговорим, — прошептала Фиона.

Элиот не отозвался, продолжая мыть тарелки. Он уже перемыл половину посуды. Фиона даже не думала, что в пиццерии ее так много. Но ведь им с братом надо было обсудить гораздо более важные вещи.

— Смена почти окончена, — продолжала она. — У меня из-за этой новой начальницы даже перерыва не было. Давай-ка, прервись ненадолго, и мы составим план на вечер.

— А-га.

Руки Элиота двигались в воде, на поверхности плясали мыльные пузыри. Он и не подумал отойти от раковины.

Фиона немного постояла рядом, обернулась и посмотрела на Джонни и его нового помощника. Эти тоже были заняты делом, вот только в их работе появилось нечто странное. Они артистично выкладывали еду на тарелки, подбрасывали пиццу, встряхивали медные сковородки над огнем и двигались так, словно танцевали под музыку. Но Фиона никакой музыки не слышала.

Она толкнула Элиота локтем.

— Пойдем.

— Позже, — пробормотал он и продолжал мыть посуду. Ясно. Что ж, она заслужила порцию холодного душа после того, как отругала его за дурацкую игру на скрипке, но ведь это было действительно глупо. У них столько важных дел, нужно поговорить о предстоящих испытаниях. О чем только думает Элиот. Неужели он решил по-детски обидеться на нее, в то время когда им обоим грозит гибель?

Джулия Маркс вплыла в кухню. Под мышкой она держала плоскую коробку размером со среднюю пиццу.

Фионе новая начальница не понравилась. Сейчас она выглядела так же свежо, как утром, а ведь она весь день помогала им с Линдой обслуживать посетителей и убирать со столов.

Джонни и новый помощник оторвались от работы, улыбнулись и помахали Джулии. И почему только все вели себя с ней так, словно она какая-нибудь пчелиная царица? Не настолько уж она хорошенькая. Может быть, из-за южного акцента?

Джулия подошла к мойке.

— Я знаю, что ты занят… тебя ведь Элиот зовут, верно?

— А-га, — пробормотал Элиот и продолжал работать, даже не обернувшись.

С чего это ее брат ведет себя так по-идиотски? Конечно, Элиот был стеснительным, но сейчас его поведение граничило с хамством.

Джулия попробовала втянуть его в разговор, но услышала в ответ что-то нечленораздельное. Казалось, он целиком поглощен мытьем тарелок.

Тень пробежала по фарфоровому личику Джулии, в ее глазах сверкнули искорки возмущения, но все это пропало так же молниеносно, как появилось. Она обратилась к Фионе:

— Ты сегодня работала просто великолепно, милая. Ну разбила несколько тарелок, пару раз перепутала заказы — но это простительно для новичка. Ты очень старалась. Спасибо.

Она протянула Фионе конверт. Там лежало несколько купюр по пять долларов, одна десятидолларовая и одна двадцатидолларовая.

— Твоя доля чаевых, — объяснила Джулия. — Легкие деньги от веселых туристов.

Зарплату Фионе и Элиоту обычно выдавали чеками и отправляли эти чеки по почте бабушке. А бабушка вкладывала их в фонд для обучения внуков в колледже. У Фионы никогда не было своих наличных денег. Она погладила купюры кончиком пальца, гадая, как с ними поступить.

— О, чуть не забыла. — Джулия протянула ей коробку. — Принесли для тебя.

Фиона взяла коробку. На упаковке пестрели иностранные почтовые марки.

— До завтра, — сказала Джулия. — Элиот, милый?

Элиот продолжал мыть посуду. Он словно бы ничего не слышал и пребывал в ином мире.

Джулия гневно воззрилась на его затылок, затем порывисто вышла из кухни.

Что ж, пусть Элиот всем грубит и отскребает грязь с тарелок хоть до завтра, если ему так хочется.

Фиона отнесла посылку в женскую раздевалку. Здесь никого не было. Линда уже ушла домой.

Она положила коробку на стул. Сквозь пластиковую упаковку просвечивала открытка. Девочка растерялась, прикоснулась пальцами к пластику, и ее словно ударило током. Затем она осторожно надорвала упаковку и вытащила открытку.

В открытке было написано так:

Моей дорогой Фионе

Мое сердце наполнено любовью к прекраснейшему из созданий, живущих на земле. С восхищением,

тайный обожатель.

Прекраснейшее создание? Она? У Фионы закружилась голова. Не перепутали ли чего-нибудь в службе доставки?

Она проверила адрес на полоске, которую прикрепили к посылке на почте: «Мисс Фионе Пост, Всеамериканский дворец пиццы Ринго».

Может быть, посылку отправил дядя Генри? Тогда понятно, откуда взялись иностранные марки. А может быть, это сделал его шофер, Роберт?

Фиона понюхала открытку. От нее исходил едва уловимый запах мужского одеколона. Сердце девочки часто забилось.

Во время поездки Роберт на нее почти не смотрел. Но и она не смела взглянуть на него, а теперь вдруг вспомнила о нем.

И все-таки — тайный обожатель, настоящий тайный обожатель… Фиона затаила дыхание — как когда-то, наверное, ее мать.

Она открыла крышку картонной почтовой коробки. Посреди поролоновых шариков лежала обтянутая красным атласом шкатулка в форме сердечка. Фиона взяла ее. Шкатулка оказалась тяжелее, чем она ожидала. Фиона постучала по ней пальцем. Деревянная, не картонная.

Девочка провела рукой по роскошной ткани и приготовилась открыть крышку шкатулки… но замерла.

А вдруг это и было первое героическое испытание?

Вдруг коробка битком набита ядовитыми сороконожками? В жизни Фионы такое было гораздо вероятнее, чем подарок от тайного воздыхателя.

Она поднесла шкатулку к лицу и понюхала. Ее ноздри наполнились ароматами мяты, миндаля и шоколада.

Руки Фионы задвигались как бы сами по себе. Она открыла крышку шкатулки, сдернула тонкую бумагу. И ахнула.

В гофрированных бумажных корзиночках лежала дюжина шоколадных конфет: большие трюфели, крупные медальоны, шарики, обернутые в фольгу, кремово-белые звездочки и сердечки с морщинками. И ни одной одинаковой. Рука Фионы замерла над конфетами.

У девочки снова мелькнула мысль о том, что шоколад может быть отравлен, что это испытание… какие глупости! Паранойя, и она не собирается портить радость от получения первого в своей жизни подарка от тайного обожателя.

Ее рот наполнился слюной. Вопрос уже был не в том, есть или не есть эти конфеты, а в том, какую съесть первой.

Она зажмурилась и ткнула пальцем в середину шкатулки. А когда открыла глаза, увидела, что ее палец прикоснулся к молочно-белому овалу с темными прожилками, похожими на абстрактную картину. Фиона схватила конфету и вдохнула чудесный аромат шоколада. У нее потекли слюнки, и пришлось вытереть губы носовым платком.

Наконец Фиона поднесла конфету к губам и откусила крошечный кусочек. Это было похоже на поцелуй. Но не на бабушкин поцелуй в щеку, когда она прощалась с Фионой перед сном. На долгий и глубокий поцелуй, пронзающий до самого сердца, — такой, какой она себе воображала, когда думала о Роберте.

Маслянистый аромат цитруса и вкус какао с легким дымком разлился по языку, устремился дальше. Она откусила еще кусочек, почувствовала вкус медовых абрикосов… и неожиданно резкий привкус бренди.

Сердце Фионы билось все чаще и сильнее, оно наполнило кровью самые мельчайшие капилляры, и кожа девочки порозовела.

Она решила доесть конфету. Какой смысл смаковать ее, когда в коробке еще оставалось так много.

Искушение было непреодолимым. Фиона села на стул. Ее бросало то в жар, то в холод.

Проглотив остатки конфеты, она отдышалась и решила немного передохнуть.

Ее сознание парило в облаках, летело со скоростью звука, обгоняя трепещущее тело. Ее мысли наполнились искрами и вспышками северного сияния.

И тут она поняла — она догадалась, как ей нужно поступить, чтобы выполнить сегодняшние планы.

Фиона закрыла шкатулку, положила ее в пластиковый пакет для мусора и сунула под рубашку. Потом вздохнула и скрестила руки на груди. Хорошо бы, никто ничего не заметил.

Она вышла из раздевалки — и чуть не налетела на Элиота.

— Я закончил, — проговорил он устало, снял грязный фартук и откинул назад промокшие от пота пряди волос. — В общем, я подумал: поговорим по дороге.

— Значит, пошли домой. Нечего тут торчать.

Фиона проскользнула мимо брата и, не оборачиваясь, направилась к задней двери.

Она решительным шагом пошла по переулку. Элиоту пришлось бежать, чтобы догнать ее.

— Ну, с чего начнем? — спросил он. — Эй, ты не можешь идти помедленнее?

— Нет. Нужно торопиться. Начнем с того, что просмотрим «Рассуждения о злодействе» Макиавелли. У меня сильное подозрение, что эти средневековые итальянские князья очень похожи на наших родственничков.

Пластиковый пакет у нее под рубашкой негромко зашуршал. Она летела вперед, придерживая его скрещенными на груди руками.

— А мне что делать? Я не читаю по-итальянски — или на каком там еще языке написана эта книга?

— У тебя свои таланты, — прошептала Фиона. — У меня свои.

— Что это значит?

Они подошли к Дубовому дому. Фиона быстро поднялась по лестнице и вбежала в квартиру, оставив брата с его вопросами позади.

Си ждала их. Она приготовила чай, испекла печенье.

— Домашнее задание делать надо — нет времени болтать, — буркнула Фиона, промчавшись мимо.

Она пулей влетела в свою комнату, закрыла дверь, заперла ее. Все получилось!

Правда, она не сразу отошла от двери. Раньше Фиона никогда не запирала дверь перед носом у брата. Но Элиот наверняка еще не пришел в себя после игры на скрипке, поэтому помощи от него ждать не приходилось. Да, он хотел как лучше, но если она останется одна, работа у нее пойдет быстрее.

Фиона вытащила шкатулку с конфетами из-под рубашки и положила на кровать.

Она решила, что стоит съесть еще несколько конфет, чтобы вернуть захватывающее чувство полета. А потом она засядет за домашнее задание, прочтет фолиант Макиавелли — и начнет разрабатывать план действий.

Фиона открыла шкатулку и взяла еще одну конфету. Маленький взрыв мяты, имбиря и темного шоколада обострил ее чувства. Она восторженно облизнула губы.

Все стало таким ясным.

Встав на цыпочки, она достала с верхней полки книжного шкафа стопку скрепленных резинкой листков пергамента. Сдув с них пыль, она увидела буквы: DISCORSI SU VILLAINY, Niccolo Machiavelli.

Послышался стук в дверь.

— Впусти меня, — приглушенно сказал Элиот. — Я помогу тебе.

— Уходи! — прокричала Фиона, подойдя к двери. — Мне нужно сосредоточиться.

— Но мы должны поговорить…

— Позже.

Она испытала легкое удовлетворение, произнеся это слово тем же небрежным тоном, каким брат говорил с ней сегодня.

Элиот больше ничего не сказал. Фиона тут же выбросила его из головы и задумалась о том, какую же конфету съесть следующей. Она выбрала треугольник из красного и черного шоколада. Начинка оказалась коричной. Пряный вкус сопровождался бархатным теплом. Фиону окутали янтарные тени.

Она принялась за чтение труда Макиавелли, записывая перевод на маленькие карточки и стараясь не повредить листки оригинала.

Итальянский давался Фионе легко — в нем было так много латинских корней. Но средневековый итальянский язык — это совсем другое дело. Правда, сегодня строчки текста словно были подсвечены полуденным солнцем — раньше так никогда не было.

Она прочла размышления Макиавелли о правителях древней Италии. Более всего автор опасался того, что отзовется о них недостаточно лестно и его снова будут пытать или убьют.

Встречались в книге поистине анекдотические упоминания о том, что закулисные войны правителей зачастую происходили в их собственных домах. Больше всего страдали от политических междоусобиц дети в княжеских семьях. Многие из них рано умирали и не могли сразиться за власть со старшими детьми. Макиавелли называл их «войском пешек», которых использовали, а потом приносили в жертву… но им никогда, никогда не позволяли добраться до другого края шахматной доски.

Фиона не представляла, какое место на шахматной доске отведено им с Элиотом, на чьей они стороне — на материнской или на отцовской. Но их испытания состояли не в этом. Тогда в чем? Она задумалась: не было ли в вопросе дяди Аарона о числе квадратов на шахматной доске чего-то большего, какого-то скрытого смысла?

Фиона потерла рукой глаза, глянула на часы и увидела, что уже половина девятого вечера. Время летит так быстро, когда читаешь о средневековых интригах и убийствах.

Она потянулась за очередной конфетой. Ее рука нащупала пустые бумажные корзиночки.

Ей стало не по себе.

Она схватила шкатулку и вытряхнула из нее бумажки. Ничего. Она съела все конфеты и даже не заметила. Холод объял ее с головы до ног.

Раньше она получала только несуразные подарки от бабушки и Си, и вот теперь кто-то сделал ей подарок, потому что любил ее. Она должна была сберечь этот подарок, оставить хотя бы ну конфету на завтра.

Фиона схватила шкатулку, чтобы в сердцах запустить ею в стену. И вдруг послышался звук. Внутри шкатулки что-то зашелестело.

Девочка замерла и положила алое сердечко на колени. Дрожа от волнения, она затаила дыхание.

Еще один слой тонкой рисовой бумаги… Она торопливо сняла ее.

Мир словно озарился солнцем. Фиона облегченно улыбнулась.

В шкатулке лежал еще один слой конфет.

23

Не убивайте гонца

После того как Элиот проснулся, он пятнадцать минут прождал Фиону в коридоре. Мальчик даже постучал в дверь ее комнаты, но она не ответила.

Раньше сестра никогда не вставала так поздно.

Из столовой доносились приглушенные голоса. Наверное, бабушка и Си ждали их. Элиот постарался, чтобы они его не увидели. Ему не хотелось встречаться с ними без сестры. Ночью он упорно трудился и написал большущее сочинение о поражении Наполеона при Ватерлоо.

Почему Фиона заперлась? Да, он по-дурацки вел себя на работе — целиком погрузился в музыку, но все равно не стоило ей запирать дверь у него перед носом. Ночью он окликал ее, кричал в вентиляционную решетку как можно громче, но она то ли не услышала, то ли решила не обращать внимания.

Может быть, слишком сильно увлеклась переводом Макиавелли?

И все равно Элиот злился на нее — за то, что она на него злилась.

В трудные времена они всегда держались вместе. Впервые в жизни происходило обратное.

Элиот стал нервно постукивать по ноге свернутым в трубочку сочинением. В глубине его сознания зазвучала музыка. К нему опять привязалась эта глупая детская песенка.

Он заставил себя замереть и сосредоточиться.

В коридор проникали лучи солнца, в них плясали пылинки. Они были похожи на крошечных птиц в восходящих теплых потоках воздуха, а потом вдруг превратились в напечатанные ноты… и он почти понимал эту нотную запись.

Элиот отвел взгляд от пылинок.

Сегодня ему не стоит поддаваться музыке — ни за что. Вчерашние события беспокоили его. Он помнил, как утратил связь с реальностью во время мытья посуды. А ночью учился владеть собой: всякий раз, как только музыка начинала звучать у него в голове, он ее заглушал.

Это было нелегко. Ему хотелось слышать музыку, но он боялся потеряться в ней, боялся, что произойдет нечто еще более странное, чем вчерашнее мытье посуды — в бешеном темпе, до антисептического блеска.

Он добавил это происшествие в перечень тех труднообъяснимых событий, случившихся за последние дни: к тому, как он увидел в мыльной воде руку — перед тем, как обжегся Майк, к тому, как их с Фионой преследовал огромный пес, к путешествию через полмира на лимузине дяди Генри.

— Ну давай же, Фиона, — прошептал Элиот, глядя на дверь комнаты сестры. — Просыпайся, вставай.

Если она не появится в ближайшие минуты, бабушка и Си станут их искать.

И на работу они тоже опоздают. Элиот не сомневался, что им и сегодня придется идти в пиццерию. Почему нет? Бабушка отправит их на работу, даже если случится землетрясение силой десять баллов и Калифорния начнет погружаться в океанскую пучину.

Элиот склонил голову к плечу и прислушался. Из столовой доносился третий голос.

Еще один родственник? Элиоту не хотелось пропустить разговор, как в день приезда дяди Генри.

Он сделал глубокий вдох, решив, что на этот раз обойдется без сестры, и вошел в столовую.

Бабушка и Си сидели напротив друг друга за столом, а между ними сидел шофер дяди Генри. Он казался всего лишь на пару лет старше Элиота, но на голову выше его и тяжелее фунтов на двадцать. Черная кожаная байкерская куртка, полинявшие джинсы, белая футболка. Волосы падали ему на глаза. Похоже, он никогда не причесывался.

Именно таким Элиот порой представлял себя в мечтах — отчасти пиратом, отчасти тайным агентом и бунтовщиком до мозга костей.

— Привет, — поздоровался Элиот с гостем. — Тебя зовут Роберт, верно?

Роберт ему не ответил. Он выпрямился, положил руки на стол и уперся в пол носками ботинок. Си нервно переплела пальцы. Бабушка сердито смотрела на шофера в упор. Ее взгляд был похож на булавку, которой она прикрепляла жука к картонке для коллекции.

— Это мистер Фармингтон, — сказала бабушка.

— Можете звать меня просто Роберт, мэм.

Элиот восхитился смелостью Роберта. Тот дерзнул возразить бабушке. Парень говорил с легким акцентом. Выходец со Среднего Запада? Или в его речи присутствовало что-то немецкое? Фиона бы сразу поняла.

Элиот протянул Роберту руку.

Роберт, похоже, удивился, но встал, не спуская глаз с бабушки, и пожал руку Элиота.

Элиот на миг задумался: каково это — иметь не сестру-двойняшку, а брата. Наверное, с братом было бы спокойнее. Рукопожатие Роберта оказалось вежливым, но все же довольно крепким. Элиот почувствовал, какие у шофера стальные мышцы. Будь они братьями, между ними почти наверняка чаще происходили бы не интеллектуальные, а физические стычки, так что, пожалуй, мечтать о брате все же не стоило.

— Рад снова встретиться, — сказал Элиот.

— Я тоже.

Роберт взглянул на него и, похоже, немного успокоился.

— Наверное, речь идет о наших испытаниях? — спросил Элиот. — Пора начинать?

Роберт пожал плечами, словно хотел сказать: все гораздо сложнее, чем может объяснить простой крутой парень вроде него.

— Я приехал, чтобы встретиться со всеми вами. Мистер Миме решил, что вам будет легче поговорить со мной как с гонцом от вашего Сената.

Стоило ему произнести слово «Сенат», как всю его крутизну как рукой сняло.

Элиот вспомнил, как дядя Генри сказал бабушке что-то вроде «не стоит убивать гонца». Не это ли произошло с мистером Уэлманном? Может быть, он принес какие-то неприятные вести?

— Никто из них не осмелился встретиться с тобой, — прошептала бабушке Си. — Послали мальчишку.

Роберт покраснел и изо всех сил постарался не смотреть ни на бабашку, ни на Си.

— Я ничего не знаю, мэм. Я просто еду туда, куда меня посылают.

— Тогда уходите, — развела руками бабушка. — Вы представились. Теперь вы свободны. В данный момент нам нечего сообщить Сенату.

Роберт кивнул, дав понять, что приказ бабушки ему ясен, но с места не сдвинулся.

— Что-то еще?

— Да, мэм. Мистер Миме хотел, чтобы я объяснил основную суть испытаний. Он сказал, что это будет справедливо.

— Куда уж справедливее, — пробормотала Си. — Посылать овечек к волку за советом.

Роберт сжал губы. Казалось, он хочет что-то сказать, но вместо этого резко выдохнул и промолчал.

— Я хочу послушать, — заявил Элиот.

Роберт кивнул, обрадованный тем, что хотя бы один человек в этом доме к нему не придирается.

— Сенат желает, чтобы испытания имели смысл для вас, — сказал он Элиоту. — Ведь убивать Гидру и вытаскивать Цербера из ада… кого теперь этим удивишь?

Роберт запнулся, решив, что сказал что-то не то. Он осмелился посмотреть на бабушку. Но та кивнула ему и наклонилась к столу.

— Продолжайте…

Роберт облизнул губы и продолжал, обращаясь к бабушке:

— Поэтому испытания будут основаны на их мифах. На более современных. Типа Кровавой Мэри в зеркале.[40]

— Кровавой… кого? Где? — непонимающе спросил Элиот.

Правило под номером пятьдесят пять запрещало упоминание о каких бы то ни было мифах и легендах, как классических, так и современных. Сердце Элиота упало. Он подумал о том, что Сенат выбрал для испытаний одну из тех тем, которая им с сестрой была совершенно незнакома.

— Ох… — прошептала Си, словно услышала мысли Элиота.

Бабушка сердито глянула на нее.

— Они решили, что это будет справедливо, — продолжал Роберт. — Мистер Миме сказал: «Мифология послужит для детей мостиком из той скучной реальности, в которой они живут, в фантастический мир, к которому они принадлежат». Примерно так.

Из-за спины Элиота послышался голос Фионы:

— Не думаю, чтобы дядя Генри назвал меня ребенком.

Элиот резко обернулся.

Его сестра выглядела так, словно только что вышла из-под душа. Ее волосы ниспадали пышными локонами, а не торчали лохматыми кудряшками, как обычно. Она надела парусиновые брюки, ботинки и зеленую рубашку. На плече у нее висела брезентовая сумка для книг. Этот наряд был одним из наименее жутких в ее гардеробе.

Фиона держалась прямо и гордо. Вид у нее был уверенный. Прямо юная копия бабушки.

— Ты хорошо выглядишь, милая, — ласково проговорила Си. Правда, ее голос дрогнул — значит, она думала иначе.

— Да, — холодно произнесла бабушка.

Роберт уставился на Фиону. Наконец он снова обрел дар речи.

— Я просто передаю его слова, мисс.

— Меня зовут Фиона.

Они уже знакомились — перед тем, как отправиться в поездку в поместье дяди Генри, но Фиона протянула Роберту руку с таким видом, будто они встретились впервые, и причем так, что он мог пожать ее руку или поцеловать.

С чего это она вдруг повела себя так странно? Сестра не разговаривала с незнакомцами — особенно с парнями. А уж тем более в присутствии бабушки.

Роберт взял ее руку и не сразу отпустил.

Фиона подняла брови — в точности так, как это делала бабушка, когда была чем-то раздражена или заинтересована.

— Что ж, мистер Фармингтон, — сказала бабушка после нескольких неловких минут молчания, — повторяю: вы пришли, представились и донесли до нас суть того, зачем вас послали. Думаю, вам пора уходить.

Роберт отпустил руку Фионы.

— Да, мэм. У вас есть номер моего телефона и адрес электронной почты — на тот случай, если я вам понадоблюсь.

Бабушка прищурилась. Элиот понял, что в ближайшее время, а также в обозримом будущем услуги Роберта ей не понадобятся.

— Я тебя провожу, — предложила Роберту Фиона.

— Он не нуждается в проводах, — проговорила Си и, чтобы скрыть неловкость, сухо рассмеялась.

— Это самое меньшее, что мы можем сделать, — заявила Фиона. — Мистер Фармингтон просто пришел поговорить.

Бабушка едва заметно кивнула. Фиона пошла к двери.

— Приятно было встретиться, — проговорил Элиот. Роберт помахал ему рукой, после чего поклонился Си и отвесил бабушке более низкий поклон.

Фиона вышла вместе с ним в коридор и закрыла за собой дверь.

— Мне не нравится, что она остается наедине с этим мальчишкой, — прошептала Си.

— Она взрослеет, — отозвалась бабушка и сделала глоток чая. — И быть может, ей удастся выведать у него что-то еще. Сласти соблазнительны?

Взрослеет? Значит, по мнению бабушки, именно это происходило с Фионой? А у Элиота было такое чувство, что на них с сестрой воздействует дюжина странных сил, что их тянут и толкают в разные стороны, но что это за силы, он не понимал. Он знал одно: все это ему совсем не нравится.

24

Маленькая, но важная правда

Фиона проводила Роберта до двери.

Ее сердце часто билось, кровь пульсировала в жилах. Еще ни разу в жизни девочка так не волновалась.

Но она начала привыкать к этому состоянию. Ей нужно было только держаться, не скатываться обратно и не превращаться в уродину, которая тупо смотрит себе под ноги.

Она не спала почти всю ночь, она съела второй и третий слой конфет из шкатулки в форме сердечка (сколько же конфет могло там уместиться?), она читала Макиавелли и узнавала о том, что он думал о средневековых итальянских правителях. А еще — что самое главное, как уцелеть рядом с ними.

Перед наружной дверью Роберт остановился и сделал вид, что внимательно изучает табличку «Воспользуйтесь при пожаре».

Он был выше ее ростом, а Фиона не привыкла смотреть вверх, разговаривая с мальчиками и мужчинами. Так приятно наконец сделать это. Запах его кожаной куртки щекотал ей ноздри.

— Спасибо, — сказал Роберт. — Ты меня выручила. Мне говорили, чего можно ожидать от твоей бабушки, но… — Он с опаской оглянулся на дверь квартиры. — Она меня здорово напугала.

— Понимаю.

Бабушка, когда хотела, могла уподобиться страшной стихии — урагану или землетрясению. С ней невозможно было сражаться, ее можно было только терпеть. Но как ни странно, Фионе хотелось рассказать Роберту о том, что бабушка может быть по-своему доброй. Она защищала ее и Элиота и всегда делала только то, что было полезно для них.

Роберт отбросил со лба прядь темных волос — и сердце Фионы почему-то забилось еще сильнее.

— Ну, спасибо еще раз, — сказал он, открыл дверь и переступил порог. — Увидимся.

— Я провожу тебя до машины, — сказала Фиона. — Нет проблем.

Роберт улыбнулся. Ни дядя Генри, ни другие родственники так не улыбались. В их улыбках всегда чувствовался какой-то тайный смысл, а улыбка Роберта была честной.

Он придержал дверь, чтобы пропустить Фиону.

— Хорошо.

Они сбежали вниз по лестнице. Странно — хотя Фиона впервые осталась наедине с парнем, она думала о бабушке. Неужели та пугала людей своим властным видом и суровым поведением? Ведь ни ее, ни Элиота она ни разу пальцем не тронула. А дядя Генри сказал, что она убила мистера Уэлманна. Знает ли об этом Роберт?

А если Уэлманн был убит, почему бабушка не боялась полиции? И вообще, почему никто не пошел в полицию, чтобы защитить ее с Элиотом от остальных родственников? Все вели себя так, словно к их семейству закон и правосудие не имеют никакого отношения. И так вела себя бабушка, которая всегда требовала от своих внуков, чтобы они переходили улицу только по «зебре» и только на зеленый свет.

Фиона решила спросить об этом у Роберта.

— Как ты думаешь, полиция не станет вмешиваться?

— Копы? — Роберт остановился на площадке второго этажа и посмотрел на Фиону так, словно она сказала что-то смешное. — Ни за что. Они-то что могут сделать?

У Роберта могло создаться впечатление, что ей ничего не известно. А Фионе этого совсем не хотелось. Поэтому она просто кивнула, и они пошли дальше. Ответ Роберта показался ей правдивым. Дядя Генри был богат и наверняка пользовался влиянием, но все же — как можно стоять настолько выше закона? Ну а бабушка? Она ведь всего лишь управляющая домом?

— Скажи, а каково это — работать на дядю Генри?

По лицу Роберта пробежала тень.

— Иногда трудно. Опасно. — Он усмехнулся. — Знаешь, это что-то вроде бесконечных «американских горок», но я от этого ни за что на свете не откажусь.

Похоже, его жизнь была полной противоположностью ее жизни… ну, до последнего времени. Фиона не знала, выдержит ли она бесконечное катание на «американских горках». Она вдруг ощутила дрожь в коленях и с трудом шагнула на следующую ступеньку. Страшная усталость охватила ее.

Сахар из шоколадных конфет полностью растворился в ее крови. Перенося мысли Макиавелли на каталожные карточки, она съела слишком много конфет. Всякий раз, когда она съедала очередной трюфель или карамельку, их возбуждающее действие слабело.

Но она не должна сейчас падать в обморок. Позволить, чтобы такое случилось, когда она наедине с Робертом? Ни за что! Впервые в жизни Фиона что-то делала самостоятельно, впервые чувствовала себя так уверенно.

И дело было не только в шоколаде. Что-то она наверняка делала сама.

— Значит, ты шофер дяди Генри?

Роберт взглянул вверх и перестал улыбаться.

— Да.

Фиона подошла ближе и незаметно потрогала рукав его куртки. Так приятно было прикасаться к грубой коже.

— Может быть, ты научишь меня водить машину?

Она сама не поверила, что сказала это. Ну почему она такая трусиха? Ведь именно это она и хотела сказать!

Фиона покраснела, но не отвела взгляд, как обычно. Она не смутилась. Она осмелела.

Ощущение у нее было точно такое же, как вчера, когда она съела первую конфету.

Не был ли Роберт тем самым «тайным обожателем», который послал ей в подарок коробку конфет? Она не хотела спрашивать его об этом… сейчас. Ей хотелось подольше сохранить тайну.

Роберт одобрительно посмотрел на нее и снова улыбнулся.

— Я мог бы тебя научить, но не думаю, что тебе придется самой водить машину, когда ты станешь взрослой.

Фиона улыбнулась в ответ, но ее сердце похолодело. Когда она станет взрослой? Но ведь они были почти ровесниками!

Роберт открыл дверь подъезда.

— Прошу.

Солнце светило ярко. Асфальт раскалился, калифорнийский воздух подернулся жарким маревом.

Фиона понимала, что они с Элиотом опоздают на работу, и впервые в жизни ее это нисколько не заботило.

Она огляделась по сторонам. Лимузина дяди Генри нигде было видно.

Роберт кивком указал на мотоцикл, стоящий около тротуар.

— Вот моя машина.

Мотоцикл был матово-черный, удлиненный и обтекаемый, снабженный двумя хромированными выхлопными трубами, цилиндры V-образного двигателя словно излучали мощь. На бензобаке красовалась эмблема в виде серебряных крыльев.[41]

Конечно, Роберт ездил на мотоцикле. Фиона представила себя позади него на заднем сиденье. Вот она сидит, обхватив Роберта руками за талию, прижимается к его кожаной куртке, и ветер развевает ее волосы…

— Спасибо, — прошептала Фиона, моргнула и прогнала прочь свои фантазии. — Спасибо, что заехал. Наверняка тебе было не слишком весело разговаривать с бабушкой.

Ей хотелось так много ему сказать. И вопросов хотелось задать много — начиная с номера телефона, но она слабела с каждой секундой и с каждой секундой чувствовала себя прежней робкой девочкой.

Огромных усилий ей стоило не потупиться и продолжать смотреть Роберту в глаза.

— Мы изучим современные мифы, о которых ты говорил. Правда, это будет непросто — ведь мы совсем не знаем, чего ждут от нас наши родственники. В общем, трудно не бояться.

Роберт внимательно посмотрел на нее и подошел немного ближе.

Сердце Фионы бешено забилось. Роберт бросил взгляд на окна их квартиры на третьем этаже и снова посмотрел на Фиону.

— Будьте готовы к воде — запаситесь резиновыми сапогами, шерстяной одеждой, всяким таким, — прошептал он. — Будет темно. Вам понадобятся фонарики. Если сумеете, раздобудьте пистолет. — Он запрокинул голову и посмотрел на небо. — У меня будут большие неприятности, если кто-нибудь узнает о том, что я тебе только что сказал.

Фиона взяла его за руку и крепко сжала.

— Никто ничего не узнает. Обещаю.

Он слегка пожал ее руку в ответ и отпустил.

— Мне пора. Я наедине с тобой… Не самая лучшая идея.

Роберт сел на мотоцикл, включил зажигание. Улицы Дель-Сомбры огласились ревом мотора.

— Что ты имеешь в виду? — прокричала Фиона.

— Есть правила насчет таких парней, как я, и таких девушек, как ты. — Роберт нажал на рычаг газа. — Я всего лишь водитель. А твоя мать была богиней. Вот в чем дело. И они думают, что ты тоже можешь стать богиней.

Роберт умчался прочь, оставив позади облако пыли, выхлопные газы… и совершенно озадаченную Фиону.

25

Очень много лжи

Фиона перешагнула через лист полусгнившего картона и, приподнявшись на цыпочки, обошла несколько ржавых крысоловок. Она подняла фонарик, и его луч выхватил из темноты стопки журналов начала века, банки с маринованными помидорами и фарфоровые головки кукол, глаза которых неподвижно уставились на нее.

В подвале Дубового дома хранились драгоценности, хлам и «драгоценный хлам». Подвал тянулся под всем зданием.

Фонарики и резиновые сапоги Элиот с Фионой нашли у двери, где стояли верстаки, но чем глубже они забирались в подвал, тем больше интересного находили.

Фиона обернулась и увидела, что брат, высоко поднимая ноги, перешагивает через каменные плиты с отпечатками доисторических рыб.

— Ты ему поверила? — спросил Элиот.

— Нет, конечно. Как такое возможно — чтобы наша мать была богиней? — Фиона закашлялась, ей в горло попала пыль. Она прикрыла рот рукой. — Я бы скорее поверила, если бы Роберт сказал, что она была розовым слоном.

Ко всему прочему, если их мать была богиней, это означало, что брат Фионы — юный бог. Элиот наступил на груду индейских одеял. Взлетело облачко моли. Какой там бог… Элиот был самым обычным человеком.

А Фиона себя сейчас даже обычным человеком не чувствовала. Сахарная лихорадка после утренней порции шоколадных конфет давно прошла. Все тело чесалось, и хотелось кого-нибудь стукнуть.

— А как же быть с правилом номер пятьдесят пять? — спросил Элиот, отмахиваясь от моли. — Упоминания обо всем фантастическом, о богах и богинях из наших книг удалены.

— Чтобы мы не отвлекались на всякую детскую ерунду. В этом гораздо больше смысла, чем в том, что наша мать была богиней.

Конечно, они знали, что такое «бог», невзирая на пятьдесят пятое правило. Все упоминания о богах и богинях бабушка уничтожить не могла. Например, в «Гамлете» встречались такие высказывания: «Какое чудо природы человек! Как благороден разумом! С какими безграничными способностями! Как точен и поразителен по складу и движеньям! В поступках как близок к ангелу! В воззреньях как близок к богу!»[42]

Конечно, слово «Бог» с большой буквы им тоже было знакомо. Каждый день они проходили мимо дома с вывеской «Ученики Света», мимо магазинчика христианской литературы на Мидуэй-авеню, а на Винтнер-стрит стояла унитарианская церковь. Элиот и Фиона давным-давно заполнили пробелы в своих познаниях относительно того, что есть бог — божественное сверхсущество, отчасти мифическое, основа религиозной власти, осуществляемой людьми на протяжении истории человечества.

— Главное — найти все, о чем нам говорил Роберт, и поскорее убраться отсюда, — сказала Фиона. — Я просто задыхаюсь.

— Тут я с тобой согласен, — пробормотал Элиот. — И на работу мы точно опоздаем.

Фиона перестала волноваться из-за работы. И почему только бабушка продолжала упорно настаивать на том, чтобы они ходили в пиццерию, когда им предстояли смертельно опасные испытания? Непонятно.

А вот Элиота это до сих пор волновало. Фиона все еще переживала, что вчера заперла дверь перед его носом, поэтому решила поторопиться.

Она прошла немного дальше в глубину подвала и увидела сани, предназначенные для собачьей упряжки, и груду полуистлевших шелковых зонтиков от солнца. Из-под них она вытащила китобойный гарпун с треснувшей рукояткой.

— Представляю, как мы потащим что-нибудь такое в пиццерию, — проговорила она, взвесив гарпун в руке.

— Сапоги и фонарики мы сложим вот сюда. — Элиот показал сестре брезентовый рюкзак с потускневшими бойскаутскими нашивками и нахмурился. — Вообще, какой-то смысл есть в том, что сказал Роберт. Семейство, которому наплевать на полицию? Машина дядя Генри, нарушающая все законы физики? Ведь это не совсем нормально, правда?

— А-га, — рассеянно отозвалась Фиона, не слушая брата. Он опять погрузился в свои фантазии.

— Думаешь, это часть испытания? То, что Роберт обронил несколько намеков? Чтобы мы нашли то, что нам потребуется?

— Или какая-то хитрая уловка.

Фионе ужасно хотелось поверить в то, что слова Роберта о богинях — не шутка. Он говорил серьезно, но это никак не могло быть правдой. Или слово «богиня» на сленге означало что-нибудь другое?

В луче фонарика блеснул металл.

Фиона подняла с пола ружье, завернутое в промасленную бумагу. Это был обрез переломной двустволки, вместе с которым лежала коробка с патронами. Между курками и замком блестели серебряные пластинки.

Как только Фиона взяла ружье, по ее рукам словно пробежал разряд электрического тока. Она проверила, не заряжено ли оно, потом на всякий случай проверила еще раз.

В прошлом году Элиот и Фиона писали доклады об истории огнестрельного оружия. Они знали, как заряжать и чистить оружие, как прицеливаться и стрелять из самых разных пистолетов и ружей… по крайней мере, теоретически.

— Положи его в свой рюкзак, — сказала Фиона Элиоту.

Он уставился на ружье, как на гадюку.

— А у тебя в сумке что, места нет?

— Ладно.

Фиона открыла сумку и положила ружье рядом с коробкой конфет. Она провела пальцем по шелковистому атласу. Ей нужно было только добраться до пиццерии, а там она сможет съесть еще несколько конфет. Фиона обогнула тележные колеса, разбитую садовую скульптуру и пошла к открытой двери, через которую в подвал проникал дневной свет.

Элиот задержался. Он направил луч фонарика на шкаф, закрытый полотнищем брезента.

— Там что-то есть, — прошептал он так тихо, что Фиона едва расслышала его.

Она подошла к брату и тоже что-то почувствовала. По спине у нее побежали мурашки.

Элиот протянул руку к брезенту, покрытому просто-таки геологическим слоем пыли. Что бы ни скрывалось под ним, сюда явно никто не заглядывал пару сотен лет.

Фиона ощутила безотчетное желание достать из сумки ружье, но сдержалась. Во-первых, оно было не заряжено, во-вторых, девочка не была уверена, что не прострелит себе ногу.

Элиот сорвал брезент со шкафа. На полках стояли книги. Одни в мягких обложках, другие в твердых, а некоторые в старинных кожаных. Последние были размером с тома энциклопедии, их переплеты явно изготавливали вручную.

Большая часть книг находилась в очень и очень плохом состоянии.

В семействе Пост к книгам относились как к святыням. Си заботилась о каждом из томов, находившихся в квартире, она подклеивала надорванные страницы и, когда требовалось, заново переплетала книги. Даже бабушка относилась к ним так, словно это были драгоценные китайские вазы эпохи Мин. Бросить книги здесь на произвол судьбы, а точнее, на съедение жучкам и плесени — это было равносильно преступлению.

Фиона почтительно раскрыла одну из книг. «Конец детства» Артура Ч. Кларка.

Старинная кислотная бумага потрескалась. Это была настоящая трагедия.

Элиот, наклонив голову, стал читать названия на корешках. «Современный Прометей»… Двенадцать томов под общим названием «Золотая ветвь»… «Мифология» Булфинча… «Традиционное вязание вестерфилдского колдовского клана»… «Забытое кельтское ткачество».

У Фионы засосало под ложечкой. Правило номер пятьдесят пять запрещало фантастику, фэнтези и мифологию. Правило номер одиннадцать запрещало изобразительное искусство и ремесло. Если бы бабушка застукала их… Еще ни разу в жизни они не нарушали два правила зараз.

Элиот потянулся к самой старой книге.

— Не надо, — сказала Фиона.

— Я просто посмотрю.

Фиона прикусила губу. Конечно, это всего-навсего книга, но если она безвредна, почему ее держат здесь, в подвале? Но любопытство победило.

— Хорошо, — прошептала она и оглянулась на открытую дверь, боясь, что увидит там силуэт бабушки.

Элиот снял с полки книгу, открыл ее, и под его пальцами зашуршали кремово-белые пергаментные страницы. Книга была рукописная, ее явно писал монах. Каждую страницу украшали виньетки, гравюры или рисунки, выполненные тончайшим пером.

— Что же это за язык? — сдвинув брови, пробормотал Элиот. — Средневековый немецкий?

— Староанглийский, может быть, или средневековый английский. — Фиона склонилась над книгой.

— Тут на полях пометки, — заметил Элиот и ткнул в них пальцем, хотя мог бы этого не делать. — Вот — на латыни. А эта — на греческом.

— Заметки сделаны разным почерком. Но это явно писала не бабушка. И не Си.

— И чернила разные. Некоторые выцвели, а поверх некоторых пометок потом писали снова.

Элиот перевернул еще несколько страниц. На глаза ему попалась красная с золотом мозаика арабского письма, затем — рисунок рассеченной человеческой руки. Он остановился на гравюре, изображавшей средневекового музыканта, игравшего на дудочке. Музыкант шел по улице, а следом за ним бежала толпа детей и стая крыс.

— Здесь подпись на современном английском, — сказал Элиот.

Фиона присмотрелась к подписи. Под гравюрой аккуратным курсивом было выведено: «Флейтист из Гаммельна». Ниже было проведено несколько параллельных линий, вдоль которых стояли неровно расположенные точки. Что они означали — Фиона не поняла.

Элиот провел кончиком пальца по этим точкам.

— Это ноты, — негромко проговорил он. — Какие холодные.

Фиона мысленно застонала: ну вот, они нарушили уже три правила одновременно.

— Что за книга?

Титульного листа не было, а на первой странице красовались крупные буквы, настолько изобилующие завитками, что прочесть их было невозможно. Правда, рядом с ними кто-то аккуратно написал карандашом заглавными буквами: «„Mythica Improbiba“. По большей части — вранье».[43]

Прежде Фиону зачаровывало все, что было написано чернилами на обычной бумаге. Порой она просто влюблялась в рукописи, порой они ей надоедали, но никогда не вызывали у нее чувства тошноты — даже если речь шла о руководстве по анатомическому вскрытию. А в этой книге было нечто, от чего Фиону вот-вот могло стошнить.

— Поставь ее на место, — попросила она брата. — У меня нехорошие предчувствия.

Элиот закрыл книгу и провел рукой по обложке.

— Шкура носорога, что ли?

Фиона подняла с пола брезент и набросила его на книжный шкаф. Если кому-то придет в голову присмотреться повнимательнее, сразу станет ясно, что брезент снимали. Но не забрасывать же его пылью, в самом деле. Фиона помедлила, ожидая, когда Элиот поставит книгу на место.

— Нет, — решительно проговорил он наконец и сунул книгу в рюкзак. — Хочу попозже проштудировать.

Фиона вздохнула. Ей совсем не улыбалось начинать здесь спор. В любой момент могли войти бабушка или Си. Буркнув: «Как хочешь», она аккуратно подоткнула брезент и пошла к выходу.

Элиот пошел за ней. Остановившись у подножия лестницы, Фиона протянула брату фонарик. Он сунул его в рюкзак, где уже лежали резиновые сапоги… и идиотская книга.

Потом они поднялись по лестнице и выскочили из подъезда. Сегодня они и не думали бежать наперегонки — просто обоим хотелось как можно скорее оказаться на улице.

После пыльного подвала воздух показался им необычайно свежим. Несколько секунд близнецы постояли, чтобы отдышаться, а потом пошли быстрым шагом, как всегда, когда опаздывали на работу. Пока только их дорога до работы и выглядела нормально.

Фиона на ходу взглянула на брата. Брюки, рубашка и лицо у него были испачканы. Он шел, глядя себе под ноги.

— Извини, — сказала Фиона, — за вчерашнее.

Девочке хотелось загладить вину перед братом. Она понимала, что обидела его.

У нее урчало в животе, и ей трудно было сосредоточиться. Надо бы поесть, а она пропустила ужин и завтрак… и съела слишком много конфет. Три слоя из коробки.

По крайней мере, еще один слой остался — драгоценное лакомство лежало в сумке для книг. Она подумала о карамели и трюфелях и проглотила слюну.

Но не стоит сейчас доставать конфеты. Элиот увидит и тоже захочет конфетку или даже несколько, а то и половину, и это будет справедливо. Она должна поделиться с ним. Но с другой стороны, это ведь подарок от «тайного обожателя». Поделиться конфетами было все равно что поделиться поцелуем. Невозможно.

Фиона кашлянула.

— В общем, я не должна была запирать дверь. Ведь мы должны держаться вместе, как сказала Си.

Элиот кивнул и, на счастье Фионы, промолчал, хотя у него была полная возможность обозвать ее tenodera aridifolia sinensis — китайским богомолом, который частенько поедал своих новорожденных братишек и сестренок.

Словом, Элиот не обиделся, и Фиону это очень обрадовало.

— Мне просто нужно было поразмышлять наедине, — сказала она. — Не так-то просто переводить со средневекового итальянского.

На самом деле переводить было очень легко, но что дурного в том, чтобы немножко приврать?

— Я понял, — произнес Элиот с такой болью в голосе, что для Фионы это прозвучало хуже любого обидного прозвища.

Они прошли еще немного.

— Нашла что-нибудь полезное? — спросил Элиот.

— Там описаны войны между семейными кланами. В Италии шестнадцатого века пытали и убили очень много людей.

— И какая нам от этого польза?

— Дети в этих благородных семействах… они были чем-то вроде пешек в шахматах, ими прикрывались от опасности. Тактически размещали так, чтобы они заслоняли собой более крупные фигуры.

Элиот облизнул губы.

— А есть у Макиавелли какие-нибудь советы для «пешек»?

— Есть. Перейти на другую сторону доски.

— И прожить достаточно долго, чтобы стать крупной фигурой?

Когда пешки добирались до противоположного края шахматной доски, они получали повышение — какая-то могла стать королевой, другая — слоном, ладьей или конем.

Фиона кивнула.

— Я вот думаю, не это ли имела в виду тетя Лючия, когда сказала, что испытания должны доказать, достойны ли мы того, чтобы остаться в живых, а потом добавила, что после испытаний станет ясно, имеем ли мы право считаться членами семьи.

— Я тоже обратил внимание на то, в каком порядке это было сказано. Получается, что быть членом семьи важнее, чем остаться в живых.

— А Макиавелли писал, что пешкам, которые получили «повышение», грозила опасность. Какая именно, он не пишет, но получается, будто они что-то теряли.

— Знаешь, если учесть все «за» и «против», я бы все-таки пересек доску.

Голос Элиота сорвался. Он умолк. Фиона проследила за его взглядом.

Кто-то стоял возле подворотни.

Целых три секунды понадобилось Фионе, чтобы узнать бродягу, обитавшего здесь на протяжении трех последних месяцев. На нем было новое серое длинное пальто. Чистые волосы стянуты в черный с проседью хвостик. Даже рваные кроссовки исчезли и сменились начищенными до блеска туфлями. Он помахал рукой и поманил Фиону и Элиота к себе. Элиот не раздумывая поспешил к старику.

— О нет! — воскликнула Фиона и схватила брата за руку. — Хватит с меня на сегодня странностей.

Элиот вырвался.

— Я хочу с ним поговорить.

Фиона посмотрела на свою руку. Она схватила Элиота точно так же, как ее схватил Майк.

— Я тебя подожду.

Девочка прошла вперед, стараясь не встречаться взглядом со стариком. Она не собиралась выслушивать разговоры о музыке, о Помпеях и прочие безумные фантазии, какие могли родиться только в проспиртованном мозгу бомжа.

Миновав переулок, Фиона расстегнула сумку и обернулась. Элиот и старый бродяга разговаривали. Старик не схватил Элиота, не утащил его в подворотню. Что ж, хорошо.

Фиона запустила руку под крышку коробки с конфетами. Вытащила конфету. Та была размером с маленький мандарин, ее покрывали искорки апельсиновой цедры.

Фиона откусила половину конфеты. В начинке из какао попадались кусочки грейпфрута и апельсина.

Кровь у Фионы сразу согрелась, сердце забилось чаще, она словно ожила.

Прищурив глаза, она наблюдала за Элиотом. Ее брат продолжал разговаривать со стариком. Все было нормально.

Фиона подумала о Роберте и вспомнила его последние слова — о том, что их мать была богиней. Невозможно. На свете существовала только одна божественная вещь… и Фиона держала ее в руке.

26

Играют не только на музыкальных инструментах

Элиот не мог поверить, что перед ним тот же человек, который жил в этом переулке несколько последних месяцев. Казалось, старик подрос на полфута, у него исчезла часть седины — почти вся шевелюра стала черной, как полуночное небо. Он был в новом пальто, льняной рубашке и блестящих кожаных туфлях.

Си говорила Элиоту, что люди никогда не меняются, всегда остаются такими, какие есть (а еще, что он, к его величайшему раздражению, навсегда останется «ее милым Элиотом»).

Бывший бродяга кивнул, глядя через плечо Элиота.

— Как я вижу, твоя сестра до сих пор считает меня беглым пациентом психушки.

Элиот не мог припомнить, чтобы он говорил старику, что Фиона — его сестра. Он обернулся и увидел, что Фиона смотрит на него… и при этом что-то жует.

— Она просто стеснительная.

— Разве не все мы стеснительные? — поднял брови старик.

— А вы выглядите… очень лучше.

Элиот выговорил это и просто не смог поверить, что ляпнул такое — нарушил все правила грамматики и вдобавок сказал о том, о чем можно было и промолчать. Он ведь знает так много разных слов, но почему же порой ему так трудно их произносить?

— Лучше, это точно. Маленькое чудо. Принял душ в YMCA,[44] вымылся с мылом, зубы вычистил, причесался. — Старик немного помедлил и добавил: — Вообще-то я должен поблагодарить тебя, юное дарование.

— Меня?

— Ты меня воскресил. Я — Лазарь. — Он сжал кулаки и поднял руки вверх. — Христос воскрес из мертвых! Дональд Трамп,[45] получил субсидию!

Возможно, Фиона была права насчет умственного состояния старика. Элиот отступил на шаг, оглянулся, увидел сестру… и это придало ему уверенности.

— Вы говорите о музыке?

— Именно. — Старик повернулся и посмотрел на магазинную тележку на колесиках, стоящую рядом со стеной дома. — А такое чудесное воскрешение заслуживает награды.

Элиот осмелел и сделал два шага вперед.

— Еще один урок?

Он словно бы ощутил, как его пальцы прикасаются к скрипке, почувствовал вибрацию струн, ритм и крещендо.

— Скорее я бы замазал побелкой «Мону Лизу», — поморщился старик.

Он порылся в тележке, нашел обшарпанную упаковочную коробку без крышки и протянул Элиоту.

Элиот взял коробку. Почувствовав ее вес, он сразу понял, что это такое… но не посмел поверить. Коробка была набита пластиковыми пакетами. Он сунул руку под них, нащупал деревянную поверхность и вытащил скрипку.

— Теперь, — сказал старик Элиоту, — тебе нужна только практика.

Все еще не в силах поверить, Элиот вертел в руках скрипку, не сводя с нее глаз. Прежде никто не дарил ему ничего подобного.

— Не стоит про него забывать. — Старик протянул ему смычок.

Пальцы Элиота легли на струны. Казалось, они вибрируют сами по себе.

Больше всего на свете ему хотелось играть. Но вчера он чуть было не потерялся в той детской песенке. Сегодня он не мог себе такого позволить. Ему нужно сосредоточиться на очень важных вещах: на работе, на испытаниях не на жизнь, а на смерть, на размышлениях о новых родственниках.

— Даже не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. — Старик прижал к губам указательный палец. — Мне вполне достаточно твоего взгляда. Кроме всего прочего, слова — это инструменты выскочек и глупцов.

— Но я не могу…

Меньше всего Элиоту хотелось произносить эти слова, но он должен был их выговорить. Одно из правил бабушки гласило: не принимать экстравагантных подарков. «Слишком щедрые подарки никогда не преподносят просто так, — учила бабушка. — Они тебя испортят». И еще она то и дело повторяла: «Тяжелый труд — краеугольный камень характера».

Но что плохого будет, если один-единственный подарок его немного испортит? Скрипка уже казалась ему своей. Он представил, как нарушает правило… и его сердце бешено заколотилось.

Но уроки бабушки — как ни крути — были крепко впечатаны в характер Элиота.

— Я не могу, — прошептал он. А потом, хотя ничего труднее ему в жизни не приходилось делать, он протянул скрипку старику. — Вам она намного нужнее, чем мне.

Старик перестал улыбаться, осунулся, вдруг как бы стал еще выше ростом и посмотрел на Элиота сверху вниз.

— Ты так думаешь? — Он схватил инструмент и засунул его в коробку. — Совсем наоборот: я покидаю эти роскошные апартаменты и расстаюсь со своими бедами. — Он провел пальцами по грифу скрипки. — Увы, с ней связано слишком много грустных воспоминаний.

— Вы что же, собираетесь бросить ее здесь?

— Может быть, ее найдет какая-нибудь бездомная девчонка и сожжет, чтобы согреться, — хитро прищурился старик. — А может быть, какой-нибудь безумный бродяга станет играть на ней, как на укулеле. А может быть… — Он взял скрипку и положил в канаву у дороги. — Может быть, ее переедет грузовик.

Он поднял ногу и занес ее над скрипкой. Ни разу в жизни Элиот не двигался так проворно. Он схватил скрипку и прижал к груди.

— Ну что, передумал?

— Да.

Элиот чувствовал биение своего сердца, отдающееся внутри скрипки. Он понятия не имел, как спрячет инструмент от бабушки, но нельзя же допустить, чтобы драгоценный инструмент сломали, превратили в кучку щепок.

— Я буду спать спокойнее, зная, что она в руках мастера. — Старик опустился на колени и притронулся к скрипке. — Смотри. Я открою тебе тайну.

Он поскреб поверхность скрипки ногтем. Отделился краешек липкой ленты.

— Я вынужден был ее замаскировать. Если бы кто-нибудь из моих соседей увидел, какая она на самом деле… что ж, знаешь, как говорят: доброму вору все впору.

Только теперь стало видно, что поверхность деки усеяна кусочками скотча, закрашенного маркером и замазанного грязью. Под скотчем пряталось лакированное дерево, похожее на расплавленное золото и сверкающий топаз.

Элиот увидел отражение собственного лица в лакированном боку инструмента, и ему показалось, что оно словно бы вплавлено в зеркально-гладкую поверхность.

— Такой красивый инструмент.

— Она красивая. И ее зовут Леди Заря. — Старик театрально взмахнул рукой над скрипкой. — Она изготовлена Антонелли Морони[46] в шестнадцатом веке; все остальные по сравнению с ней — воющие гарпии. Относись к ней с почтением, которого она заслуживает.

Относиться к ней с почтением? Элиот был готов возразить — старик сам только что не растоптал скрипку! Но тот многозначительно поднял указательный палец.

— Когда-нибудь ты узнаешь, что играть можно не только на музыкальных инструментах.

Значит, он уже давно собирался подарить Элиоту скрипку. Мальчик покраснел.

Старик встал и отряхнул пальто.

— А теперь мне пора покинуть это подзаборное царство крыс. Я никогда сюда не вернусь.

Он протянул мальчику руку.

Элиот обернулся. Фиона ждала его и жестами показывала, что стоит поторопиться. У Элиота из головы не выходили слова сестры о том, что этот человек — безумец, но все же он повернулся к старику и пожал его руку. Он решил, что вежливость не помешает.

Ощущение у него возникло точно такое же, как в то мгновение, когда он пожимал руку дяди Генри. Рука у старика была теплая, но стоило Элиоту сжать ее, он почувствовал, как она тверда. Старик мог бы без труда раздавить его, сплющить, как банку от содовой.

Свет померк… и хотя Элиот не мог оторвать взгляд от старика, краем глаза он все же видел тени на стенах: неподалеку собиралась толпа зевак. А еще он увидел силуэт здоровенной принюхивающейся собаки.

Старик отпустил руку Элиота.

Тени исчезли.

— Рука у тебя крепкая, — заметил старик. — Повзрослеешь — станешь сильнее меня.

— Спасибо, — проговорил Элиот и взглянул на свои хрупкие пальцы. Он сильно сомневался, что предсказание старика сбудется. — Меня зовут Элиот.

— Луи. Луи Пайпер. Приятно было познакомиться. Надеюсь, мы еще увидимся при других обстоятельствах.

— Ага, — кивнул Элиот и, оглянувшись, посмотрел на ожидающую его Фиону. Сестра стояла, сердито скрестив руки на груди, и гневно смотрела на него. — Я лучше пойду.

Но старик уже развернулся и ушел в подворотню, что-то насвистывая себе под нос. Элиот поспешил к сестре.

Фиона неприязненно посмотрела на скрипку.

— Что ты собираешься делать… с этим?

Элиот снял со спины рюкзак, перебрал вещи и аккуратно положил Леди Зарю в резиновый сапог.

— Вот что.

— А с бабушкой как быть?

— Потом придумаю. Я просто должен был взять скрипку.

Фиона горестно вздохнула и покачала головой. Вне себя от отчаяния, она повернулась и пошла дальше по улице.

Элиот забросил рюкзак за спину и догнал сестру.

— Ты ведь ничего не скажешь, правда?

Фиона остановилась. Она разжала губы и прижала руку к сердцу с таким видом, словно брат уколол ее кинжалом.

Сестра могла довести Элиота до бешенства, она придумывала для него самые обидные на свете прозвища, но никогда, ни за что на свете она бы не стала ябедничать. Правда, в этом не было особой нужды. Бабушка обычно сама прекрасно обо всем догадывалась.

— Извини, — прошептал Элиот.

— Не бойся. Я бы ни за что не рассказала, — прикусила нижнюю губу Фиона.

Они немного постояли, молча глядя себе под ноги.

Наконец Фиона продолжила путь. Она медленно перешла Вайн-стрит и подождала Элиота около входа во Всеамериканский дворец пиццы.

Элиот нагнал сестру. Сегодня машин у ресторана было вдвое меньше.

Фиона и Элиот вошли в вестибюль.

Судя по часам, они опоздали на двадцать пять минут. Новый рекорд.

Майк оштрафовал бы их на половину дневного заработка, да еще и пригрозил бы увольнением.

«Интересно, как он там, — подумал Элиот. — Вернется ли на работу, и если да, то когда? И вообще — не лишился ли он руки?»

Джулия склонилась к стойке с кассой. Она ничего не сказала по поводу их опоздания, только рассеянно махнула рукой. На ней был пушистый небесно-голубой джемпер с глубоким вырезом и белая кружевная юбка до колен.

— Вчера в банкетном зале была вечеринка, — предупредила она Фиону.

Та понурила голову.

— Но я пришла пораньше и немного прибрала там, — добавила Джулия. — Не откажешься попозже обслужить столики, милая? Линда пошла к дантисту.

— Спасибо, — не веря своим ушам, пробормотала Фиона, часто моргая. — Да, конечно.

Джулия вышла из-за стойки и одарила Элиота улыбкой в сто ватт.

— А тебе я должна кое-что показать.

Элиот прошел за ней через зал в кухню, не в силах оторвать глаз от нее, от ее походки.

Он сам поразился тому, что рассматривает ее так открыто.

Джулия приветственно помахала Джонни. Тот, не переставая подбрасывать тесто для пиццы, улучил момент и махнул рукой в ответ.

Элиот заметил новый шкафчик из нержавеющей стали рядом с мойкой. Джулия открыла дверцу. Внутри виднелись краны и металлические корзинки, наполовину заполненные грязными тарелками. Это была посудомоечная машина.

— Твоя новая лучшая подружка, — с улыбкой сообщила Джулия. — Обрабатывает шестьдесят загрузок за час — только успевай поворачиваться.

— Это значит, — проговорил Элиот, проглотив подступивший к горлу ком, — что я остался без работы?

Джулия рассмеялась. Ее смех звучал подобно колокольчикам на конской сбруе.

— Размечтался! Каждую тарелку сначала нужно отскрести, загрузить в машину, а потом достать и убрать на полку. Но твоя работа станет в тысячу раз легче.

— Ну надо же! Спасибо.

— У тебя появится свободное время, поэтому я хочу, чтобы ты помог Джонни. Ему нужен новый помощник.

— Помощник повара? Я?

Элиоту всегда хотелось научиться готовить. Но Си постоянно выгоняла его из кухни, если он пытался сделать что-то большее, нежели подать ей продукты, которые потом непременно подгорали.

— С новым парнем мы не сработались, — сказала Джулия и обернулась, словно боялась, что кто-нибудь подслушает. — Я уволила этого грубияна.

Элиот гадал, в чем же провинился бедный парень, что его сразу уволили. А он сам сегодня опоздал почти на полчаса… и получил повышение.

— На самом деле свободного времени у тебя будет так много, что ты как-нибудь сможешь пригласить меня в перерыве на чашечку кофе.

Джулия улыбнулась, и на щеках у нее образовались очаровательные ямочки.

Она направилась к выходу. Элиот зачарованно проводил ее взглядом.

Джонни негромко присвистнул.

— Слушай, amigo. — Он подошел к Элиоту поближе и вытер руки фартуком. — Ты лучше слушайся эту новую дамочку. Знаешь, такие лакомые кусочки не каждый день попадаются.

— Понимаю.

На самом деле Элиот ничего не понимал. В его жизни никогда не было никаких «лакомых кусочков». Только в мечтах он слышал музыку, только в мечтах девушки приглашали его куда-нибудь. А теперь вся его жизнь полетела вверх тормашками, и не все было так уж плохо. Он мог бы к этому привыкнуть.

Однако он уже нарушил бабушкино правило номер тридцать четыре (насчет музыки) и вот-вот мог нарушить правило номер сто шесть (насчет свиданий)… а бабушка всегда все узнавала.

— Что случилось с вашим помощником? — спросил Элиот у Джонни.

— Просто он сегодня не вышел на работу, — пожал могучими плечами Джонни и ложкой помешал соус маринара с мясными фрикадельками.

Забавно. А Джулия сказала, что уволила его. Но ведь это должно было означать, что она с ним разговаривала сегодня? Что-то было не так, но Элиот не сомневался, что у Джулии все же имелись веские причины уволить парня.

Джонни посмотрел на пиццы, поджаривающиеся в печи. Пламя озарило его лицо.

— И чего ты, спрашивается, ждешь? Дама тебя, можно сказать, сама пригласила.

Элиот подошел к новенькой посудомоечной машине и включил ее. Машина заурчала.

Это было так просто. Но в ушах у Элиота звучал голос бабушки: «Тяжелый труд — краеугольный камень характера». Что бы она сказала по поводу случившегося?

Выгрузив посуду, он вышел из кухни с твердым намерением устроить себе перерыв.

В зале он увидел Фиону, принимавшую заказ у парочки туристов. Она улыбалась и разговаривала с незнакомыми людьми так, словно была почти счастлива.

День приносил все новые и новые странности.

Джулия ждала Элиота около стойки с кассой. Увидев его, она игриво запрыгала на одной ножке.

— Ты приглашаешь меня выпить кофе?

— А кто же будет тут командовать?

— Фиона принимает заказы, а Линда меня прикроет. — Джулия накрутила на палец прядь медово-русых волос. — Не в Голливуд же мы с тобой убегаем.

Голова у Элиота вдруг стала легкой, как воздушный шарик, наполненный гелием. Он не мог поверить: эта прекрасная девушка проявляла к нему интерес.

— На той стороне — «Розовый кролик», можно туда заглянуть, — произнес Элиот с таким видом, словно все время только тем и занимался, что водил девушек пить кофе.

— Звучит потрясающе. Сейчас, я только сумочку возьму.

Тут зазвонил телефон. Джулия схватила трубку и, подняв указательный палец, дала Элиоту понять, что разговор займет не больше минуты.

Было заметно, что она нервничает и нетерпеливо покусывает ногти.

— Всеамериканский дворец пиццы Ринго. Чем могу помочь? — Лицо Джулии стало серьезным, она сосредоточенно уставилась в одну точку. — А могу я узнать, кто звонит? — Она подняла брови и неприязненно отстранила от себя трубку. — И тебя туда же, — буркнула она, протянув трубку Элиоту.

Никто никогда не звонил ему на работу.

— Алло?

— Это Роберт Фармингтон, Элиот. Они приняли решение. Ваше первое испытание началось.

27

Чаепитие и дурные предзнаменования

Одри внимательно выслушала все, что ей сказали по телефону.

Потом она повесила трубку и вышла из кабинета в столовую.

Сегодня Сесилия превзошла себя. На столе стояло блюдо с кофейными песочными пирожными, маленькие тарелочки с вальдорфским салатом (и то и другое было заказано в кондитерской «Розовый кролик») и три чайника: в первом — ее любимый ромашковый чай, во втором — дарджилинг, а в третьем (с рисунком в виде паутинки) — кипяток. Этот чайник был накрыт вязаным чехлом.

— Началось, — сообщила Одри. — Их первое испытание.

Сесилия встала со стула.

— Звонил этот мальчишка?

— Наш мистер Фармингтон? Да.

Сесилия плотнее закуталась в шаль и стала нервно перебирать ее концы.

— Он сказал, о чем речь? Сказал где?

— Я не спрашивала, — ответила Одри, сев за стол, и налила себе чашку дарджилинга.

Сесилия смотрела на нее, часто моргая.

— Но ведь мы что-то сделаем, правда?

— Конечно. Мы выпьем чая.

— Да-да. — Глаза Сесилии затуманились. — Я начну ритуал. Нам может многое открыться, а потом мы начнем действовать прямо отсюда.

— Я хотела сказать, что мы выпьем чая, только и всего, — резко махнула рукой Одри. — Мы и так уже слишком много сделали. Теперь дело за детьми.

— Но им надо помочь. Ведь можно…

— Мы больше ничего не можем сделать. Иначе мы рискуем тем, что Сенат заметит нашу помощь. И тогда они проголосуют против детей.

— Ты так говоришь, будто это игра, — сказала Сесилия. — Как будто какие-нибудь два очка в плюсе помогут Фионе и Элиоту избежать… избегнуть… Я даже этого слова произнести не могу.

— Я знаю, что поставлено на карту, — прищурилась Одри.

Сесилия тяжело опустилась на стул. Она казалась еще более хрупкой, чем обычно, если такое слово применимо к столетней старухе.

Одри налила в чашку с чаем сливок, положила несколько ложечек сахара и стала размешивать. Как бы то ни было, поведение Сесилии на нее подействовало, и в уголках ее сознания появились сомнения и чувство вины. Она ненавидела себя за это.

— Все сделано для того, чтобы им помочь, — проворчала Одри. — Разве я не упросила Генри послать к нам мистера Фармингтона? Разве я потом не заставила его выболтать Фионе все, на что он мог решиться?

— Хочешь сказать, что это Фиона заставила его все выболтать.

— Да… это было неожиданно.

Одри заметила, что до сих пор мешает чай, и остановилась.

— Она слишком быстро взрослеет. Совсем как ее мать, когда она познала любовь, — заметила Сесилия.

Одри выронила чайную ложечку. Ложечка звякнула, и Сесилия в страхе втянула голову в плечи.

И почему только она терпит эту старую каргу? Когда-нибудь та обнаглеет настолько, что Одри не выдержит и пронзит ее обескровленное сердце. Тогда она избавит Сесилию от мировой скорби.

Одри сделала глоток чая.

— Разве мы не оставили для них в подвале все необходимое?

— Наше предвидение было поспешным, и в итоге они получили только половину того, что им потребуется, — пробормотала Сесилия. — Плюс собрание лжи под видом книги.

— Узнай они правду, они бы ни за что не поверили, — пожала плечами Одри. — А вот книга… они ведь любят свои книги? И верят всему, что в них написано.

Тонкие губы Сесилии растянулись в жестокой усмешке.

— Генри умер бы, если бы узнал, что кто-то читает его старые записи.

— Вряд ли нам настолько повезет.

Сесилия задумалась и перестала улыбаться.

— Элиот и Фиона не готовы к испытаниям. Им пятнадцать лет, они так наивны. Ты подавила в них все, что могло проявиться.

— Они умнее и сообразительнее всех детей нашего семейства, и не только нашего. Этого должно хватить.

Одри хотелось, чтобы Сесилия умолкла. Сомнения все сильнее охватывали ее. Правильно ли она поступала, пряча детей? Но разве у нее был выбор? Да, Элиот и Фиона лишены могущества, но если бы они с Сесилией взялись за их обучение, оба семейства узнали бы об этом… и забрали детей.

Семейства. Во множественном числе.

Одно то, что ее семейство обнаружило детей, уже плохо. Но если бы их нашли родственники отца, пришел бы конец долгому перемирию между кланами.

Сесилия придвинула к себе чайник с рисунком в виде паутинки и налила в фарфоровую чашку дымящийся кипяток. При этом она строптиво поджала губы.

Одри вздохнула и кивнула. Она позволит старушке немножко поколдовать.

Сесилия бросила в чашку снежно-белые лепестки, щепотку белладонны и помешала воду пальцем. Над чашкой поднялся пар. Тусклые глаза Сесилии зажглись, когда пар стал плотнее и разделился на тонкие нити.

Кто-то из них двоих должен был сохранить способность чувствовать.

Одри так хотелось любить детей — безотчетно, иррационально, всем сердцем, — но она давным-давно решила отказаться от такой возможности. Ей надо было не терять головы и действовать расчетливо, отмерять семь раз всякий раз, прежде чем отрезать, — для того, чтобы уцелеть. Чего бы это ни стоило. Только так и могли поступать такие, как она.

Ленты тумана расползались от чашки Сесилии по скатерти. Поверх дымки расположился туманный паук, трогавший каждую нить дрожащими лапками.

— Что ты видишь? — спросила Одри.

Они ответили в унисон: Сесилия — хрипло, паук — визгливо.

— Опасность. В воде что-то голодное, и я слышу… — Сесилия изумленно ахнула. — Музыку!

Дурное предзнаменование. Музыка явно указывала на другое семейство.

Одри хотелось прикоснуться к туманной паутине, но она удержалась. А ведь она могла сделать картину четче. Могла потянуть за нити и разрушить силы, объединившиеся против детей… но тогда Сенат сразу заметит ее вмешательство.

— Попытайся еще что-нибудь почувствовать, — попросила она Сесилию.

Сесилия протянула руку к пауку и погладила его спинку. Паук вытянулся в длину, расправил прозрачные стрекозиные крылышки и стал летать между волокнами тумана.

Одри, прищурившись, смотрела на листочки, плавающие в чашке Сесилии: они стали похожи на сотни крошечных глаз, а потом превратились в раскрывающиеся и захлопывающиеся челюсти.

— Их ожидает еще одна опасность, — прошептала Сесилия. — Ловушка. Сначала их будет несколько, а потом — только одна. Маленькие ловушки… а потом очень большая. — Млечная пленка рассеялась. Си поймала стрекозу и прижала к груди. — Рептилия… — пробормотала она зачарованно и тяжело задышала. — Море зубов. Пожиратель невинных.

Одри махнула рукой.

Туманная паутина стала плотнее и превратилась в тонкие ледяные нити. Они недолго повисели в воздухе и, упав на стол, разбились.

— Достаточно. Они должны пройти испытание сами. Опасность была так велика.

Да, Одри не могла чувствовать любви, но ее защитные инстинкты пробудились. Если бы Сесилия сказала ей еще что-нибудь, она бы не выдержала и уничтожила любые шансы, даже те крошечные, какие имелись сейчас у Элиота и Фионы.

Сесилия гневно уставилась на Одри.

— Как ты можешь быть такой равнодушной?

— А чего ты хочешь от меня?

— Ты могла бы убить сенаторов. Всех до одного. Быстро.

— Сомневаюсь, что мне удалось бы одолеть Аарона, — подняла брови Одри.

— В прежние времена ты бы попыталась это сделать, — прошипела Сесилия.

Одри сделала глубокий вдох и приказала себе успокоиться.

— В прежние времена не было детей. Стоит мне начать кровавую вендетту — и они позаботятся о том, чтобы Элиот и Фиона стали первыми жертвами.

Сесилия пошевелила пальцами. Паук снова стал глиняным и уселся на крышку чайника.

— Лучше было бы убежать, — прошептала она.

— Прекрати учить меня, как мне обращаться с моей родней.

Губы Сесилии задрожали. Она промолчала, но ее взгляд был полон ненависти.

Одри нестерпимо хотелось причинить боль кому-нибудь или чему-нибудь беспомощному.

— Когда-то у тебя было трое сыновей, — напомнила она Сесилии. — И один из них убил своего отца?

Сесилия вздрогнула, словно ее ударили.

— Пусть бы все наши дети были так прокляты!

Удар пришелся по больному месту. Чувство было настолько внезапным, что Одри, наделенная рефлексами стремительнее молнии и острейшим умом, на миг словно ослепла. Она ограждала себя от любых чувств к детям, но их отец… Это было совсем другое дело.

Одри поднялась. Стул, на котором она сидела, упал.

Ее тень размножилась, и все тени пересеклись, переплелись между собой. Тьма поползла по полу, по стенам, закрыла свет дня в окне.

Сила сконцентрировалась вокруг Одри — ураган острых как бритва осколков, вращающихся в воздухе.

— Ты хочешь, чтобы я действовала? — спросила Одри шепотом, на который эхом ответили атомы всего, что находилось в комнате. Стекла в окне задрожали.

Сесилия попятилась в угол, обхватила голову руками и запричитала.

— Ты хочешь смерти? — грозно вопрошала Одри. — Если Элиот и Фиона не выдержат испытаний, если их заберет Сенат или семейство их отца, тогда я уничтожу всех. И все.

Если бы она и вправду взялась мстить, никто не устоял бы перед ней — ни Сенат, ни закон. Но тогда ей пришлось бы целиком отдаться мести, тогда она должна была бы окончательно лишиться сострадания, угрызений совести, дружеских чувств. Всех человеческих привязанностей.

А Сесилия была последним, что связывало Одри с человечеством и человечностью.

— Если придет время убивать, — сказала Одри, — ты, старуха, станешь первой, кого я прикончу.

28

Сотня глаз, полных ненависти

Близнецы быстро добрались до окраины Дель-Сомбры, где назначил им встречу Роберт. Несмотря на съеденные в пиццерии конфеты, Фиона смертельно устала уже после пятнадцати минут ходьбы быстрым шагом.

В такой дали от главной туристической трассы смотреть было особо не на что. Заброшенная стройка, мусороперерабатывающая фабрика с горами картонных коробок и пластиковых бутылок, маленький Франклин-парк.

Фиона и Элиот сели на скамейку в тени, под кипарисом, и стали ждать. Жужжали цикады. Неподалеку находился терракотовый фонтан, но он не работал — воду отключили в целях экономии. Ветер переменился и приносил запахи расплавленного пластика и мокрой бумажной массы.

«Здесь было бы очень мирно и приятно, — думала Фиона, — если бы не дурацкое волнение, от которого я вся дрожу».

Ей хотелось уйти — как можно дальше и как можно быстрее. Но даже бабушка сдалась перед Сенатом и согласилась, что они должны пройти испытания… которые могли стоить им жизни.

— Ты не ошибся? Он точно сказал — здесь?

— Да. — Элиот утер пот со лба, вытащил из рюкзака бутылку воды, которую прихватил в пиццерии, и протянул сестре.

Она взяла бутылку и долго, жадно пила. Весь съеденный шоколад плавно опустился в желудок, а горло от сахара пересохло.

— Есть соображения насчет того, какое героическое испытание нам здесь устроят? — спросил Элиот.

«Современные легенды» — так сказал Роберт. Фиона обернулась и посмотрела на мусороперерабатывающую фабрику. Может быть, им предстояло своротить одну из этих гор картона? И превратить ее… но во что? Фиона искала глазами хоть что-нибудь, напоминающее детскую сказку, такое, что с первого взгляда узнал бы ребенок. Кажется, была какая-то история насчет превращения соломы в серебро? Или бумаги в золото? Ничего не приходило на ум. Бабушка всеми силами постаралась оградить их от подобной чепухи.

Фиона покачала головой и вздохнула. Все, что случилось с ними после дня рождения, плохо сочеталось с реальностью. А может, наоборот? Может, их жизнь до сих пор была нереальной? Учитывая то, что бабушка столько от них скрывала, как им понять, что происходит и кто они на самом деле?

Элиот достал из рюкзака полиэтиленовый пакет и вытащил из него кусок чесночного хлеба с маслом. Джулия дала ему этот хлеб, когда они с Фионой уходили с работы.

— Хочешь? — спросил он у сестры.

— Я не голодна.

Элиот принялся жевать хлеб.

У Фионы засосало под ложечкой. Ей так хотелось съесть еще хоть пару конфет.

Она жалела о том, что пришлось рано уйти с работы. Там она успела съесть только три конфеты: одну с начинкой из миндаля и алтея и два трюфеля — один в прохладной лимонной глазури, а другой — с начинкой из крема и какао. Фиона запомнила божественный вкус каждого кусочка.

А потом ее разыскали Элиот и Джулия и сказали, что появились «срочные семейные обстоятельства». Элиот добавил, что им придется уйти. Джулия приказала Линде отменить посещение дантиста, а Джонни — загрузить тарелки и вилки в посудомоечную машину после ланча. Майк бы для них никогда такого не сделал. Может, Джулия вела себя так мило, потому что ей и вправду нравился Элиот?

Что-то тут явно было не так.

Издалека донесся рев мотора мотоцикла. Все мысли Фионы о Джулии, брате и конфетах как ветром сдуло.

Близнецы вскочили и прикрыли ладонями глаза от солнца.

Роберт мчался к ним. На границе парка он остановил мотоцикл и слез с него, даже не удосужившись снять шлем и кожаную куртку.

— Сюда, — на ходу крикнул он. — У нас не так уж много времени.

Его взгляд был полон железной решимости. Он с таким видом отвернулся от Фионы, что она подумала: «Уж не обидела ли я его чем-нибудь?»

Фиона и Элиот вышли из парка и последовали за Робертом. Вскоре они оказались на заброшенной строительной площадке, где им пришлось пробираться через полуразрушенные стены, сложенные из шлакоблоков, лавировать между бетонными фундаментами, шагать по потрескавшемуся асфальту.

Роберт остановился перед горкой песка, на котором лежал шар перекати-поля. Он достал мобильник, нажал клавишу вызова.

— Мы на месте… Да, сэр, совсем рядом, — доложил он кому-то.

Затем спрятал телефон в карман и разгреб песок носком ботинка. Обнажилась крышка канализационного люка.

— Там внизу — большой коллектор, — сообщил он. — Какой-то мошенник дал деру с денежками, но это было уже после того, как построили дороги, заложили фундамент нескольких домов и подвели канализационные трубы.

— Наше героическое испытание пройдет в очистных сооружениях? — не веря собственным ушам, спросил Элиот.

— В канализации, — уточнил Роберт. — Это большая разница.

— Ладно, — вмешалась Фиона. — Главное, что там — в канализации?

— Аллигатор.

Фиона и Элиот, сделав большие глаза, переглянулись.

— А вы что, не знаете эту городскую байку? — спросил Роберт. — Мальчик покупает в зоомагазине ящерицу, а она все растет и растет. Потом его папочка спускает ящерицу в унитаз, проходит несколько лет, и вот пожалуйста — в канализации городка Дель-Сомбра объявляется аллигатор.[47]

— Ты шутишь? — недоверчиво спросил Элиот.

Роберт покачал головой.

— Наше испытание — аллигатор? — уточнила Фиона. — И что мы должны сделать? Сфотографировать его и доказать, что он существует?

— Сенату уже известно, что он там живет. Они хотят, чтобы вы… — Роберт уставился себе под ноги. Он не мог смотреть в глаза Фионе. — Могу точно передать их слова: «Одолели эту тварь». И еще вы должны вернуться назад через два часа и представить доказательства.

Фиона не могла поверить. «Одолеть» — означало «убить». Но как они с Элиотом могли убить аллигатора? Ну да, у них было ружье, но они же не настоящие охотники, и вообще она раньше никого не убивала. Даже пауков, которые порой падали в ванну, аккуратно вынимала и сажала на подоконник, а уже потом включала воду.

Роберт расстегнул ремешок наручных часов и протянул их Фионе.

Она взяла часы и застегнула поверх резинового браслетика. Это были часы фирмы «Ролекс» — из нержавеющей стали, с тремя хронометрами. Тяжелые и слишком большие, но Фиона ни за что на свете не согласилась бы их снять.

— А если у нас не получится? — прошептал Элиот.

— Слушай, я не знаю. — В голосе Роберта слышалось отчаяние; он как раз точно знал, что будет.

«Пусть докажут, что они достойны остаться в живых», — сказала тетя Лючия. А после всего, что бабушка рассказала им о семействе, о том, как погибли все остальные дети… Фиона понимала, что им придется убить аллигатора — иначе их ждет такая же судьба.

Элиот сглотнул подступивший к горлу ком и ничего не сказал.

Фиона гадала, почему кому-то взбрело в голову, что они с Элиотом способны убить аллигатора в воде — аллигатора, животное, которое миллионы лет питалось зазевавшимися жителями суши вроде них с братом. Правда, возможно, родственники полагали, что в ней и Элиоте есть что-то особенное.

— Когда ты сказал мне, что наша мать была «богиней», — спросила Фиона Роберта, — ты употребил это слово в его прямом значении? Это не сленг? Ты имел в виду, что она действительно была…

Она не смогла договорить до конца. Это казалось невозможным.

Роберт снял мотоциклетный шлем и смущенно почесал макушку.

— А вам про нее никто не рассказывал?

— Нам никто ничего не рассказывает, — буркнул Элиот.

— Что ж, может, так оно и лучше. У вашей семьи есть деньги, политические связи. Это самые умные люди, каких я только встречал. Потому что они очень старые — кому-то по сто лет, а кому-то и больше. Но ничего похожего на богов из кино или комиксов, которые стреляют молниями, и всякое такое. Они больше похожи…

Его губы шевелились, он не мог подобрать нужного слова.

— На итальянских князей? — подсказал Элиот. — На мафию?

— Да. Отчасти — мафиози, отчасти — всемирная корпорация, — кивнул Роберт. — И они стопроцентно опасны.

Фионе не хотелось в это верить… но она не могла забыть о Майке, о том, как он обжегся после того, как притронулся к ней. Не забыла она и о том, как Элиот играл на скрипке. Может быть, они что-то унаследовали от своих сверхъестественных родственников?

— Они бы ни за что все это не устроили, — вдруг с улыбкой проговорил Роберт, — если бы не знали, что у вас есть какой-то шанс.

«Интересно, какие у нас шансы, — с тоской подумала Фиона. — Пятьдесят на пятьдесят? Или такие же, как у снежков, которые бросили в печку?»

Роберт запрокинул голову и посмотрел на солнце.

— Я сказал все, что мог сказать… и даже немножко больше, чем следовало. — Немного помолчав, он спросил: — Вы раздобыли все, о чем я говорил?

Фиона достала из сумки обрез двустволки.

— «Вестли-Ричардс», — восторженно присвистнул Роберт. — Подойдет. Цельтесь аллигатору в голову. А еще лучше — дождитесь, пока он раскроет пасть, а потом стреляйте.

Правда, сказал он об этом как-то не слишком уверенно.

Затем опустился на колени и, подцепив крышку люка крюком, поднял ее и откатил в сторону. Из отверстия пахнуло сыростью и плесенью.

Фиона и Элиот наклонились и заглянули в люк. В темноту уходила металлическая лестница.

— Значит, мы все-таки сделаем это? — спросил Элиот.

Фиона положила руку ему на плечо.

— Пара пустяков, — солгала она, опустила руку и шагнула ближе к Роберту. — Спасибо за все.

Фиона не знала, чем рисковал Роберт, подсказав им, как подготовиться к испытанию. И не могла даже представить себе, какова в гневе тетя Лючия… и дядя Аарон, который и в спокойном состоянии выглядел очень свирепо. У нее бы не хватило храбрости сделать то, что сделал для них с Элиотом Роберт.

Очень скоро она могла погибнуть, а ей не хотелось уходить, не поцеловав в этой жизни никого, кроме бабушки и Сесилии.

Фиона прикоснулась губами к щеке Роберта — легко, едва заметно, будто бабочка. Его кожа была горячей, и губы Фионы согрелись. Жар пробежал от губ вниз, по шее. Она покраснела, ее сердце часто забилось.

Она отстранилась, но жар между ними остался.

Это было лучше любого шоколада. Намного лучше.

Роберт отступил на шаг и потер щеку в том месте, куда его поцеловала Фиона.

— Вам лучше поспешить. — Он перевел взгляд на Элиота.

Тому было явно не по себе. Фиона не поняла, что смутило брата: то, что она поцеловала Роберта, или предстоящий спуск в темный колодец, где обитала рептилия-людоед.

Элиот натянул резиновые сапоги, взял фонарик и заглянул в отверстие люка. Облизнув пересохшие от волнения губы, он вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть колодец.

— Ну все, — решительно сказала Фиона, надев сапоги и схватив фонарик. — Я пойду первая.

Она в последний раз оглянулась, посмотрела на Роберта и начала спускаться по лесенке. Воздух сразу стал холодным и сырым. Фиону окутала темнота.

— Следите за временем, — крикнул сверху Роберт.

Фиона спустилась футов на пятнадцать и оказалась по щиколотку в воде.

Осветив подземелье фонариком, она увидела, что от колодца в четыре стороны расходятся длинные туннели.

Это были бетонные трубы диаметром восемь футов, по дну которых были проложены канавки. Мимо проплывали мыльные пузыри, обрывки водорослей, размокшие наклейки — отходы с мусороперерабатывающей фабрики. По обеим сторонам каждой трубы тянулись уступы.

Элиот встал на такой уступ и протянул сестре руку.

Фиона нахмурилась, раздраженная тем, что ей потребовалась помощь, но все же ухватилась за руку брата, взобралась на бетонный уступ и потрясла ногой. В сапог залилось немного воды, а Фиона терпеть не могла мокрых носков.

— Аллигатор, — задумчиво произнес Элиот. — Существует два вида аллигаторов: alligator mississippiensis и alligator sinensis. По всей видимости, нам предстоит иметь дело с американской, а не с китайской разновидностью.

— Слово «аллигатор» происходит от испанского «el lagarto», — добавила Фиона, — что означает «ящерица».

Проще всего начать с энциклопедических познаний. Но в реальном мире все было намного сложнее. Фиона снова потрясла ногой.

— Средний вес и длина аллигатора составляют шестьсот фунтов и тринадцать футов, — продолжал Элиот, не желая, чтобы за сестрой оставалось последнее слово. — Но длина самой крупной особи, какую когда-либо встречали, составляла девятнадцать футов.

— Аллигаторы способны передвигаться со скоростью до тридцати миль в час.

— При броске, — поправил Фиону Элиот.

— Если так, то нам нужно держаться подальше, чтобы он на нас не бросился. Шкура у него не бронированная. Ружье должно ее пробить.

Фиона говорила холодно и уверенно, хотя внутренне содрогалась от страха.

— Да, конечно, — кивнул Элиот и сдвинул брови.

Фиона посмотрела на часы Роберта. Циферблат оказался с подсветкой.

Два часа. Хватит ли им этого времени? Фиона не понимала, в какую сторону идти. Любой из четырех туннелей мог привести их к аллигатору… или они прошагают несколько миль впустую.

Элиот и Фиона направили лучи своих фонариков в каждый из туннелей по очереди.

В северном туннеле свет упал на крысу и ослепил ее. Крыса пискнула и убежала прочь, цокая когтями по бетону.

Фиона с трудом удержалась, чтобы не поежиться. У них в подвале водились крысы. Несмотря на все крысоловки и яды, бабушка не могла от них избавиться. Но эта крыса была размером с таксу.

— Род — крысы, — предположил Элиот. — Насчет вида не уверен.

На сей раз Фиона не могла щегольнуть энциклопедическими познаниями. Она думала только о том, что крысы являются переносчиками черной оспы и ханта-вируса. Это были грязные и хищные животные, не чуравшиеся того, чтобы пожирать друг дружку, — сплошные зубы, когти и сверкающие красные глаза.

Фиона вздохнула. Нужно сохранять спокойствие. Пока что это всего одна крыса.

— Знаешь, — сказал Элиот, — здесь не было бы крыс, если бы им нечем было питаться.

— Хочешь сказать, что они питаются тем, что не доел аллигатор?

— А у тебя есть идея получше?

Фиона покачала головой, и они зашагали в ту сторону, куда убежала крыса.

— Может, вытащить ружье? — спросил Элиот. — На всякий случай?

Фиона открыла сумку. Ружье было на месте. Конечно, стрелять придется ей. Элиот даже не прикасался к оружию. Порой он казался сущим ребенком.

Фиона достала было ружье, но помедлила. Она ведь тоже побаивалась оружия.

Насколько это будет трудно? Ружье против ящерицы, головной мозг у которой размером со сливу? Вряд ли можно промахнуться, стреляя из двустволки.

Фиона взяла ружье, положила фонарик на бетонный уступ, переломила ствол, вставила патроны, закрыла ствол. Все у нее получилось быстро и ловко, словно она не раз проделывала это раньше.

Потом она запихнула в сумку промасленную ткань, и ее пальцы прикоснулись к красному атласу, которым была обтянута коробка конфет. Фиона осторожно просунула пальцы под крышку, достала одну конфету и сунула в рот, даже не посмотрев, что это за конфета.

Хрустнул молочный шоколад, во рту растворилась начинка из нежного кофейного крема с ирисом и лесными орехами. Фиона сразу согрелась, энергия наполнила ее тело до самых кончиков пальцев.

Теперь она была готова ко всему.

— Что это было? — спросил Элиот.

— Конфета, — ответила Фиона, проглотив последний кусочек. Ириска прилипла к коренным зубам. — Мне Роберт дал.

Что еще она могла сказать брату? По крайней мере, не пришлось рассказывать всю историю насчет «тайного обожателя», иначе Элиот забросал бы ее бесконечными вопросами. Не особенно хотелось Фионе думать и о том, как в такой тонкой коробке могло уместиться три — или четыре? — слоя конфет.

— О, — немного разочарованно проговорил Элиот.

Фиона взяла ружье на изготовку и не слишком ловко прикрепила к нему фонарик. Боясь, что Элиот попросит у нее конфету, она торопливо зашагала вперед.

— Сюда. Свети фонариком вперед. Свой я могу в спешке выронить.

Они двинулись дальше по туннелю. На уступе были заметны цепочки маленьких следов.

Фиона шла по крысиным следам до очередного пересечения туннелей, после чего свернула направо.

Она старательно запоминала дорогу, чтобы они с Элиотом могли вернуться обратно. Бетон был покрыт плесенью, кое-где — водорослями. Подошвы резиновых сапог оставляли заметные отпечатки. Меньше всего Фионе хотелось заблудиться. Часть испытания, в конце концов, заключалась в том, чтобы вернуться.

В луче фонарика Элиота мелькнула еще одна крыса. Нет, не одна, а три.

Фиона чуть было не выстрелила в них. Подняла винтовку, но в последний момент сдержалась.

Это были просто крысы. Даже если их здесь десяток, они не могут причинить им вреда.

Грызуны завизжали и ощетинились, глядя на двустволку, затем умчались вперед.

Фиона пошла дальше, а Элиот остановился.

— Что такое? — спросила Фиона.

— Мне показалось, что эти крысы… ну, даже не знаю, как сказать. Похоже, они понимают, чем мы занимаемся.

— Это всего лишь крысы. Вечно ты что-то придумаешь.

Фиона запустила руку в сумку, вытащила из коробки очередную конфету и сунула в рот. Это была карамель с начинкой из алтея — липкая и восхитительно вкусная.

— Сколько еще конфет ты намерена съесть? — прошипел Элиот за спиной Фионы.

— А тебе-то что? — буркнула девочка, прожевала карамель и зашагала дальше.

Еще одна крыса перебежала дорогу футах в пяти впереди них, потом мимо промелькнули еще две. Похоже, они были крупнее той, самой первой, но Фиона не могла сказать точно, потому что крысы двигались слишком быстро. Пятно серой шерсти и хвост появлялись в луче фонарика и тут же исчезали.

— Я слышу: они бегут за нами, — сказал Элиот.

Фиона прислушалась, но услышала только журчание воды и стук собственного сердца. Из-за съеденных конфет у нее участился пульс.

Наконец она различила еле слышное царапанье. Потом — писк, быстро перешедший в ультразвук… И все эти звуки доносились не только сзади, но и по обе стороны от них и впереди.

— Видимо, мы приближаемся к цели, — прошептала Фиона.

Она сделала три осторожных шага к очередному пересечению туннелей. С этого места начиналась старая кирпичная кладка. И пахло тут иначе: землей, тухлым мясом и мочой.

— Не нравится мне это, — сказал вполголоса Элиот.

Фионе все это тоже не нравилось. У нее по спине побежали мурашки. Но разве у них был выбор?

Неожиданно Элиот направил луч фонарика вправо.

Фиона резко остановилась, нащупала свой фонарик и повернулась, чтобы посмотреть, что привлекло внимание брата.

Крысы. Не три, не четыре — гораздо больше. Они сбились в кучу в правом туннеле. Их усики дрожали. Сотня глаз, полных ненависти, уставилась на Элиота и Фиону.

Это были умные глаза. И голодные.

Элиот посветил фонариком влево.

С огромным трудом Фиона отвела взгляд от крыс и посмотрела туда, куда Элиот направил луч света.

Там тоже были крысы. Несколько десятков, и каждая из них была втрое крупнее любой крысы, какую только Фиона видела в жизни.

Девочка медленно попятилась назад и налетела на Элиота.

— Назад, — прошептала она. — Осторожно. Очень медленно.

Не терять головы. Бояться нечего. Просто надо вернуться тем же путем, каким пришли.

Спереди донесся визг — такой громкий, что Фиона чуть не выронила двустволку, чтобы зажать уши ладонями. Но тут она услышала цокот тысяч когтей по бетону.

Она схватила фонарик и направила его луч вперед. Свет озарил движущийся ковер крысиной шерсти. Зловещие взгляды, подрагивающие хвосты.

Фиона развернулась, чтобы убежать. Элиот тоже.

Но сотни крыс отрезали им путь к отступлению.

Тогда Фиона повернулась к наступающим грызунам и подняла двустволку.

29

Песенка флейтиста

Одна особо наглая черная крыса бросилась вперед. Элиот ударил ее ногой, и она свалилась в воду. Фиона взвела курки.

Она могла убить множество крыс, но не на таком расстоянии. А их окружали сотни грызунов.

Крысы, ослепленные светом фонариков, замедлили наступление. Они забирались друг на друга и визжали все громче.

Фиона выстрелила из одного ствола.

Сверкнула вспышка. Грохот выстрела наполнил туннель. Элиот на миг ослеп, у него зазвенело в ушах.

Крысы завизжали от боли, изумления и злости. Казалось, миллион крошечных ногтей заскреб по школьной доске.

Элиот моргнул и увидел, что крысы побежали в разные стороны.

Сработало.

Он перешагнул через крысу, злобно грызущую собственный хвост. Надо выбраться отсюда, пока крысы напуганы. Элиот осторожно отступил на пару шагов назад. Фиона — за ним.

Грызуны пока не двигались. Они принюхивались и пищали друг на дружку.

А потом все как один развернулись к Элиоту и Фионе.

Элиот замер. Нет, ничего не получалось. От стрельбы не было никакого толка — вернее, толк был бы, если бы у них имелась сотня патронов. Крыс слишком много!

Он быстро водил фонариком в разные стороны в поисках пути к отступлению. Со всех сторон, будто волны прилива, надвигались крысы.

— Они чуют запах твоего хлеба, — шепнула Фиона.

Точно. Хлеб! Ими руководит голод.

— Пусть сожрут его.

Элиот сунул руку в рюкзак, достал завернутый в фольгу хлеб и бросил в воду. Воздух наполнился запахом жареного чеснока. Крысы рванулись к дармовому угощению. На бетонном уступе образовался узкий проход.

— Скорее, — шепнул Элиот и схватил сестру за руку. — Сюда.

Фиона выстрелила из второго ствола.

Эхо выстрела в замкнутом пространстве было таким громким, что у Элиота закружилась голова. Он чуть не упал в воду.

Зачем она это сделала? Крысы только сильнее разозлятся.

Шесть шагов — и крысы снова перегородили им дорогу. Одна кинулась вперед и вцепилась в резиновый сапог Элиота. Острые зубы пронзили резину. Элиот инстинктивно отдернул ногу, чтобы сбросить крысу, но она сомкнула зубы и держалась крепко.

Скрежет когтей и визг в темноте стали оглушительными.

Нужно было срочно найти нечто такое, чтобы крысы захотели его съесть сильнее, чем их с Фионой.

— Твои конфеты! — крикнул сестре Элиот.

— Что? Нет!

Но Элиот заметил, что Фиона сунула руку в сумку и начала горсть за горстью бросать конфеты в воду. Туннель наполнился запахами молочного шоколада и карамели.

Крыса отцепилась от сапога Элиота и спрыгнула в воду, как и все остальные. Новый запах свел грызунов с ума. Они толкались и наскакивали друг на дружку, чтобы завладеть конфетами.

Путь расчистился.

Элиот побежал. Фиона за ним.

Впереди плясали лучи фонариков, и наконец Элиот увидел место, где туннели пересекались.

Он замедлил бег и повел фонариком назад и вперед вдоль стен. Его сердце забилось чаще. Крысы были повсюду. Они ползли по стенам, а некоторые забирались так высоко, что не могли удержаться и шлепались в воду.

Перезаряжать ружье слишком долго, никакой еды больше нет. Сейчас крысы набросятся на них.

Фиона налетела на брата. Она вся дрожала. Или это он дрожал?

Сестра нашла в темноте его руку и сжала ее. Элиот сжал ее руку в ответ.

Какая нелепая смерть! Элиот так жалел, что Фиона сейчас рядом с ним. Лучше бы он умер сам, чем видеть, как крысы заживо пожирают его сестру.

Может быть, так и следует поступить? Отдать себя на съедение и дать Фионе шанс убежать?

Крысы приближались, почуяв, что их обед близок и никуда от них не денется.

Все героические размышления испарились в жаре раскаленной добела паники. Элиот хотел закричать, но не смог.

Крысы были совсем близко.

«Я видел это раньше!» — вдруг вспомнил Элиот. Он видел такую картину совсем недавно… в книге. Крысы уже бегали по его сапогам, начали взбираться вверх. Фиона закричала.

В мозгу Элиота бешено мелькали факты, почерпнутые из книг. Сведения о грызунах, статистика… и вдруг он ясно увидел гравюру, на которой был изображен человек, окруженный крысами.

Эта книга была у него с собой.

Элиот сбросил крысу, забравшуюся на его рюкзак, запустил руку внутрь и вытащил тяжелый том в кожаном переплете — ту самую книгу, которую они нашли в подвале. Он раскрыл ее наугад.

Ему повезло: это была страница с нужной гравюрой. Одна из крыс вцепилась в рубашку Элиота. Ее когти царапали ему спину.

Он не стал сбрасывать грызуна. Некогда отвлекаться. Надо прочесть то, что написано на полях страницы.

Осветив страницу фонариком, Элиот увидел, что на картинке изображен красивый молодой человек, играющий на флейте. Его окружали сотни крыс, послушно сидевших на задних лапках.

А рядом, на полях, карандашом были написаны ноты.

Элиот прежде никогда не читал ноты с листа, но понимал, что значки, стоящие на разных линейках, обозначают высоту звучания. Все казалось так легко и просто, будто способность читать ноты была запечатлена внутри его генетически.

Он бросил книгу и выхватил из рюкзака скрипку. Дюжина крыс набросилась на его ноги, вцепилась в брюки когтями и зубами.

Элиот попробовал сыграть мелодию, пощипывая струны. Стало тихо.

Крысы мгновенно перестали визжать, все до одной. Затих скрежет когтей. Грызуны навострили уши.

Элиот не смел пошевелиться, ему казалось, что, если он двинется, чары разрушатся.

— Продолжай, — тяжело дыша прошептала Фиона, наклонив голову к его плечу.

Элиот кивнул и снова сыграл мелодию.

Крысы, забравшиеся на него, спрыгнули и уселись на задние лапки.

Элиот медленно опустился на колени и, достав из рюкзака смычок, провел им по струнам. Звук получился хриплый, воющий.

Крысы зашипели, нервно заерзали, скалясь друг на дружку. Элиот зажмурился, постарался расслабиться и снова провел смычком по струнам. Он начал играть.

Мелодия из книги была очень простой — наподобие детской песенки старика Луи. Но та мелодия рождала в мозгу Элиота образы танцующих детей, а эта звучала как марш и звала вперед.

Он открыл глаза и увидел, что все до одной крысы смотрят на него как зачарованные.

Фиона похлопала брата по плечу.

— Давай уходить, пока есть возможность. Ты сможешь идти и играть одновременно?

Элиот не был в этом уверен. До вчерашнего дня он вообще не знал, что умеет играть. Но все же кивнул и сделал несколько шагов по бетонному уступу, стараясь не наступать на присмиревших крыс.

Они дали ему пройти, но дружно повернулись и пошли следом за ним.

Все происходило точно так же, как в книге. Он мог вести крыс куда угодно. Пока твари слышали музыку, они не могли съесть их с Фионой, но этого было мало.

Элиот остановился.

— Так мы не разыщем аллигатора. Мы должны остаться.

— Ты с ума сошел? — воскликнула Фиона. — Если мы останемся здесь, крысы нас сожрут.

— А если мы не найдем аллигатора? Если не выдержим испытания?

Элиот перестал играть. Крысы тут же забеспокоились, и он снова заиграл.

— А я готова рискнуть, и пусть тетя Лючия и Сенат делают, что хотят, — буркнула Фиона и посмотрела на крыс. Они снова успокоились. Фиона поежилась.

Элиот с трудом водил смычком по струнам и зажимал другой рукой лады. Он весь дрожал от волнения, ему хотелось сесть, смеяться и плакать — он даже сам не мог понять, чего ему хочется больше.

Но он нисколько не сомневался в том, что будет, если они не пройдут испытания. Чувствовал нутром. Он знал, что недавно обретенные родственники куда опаснее миллиона крыс, переносчиков бубонной чумы.

— Дядя Генри и тетя Лючия… Они не оставят нас в покое. Если хочешь — беги, но я останусь.

Элиот сам поразился тому, как решительно прозвучал его голос, но он сказал то, что думал. Так или иначе, надо было закончить испытание.

— Один ты ничего не сможешь сделать, упрямец ты этакий, — с отчаянием вздохнула Фиона. И почему она должна всегда соглашаться с братом? — Ну хорошо, есть у тебя какой-нибудь план? Или ты собираешься весь день наигрывать крысам серенады?

— Начнем с книги. Что там еще написано про флейтиста? Фиона положила ружье и взяла том «Mythica Improbiba».

— Просто представить не могу, что я читаю эту дурацкую книжку в окружении тысяч голодных крыс, готовых нас сожрать, — проворчала она и, водя фонариком по странице, сообщила: — Это средневековый английский, и притом плохой. Очень много ошибок, почти в каждом слове.

Элиот продолжал играть. Его правая рука с непривычки затекла.

Крысы смотрели на него. Море остекленевших глаз в темноте.

— Судя по тому, что тут написано, флейтист зачаровал крыс и вывел их из города, но ему не заплатили, как обещали. И тогда он с помощью своей флейты увел из города детей, чтобы добиться оплаты своего труда… нет, погоди. — Фиона, прищурившись, уставилась на страницу. — В другой записи говорится, что он не уводил никаких детей. А говорится, что флейтист послал крыс обратно в город, чтобы они украли у горожан серебро.[48]

— Как он это сделал?

Фиона направила луч фонарика на другое место страницы.

— Тут сказано, что он подсказал крысам эту мысль, играя «серебряные ноты».

— На полях есть еще что-нибудь? Другие ноты?

Фиона перелистала страницы назад и вперед.

— Нет. Ничего нет.

Элиот, похоже, понял, что сделал флейтист. Понял не так, как если бы прочел книгу, а так, словно это понимание когда-то вошло в его плоть и кровь, а теперь пронизывало его до самых кончиков пальцев.

— Хочу кое-что попробовать, — сказал он. — Приготовься.

Фиона перезарядила двустволку, подобрала сумку, рюкзак и фонарики.

— Ладно.

Элиот стал играть медленнее, пытаясь сообразить, какие звуки лучше соответствуют образу аллигатора. Звуки стали мрачнее, минорнее, они заструились, подобно змее, в неведомых водах его воображения. Затем Элиот перешел на пиццикато и сыграл фразу, похожую на острые зубы.

— У тебя получилось что-то очень аллигаторское. — Фиона раскрыла рот от изумления. — Как ты…

Крысы взволнованно запищали, начали вспрыгивать друг на дружку. Некоторые бросились наутек, другие забрались в щели в стенах. Но сотни грызунов развернулись и побежали в глубь туннеля.

— Неважно как. Сам не знаю. Смотри! Они найдут его! Как в легенде нашли серебро.

— Продолжай играть. Я пойду первой. — Фиона проводила крыс взглядом.

Она снова прикрепила фонарик к двустволке и осторожно двинулась за стаей крыс.

Элиот шел следом. Он то наигрывал маршевую песенку из книжки, то переходил на сочиненную им «мелодию аллигатора». Постепенно он ускорил темп. Крысы побежали быстрее, они словно обезумели. Элиот едва успевал переставлять ноги в такт музыке.

Бетонные стены сменились кирпичной кладкой, потом старинной каменной.

— Жутковатая музыка, — призналась Фиона. — Я слышала, что музыкой можно успокоить дикого зверя, но чтобы крысы что-то принесли…

Элиот был согласен с сестрой. Действительно, случилось что-то очень и очень странное. Не менее странное, чем волшебный лимузин дяди Генри и заявления Роберта о том, что их родственники — компания бессмертных… Это плохо согласовывалось с реальностью. Не то чтобы было невозможным… но уж слишком невероятным.

Крысы вели Элиота и Фиону по туннелю влево, потом вправо и снова влево. Туннель пошел под уклон по спирали. Вода в канаве бежала все быстрее, на ее поверхности появились волны и водовороты. Старые каменные стены кое-где были укреплены ржавыми балками.

В воздухе появился новый запах — звериный. Пахло кровью и экскрементами.

Крысы остановились перед большой аркой, протестующе завизжали и хотели повернуть назад, но отступать было некуда: сзади подпирали все новые грызуны. Первые ряды крыс стояли на месте. Казалось, они наткнулись на стеклянную стену. Затем они бросились в воду и поплыли вверх по течению.

Элиот перестал играть.

Крыс больше не интересовала его музыка. Похоже, Элиот с Фионой их тоже перестали интересовать. Они просто хотели убежать.

— Я… думаю, это хороший знак, — прошептала Фиона.

Элиот кивнул.

Фиона осветила фонариком закладной камень арки. На нем было выгравировано: «КСДС 1899».

— «Канализационная система Дель-Сомбры»? — предположил Элиот.

Фиона опустила фонарик.

За аркой простиралось громадное озеро. Сквозь отверстие своде проникал солнечный свет. В озеро непрерывными ручья стекала вода. Мимо проплывал всевозможный мусор: разбухшая бумага, полиэтиленовые пакеты, целый взвод зеленых пластмассовых солдатиков.

Элиот взял у Фионы свой фонарик и направил его луч вперед.

Посередине озера находился островок, образованный несколькими телефонными будками, автомобильными покрышками, но больше всего там было покрытых слизью костей, сломанных, чтобы высосать из них костный мозг. Кости были коровьи, кроличьи и человеческие.

А в самом центре этого жутковатого островка восседал, глядя на Элиота и Фиону, аллигатор.

30

Преодоление

Фиона посветила фонариком в ту сторону, куда смотрел Элиот, и, увидев представшее перед ней зрелище, едва не попятилась назад.

Рептилия была покрыта черными чешуйками, словно выкованными из железа. Аллигатор моргнул. Полупрозрачные перепонки накрыли золотистые глаза и поднялись вверх. Он смотрел прямо на Элиота и Фиону.

— Морда узкая, — шепнула брату Фиона. — Видишь, зубы обнажены и на верхней, и на нижней челюстях?

— Это не аллигатор, — заключил Элиот.

— Крокодил, — произнесли они в унисон.

Скверно. Крокодилы считались куда более опасными существами, чем их кузены аллигаторы. Они были крупнее, проворнее и злее. Судя по имеющимся о них сведениям, они нападали на львов, тигров и даже на акул. В Африке и Юго-Западной Азии крокодилы ежегодно убивали (а возможно, пожирали) десятки людей.

У Фионы похолодели руки, и ружье вдруг словно потяжелело фунтов на сто.

— Как крокодил мог оказаться в Америке? — спросил Элиот.

— Так, как сказал Роберт. Жил у кого-то дома, а потом его бросили в унитаз и смыли.

Это животное не походило ни на одного из крокодилов, которых Элиот с Фионой видели на картинках. Шея у него была Длиннее, а глаза — больше. Но возможно, так казалось потому, что он смотрел на них.

— Может быть, помесь с плезиозавром? — неуверенно предположил Элиот.

Плезиозавры представляли собой семейство водных динозавров, живших в юрском и четвертичном периодах. Невозможно было представить, чтобы кто-то из них все еще жил, но кое в чем Элиот был прав: эта рептилия выглядела более первобытно, чем любое из когда-либо виденных Фионой существ.

— Не говори глупостей, — прошептала она. — Сосредоточься. Нужно придумать, как подобраться к нему достаточно близко, чтобы пристрелить его.

Она сама не могла поверить, что смогла сказать такое — тем более что стрелять предстояло, скорее всего, ей.

Что советовал Роберт? Дождаться, когда крокодил откроет пасть? Холод объял все тело Фионы, ей стало трудно дышать. Для того чтобы выстрелить в раскрытую пасть крокодила, нужно было подобраться к нему почти вплотную.

Крокодил шевельнул челюстями из стороны в сторону и загудел басом. По воде побежала рябь. Низкие звуки походили на слова.

— Ты слышишь… — Элиот покосился на сестру.

— Тссс…

Фиона прислушалась. Да, высота звука менялась, в нем возникали интонации, но это никак не могло быть словами. У нее просто разыгралось воображение. Все животные издавали какие-то звуки, порой в них слышались интонации — как в пении птиц.

Элиот потянул Фиону за рукав.

— Вспомни разговор дяди Генри и бабушки в лимузине.

Фиона мгновенно связала между собой два события. Когда дядя Генри и бабушка хотели, чтобы они с Элиотом не поняли их разговора, они перешли на незнакомый язык.

Рептилия говорила на том же самом языке. Фиона и тогда не поняла ни слова, не понимала и теперь, но догадывалась, что язык очень древний, полный тайн.

— Не может быть, — прошептала Фиона.

— Английский. Как огорчительно, — заявил крокодил, широко открыв глаза. — Хотите нарушить традицию — что ж, хорошо.

Фиона уставилась на рептилию. Разум отказывался принимать то, что она только что услышала. Крокодил действительно раскрыл пасть. Из пасти действительно вылетели слова. Но в реальном мире ничего подобного не происходило и произойти не могло.

Девочка повернулась к брату. Он дрожал и не сводил глаз с крокодила.

Фионе показалось — хотя не было ничего глупее этого, — что она сейчас упадет в обморок.

— Итак, смерть наконец пришла к пожирателю смерти, — продолжал свою речь крокодил.

Впоследствии этот момент будет казаться Фионе поворотным пунктом ее жизни. Мгновение — и реальность изменилась. Смотреть в глаза говорящему крокодилу — разве после такого мир мог остаться прежним?

И все же она всеми силами пыталась держаться за свою прежнюю реальность в поисках хоть какого-то объяснения происходящего. Возможно, в подземелье скопился газ, вызывавший галлюцинации — отсюда и крысы, повинующиеся звуку скрипки, и говорящая рептилия. Ведь только так это и можно объяснить, правда?

И все же утробный голос крокодила не был иллюзией. В нем звучал груз веков, как в голосе бабушки. Казалось, крокодил раньше разговаривал с сотнями девочек, уговаривал их не бояться и побыстрее шагать к его разверстой пасти.

Фиона помотала головой, чтобы прогнать эти мысли.

Она должна была поверить. Она должна была поверить во все. Может быть, новые родственники действительно убьют ее. Может быть, ее мать вправду была настоящей богиней. И может быть, крокодил действительно с ней разговаривал.

— Он остается на месте, — заметил Элиот. — Почему он не плывет к нам?

Крокодил опустил голову на груду костей, и они захрустели под его тяжестью.

— Если бы я хотел умертвить вас, — проговорил он, — вы бы уже были мертвы. Подойдите ближе. Давайте покончим с этим.

— Это обман, — прошептал Элиот. — Не забывай: проворнее всего он преодолевает небольшие расстояния. Он бросается на жертву.

— А я не думаю, что это обман, — шепнула в ответ Фиона, кашлянула и обратилась к крокодилу: — Мы не хотим убивать тебя и не убьем… если только нам не придется обороняться.

— Я прочел знаки, — фыркнул крокодил. — Я знаю: вы пришли, чтобы победить.

Фиона прищурилась. Неужели глаза рептилии действительно наполнились слезами?

Крокодил шевельнулся, стало видно его плечо, из которого торчал металлический прут, пронзивший лапу насквозь. Она распухла, крокодил не мог на нее опереться. Фиона увидела отметины зубов на металле в тех местах, где прут торчал из лапы. Видимо, крокодил пытался перекусить железо. На груду костей закапала черная кровь.

Фиона могла только представить себе, какую боль испытывал крокодил.

— Одно дело, если бы он нас атаковал, — шепнула она Элиоту. — Но отстрелить ему голову… Это же будет просто…

— Убийство? — подсказал Элиот. — А мы сюда зачем пришли? Есть другой способ выдержать испытание?

Пару секунд они молчали.

— Помнишь, что Макиавелли говорил насчет пешек? — спросила Фиона. — Как им следует поступать, чтобы выжить?

Элиот кивнул.

— Не думаю, что я способен стать убийцей только потому, что мне так велели.

— Я тоже. — Фиона бросила взгляд на двустволку. — Так что же делать?

— Точно не знаю, но должен быть какой-то выход. Понимаешь, ведь это разумное, говорящее существо.

Элиот чувствовал себя неловко и не знал, как быть.

— Мы можем попытаться помочь ему, — предложила Фиона. — Попробуем выдернуть эту железяку из его лапы. Может быть, он знает нашу семью и подскажет нам, как остаться в живых.

Элиот глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться.

— Может быть, я смог бы усмирить его музыкой. А ты могла бы подобраться поближе и либо помочь ему… В общем, не знаю.

Фиона сжала губы, пытаясь представить, что добровольно приближается к крокодилу. Не получилось. Она кивнула и выпрямилась.

— Мы поможем тебе. — Она снова обратилась к рептилии. — Вытащим эту штуковину из твоей лапы. А потом, может быть, поговорим.

Крокодил на миг задумался, не смыкая золотисто-черных глаз.

— Хорошо. Давайте положим этому конец.

— Звучит как приглашение, — сказала Фиона брату.

— Или похоже на уловку, — ответил Элиот.

Если Элиот прав, на этот случай у Фионы имелось ружье, но она совсем не была уверена в том, что сумеет прикончить крокодила. Если она не попадет ему в мозг, она его всего лишь ранит.

Но надо что-то предпринять как можно скорее, пока у нее еще есть силы. Голова девочки немного кружилась, и страх мог вот-вот сковать ее по рукам и ногам.

Фиона запустила руку в сумку, нащупала коробку в форме сердечка, порылась в ней и нашла конфету. Она бросила крысам несколько горстей конфет, но, на счастье, в коробке их, как ни странно, осталось еще много. Она сунула конфету в рот.

Горький шоколад с клубничной начинкой растаял у нее на языке. Тепло растеклось по телу, руки перестали дрожать.

Фиона направила луч фонарика на воду. Глубина канавы составляла около трех футов. Течение было быстрым, но, попадая в «озеро», вода сразу успокаивалась.

Фиона шагнула вниз с уступа. Вода залилась в ее резиновые сапоги. Стало холодно, но съеденная конфета помогала ей не замерзнуть. Она терпеть не могла мокрые носки, но чувство неудобства сейчас помогало, отвлекало от мыслей о безумном поступке, который она собиралась совершить.

Девочка шагала вперед, держа ружье над водой. Элиот сошел в воду следом за сестрой, но старался держаться поближе к стенке туннеля. Он заиграл на скрипке мелодию, которая была основана на сочиненной им «теме аллигатора», но теперь в нее вплеталась другая — как бы течение воображаемой извилистой сонной реки.

Фиона заморгала и неожиданно зевнула. Музыка действовала и на нее. Интересно, что еще способен ее брат вытворять с помощью музыки?

Крокодил тоже зевнул.

Это отрезвило Фиону. В пасти крокодила было столько острых зубов, сколько она никогда не видела ни у одного зверя, — десятки торчащих вниз и вверх клинков цвета слоновой кости.

Наконец Фиона начала верно ориентироваться в пространстве. За пределами помещения, находившегося за аркой, трудно было оценить его размеры, но, шагнув в озеро, она увидела, что диаметр озера составляет около пятидесяти футов и что сверху, через отверстие в своде, льется сумеречный свет.

Островок в центре оказался больше, чем она предполагала. Он был около двадцати футов в поперечнике. Сколько же существ погибло и было съедено, если образовалась такая гора костей?

Нет. Лучше об этом не думать. Лучше сосредоточиться на том, чтобы идти вперед, держать ружье наготове, пальцы на курках.

Наконец Фиона смогла по достоинству оценить размеры крокодила. Он был не просто большой. Свернувшись наполовину, он едва помещался на горе костей, а его хвост опускался в воду.

Фиона читала о том, что некоторые особи могут достигать двадцати футов в длину. Этот был вдвое крупнее. Девочка остановилась. Страх, который она так старательно гнала от себя, все же подобрался к ее сердцу и сковал ей руки и ноги.

Но разве размеры крокодила имели какое-то значение? Какая разница — был крокодил длиной двадцать или сорок футов? Все равно это машина для пожирания.

Фиона сделала глубокий вдох и хотела достать из сумки еще одну конфету, но передумала.

Меньше всего ей хотелось, чтобы гигантская рептилия бросилась на нее, когда она будет рыться в сумке. Следовало держать фонарик и ружье обеими руками. Так что придется обойтись без очередной конфеты.

Фиона облизнула пересохшие от волнения губы, приблизилась к краю островка и наступила на гору костей. Кости хрустнули у нее под ногой.

Крокодил не пошевелился. Он лежал с полуприкрытыми глазами. Казалось, он дремлет.

Сердце Фионы бешено стучало. Теперь она точно находилась на расстоянии крокодильего броска.

Она навела двустволку на голову рептилии в ожидании, что крокодил бросится на нее.

Затем она скосила глаза и посмотрела на играющего на скрипке Элиота. Если музыка не поможет, если крокодил нападет на нее, а она не успеет ему помешать, у ее невооруженного брата не будет ни единого шанса спастись.

Фиона поспешно переступила через ребро, череп и бедренные кости и подошла к крокодилу с той стороны, где из лапы торчал металлический прут. Действительно, оба его конца были откушены. Фиона попыталась себе представить, с какой силой зубы должны были давить на металл.

Она осторожно сделала шаг вперед.

Крокодил повернул к ней один глаз.

Для того чтобы выдернуть прут, Фионе нужно было ухватиться за него обеими руками, а значит, ей придется положить ружье. Но пожалуй, лучшей возможности прицелиться в крокодила с близкого расстояния у нее не будет. Сейчас она могла без труда выстрелить ему в глаз. Один меткий выстрел — и пуля пронзит глазное яблоко, угодит в головной мозг и убьет рептилию.

Ведь они именно это должны были сделать?

Но почему? Это существо было живым и разумным. Да, оно убивало людей и других животных, но поступало так для того, чтобы прокормиться, а не потому, что ему кто-то велел убивать, дабы пройти какое-то глупое и жестокое испытание.

Одно дело — убить кого-то, защищаясь. Фиона почти хотела, чтобы крокодил развернулся и бросился на нее.

Бабушка бы его обязательно пристрелила. Она бы уже давно это сделала и не стала бы тратить время на раздумья и колебания.

Фиона приняла решение. Она не станет лишать кого бы то ни было жизни без веской причины.

Девочка положила ружье на груду костей.

Сердце у нее билось так громко, что она уже на слышала скрипку Элиота. Перед собой она видела только металлический прут и пронзенное им плечо крокодила, из которого сочилась черная кровь.

Прут можно было либо выдернуть, либо протолкнуть вниз.

Фиона протянула было руки к железяке, но помедлила, увидев ее рваные, зазубренные края. Нужно было соблюдать осторожность, чтобы не поранить руки.

Неизвестно, долго ли крокодил останется тихим и мирным, если почует запах ее крови.

Фиона подобрала две берцовые кости и вставила их в оставленные зубами крокодила отверстия в пруте. Получилось неплохо.

Крокодил шевельнулся.

Фиона замерла. Наклоняться за ружьем было слишком поздно. Если бы крокодил захотел, он мог бы запросто развернуться и перекусить ее пополам.

Но крокодил успокоился.

Фиона сделала глубокий вдох, мысленно сосчитала до трех и изо всех сил потянула прут вверх.

Он поддался не сразу, но все же у нее получилось: железо заскрежетало, задевая кости и сухожилия. Прут с чавканьем выскочил из плеча крокодила, из раны фонтаном хлынула кровь.

Крокодил взревел и развернулся.

Его хвост обвился вокруг ног Фионы, лапой крокодил прижал ее к груде костей.

Прямо над ней нависла смерть: разверстая пасть, наполненная сотней зубов, а за ними тьма, непроглядная, бесконечная тьма.

Фионе ничего не оставалось, кроме как глядеть в эту пустоту. Все мысли исчезли.

Мрак клубился вокруг нее. Даже душа, казалось, замерзла. Ей представлялось, что она падает с огромной высоты.

— Фиона! — крикнул Элиот.

Как сквозь туман, она услышала плеск воды.

Она надеялась, что брат не сглупит и не попытается что-то предпринять. У него ведь нет ружья. А любая колыбельная вряд ли сможет сейчас усмирить разбушевавшуюся двухтонную рептилию. О чем только думает Элиот?

Лапа крокодила с такой силой давила на грудь Фионы, что девочка едва могла дышать, но она видела двустволку, лежавшую совсем рядом на груде костей.

Если бы она только могла дотянуться до ружья, схватить его и выстрелить прямо в раскрытую пасть крокодила, как советовал Роберт.

Но что-то было не так.

Почему крокодил не пытается съесть ее? Вряд ли рептилии долго размышляют перед тем, как сожрать свою добычу.

Может быть, он ее испытывал? Ждал, хотел посмотреть, не потянется ли она за ружьем? Хотел получить повод убить ее? Но ему ведь не нужен никакой повод. И тем не менее, прижав ее лапой, крокодил больше не сделал ни единого движения.

Фиона тоже не двигалась.

Все замерло, только ее сердце продолжало биться, и его стук был похож на пулеметную очередь.

Давление ослабло. Крокодил убрал лапу с груди Фионы. Черная бездна его пасти исчезла. Он сомкнул челюсти.

Фиона ошеломленно моргнула. Тепло и свет вновь наполнили ее тело. Она медленно приподнялась и села.

Крокодил посмотрел на нее гипнотическими золотыми глазами и проговорил:

— Спасибо.

Элиот взобрался на островок, высоко подняв скрипку и смычок. Порой он вел себя так глупо. Или это была просто глупая храбрость? Но Фиона обрадовалась тому, что брат рядом.

Он опустился на колени.

— Ты в порядке?

Фиона провела руками по ребрам. Было больно, явно останутся синяки, но ребра целы.

— Все нормально.

Элиот помог ей подняться. Они вместе встали перед крокодилом.

— Привет, — сказала Фиона гигантской рептилии.

— Очень странно, — едва заметно покачал головой крокодил. — Знаки никогда не обманывают меня. Я читаю по проплывающему мимо мусору, как цыганки гадают на кофейной гуще.

Он открыл пасть и щелкнул зубами. От этого звука у Фионы по спине побежали мурашки.

— Знаки говорили о том, что явятся двое героев и избавят меня от мучений.

— Да, — кивнула Фиона. — Именно это мы только что сделали.

Она сама поразилась тому, как спокойно звучит ее голос. Но с другой стороны, говорить с гигантской разумной рептилией было почти то же самое, что разговаривать с бабушкой.

— Буквальное прочтение знаков случается редко. — Крокодил испустил долгий, печальный шипящий звук. — Полагаю, вы очень сильны, если способны повлиять на предзнаменования. — Он наклонил голову — видимо, это был поклон. — Меня зовут Соухк. Я в долгу перед вами.

Это звучало многообещающе. Возможно, он не собирается их сожрать.

Стоя в резиновых сапогах на горе костей, Фиона попыталась изобразить учтивый реверанс, что было не так легко, учитывая боль в ребрах.

— Это мой брат, Элиот. А я Фиона. Фиона Пост.

— Я предвидел приход детей двух великих семейств. Вас ждут великие события. И ужасные тоже. Но возможно, ничего не произойдет, если вы не пройдете испытания и не устоите перед искушениями.

Почему все называли их с Элиотом «детьми»? Им по пятнадцать лет — они уже подростки.

— Вы говорите о героических испытаниях, назначенных Сенатом? — поинтересовался Элиот.

— Давным-давно я служил им, — кивнул Соухк. — Нет ничего противнее должности слуги, верно?

Фиона немного отступила.

— Это очень странно, сэр, но мы были посланы, чтобы…

Как вежливо объяснить, что их послали убить своего нового знакомца? Иначе их самих не оставили бы в живых.

— Чтобы «одолеть» меня, — подсказал ей Соухк. — Маловероятный исход для двоих детей. — Он громко фыркнул, взглянув на лежащую на груде костей двустволку. — Даже с таким оружием.

— Значит, мы проиграли, — прошептал Элиот.

Соухк раздвинул челюсти в пугающей крокодильей улыбке.

— О нет, дитя. Вы победили.

Фиона и Элиот озадаченно переглянулись.

— Одно из значений слова «одолеть», — сказал Соухк, — победить в войне. Другое — продемонстрировать превосходство в соревновании или споре, а в вашем случае вы одержали победу с помощью доброты.

— Не понимаю, — покачал головой Элиот.

— А я понимаю, — заявила Фиона. — Послушай, Роберт сказал, что мы должны «одолеть тварь». И мы сделали это. Мы сделали Соухка нашим другом.

Крокодил улыбнулся еще шире.

— Вернее будет сказать, что мы с вами стали временными союзниками. Если слово «друзья» прозвучит перед Сенатом, они испытают сентиментальный шок.

Соухк хмыкнул.

Фиона испытала ни с чем не сравнимое облегчение, но у нее все же возникли сомнения.

— А Сенат примет это? Понимаете, я почти уверена, что они хотели, чтобы мы вас убили.

— Конечно. Наверняка они просмотрят все словари и найдут все значения слова «одолеть», прежде чем решат, что испытание вы все-таки выдержали. Но они примут именно такое решение. Сенат придерживается закона… до последней буквы. — Крокодил пошевелился и указал передней лапой в сторону одного из туннелей, уходящего в глубь канализационной системы Дель-Сомбры. — Я очень голоден, — произнес он глубоким, утробным голосом. — Мне надо подкрепиться.

На глазах у Фионы рана на плече крокодила затянулась, заросла свежими чешуйками, которые мгновенно стали такими же темными, как остальные.

Девочка отступила еще на шаг и потянула брата за руку.

— Пожалуй, нам лучше уйти.

Элиот высвободил руку.

— Но у меня миллион вопросов. Кто такие наши родственники? Откуда они родом? Можете вы сказать что-нибудь про нашего отца?

Соухк развернулся и так долго смотрел на Элиота и Фиону, что она испугалась, не лишился ли крокодил разума, не стоят ли они теперь перед голодной рептилией, а вовсе не перед новым другом. Возможно, Соухк был и тем и другим.

— Сначала я должен поесть, — проворчал крокодил. — А вы — пережить остальные испытания… и замыслы своих родственников. После этого задавайте мне свои вопросы. — Он зашагал к воде, хрустя костями, из которых был сложен островок. — Возвращайтесь через год. К этому времени я закончу свою трапезу.

Через год? Сколько же пищи было нужно Соухку? И чем он собирался питаться? Фиона устремила взгляд на гору костей у себя под ногами. На нее уставились пустые глазницы черепа. Нет, она не хотела знать ответ.

— Только один вопрос, — умоляюще проговорил Элиот. — Пожалуйста.

Крокодил остановился и повернул голову назад.

— Ладно, один вопрос, музыкант.

Элиот набрал в легкие побольше воздуха.

«Только этого ему и нужно, — подумала Фиона. — Чтобы кто-то назвал его музыкантом. Если бабушка узнает, что у него есть скрипка… ну что она сделает?»

Что она могла сделать с ними теперь, после того как они встретились с гигантским крокодилом?

— Спроси его про следующее испытание, — шепнула брату Фиона.

Элиот покачал головой.

— Мы познакомились с родственниками нашей матери, — обратился он к крокодилу. — Мы знаем, что должны вырасти и стать похожими на них, чтобы уцелеть… но я бы хотел узнать о родне нашего отца. Они будут как-то участвовать в нашей судьбе? Как нам с ними связаться?

Соухк фантастически резко и стремительно приблизился к Элиоту и Фионе, разбросав в стороны кости, и остановился всего в дюйме от них.

Брат с сестрой инстинктивно прижались друг к другу, словно это могло защитить их.

— Это не один вопрос, а несколько, — прошипел Соухк, склонил голову набок и уставился на Элиота и Фиону. — Узнаю в вас родню вашего отца. С ней иметь дело куда опаснее, чем с родственниками вашей матери. Мало кто выживает, столкнувшись с ними. Всеми силами держитесь от них подальше. — Соухк обвел взглядом сводчатый зал, развернулся и беззвучно скользнул в воду. Мощно вильнув хвостом, он выплыл в туннель. — Они инферналы, — пробурчал он напоследок. — Смертные, правда, называют их иначе. Падшими ангелами.

Часть четвертая

Пешки в игре

31

Семейная встреча

В похожем на танк снегоходе Селия, забравшись в теплый спальный мешок, вспоминала свое путешествие: частным самолетом из Лос-Анджелеса до Рейкьявика и далее — вертолетом в глубинку Исландии. Потом ветер усилился, пришлось пересесть на снегоход, и все это ради того, чтобы добраться до одного из нетронутых древних мест.

Исландия… Ну чем плох был теплый Лас-Вегас (разве что отсутствием вкуса, граничащим с антисанитарией)? Беал явно переусердствовал с драматизмом. Наверняка никакой практической причины вытаскивать всех сюда не было, кроме того, что Беал мог доказать, что способен всех сюда вытащить.

Селия очень давно здесь не бывала.

У нее покалывало кожу. Они были недалеко от цели.

Лучи галогенных фар рассекали тьму за окошками снегохода. В их свете плясали снежные вихри.

Запищал навигатор на приборной панели. Они находились примерно на шестьдесят четвертом градусе северной широты и на семнадцатом градусе западной долготы. Безлюдные места в ледяной пустыне.

— Я достану теплые костюмы, госпожа, — предупредил водитель.

Селия вылезла из спального мешка, открыла дверцу и спрыгнула на снег с трехметровой высоты.

Лед у нее под ногами затрещал, чешуйки брони на обтягивающих брюках задрожали. Резкий порыв ветра охладил кольчугу, покрывавшую грудь и плечи Селии, отбросил на спину песцовый капор.

Она сделала глубокий вдох и позволила холоду остудить ее кровь. Когда Селия думала о своей родне, то вся кипела, а сегодня она не могла позволить себе такой роскоши, как слепая ярость.

Селия зашагала к нагромождению камней. За ними в мерцавшем тускло-красном свете она увидела мужские фигуры и проверила, не примерзли ли к ножнам клинки под названиями «Экзарп» и «Омебб».

Охранники были вооружены автоматами Калашникова. Заметив Селию, они взяли оружие на изготовку, но тут же опустили, увидев, как легко она одета в такой мороз.

Они низко поклонились ей.

На льду темнели пятна крови. Видимо, кому-то из сородичей Селии один из охранников поклонился недостаточно низко.

Неподалеку стояло с десяток снегоходов с включенными моторами. Вести о детях по фамилии Пост, вероятно, успели распространиться, если столько народа пожаловало сюда.

Видимо, Беал не был таким глупцом, каким его сочла Селия. Заседание совета в столь уединенном месте ограничивало число присутствующих членов семейства и давало Беалу шанс взять ситуацию под контроль. Или «контроль» был последним, чего он хотел?

Селия подошла к статуям, стоявшим около входа в подземный комплекс. Можно было рассмотреть, что грубо сработанные фигуры из черного камня сжимали в руках мечи.

Селия прокусила большой палец и мазнула кровью по обоим каменным мечам. Даже она не посмела бы войти сюда, не исполнив подобающий ритуал.

Она пошла вниз по винтовой лестнице.

Теплый воздух окутал ее и расплавил ледяную корочку, которой покрылось ее одеяние. Она ощутила запах серы и раскаленного железа.

Вскоре ее взгляду открылась большая пещера. Справа светилась янтарным светом покрытая льдом стена. С потолка высотой в сотню футов свисали ледяные сталактиты. Пол был сложен из шестиугольных базальтовых плит. В десятке шагов впереди он шел под уклон и обрывался у озера кипящей лавы, из которого торчали колонны. Некогда на них были высечены лики божеств — в те времена, когда даже самого слова «бог» люди не знали.[49]

Чего бы только не отдала Селия ради того, чтобы Древние раскрыли ей свои тайны! Но увы, время и их не пощадило. Над озером лавы нависал узкий базальтовый уступ, на котором стоял стол. Большинство членов совета уже собрались и заняли свои места.

Абби сегодня оделась в розовое. Тонкая шелковая лента обвивала ее стройную фигуру. Она стояла у дальнего края стола, всего в одном шаге от края уступа. В ее позе чувствовался вызов — дескать, пусть кто-нибудь отважится меня толкнуть! На ее бледной руке сидела красно-черная сороконожка и ела с ладони Абби что-то окровавленное.

Напротив Абби стоял Лев. На нем был тот же самый полиэстеровый свитер, что в прошлый раз. Эта одежда соответствовала его имени — свитер пропитался потом.[50]

Могучая грудь Льва вздымалась и опускалась. В пещере было жарко, и он тяжело дышал и обмахивался медальоном размером с автомобильный колпак.

Рядом с Абби, ближе к концу стола, стоял Ашмед. Он был в безукоризненно скроенном сером костюме с серебристым галстуком, поблескивавшим в тусклом свете. Ашмед кивнул Селии, выказав не то почтение, не то интерес, и Селия ощутила неожиданный трепет.

Как она жалела о том, что между ней и ее кузеном столько политических барьеров. Ей так хотелось узнать, каков он — без непрерывного учета подводных течений подозрительности, интриг и опасности, связанных с характером Ашмеда и всех прочих родственников Селии крепче, чем ДНК с клетками. Но даже подобных помыслов следовало опасаться, поскольку ее мысли могли прочитать, ими могли воспользоваться, потому-то фантазии и были так заманчивы.

Оз обернулся и поманил Селию к себе. Он был в кожаной куртке и штанах — униформе «Ангелов ада», а его волосы были завиты и уложены на манер парижской куртизанки восемнадцатого века. На напудренной щеке темнела мушка.

— Приветствую Королеву Маков, — проворковал Оз и указал на место, противоположное месту председателя.

Селия неторопливо приблизилась. Спешить не стоило. Она обвела пещеру взглядом. Всегда надо осмотреться, попав в потенциально опасную местность.

Многие из членов совета прибыли со спутниками или спутницами. У дальней стены пещеры, где было попрохладнее, собрались мужчины во фраках и женщины в вечерних платьях. Они пили шампанское из бокалов, вырезанных из льда. В толпе гостей тенями скользили телохранители. Подслушивали и шпионили за шпионами.

Почти незаметные, одетые как официанты или, напротив, выглядевшие совершенно раскованно так, что их мог заметить кто угодно, в пещере находились и другие члены семейства. Самасавель, Неутолимо Голодный (Селия слышала, что теперь он называет себя Сэмом), жалко выглядящий старик Мульцибер, представитель вечной инфернальной бюрократии, и даже затворник Узиэль, Золотой Ребенок, Повелитель Убивающих Полей. Все они представляли могущественные кланы, не входящие в совет.

Сегодня здесь собрались и хищники, и пожиратели падали. И каждый прикидывался, что не видит, что Селия его заметила.

Беал вошел в то самое мгновение, когда над поверхностью расплавленного озера поднялись два фонтана лавы. Жаркий воздух наполнился каплями магмы и искрами, отразившимися в дальних ледяных стенах.

Беал занял свое место во главе стола, на фоне огненных гейзеров.

Селия нехотя признала, что появление Беала выглядело эффектно.

Он был во фраке, черной рубашке и головном уборе из страусиных перьев. На черном фоне выделялись только голубые глаза Беала и сапфир размером с кулак, висевший у него на шее на кожаном шнурке. В руке он бережно держал черную крысу.

— Начнем, — сказал Беал. — Я буду лгать вам только правдой.[51] — Он сделал вид, что только сейчас заметил Селию. — Прекрасно. К нам присоединилась Королева Маков. Хотя ты и не являешься членом совета, я полагаю, будет вполне уместно, если ты доложишь нам, каковы успехи твоей искусительницы.

Селия с притворной почтительностью склонила голову и сдержала гнев, вызванный насмешкой Беала. Она уже все ему рассказала. Джулия Маркс была готова к действиям: лев собирался наброситься на котенка. Селия понимала, зачем ее пригласили. Чтобы следить за ней.

— Почту за честь. — И она улыбнулась так, что искорки в глазах Беала сразу погасли.

Беал опустил на стол крысу и взмахнул рукой. Слуги в серебристых противопожарных костюмах водрузили на стол ноутбук и большой плазменный экран.

— Я собрал вас для того, чтобы обсудить, как продвигается дело с семейством Пост, — объявил Беал.

Все члены совета переглянулись — за исключением Ашмеда.

Крыса спрыгнула на пол. Великан Ури не тронулся с места, он только одернул полы своего фрака. И даже не взглянул на Селию.

У нее заныло сердце. Как ей хотелось, чтобы он снова был рядом. Ури — ее рыцарь, замаскированный под шахматную пешку. Однако он участвовал в игре, и его нельзя было сейчас просто вернуть. В который раз она заставила свое сердце превратиться в льдинку.

Ури прикоснулся к клавишам ноутбука, и дисплей ожил.

— Лига также решила испытать данных субъектов, — пояснил Ури.

Члены совета занервничали. Любое упоминание о других вызывало у них недовольство. Даже хрупкая белокожая Абби начала переступать с ноги на ногу. Селии тоже было жаль, что она не может выступить против старых недругов, но они были связаны нерушимым договором о нейтралитете.

— Я без труда проследил за детьми, — продолжал Ури.

На экране пошла видеозапись. Сначала замелькали черные и белые пятна, затем изображение сфокусировалось и стал виден туннель канализации, заполненный сотнями крыс. Из динамиков донеслись визг и скрежет коготков.

— Качество изображения не слишком хорошее, но гораздо интереснее звук.

Ури отладил звук с помощью эквалайзера.

Визг крыс стал тише, на его фоне возникло звучание скрипки.

Члены совета замерли.

Музыка была едва слышна, но Селия мгновенно узнала каждую ноту. Это была старинная мелодия. Детская песенка. Одна из их песен.

— Это «Песенка дудочника», — проговорил Ашмед и погладил козлиную бородку. — Ты нашел нашего давно пропавшего Луи?

— Играет Элиот Пост, — покачал головой Ури.

Пятнадцатилетний мальчишка играл так мастерски? Селия закрыла глаза, чтобы насладиться моментом. Она не слышала этой мелодии с тех пор, как была юной, глупой и влюбленной.

Крысы на экране притихли и сели на задние лапки. Некоторые из них шевелили передними лапками, словно пытались нащупать музыку.

Мелодия зазвучала медленнее, к первой теме присоединилась другая. Мрачные ноты будто бы ползли и свивались кольцами.

— Рептилия, — пробормотал Лев и, наклонившись к динамику, прислушался. — Да это же заклинание призыва!

— Человеческое дитя не может знать ничего подобного, — заявил Оз. — Видимо, его обучил Луи.

— Мы не знаем, жив ли Луи, — возразил Ашмед. — Мы столько раз это обсуждали. Если он жив, почему мы не можем найти его?

Абби нервно сжала в руках свою сороконожку. Насекомое зашипело.

— Да вы послушайте, послушайте музыку, — прорычал Лев. — Только он, изменник, может так играть. Луи жив, говорю вам.

Крысы бросились врассыпную. Кадр замер.

— Прокрути дальше. Там будут кадры поинтереснее, — приказал Ури Беал.

Ури нажал несколько клавиш, и на экране появилось панорамное изображение затопленного зала, островка, сложенного из костей, и крокодила.

— В этом и состоит испытание, назначенное Лигой, — пояснил Ури.

Он сжал и разжал пальцы могучей руки. Селия хорошо знала, что это означает. Ури нервничал и тревожился. Не повлияла ли на него музыка при непосредственном контакте? Или он действительно тревожился о судьбе Элиота и Фионы Пост?

— Как это типично для другого семейства, — сказал Оз. — Одолеть зверя. Даже удивительно, как это они не предоставили детишкам белого коня.

— По крайней мере, мы увидим, как здесь прольется кровь. — Лев выпрямился, оскалился и взглянул на Эбби.

Беал бесстрастно наблюдал за поведением членов совета. Селия гадала, что за игру он затеял.

А потом обратила внимание на то, что Ашмед тоже наблюдает не за экраном, а за Беалом. Потом он перевел взгляд на Селию и едва заметно одобрительно кивнул.

Абби подошла ближе к экрану и провела по нему ногтями. На экране остались тонкие царапинки.

Крокодил заговорил с детьми.

«Итак, смерть наконец явилась к пожирателю смерти».

— Неужто это вправду… Соухк? — насторожился Оз, придвинувшись к экрану.

— Сейчас интересный момент, — сказал Ури и увеличил изображение девочки. Она запустила дрожащую руку в сумку, достала конфету и сунула в рот.

— Обратите внимание на то, как она замерла после того, как съела конфету, — заметил Беал. — Это реакция возбуждения. Девчонка явно подсела на наркотик.

— Смертная во всей своей красе, — проворчал Лев.

Все устремили взгляд на экран. Фиона робко приблизилась к Соухку.

— Смело, — отметил Ашмед. — Может быть, в ней действительно что-то есть.

— Я бы тоже расхрабрился, наглотавшись наркоты, — презрительно фыркнул Лев.

Ури снова отладил звук. Мелодия колыбельной, исполняемой Элиотом, наполнила пещеру. Все слушали с пристальным вниманием.

Селия вдохнула и, затаив дыхание, быстро заморгала. Придя в себя, она обратила внимание на то, что даже лава в огненном озере перестала бурлить.

— Ой-ой-ой… У меня мурашки по коже, — нараспев проговорил Оз. — Он точно один из нас. Давайте его поскорее схватим.

Абби опустила на стол свою сороконожку. Розовые белки ее глаз налились кровью.

— Мы так не договаривались. Три искушения должны идти своим чередом.

— Абигайль права, — согласился Ашмед. — Если мальчишка — сын Луи и если к этому причастно другое семейство, надо действовать с осторожностью. Один неверный шаг — и мы можем упустить его, а с ним — любой шанс нарушить договор.

— Нет, тут явно попахивает Луи, — вмешался Лев. — Он где-то там. Дергает за ниточки и посмеивается над нами.

Селия устремила взгляд на экран. Фиона выдернула железный прут из лапы Соухка. Крокодил резко развернулся и прижал девочку лапой к островку, сложенному из костей, но помедлил… он не решался забрать ее душу.

О чудо. Он сохранил ей жизнь. Позволил встать, а потом заговорил с детьми.

Они заколдовали чудовище. Впечатляюще.

Но члены совета этого не заметили. Они продолжали спорить.

— Не верю, что Луи жив, — заявила Абби. — Это невероятно. Его бы уже давно нашли.

— Но как он умер? — парировал Лев. — Никто из здесь присутствующих не признался, что убил его. Остается Лига, а это означает, что они первыми нарушили наш «нерушимый» договор и перерезали глотку Проныре. Я в это не верю.

Беал кивнул Ури. Тот поклонился членам совета (чего они не заметили) и ушел.

Беал с улыбкой последовал за ним.

— Дайте мне мальчишку, — сказал Оз. — Позвольте мне допросить его. Я вытащу из него правду.

— Хватит болтать! — Лев ухватился за крышку стола. Мышцы буграми заходили под белым свитером. Массивная каменная плита начала трескаться. — Я лучше знаю, как с этим разобраться.

С хриплым стоном он приподнял трехтонную глыбу базальта.

Дебаты закончились. Все шло к тому, что члены совета не станут бросать кости и сразу перейдут к буйной части повестки дня.

Селия подозревала, что Беал нарочно натравил членов совета друг на друга, дабы отвлечь их, выиграть время… а ему этого времени должно было хватить для того, чтобы сделать с детьми Пост то, что он хотел. Не для того ли он пригласил ее сюда, чтобы тоже вовлечь в конфликт?

И как только он дерзнул помыслить, что ее можно так легко обмануть? Вот ведь странно: объединенные силы хаоса… Но Селия была готова смириться с этой иронией, лишь бы в конце концов победить.

Абби вспрыгнула на столешницу, приподнятую Львом, и бросилась на него.

Лев отпустил плиту, поймал Абби в прыжке и швырнул в раскаленную лаву.

Затем он подбежал к обрыву и столкнул базальтовую глыбу следом за Абби.

— Вот что я думаю о твоих идеях!

Оз подкрался сзади и столкнул Льва в огненное озеро, после чего принялся швырять в сородичей камнями, присовокупляя к этому весьма архаичные оскорбления, которые совершенно не вязались с его романтичным обликом.

Взметнулась волна лавы и захлестнула Оза. Его кожаное облачение вспыхнуло, он завизжал.

Пещера огласилась выстрелами, звоном разбитого стекла, криками. Спутники членов совета не собирались равнодушно наблюдать за происходящим. Следуя примеру своих господ, они решили прикончить друг дружку.

Селия выхватила кинжалы и попятилась назад. Ашмед отряхнул сажу с костюма и подошел к ней.

— Блестяще, правда? Беал, похоже, снова победил.

— Неужели?

— Не обсудить ли нам это за бокалом шампанского? — улыбнулся Ашмед. — Я тут приметил бутылочку «Боллинджера». — Он искоса взглянул на разбушевавшуюся толпу. — Ах да, точно. Вон она. Пока не разбита. Принести?

— Разве можно тебе отказать? — кокетливо наклонила голову Селия.

— Невозможно, — снова улыбнулся Ашмед и направился к дальней стене пещеры.

Абби взобралась на каменный уступ. Ее бледная кожа раскалилась до оранжевого цвета, глаза свирепо горели. С длинных ногтей стекали струйки яда и с шипением падали на камень. Она взревела, изрыгая пламя. Теперь это была не крошка Абигайль, а великан Абаддон-Разрушитель, которого все боялись.

А позади нее, в озере раскаленной лавы, неистовствовало чудовище… не Лев, а огромный змей по имени Левиафан.

Когда Левиафан ударил по каменному уступу, земля содрогнулась. Он обвил Абаддона-Абигайль, и она снова упала в озеро лавы, продолжая сражаться.

Озеро бурлило и фонтанировало.

Селия отступила к дальней стене. У нее не было ни малейшего желания оказаться между двумя своими буйными сородичами, самыми опасными с физической точки зрения, хотя и недалекими с умственной.

Рядом с ней возникла тень. Как она и надеялась, Ури выкроил несколько минут и сумел оторваться от своего нового господина.

— Миледи, — прошептал он.

Услышав его дрожащий голос, она все поняла: могучий Ури тосковал по ней. Ее ледяное сердце немного согрелось, но не растаяло.

— Быстро, — приказала она. — Какую игру затеял Господин Всего Летающего?

— Дело в Луи. Он учуял его следы в том городе, где живут дети.

Неужели Луи действительно жив? Это осложняло осуществление замыслов Селии или, напротив, сулило ей новые возможности?

— Ури, если Беал захочет с ним связаться, предложи ему сделать это вместо него. Скажи, что изменник слишком опасен. Луи может стать для нас ключевой фигурой.

Ури кивнул, его тень начала таять.

— Он зовет меня. Я должен…

Как ни хотелось Селии, чтобы Ури еще побыл с ней, но даже эти несколько секунд представляли огромную опасность. Хотя дело того стоило. Луи снова в игре? Партия становилась еще более зловещей и интересной.

Возвратился Ашмед с бутылкой французского шампанского.

— Увы, оно теплое. Откроем снаружи?

Он предложил Селии руку. Она приняла ее, и они зашагали к лестнице, переступая через кровоточащие, изуродованные тела очень глупых смертных.

32

Снова король

Облокотившись о поручень, Генри рассматривал своего кузена. Вид у Аарона был такой мрачный, что черные тучи, казалось, сгущались вокруг него.

Они летели на дирижабле кузена Гилберта под названием «Аккадиан» над побережьем Северной Африки на большой высоте: белые барашки на лазурных волнах с одной стороны, золотые пески пустыни — с другой, а в небе — пушистые белые облака, словно комки ваты.

Аарон был в потертых джинсах, сапогах и (глупее не придумаешь) ковбойской шляпе с лентой из кожи гремучей змеи. Рядом с ним, прислоненный к поручню, стоял металлический прут с обкусанными концами.

Генри подошел к Аарону и беспечно перегнулся через поручень.

— Вид у тебя такой, словно ты проглотил скунса.

— Сенат высказывается, — отозвался Аарон, — но высказывается завуалированно, нарочно скрывая значение слов.

— Похоже на краткое определение политики.

— Помнится, ты говорил мне, что политика — «искусство получать все от всех за счет иллюзии компромисса».

— Это также является определением политики, — согласился Генри. — Вообще таких определений тринадцать — могу привести все, если хочешь.

— Честно говоря, я начал уставать от всяческих игр, — буркнул Аарон, сплюнул вниз и проводил плевок взглядом. — Где наше место? В облаках? Там, внизу? Или, может быть, для нас вообще не существует места, которое мы могли бы назвать своим?

— Не стоит смотреть на вещи так мрачно.

Генри протянул Аарону носовой платок, чтобы тот вытер слюну, прилипшую к длинным усам.

Сколько из них просто ушли, поддавшись подобным настроениям? Наиболее чувствительными были как раз такие прямолинейные, как Аарон. И возможно, такие, как Посейдон, самый сильный из них, который закончил свои дни, подплыв слишком близко к атоллу Бикини весной тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года.[52]

Просто удивительно — как простодушных тянет к таким драматическим финалам.

Поэтому Генри считал своим долгом время от времени помешивать, так сказать, варево в котле. В семействе он играл роль урагана, прерывавшего обычное течение событий (при этом сам он, естественно, пребывал в эпицентре вихря, где царило затишье). Иначе как хоть кто-нибудь из них пережил бы скуку?

Правда, Генри был немного раздосадован тем, что обнаружение Фионы и Элиота Пост стало самым волнующим событием за последние несколько десятков лет — а он оказался ни при чем. Из всех членов семейства подобное удалось только Одри. Генри никак не ожидал с ее стороны проявлений такого бунтарства.

И все же он полюбил Элиота и Фиону. Они напоминали ему о том, что его сородичи могли быть так невинны… по крайней мере, какое-то время.

Сверху донесся серебристый звон.

— Давай пока что закончим этот разговор, — предложил Генри, положив руку на плечо Аарона. — А потом напьемся вдрызг в Марокко.

— Еще одно приключение, старый волк? Ну ладно, — расхохотался Аарон.

Они поднялись на самый верх гондолы, где размещалась видовая площадка. Аарон прихватил с собой металлический прут.

Гилберт настоял на том, чтобы они встретились здесь, откуда открывался, как он выразился, «подобающий вид». По его распоряжению кожаные кресла с нарочитой небрежностью расставили на площадке, а на столиках сервировали роскошные напитки и закуски.

Гилберт поприветствовал Аарона и Генри, дружески похлопав их по спине. Его золотистые волосы и борода были безупречно расчесаны и уложены. Льняная рубашка, брюки — и золотой плащ, который носил он когда-то в стародавние времена.

Что-то изменилось в кузене Гилберте. Казалось, он ожил — впервые с тех давних пор, когда потерял любимую женщину и лучшего друга. Неужто Гилберт снова стал Гильгамешем?

— Есть водка «Стрём» и белужья икра, — сообщил Гилберт.

— Рыбьи яйца — разве это еда для настоящих мужчин? — проворчал Аарон.

Гилберт склонил голову к плечу.

— Да. Сегодня. Я чувствую себя готовым ко всему.

Аарон удивленно посмотрел на Генри. Тот тоже явно был поражен готовностью Гилберта немного развеяться. Давненько с ним такого не случалось.

Аарон взял Гилберта под руку, и они пошли к столикам.

— Ладно, давай приступим. Водка — это лучше, чем ничего.

Генри выпивать не стал. К сожалению, предстояло решать серьезные вопросы, и делать это было лучше на трезвую голову.

Он обвел взглядом площадку. Собрался кворум: семь членов Сената.

Лючия явилась в белом шелковом платье, развевавшемся, будто лепестки прекрасной орхидеи. Она сидела в стороне от остальных и держала на коленях раскрытую толстую книгу, страницы которой шелестели на ветру.

Корнелий устроился на краю площадки, скрестив ноги. На этот раз старик не взял с собой никаких бумаг — их бы попросту сдуло ветром. Он сидел в окружении портативных компьютеров, выстроившихся перед ним по дуге. На экранах можно было увидеть карты звездного неба и астрологические таблицы.

На встречу прибыли также два члена Сената, которые в прошлый раз отсутствовали. Они сидели рядом на диване.

Даллас явилась из Санкт-Петербурга, где занималась продвижением авангардной киноиндустрии. Одетая в маленькую меховую шляпку и норковую мини-юбку, она была восхитительна. Но тоже опасна и напомнила об этом Генри, улыбнувшись ему. Когда он увидел ямочки на ее щеках, его сердце забилось чаще и на миг он забыл обо всем.

Он поднял руки.

— Прошу вас, мадам, ваши чары могут ранить того, кто к ним не готов.

Даллас рассмеялась. Ее смех был подобен звону хрусталя.

Рядом с ней сидел Кино. Его кожа была цвета слоновой кости, а рост настолько огромен, что даже сидя он возвышался над стоящим Генри. Ради заседания Сената ему пришлось покинуть свой островной рай, и это его явно не радовало.

Кино приподнял шляпу, поприветствовав Генри, и дважды стукнул тростью по полу.

— Может быть, начнем? — требовательно вопросил он. — Мне не терпится узнать как можно больше, тем более что я пропустил представление с Одри и ее детишками.

— Да, мне тоже не терпится, — подхватила Даллас и положила ногу на ногу. — Что ты там раскопала, Лючия? Может быть, помочь тебе с длинными словами?

Лючия сняла очки для чтения и оторвала взгляд от книги.

— Я читаю последнюю статью. Похоже, у слова «одолеть» десяток значений.

Генри бросил взгляд на беднягу Роберта. Его новый водитель сидел у противоположного края площадки и чувствовал себя весьма неловко, как любой парнишка после отчета. Что ж, такова была его работа — отчитываться перед Сенатом. Роберт либо выдержит и уцелеет, либо нет.

Безусловно, на данный момент все обстояло значительно сложнее. Роберт вступил в игру. У Одри был большой талант в плане затягивания слуг Генри в свои игры. Она убила Уэлманна, а с помощью наивных чар ни о чем не подозревающей Фионы манипулировала Робертом. Скольких еще должен был Генри пожертвовать Рассекательнице?

Он сочувствовал Роберту. Работа героя трудна. Следовало дать ему большой отпуск.

Лючия захлопнула сорок восьмой том полного словаря Сансрета[53] и швырнула на пол.

— Все так, как они утверждают. — Лючия сердито глянула на Роберта, и он заерзал в кресле. — Второе значение слова «одолеть» — взять верх над противником «не физическим способом».

— Значит, решено, — хлопнул в ладоши Генри. — Они «одолели» зверя героической добротой и песней. Они выдержали испытание.

— Не стоит так торопиться, — прищурившись, возразила Лючия. — Мы ведь планировали, что они прикончат древнее чудовище, а вовсе не освободят его и не выпустят в мир. Тебе известно о том, сколько неприятностей принесла нам эта тварь?

Генри пожал плечами. На его взгляд, некоторое количество неприятностей было в порядке вещей, но он предпочел не высказываться в таком духе при Лючии, настроение которой было, прямо скажем, не из лучших.

— Победа носит технический, минимальный, я бы даже сказал, микроскопический характер, — вмешался Корнелий. Он кашлянул и сверился с таблицами. — Как и в предыдущих расчетах, касающихся этой парочки, имеет место балансирование на лезвии бритвы. И я согласен с Лючией: они извратили изначальную цель испытания.

Аарон отодвинул от себя стопку с водкой. Покраснев и сжав в руке доставленное Робертом доказательство — железный прут, — он шагнул на середину площадки.

— Наивысшее достижение воина — превратить врага в союзника. Дети победили, это очевидно. Или мы следуем нашим законам только тогда, когда это нас устраивает?

— Мы им следуем, — проговорила Лючия таким голосом, словно разговаривала с капризным ребенком, — но Фиона и Элиот пока что не являются членами семейства, поэтому наши правила относительно них не так четки.

Даллас встала и одернула мини-юбку.

— По моему мнению, словами сейчас играешь только ты. Дети победили. А ты злишься исключительно потому, что ты этого не хотела.

Не ослышался ли Генри? В голосе Даллас прозвучали родственные чувства по отношению к Элиоту и Фионе? Или она просто-напросто инстинктивно противостояла сестре?

Кино поднялся и выпрямился во весь свой великанский рост.

— Нет. Все так, как утверждает Лючия. Положение двусмысленное. Наши правила пока не относятся к этим детям. И три испытания должны прояснить этот вопрос. — Кино повернулся к Аарону. — Ты предвосхищаешь события.

Аарон встретился взглядом с Кино и начал вертеть в руке железный прут как игрушечную дубинку.

— Согласен, — проворковал Корнелий. — На мой взгляд, стоит рассматривать их как чужаков, пока они не докажут нам обратное.

— Я думаю, мы тут кое-что упускаем, — рассмеялся Гилберт, пытаясь рассеять нарастающую напряженность. — Они являются членами семейства. Одри — наша родственница, и она…

— Нет, — прервала его Лючия. — Речь идет о самом главном. Испытания должны доказать, являются ли эти дети членами нашего семейства как простые смертные, либо они принадлежат к низшему семейству. Только тогда их можно судить по нашим законам.

— Верно, — сказал Кино и скрестил руки на груди.

Аарон так крепко сжал в руке металлический прут, что он треснул. Ветер стих — будто затаил дыхание.

— Прекрасно, — проговорил Аарон. — В таком случае давайте решим, каково будет следующее испытание.

— А я считаю, — заупрямилась Лючия, — что мы еще не решили, пройдено ли детьми первое испытание.

Генри заметил, что Роберт привстал — значит, решил выступить в защиту Элиота и Фионы. Он встретился с ним взглядом и едва заметно покачал головой.

Роберт послушно опустился в кресло.

Храбрый мальчик. Но раскрывать рот ему не стоило — это глупо. У Генри не было никакого желания снова искать себе нового водителя.

Кроме того, лишние разговоры только еще больше распалили бы присутствующих членов Сената, и Генри пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы смягчить накалившуюся обстановку.

— Я предлагаю голосовать, — сказал Генри. — Вы не против?

— Правильно, Серебряный Язычок, — подхватила Даллас, опередив возражения Лючии.

Та склонила голову к плечу и, прищурившись, посмотрела на Генри.

— Очень вовремя, — прошипела она. — Прекрасно. Я голосую против. Близняшки не прошли испытание так, как мы того желали.

— Прошли. Я голосую «за», — фыркнул Аарон.

— Я не согласен. Они не выдержали испытание, согласно нашим условиям, — подняв брови, проговорил Кино, затем снял остроконечную шляпу, провел рукой по лысине и слегка поклонился Аарону с извиняющимся видом.

Все взгляды устремились на Корнелия. Он махнул рукой, и все его компьютеры отключились.

— Я вынужден воздержаться. Ситуация находится в равновесии при едва различимой пограничной ошибке. Истина не может быть установлена.

Даллас переступила с ноги на ногу. Казалось, она танцует под музыку, слышную только ей одной.

— Да, — проговорила она. — Они выдержали испытание.

Лючия вздохнула и посмотрела на Генри.

— Как проголосуешь ты, я, пожалуй, знаю.

Мысли Генри бешено метались. Вырисовывалось столько замечательных вариантов. Но он не хотел ни победить, ни проиграть. Он жаждал продолжить игру и наслаждаться ею как можно дольше. Хаос с определенной целью — вот какова его задача.

— Тот день, когда ты сумеешь предугадать мои действия, дорогая Лючия, станет концом света. — Он улыбнулся. — Не мне решать судьбу детей. Я также воздерживаюсь.

Лишь на миг во взгляде Лючии отразился испытанный ею шок. Но в следующее мгновение она довольно улыбнулась.

Аарон от изумления раскрыл рот. Вид у него был такой, словно Генри ранил его в самое сердце.

Ну и что? Зато никому не было скучно.

— Что ж… — Лючия устремила взгляд на Гилберта. Она просто сияла, предвкушая победу.

Гилберт, некогда шумерский царь, был избран в Сенат благодаря интригам Лючии. Он в политике ничего не смыслил. И, когда участвовал в голосовании, всегда принимал ее сторону.

Но Лючия не увидела в Гилберте того, что заметил Генри, того, что в Гилберте проснулся прежний Гильгамеш.

Светловолосый великан кашлянул, и на его лице отразились испытываемые им чувства: тревога, отчаяние, а затем — решимость, которой он некогда был наделен, будучи Первым царем. Он вышел на середину площадки. Происходящие с ним перемены стали заметны всем. Он выпрямился во весь рост. Вихрь закружился вокруг него. Глубокие смешливые морщинки разгладились, лицо Гилберта стало серьезным.

— Я не сделаю этого, — сказал он, повернувшись к Лючии. — Я не могу быть с тобой заодно. Я должен голосовать сердцем. А оно подсказывает мне, что дети выдержали испытание.

Долго все молчали, и был слышен только свист ветра.

Лючия несколько секунд стояла неподвижно, затем перевела взгляд на Генри, понимая, что сегодня он одержал победу, гораздо более серьезную, нежели этот один голос.

— Да будет так, — наконец произнесла она. — Мы должны придумать для близняшек новое испытание. Следует быть точнее в формулировках и на этот раз дать им более сложное задание.

Аарон в сердцах стукнул об пол металлическим прутом — с такой силой, что проткнул тиковые доски.

— Я не буду участвовать в этом. Вы послали детей ликвидировать беспорядок, оставленный нами в незапамятные времена, а они, на твой взгляд, не выдержали этого испытания только потому, что не погибли.

— Не совсем так, — пробормотала Лючия.

Аарон сделал угрожающий жест. Его глаза жестоко сверкнули.

— Я не буду участвовать в этих лживых обсуждениях.

Он отвернулся и пошел прочь.

— Куда ты? — окликнула его Лючия. — Сенат тебя не отпустил.

— Я ухожу, чтобы помочь моим родственникам, — обернулся к ней Аарон.

Лючия раздраженно поджала губы и кивнула Корнелию.

— Пусть в протоколе будет записано, что член Сената Аарон покинул заседание…

— В знак протеста, — добавила Даллас, одарив сестру ехидным взглядом.

— Да, в знак протеста, — не стала спорить Лючия. — Но кворум в Сенате сохранился. Мы продолжим заседание и приступим к обсуждению следующего вопроса: второе героическое испытание двойняшек.

— Прости-прощай, наши планы в Марокко, — прошептал на ухо Генри подошедший Гилберт.

— «Прости-прощай» — это мягко сказано, — прошептал в ответ Генри, провожая взглядом спускающегося по лесенке Аарона.

Как теперь поведет себя Лючия? Аарон резко воспротивился ее воле. Одри может разозлиться и предпринять попытку уничтожить Сенат. Но как быть с насущной проблемой — с детьми? Действительно ли они представляют собой нечто новое и забавное? Или же они только средство для расторжения договора, который столько времени оберегал нас от кланов инферналов? Так много разных вариантов… Пожалуй, ураган следовало на время утихомирить.

33

Маленький бунт

— И тогда я выдернула прут, — продолжила свой рассказ Фиона и жестами показала Сесилии, как она это сделала. Старушка сидела за обеденным столом и слушала, вытаращив глаза. Рассказывая о самом опасном приключении в своей жизни, Фиона как бы снова переживала его.

— Он был такой огромный, — сообщил Элиот и как можно шире развел руки. — Честно говоря, не могу даже представить, как в него воткнулась эта железная штуковина.

Бабушка пила чай и молча слушала их рассказ.

Фиона намеренно опустила все, что касалось крыс. Упомяни она о них — и пришлось бы рассказать, как именно они избавились от грызунов, и объяснить, откуда у них книга, скрипка и как Элиот обзавелся чудесным талантом.

Все это было нарушением правил из списка бабушки. Пусть близнецы успешно выдержали испытание, но она бы все равно их примерно наказала.

— Вы так храбро себя вели, — сказала Си, погладив руку Фионы. — Мои маленькие, я даже поверить не в силах, что они вас туда послали.

Си посмотрела на бабушку, ища в ее глазах одобрения своих чувств, но та осталась равнодушна, как если бы Си говорила о погоде.

— Все нормально, — успокоила прабабушку Фиона. — Мы справились.

— А потом? — спросила бабушка. — Эта говорящая рептилия, этот Соухк — он просто позволил тебе вытащить из его лапы железный прут?

Фиона постаралась не выдать испуга, вызванного вопросом бабушки.

— Да. Думаю, он очень хотел, чтобы кто-нибудь его вытащил.

Фактически это не было ложью. Правда, при этом Фиона умолчала о том, что Элиот своей музыкой усмирил крокодила.

Она не сказала всей правды, чтобы защитить брата. Он ведь так любил свою дурацкую скрипку. И Фиона вынуждена была признать: Элиот действительно наделен непонятным даром. Его талант им определенно пригодился, и она не сомневалась, что пригодится и в двух последующих испытаниях. А если бабушка узнает про скрипку, она наверняка конфискует ее.

Но с другой стороны, какой смысл в том, чтобы скрывать правду? Бабушка всегда знала, всё они рассказали или нет.

Фиона затаила дыхание… Она ждала, что бабушка потребует подробностей.

Но та промолчала.

— А потом он заговорил с нами, — сказал Элиот. — Назвал нас героями. И сказал, что умеет видеть какие-то знаки в мусоре, который проплывает мимо, что гадает по ним, как цыганки гадают на кофейной гуще или на чайных листьях.

Си поерзала на стуле.

— Вот уж глупости, — пробормотала она.

Фиона удивилась. Си не поверила в гадание, а в говорящего крокодила весом в две тонны поверила.

— Он что-нибудь предсказал? — осведомилась бабушка.

— Только то, что с нами должны произойти великие события, — сказала Фиона.

— И ужасные, — добавил Элиот.

— Похоже, он не был уверен, — продолжила Фиона, — что мы уцелеем во время следующих испытаний.

— Понятно, — рассеянно проговорила бабушка. — Корнелий прав, ситуация находится в равновесии… — Она посмотрела на Фиону. — И больше он ничего не сказал?

Фиона искоса глянула на брата. Тот почти незаметно покачал головой.

— Он еще говорил какие-то бессмысленные слова, — ответила Фиона бабушке. — На том же языке, на котором вы с дядей Генри разговаривали в машине.

И это тоже не было ложью — вернее говоря, не совсем ложью, а частью правды, изложенной не в хронологическом порядке.

Они с Элиотом договорились не говорить о том, что узнали от крокодила о семействе отца. Ведь бабушка так долго оберегала их даже от своих собственных родственников… Узнай она о том, что им рассказал Соухк, — и появится новый перечень правил.

Инферналы.

Фиона и Элиот почти не понимали значения этого слова, запрещенного правилом номер пятьдесят пять, но точно так же, как в случае со значением слова «Бог» и «боги», реалии повседневной жизни подсказывали им вполне достаточно, чтобы понимать: падшие ангелы являлись частью всемирной мифологии зла. Это были демоны и дьяволы.

Верила ли в это Фиона?

Говорящий крокодил? Семейство бессмертных? Что ж, вполне можно поверить, что твои тетушки и дядюшки — падшие ангелы.

И это лишний раз напомнило Фионе, как мало она знает о своих родителях. Дядя Генри рассказал о том, как они встретились в Венеции и полюбили друг друга, а потом бежали от своих враждующих друг с другом семейств. А что потом? Кораблекрушение? Они оба утонули?

Или были убиты родственниками, не желавшими, чтобы они были вместе?

Вот и теперь Сенат решал, жить им с Элиотом или умереть, поскольку в их жилах текла смешанная кровь.

Фиона готова была содрогнуться от страха, но сдержалась.

Она посмотрела на бабушку. Девочка ждала, что та потребует от нее рассказать всю историю целиком, не упуская мелочей и не извращая факты.

— Очень хорошо, — продолжала бабушка. — А потом?

Фиона была чересчур взволнована, чтобы ответить на вопрос.

Она уже и так слишком много наврала бабушке. Откуда только смелость взялась?

— Мы захватили железный прут с собой, — объяснил Элиот. — Он был очень тяжелым, и мы чуть не заблудились на обратном пути, но все-таки успели вернуться вовремя.

— Мистер Фармингтон забрал прут с собой?

— Как доказательство для Сената. Прут был весь в крови.

Фиона вспомнила запах крови Соухка, схожий с запахом раскаленного металла. В нем чувствовалась огромная сила. Может быть, она смогла обмануть бабушку потому, что сама стала сильнее? Может быть, пешка превратилась в более мощную фигуру?

— Мы выдержали испытание, назначенное Сенатом, — заявила Фиона, — и нам не пришлось никого убивать. Как ты думаешь, они успокоятся? Или нам назначат новые испытания?

Бабушка задумалась, склонив голову к плечу.

— Сенат все решит и даст нам знать.

— Но ты могла бы спросить, — настаивала Фиона. — Может быть, тебе удалось бы убедить их?

— О… замечательная идея, — пробормотала Си.

Бабушка закрыла глаза. На миг она погрузилась в глубокие раздумья, но когда снова подняла веки, в ее взгляде соединились непроницаемость и ирония.

— Вы должны пройти все три испытания. Они много прояснят в ваших характерах… — Она подняла бровь. — Возможно, эти испытания раскроют кое-что, о чем даже я не догадывалась.

Она многозначительно посмотрела на Фиону.

Фиона вдруг поняла, что бабушка прекрасно видела ее ложь, что она все знает.

Затем бабушка посмотрела на Элиота. Тот съежился под ее взглядом.

А Фиона почувствовала, что ее сила воли пробудилась вновь. Во время следующих двух испытаний они с братом могли погибнуть — неужели бабушка этого не понимает? Фиона подошла к Элиоту и почувствовала себя еще сильнее, чем в те мгновения, когда приблизилась к Соухку.

— Твои правила, — проговорила она дрожащим голосом, кашлянула и пожалела о том, что предварительно не съела пару конфет. — Я хотела поговорить о них.

— О? — На лице бабушки отразился едва заметный интерес.

Си испуганно сжала руки и ахнула.

— Да, — прошептал Элиот и с трудом выговорил: — Эти правила были придуманы, чтобы уберечь нас от наших родственников, верно? Чтобы мы казались… ну… нормальными? Но теперь они про нас знают, а мы знаем про них, так какой смысл в правилах?

— Мы подумали, — продолжила Фиона, — что, может быть, пора немного смягчить некоторые из них.

— Вы считаете, что правила существуют только для этого? — осведомилась бабушка. — Чтобы вас защищать?

Впервые в жизни Фиона осмелилась проигнорировать прямо поставленный вопрос.

— Мы считаем, что пора кое-что менять, — упрямо проговорила она.

— Все, о чем ты просила, мы сделали, — слегка раздраженно добавил Элиот. — Испытание, назначенное Сенатом, мы выдержали. Не означает ли это, что мы достаточно взрослые, чтобы хоть что-то решать самостоятельно?

Фиона не могла понять, что означает напряженный взгляд бабушки. Неужели та действительно колебалась?

Тучи закрыли заходящее солнце. В столовой стало холодно. Бабушка полуприкрыла глаза, ее лицо стало подобно маске.

— Верно, вы на пороге взросления, но именно сейчас — больше, чем прежде, важно ни на что не отвлекаться. Правила остаются неизменными. — Она рубанула рукой воздух в знак непререкаемости своих слов. Разговор окончен, ее решение обсуждению не подлежит.

Фиона задрожала. Она не могла поверить, что только сегодня утром защищала бабушку и отстаивала справедливость ее правил в разговоре с братом. Ей хотелось прокричать, что это несправедливо.

Но она знала, что на это ответит бабушка. Она скажет: «В этой жизни очень многое несправедливо».

Фиона смотрела в глаза бабушке. Ей так хотелось одержать еще одну, пусть самую маленькую победу. Но она не выдержала и моргнула первой.

С таким же успехом можно было смотреть в упор на грозовые тучи на горизонте. Шансов переубедить бабушку у Фионы было не больше, чем если бы она попыталась мановением руки изменить погоду.

Зазвонил телефон, и бесполезное сражение прервалось. Фиона отвела взгляд.

Си взяла трубку.

— Алло?.. Да?.. О да, одну минутку. — Она протянула трубку Фионе, а потом Элиоту, не зная, кого из них позвать к телефону. — Это с работы.

Бабушка кивнула Фионе.

— Поговори, но быстро. Мы ждем звонка от членов Сената.

Фиона шумно вздохнула. Она так устала от того, что ею постоянно командуют. Игнорируя бабушкины слова, она повернулась и направилась в свою комнату. А по пути нарочно задела рукою лежавшие на столе листки с домашним заданием, и они упали на пол.

Для того чтобы разобраться с родственниками, ей срочно нужно было подкрепить силы несколькими конфетами.

Фионе было наплевать на домашнее задание, на работу в пиццерии и даже на бабушку. Какой смысл в том, что они одержала победу в смертельно-опасном испытании, если они оставались пленниками в собственном доме?

34

Бывший хороший мальчик

Элиот взял трубку. Бабушка смотрела вслед Фионе, возмущенно удалившейся из столовой. Элиот думал, что бабушка прикажет ей вернуться и подобрать листки с домашним заданием.

Но нет. Бабушка проводила хлопнувшую дверью Фиону таким взглядом, что казалось, он проникает сквозь стены.

— Ну, Элиот. Ответь, — проговорила наконец бабушка, не оборачиваясь и не глядя на него.

— Алло? — сказал Элиот в трубку.

И услышал сладкий голос Джулии:

— Все в порядке? Как твои срочные семейные дела?

— Все уладилось. — Элиот прижал трубку к уху, надеясь, что бабушка не услышит, с кем он говорит.

— Слава богу, — вздохнула Джулия. — У тебя был такой испуганный вид, когда ты уходил. Я волновалась за тебя. И за Фиону тоже, конечно.

Ее слова тронули Элиота. Си тоже хлопотала вокруг них, когда они с Фионой вернулись из странствий по канализационным туннелям, но в этом было что-то отрепетированное, словно она знала наперед: все будет хорошо.

И забота Джулии почему-то показалась ему более искренней.

Джулия вздохнула, и Элиот ощутил на щеке ее дыхание и весь покрылся гусиной кожей.

Он должен вести себя осторожно, чтобы бабушка не догадалась, что это звонок личного характера и к тому же — от девушки.

Существовало правило:

ПРАВИЛО № 99: Запрещается пользоваться электронными средствами связи, в частности — телефонами и телефаксом. В виде исключения — по разрешению взрослых, а также в экстренных случаях, когда требуется помощь медиков, полиции или пожарных. Входящие вызовы с разговорами личного характера следует вежливо, но немедленно прекращать.

Элиот ненавидел эти ограничения, но не собирался выходить из себя, как только что сделала Фиона. Надо вести себя умнее. Ему есть что терять.

— Если все в порядке, — продолжала Джулия, — значит, ты завтра выйдешь на работу. Наш уговор насчет кофе остается в силе?

— Конечно, — ответил Элиот с часто бьющимся сердцем.

— Я об этом весь день думала.

Бабушка наконец повернула голову и красноречиво взглянула на телефон. Больше предупреждений не требовалось.

— Наверное, тебе неудобно разговаривать, — чуть смущенно произнесла Джулия. — Я понимаю. И отпускаю тебя… пока.

— Спасибо, — прошептал Элиот. — Мы придем завтра. Нет проблем.

— Ну, до завтра, милый, — сказала Джулия и повесила трубку.

Элиот поставил телефонную трубку на базу.

— Звонили с работы. Мы ведь ушли в середине смены. Хотели узнать, все ли с нами в порядке.

— Это очень любезно, — отметила Си.

Бабушка ничего не сказала. Она посмотрела на телефон с таким видом, словно могла разглядеть Джулию на другом конце линии.

— Ужин через час. Скажи об этом сестре, если, конечно, она захочет к нам присоединиться.

Бабушка удалилась в свой кабинет и закрыла за собой двери.

Элиот облегченно вздохнул.

Си взяла его за руку своей дрожащей рукой.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — прошептала она. — Это будет нашим секретом.

Элиот знал, что Си можно доверять, но покачал головой. Меньше всего он хотел нагружать ее своими секретами. Если бабушка все узнает, Си тоже достанется.

А бабушка всегда все узнавала.

Си сделала шаг назад и вздохнула.

— Можно устроить маленький праздник, чтобы отметить ваш успех. Скажем, заказать торт в «Розовом кролике».

Элиот посмотрел на закрытую дверь комнаты Фионы. Он чувствовал, что сегодня никакого праздника не получится.

— Звучит заманчиво, — согласился он. — Пойду, пожалуй, помоюсь.

Он опустился на колени и собрал с пола листки, разбросанные Фионой. Одно задание представляло собой логарифмические исчисления, второе — письменный доклад о южноафриканском городе Кейптауне. Бабушка сегодня проявила милосердие.

Си протянула к Элиоту руки. Казалось, она хотела ему что-то сказать, но только робко улыбнулась.

— Ну иди, иди, мой милый. Помойся. Ужин скоро будет готов.

В мире Элиота все перевернулось вверх тормашками, но Си осталась прежней. Всегда готовой сделать что-то хорошее для него. Правда, прабабушка немного выжила из ума, но она его любила.

Си поспешила в кухню.

И все же у Элиота почему-то возникло чувство, что Си — не такой член семейства, как остальные. Она отличалась от дяди Генри. И от бабушки, и от тети Лючии. Она вела себя не так, как они.

Глупости. Она была его прабабушкой, такой же родной, как Фиона.

Элиот взял рюкзак и подошел к дверям комнаты сестры.

— Фиона? — позвал он, тихо постучав.

Ответа не последовало.

Элиот просунул под дверь листки с домашним заданием и ушел к себе.

Маленький засов негромко заскрежетал. Раньше Элиот никогда не запирал дверь — но ведь раньше у него не было таких секретов.

Он положил листки с домашним заданием на письменный стол. Какой он послушный! Си так и называла его: «хороший мальчик». А он этого терпеть не мог.

Элиот разозлился, как Фиона, — может быть, даже сильнее, чем она, но не показал этого. Какой смысл? Сестре пришлось убежать в свою комнату, потому что бабушку никто не мог переспорить.

И все-таки сегодня произошел самый маленький на свете бунт. Правда, все можно было сделать иначе. Тише и удачнее.

Изучая историю, Элиот и Фиона узнали о том, что действия бунтовщиков-подпольщиков могли привести к серьезным восстаниям… в результате которых погибали империи. Вот чем Элиот собирался заняться сегодня. Он хотел поднять свое личное восстание против семьи.

В противном случае ему придется оставаться «хорошим мальчиком». Пожалуй, до дня рождения это еще было возможно, но теперь — нет.

Он положил рюкзак на кровать, снял подушки и уселся на них рядом с вентиляционной решеткой.

— Фиона? — прошептал он.

Молчание.

Если потребуется, он просидит здесь всю ночь.

Всего лишь час назад они были так счастливы. Когда выбрались из канализационного подземелья, передали Роберту доказательство того, что они «одолели» Соухка, и рассказали ему, как им это удалось. Они думали, что одержали победу.

Но это означало всего-навсего, что им будет предоставлен шанс сделать что-то подобное во время второго и третьего испытаний.

А что потом, когда они пройдут эти испытания? Их примут в семью? Или правил и ограничений станет еще больше?

Он так устал выполнять то, что ему велят.

Элиот сунул руку в рюкзак и прикоснулся к скрипке, спрятанной внутри резинового сапога. Струны завибрировали в ответ на прикосновение кончиков пальцев. Биение пульса и вибрацию можно было только почувствовать, но слух у бабушки был настолько острый, что Элиот решил не рисковать и отдернул руку от скрипки.

Он вытащил из рюкзака том «Mythica Improbiba» и провел ладонью по шершавой кожаной обложке.

Фиона уговаривала его спрятать книгу в подвале, но он только сделал вид, что соглашается с ней.

Элиот открыл книгу наугад. Перед ним предстал старинный рисунок, изображавший часы в виде шара, вокруг которого вращались планеты, их спутники и кометы. В самой середине часового механизма сидел, скрестив ноги, человек и наблюдал за вращением небесных светил. Вокруг рисунка располагался текст на греческом языке.[54]

Рисунок был забавный, но Элиот не знал греческого.

Вдруг у него возникло чувство, будто за ним наблюдают.

Он поднял голову, прислушался и устремил взгляд на щель под дверью.

Он не увидел там тени. Никого не было.

Ну и что? Если кто-нибудь войдет — он сидит и читает книгу. Ее можно было быстро захлопнуть, и она стала бы похожей на тысячи других томов в его комнате.

Элиот перелистал несколько страниц. Они были не бумажными, а пергаментными, сделанными из невероятно тонкой телячьей кожи.

Элиот остановился на странице с текстом на средневековом английском языке. Это был рассказ о боге морей, Посейдоне, и отряде викингов. Посейдон провел викингов по Атлантическому океану к Новому Свету. История походила на мечты Элиота. Приключения, встречи с русалками и морскими змеями, ураганами и индийскими принцессами.[55]

Но самым интересным оказался маленький рисунок пером, на котором Посейдон на своей водной колеснице мчался впереди корабля викингов по бурному морю. Рисунок был примитивный, но точеные черты лица и напряженный, пронзительный взгляд Посейдона поразительно напоминали бабушку и дядю Генри.

И Элиота.

Он почувствовал странную связь с этим персонажем, с далекими временами, дальними краями. На краткий миг Элиот поверил в то, что боги и богини действительно существовали и что теперь в нем текла их кровь, пусть и сильно разбавленная.

Он продолжал переворачивать страницы.

Что значит быть членом семейства? Он не был уверен, что знает это. Но зато он был совершенно уверен в том, что может ста чем-то большим, нежели пешка.

А родственники с отцовской стороны?

Словно повинуясь команде, он открыл книгу на странице, где был изображен дьявол, терзающий средневековых крестьян огнем и вилами.

Картинка вызвала у Элиота отвращение. Нет, он никак не мог состоять в родстве с чем-то подобным. И тем не менее против своей воли он провел кончиком пальца по кожистым крыльям, рожкам и хвосту, зачарованный явным могуществом этого существа.

Он был уверен: дьявола никто никогда не называл «хорошим мальчиком».

35

Песня Джулии

Элиот сделал глубокий вдох, наслаждаясь запахом свежевыжатых соков — морковного и апельсинового — и сигарет, ароматизированных гвоздикой. Он сидел за столиком в кафе «Розовый кролик».

Меню он, правда, прочесть не смог. Прошлой ночью он, напрягая глаза, пытался разобрать почти микроскопический шрифт «Сказания о потерянной деве» в «Mythica Improbiba».[56]

Утром зрение не улучшилось. Ни дома, ни по дороге на работу, ни за те пять минут, которые он успел пробыть в пиццерии. А потом Джулия буквально взяла его за руку, увела с работы и перевела через дорогу в «Розовый кролик».

Элиот подслеповато моргал, глядя на Джулию, сидевшую напротив него за столиком.

Солнечный свет лился в потолочные окна, и светлые волосы Джулии казались золотистым нимбом. В лучах солнца ее летнее голубое хлопковое платье слегка просвечивало.

— Куда это ты смотришь? — поинтересовалась Джулия.

Элиот отвел глаза.

— На сцену, — солгал он и кивком указал на середину зала. — Похоже, вчера тут славно повеселились.

Каждую пятницу по вечерам в «Розовом кролике» выступали музыканты. Эти вечеринки устраивались исключительно для местных артистов, хиппи и ценителей домашнего эля.

На сцене стояли тамтамы и лежала пара гитар. Бармен настраивал одну из них. Он взял аккорд, и Элиот обратил внимание на то, как он это сделал. Похоже и не похоже на то, как он сам извлекал звуки из скрипки. Бармен положил гитару на место и вернулся за стойку.

Обернувшись, Джулия посмотрела на сцену, и Элиот залюбовался линиями ее тонкой шеи и хрупких плеч. Она была похожа на статую работы Микеланджело — идеальные пропорции, безупречно гладкая и чистая кожа. Элиот представил себе, как прикасается к коже Джулии, и его сердце забилось чаще.

Его мечты прервала подошедшая официантка, заслонившая собой солнечный свет.

— Коктейль «Рассвет», пожалуйста, — попросил Элиот.

Смесь меда, имбиря, морковного и апельсинового сока, и вкус у коктейля замечательный… но это был детский напиток. Вовсе не такой изысканный, какой следовало бы заказать тому, кто пришел в кафе с самой красивой девушкой в Дель-Сомбре. И почему он всегда делает глупости?

Но Джулия не заметила его смущения. Она пробежала глазами последнюю страницу меню, в которой значились алкогольные напитки.

— Есть фирменный эль «Белый кролик»? — спросила она.

Официантка поджала губы и скрестила руки на груди, даже не удосужившись попросить показать удостоверение личности.

— Шучу. — Джулия одарила официантку улыбкой в сто ватт. — Кофе, пожалуйста. Суматранский, если можно.

А ведь Элиот мог бы и сам сообразить. Перерыв на кофе, значит, надо было заказать кофе.

— А теперь расскажите мне о себе, мистер Пост, — прощебетала Джулия, наклонившись к столику.

Что он мог рассказать? Ему казалось, что начни он повествование о своей жизни — и его примут за сумасшедшего.

«Что ж, Джулия… Я всю жизнь прожил почти взаперти с бабушкой и прабабушкой, а, между прочим, некоторые считают, что мои родственники на самом деле боги и богини. А вот родственники со стороны отца — возможно, падшие ангелы. Самое странное — это то, что мы с сестрой в данный момент проходим героические испытания, чтобы родственники могли решить, к какому семейству мы принадлежим, и принадлежим ли вообще… и останемся ли мы в живых».

— Жизнь у меня самая обычная, довольно скучная, — сказал он. — Ну, знаешь… уроки и куча домашних правил — их больше, чем молекул в воздухе. А в свободное время я… до последнего времени мыл посуду.

— Как это похоже на мою жизнь, — фыркнула Джулия. — Ну, если не считать двух братьев-дебилов и жуткой мачехи.

Она перестала улыбаться и нервно потерла руку.

Даже Элиот, который не особенно умел общаться с людьми, мог сказать, что Джулия пережила в жизни что-то действительно очень плохое. Он хотел расспросить девушку о ее семье, узнать, не мог ли он чем-то помочь ей. Но ему показалось, что это прозвучит глупо. С какой стати ей с ним откровенничать? Она его едва знала.

Но может быть, она нуждалась в его помощи, нуждалась так сильно, что была готова раскрыть душу почти незнакомому человеку?

Если бы только он мог действительно поговорить с ней по-настоящему, а не гадать всякий раз, что нужно сказать и как это сказать, чтобы не выглядеть идиотом.

— Ты можешь мне рассказать, — прошептал он. — Все-все. Правда. Я умею слушать.

Джулия снова улыбнулась. На этот раз ее улыбка была чем-то вроде щита, предназначенного для отражения любых глупых вопросов.

— Я просто хочу… — Ее губы дрогнули.

Рука девушки скользнула по столу, словно хотела прикоснуться к руке Элиота, но потом растерялась и отпрянула.

Элиот не знал, что сказать. Как сделать, чтобы она ему поверила? Процитировать какую-нибудь статью из энциклопедии? Или ослепить Джулию своими богатейшими познаниями в области медицины?

Но существовал другой способ общения, находившийся в двух шагах от Элиота, — на сцене лежала только что настроенная гитара.

— Я хочу кое-что сделать для тебя. Подождешь секундочку?

Джулия обернулась, проследила за взглядом Элиота. Она немного смутилась — наверное, решила, что он пошутил, а она не поняла смысла шутки.

— Конечно. А что?

— Просто подожди.

Элиот встал и направился к сцене. Он спешил, боясь, что струсит. Все происходило совсем как в «Сказании о потерянной деве» — или в мечтах, когда он пытался завоевать сердце красивой девушки серенадой.

Но только сейчас все было по-настоящему.

Элиота вдруг замутило от мысли, что он будет выглядеть дураком. Но не отступать же… руку и сердце прекрасной девушки иначе не завоюешь… по крайней мере, так говорилось в книгах.

Он сел на табурет и взял в руки гитару. Сначала он собрался положить ее на плечо, как скрипку, но устоял перед этим инстинктивным порывом и, уложив инструмент на колени, сжал гриф левой рукой, как это делал бармен.

Он медленно и плавно провел пальцами по струнам.

Но звуки, словно живые, ускользали из-под его пальцев и не слушались.

Работники «Розового кролика» обернулись. Бармен и официантка нахмурились. Джулия сдвинула брови и поморщилась. Она словно бы наблюдала замедленную съемку автокатастрофы.

Элиот покраснел. Испарина выступила на его шее и руках. Только этого не хватало. Потные руки — значит, еще сложнее будет управляться со струнами. Он посмотрел на собственные пальцы, и вдруг словно пелена спала с его глаз.

Он мог сделать это, как смог играть на скрипке.

Но прежде чем пытаться подражать Луи, он наблюдал, как тот играет на Леди Заре, всю мелодию от начала до конца, а тут он всего-то видел, как бармен взял несколько аккордов на гитаре.

Элиот разместил пальцы на грифе и снова тронул струны. Лучше не стало. Все выглядело так, словно он впервые держал в руках инструмент.

Мальчик чувствовал, как нарастает раздражение посетителей, и у него по коже побежали мурашки. Краем глаза он заметил, что бармен положил на стойку полотенце и направился к сцене. Элиот не смотрел на Джулию, но понимал: она, должно быть гадает, стоило ли приходить сюда с таким идиотом… может быть, она даже успела потихоньку уйти.

Пальцы у Элиота словно сделались деревянными, мышцы дрожали, будто желе, в голове было пусто. Неужели он когда-то умел играть? Да и играл ли он — может, это был сон? Или мечта?

Нет. Он играл. Он умел играть. И он будет играть.

Элиот вдруг почувствовал, что он совершенно один. Ни сцены, ни кафе «Розовый кролик», только они гитара — где-то в темноте, перед совершенно другими зрителями, которые ждали, слушали и трепетали от нетерпения. На него смотрели звезды и ночная тьма.

Вселенная затаила дыхание.

Одна верная нота. Только одна. Для начала. Это все, что ему было нужно.

Его указательный палец прикоснулся к первой струне, большой палец тронул басовую.

Звук получился чистым, идеальным и целиком принадлежал ему. Звук прокатился по темноте, отлетел эхом от какого-то препятствия и вернулся. Элиот ощутил пространство и время, огромные пустынные коридоры судьбы, расходившиеся во все стороны от того места, где находился он.

Он взял еще несколько нот — плавно, без усилия. Это была самая первая мелодия, которую он выучил, детская песенка, «Суета земная».

В его воображении ее пел детский хор.

Быстро-быстро мчится жизни хоровод.

Мигом пролетают день, неделя, год.

Детство золотое, юность, зрелость, старость.

Только горстка пепла от тебя осталась.

Руки Элиота задвигались быстрее, пальцы сами начали брать аккорды. Музыка пронизывала его насквозь, вибрировала внутри его и передавалась сцене и зрителям.

Элиот открыл глаза.

Бармен замер на месте с раскрытым ртом. Все посетители уставились на Элиота как зачарованные. Джулия смотрела на него широко открытыми глазами.

Подумав о ней, Элиот добавил к мелодии новую фразу. Звуки стали легче и словно бы приобрели едва заметный приятный южный акцент. Солнечный свет, лившийся через потолочные окна, стал розовым и теплым.

Элиот встретился взглядом с Джулией.

Все ее существо раскрылось перед ним, и он читал ее душу так же легко, как ноты на полях тома «Mythica Improbiba». Джулия была сладкой, как мед, и совершенной, но только на поверхности, а в глубине таились тьма, печаль и боль.

Элиот перешел на минор и нашел внутри Джулии новые фразы, исходящие из ее сердца, похожие на обратное развитие мелодии детской песенки. Он брал басовые аккорды — такие низкие, что они скорее ощущались, нежели слышались.

Песня Джулии словно жаждала освобождения от боли. Ноты раскачивались и соединялись между собой. Руку Элиота начало покалывать, но он удержался от желания почесаться. Он продолжал играть, он следовал по спирали трагедии и сожаления в скопление теней, пока музыка не завершилась пульсацией сердцебиения, и эти ноты растаяли, превратились в ничто — юное, сильное сердце разбилось.

На потолочные окна набежала тень, что-то застучало по крыше.

Но никто не обращал на это внимания. Глаза слушателей увлажнились, а у Джулии слезы побежали по щекам. Все сидели неподвижно.

Но ее песня не могла закончиться подобным образом. Получилось, будто она умерла.

Этого Элиот не мог позволить.

Музыка принадлежала ему, он управлял ею — а не она им.

Он заиграл мелодию так, словно она возвращалась назад, он воскресил сердцебиение. Сначала оно зазвучало робко, потом сильнее, и через минорные аккорды, через сложную смену гармонии, которая далась Элиоту очень нелегко, он возвратился к нежности и свету, к невинному счастью, с которого все началось.

Джулия заморгала и утерла слезы. Она улыбнулась. Это была не заказная улыбка в сто ватт. Это была настоящая улыбка. Не кокетливая, не напускная, а радостная. И она предназначалась только Элиоту.

Он закончил аккордом, звучавшим в детской песенке, в котором слышалась… надежда.

За потолочными окнами снова появилось солнце.

Элиот прижал ладонь к стальным струнам, чтобы остановить их настойчивую вибрацию.

Мир, похоже, снова стал самым обычным.

Посетители кафе зааплодировали, затопали ногами, а потом вскочили и устроили овацию.[57]

Раньше никто никогда не аплодировал ничему, что делал Элиот. Это было даже лучше, чем играть. Почти.

Он мог бы оставаться здесь целый день, играть для людей, чтобы они подбадривали его своей похвалой.

Но Джулия не аплодировала. Она стояла и пристально смотрела на него, зачарованно и немного испуганно.

Потом поманила его к себе.

И тут Элиот понял, что есть нечто более важное, чем восторг незнакомых людей.

Он поставил гитару на стойку.

Бармен похлопал его по спине и сказал, что он может в любое время приходить и играть здесь.

Элиот пробормотал слова благодарности и подошел к Джулии.

Она крепко обняла его, и плечо Элиота стало мокрым от ее слез. Она всхлипнула и вытерла лицо о его рубашку, а потом отстранилась и посмотрела на него.

На миг она стала похожей на маленькую девочку. Она была так отчаянно благодарна ему, словно ей никто никогда в жизни ничего не дарил.

— Ты играл для меня?

— Это твоя песня, — прошептал Элиот.

Джулия вся дрожала.

— Все не так. — Голос ее стал жестче. Южный акцент остался, но утратил медовую сладость. Она отвела взгляд. — Не надо было тебе… Я не могу этого сделать.

Джулия покачала головой.

— Отмените наш заказ, мисс, — попросила она официантку.

— Я думал, мы поговорим, — тихо сказал Элиот.

Джулия выпрямилась, смущенно заморгала и одернула платье. Как ни велико было ее смущение, она быстро придала лицу решительное выражение.

— Перерыв на кофе закончен. Мы возвращаемся на работу.

Она направилась к выходу.

Элиот не мог понять, что произошло. Он ее обидел? Каким образом ему удалось все испортить, даже то, в чем он был хорош, — музыку?

Он вытащил из кармана деньги, которые ему одолжила Фиона, оставил на столике сумму, достаточную для оплаты заказа с чаевыми, и побежал за Джулией.

Он догнал ее в дверях.

Джулия резко обернулась.

— Не надо. — Железная решимость в ее взгляде немного растаяла, она попыталась улыбнуться, но не смогла. — Ты мне нравишься, но я не могу сделать этого с тобой… сегодня не могу.

Сделать с ним — что? Она говорила еще непонятнее Фионы.

Элиот последовал за Джулией. Она замерла в дверях. Несколько машин резко затормозили.

На телефонных и электрических проводах расселись вороны. Их было столько, что провода провисли под их весом. Несколько птиц сидели на тротуаре и проезжей части. Они неуклюже хлопали крыльями — похоже, приходили в себя после налета на крышу «Розового кролика».

Их было множество.

Элиот схватил Джулию за руку и оттащил назад, вспомнив о том, как в подземелье крысы пытались напасть на него и Фиону.

Все вороны до одной повернулись, нацелили на него клювы, закаркали, захлопали крыльями, но в воздух не поднялись.

Элиот замер, боясь, что вороны все же взлетят и набросятся на них с Джулией. Но птицы оставались на месте, хлопая крыльями. Казалось, они аплодируют.

36

Разрез

Фиона заставила себя улыбаться, усаживая парочку посетителей за лучший столик в пиццерии. Они спросили, какое из сегодняшних блюд она им порекомендует. Фиона посоветовала заказать мясные фрикадельки.

Ее не покидало ощущение, что кто-то управляет ею, как марионеткой, дергая за ниточки. Но чему тут удивляться? Пятнадцать лет она была бабушкиной марионеткой. Она делала только то, чего хотела бабушка, веря, что все это пойдет ей только на пользу. А теперь она стала марионеткой Сената — стоило им дернуть за ниточки, и она вскакивала.

Фиона-марионетка, вот как ей теперь следовало себя называть.

Она до сих пор не могла поверить, что бабушка отказалась вступиться за них с Элиотом и хотя бы попросить Сенат прекратить издевательства. Значит, теперь следует рассчитывать только на себя… ну и на Элиота. Он всегда был на ее стороне.

Хотя в последнее время у брата появились два новых увлечения: дурацкая скрипка и новая начальница, Джулия Маркс.

Джулия увела Элиота, как только они с Фионой пришли в пиццерию. Объявила «перерыв на кофе», хотя Элиот не успел вымыть ни одной тарелки. Сладеньким голоском Джулия попросила Джонни заняться посудой (что, естественно, не представляло особого труда при наличии новенькой посудомоечной машины, но все же это была работа Элиота). А потом велела Фионе взять на себя обязанности администратора.

Могла бы поручить это Линде. Фиона терпеть не могла разговаривать с людьми. Для нее это было неестественно и непривычно.

Линда не сказала ни слова, но бросила на Фиону такой взгляд, что без слов стало понятно, что она думает о Фионе в роли администратора.

И как только Джулии удавалось и командовать, и вести себя так мило? Это раздражало Фиону больше всего. Южный акцент, вечные улыбочки — и все всегда выходило так, как она хочет.

Фиона встала за стойку с кассой и стала ждать новых посетителей, всеми силами стараясь заставить себя быть с ними полюбезнее.

И о чем только думал Элиот, умчавшись с Джулией? В любое время могло начаться новое испытание.

Фиона сунула руку в сумку, чтобы достать конфету. Ей попался трюфель, обсыпанный дроблеными лесными орешками. Фиона откусила кусочек и ощутила вкус кофе со сливками и аромат лаванды. Шелковая нежность шоколада восхитительно сочеталась с орешками. Фиона поежилась от восторга.

Она проглотила конфету.

В фойе выглянула Линда — наверное, решила одарить Фиону очередным злобным взглядом.

Фиона уже устала от недовольства Линды, поэтому посмотрела на нее не менее сердито.

Линда побледнела и потупилась.

— Джонни медленно выполняет заказы, — сообщила она. — Посетители жалуются… немножко.

С этими словами официантка поспешно ретировалась в зал.

Фионе стало стыдно. Оказывается, Линда пришла только для того, чтобы наябедничать на Джонни.

И почему только у нее самой сегодня такое злобное настроение? Фиона заглянула в сумку и приоткрыла коробку конфет. Неужели это все из-за сахара?

И тут она поняла, что именно сказала ей Линда. Джонни никогда не опаздывал с выполнением заказов. Может быть, новая посудомоечная машина сломалась? Фиона вошла в зал и попросила Линду взять на себя обязанности администратора.

Линда радостно улыбнулась и сняла фартук.

Фиона прошла в кухню.

Она увидела кастрюльки с кипящим соусом маринара, дуршлаги с отваренными спагетти, с которых стекала вода, работающую посудомоечную машину… но Джонни в кухне не было.

Фиона подошла к двери мужской раздевалки и постучала. Никто не отозвался.

Без веской причины Джонни ни за что не оставил бы без присмотра готовящуюся еду.

Фиона выключила горелки на плите.

Открылась задняя дверь. На пороге стоял Джонни. Вид у него был такой, словно он чудом не попал под грузовик.

— Madre de Dios,[58] — прошептал он, увидев Фиону. — А я как раз шел за тобой, сеньорита. Там в переулке… мужчина. Он сказал… — Взгляд Джонни стал встревоженным. — Сказал, что знает тебя.

— О! — Фиона не сдержала раздражения. — Этот.

Значит, грязный старый бродяга снова явился за дармовой пиццей. А может быть, опять собирается приставать к Элиоту. Ну, она с ним разберется. Может быть, даже полицию вызовет.

По правде говоря, Фионе хотелось сорвать на ком-нибудь свою злость. Но на Линду, Джонни и даже Джулию сердиться было особо не за что. Даже Элиот, который порой бывал просто невыносим, ее злости не заслуживал. А вот мерзкий старик бомж… На нем она могла оттянуться, и никому не будет до этого никакого дела.

Фиона рывком распахнула заднюю дверь. Она так рассвирепела, что ее злоба словно ползла под кожей, подобно войску взбесившихся муравьев.

Старик стоял спиной к ней.

Дверь хлопнула, он обернулся.

Он был в длинном кожаном черном пальто, джинсах в обтяжку, футболке с надписью «МНЕ НАДОЕЛО, ЧТО МЕНЯ ВСЕ ДРАЗНЯТ, И Я ПРИШЕЛ КОЕ-КОМУ НАДАВАТЬ ПО ЗАДНИЦЕ» и ковбойской шляпе с лентой из кожи гремучей змеи. Из-за ленты торчала змеиная «погремушка».

Это был вовсе не старый бродяга. Все искорки гнева Фионы мгновенно превратились в остывший пепел.

— Дядя Аарон, — прошептала она.

Может быть, он пришел, чтобы объявить о начале следующего испытания? Но ведь это обязанность Роберта? Или у Сената появилось какое-то другое, еще более неприятное сообщение?

Ну, например — они решили, что Элиот с Фионой первое испытание все-таки не прошли, и дядя Аарон послан… для чего? Чтобы убить их?

Фиона не знала, как быть — то ли драться, то ли бежать, и страх сковал ее по рукам и ногам. Она облизнула пересохшие губы и почувствовала вкус шоколада.

Она была готова драться.

Она устала оттого, что все ею помыкают. Даже если Аарон явился, чтобы сделать что-то ужасное, она встретит свою судьбу с гордо поднятой головой.

Фиона смело посмотрела в бездонные карие глаза дяди Аарона.

Он глядел на нее так же пристально.

Черты лица у него были крупные, словно вытесанные из камня. От верхней губы к подбородку спускались длинные усы. Несмотря на одежду в стиле «кантри-и-вестерн», Фионе показалось, что дяде Аарону больше пристало бы сидеть верхом на коне во главе татаро-монгольской орды.

Он ни за что не моргнет.

Что ж, она тоже. Она смотрела в бездонные глаза крокодила, который не без причины назвал себя «пожирателем смерти», и теперь дядюшке ее не испугать.

— Я пришел, чтобы помочь тебе, детка, — проворчал Аарон. — Так что брось свои подростковые штучки.

— Помочь? — неуверенно спросила Фиона.

— Если бы я знал, что во время первого испытания у тебя будет с собой ружье, я бы позаботился о том, чтобы научить тебя с ним обращаться.

— Я бы воспользовалась им, если бы понадобилось, — напряглась Фиона. — А откуда вы знаете, что я не умею стрелять?

— По тому, как ты стоишь, — прищурился Аарон. — Смелости тебе не занимать. Но совершенно очевидно, что ты еще ни разу не проливала ничьей крови.

Фиона подбоченилась.

Это было правдой. Она никогда ни с кем не сражалась, даже с Элиотом не дралась, хотя его победила бы без труда. Единственным, что хоть как-то напоминало драку, была ее стычка с Майком, вознамерившимся к ней поприставать, но та проблема решилась сама собой.

Фиона опустила руки.

— Значит, вы покажете мне, как нужно драться?

В уголках глаз Аарона собрались смешливые морщинки. Фиона поняла, что для него это равноценно хохоту.

— Я пришел, чтобы посмотреть, насколько твои способности соответствуют твоему поведению. Если соответствуют, тогда я смогу тебе кое-что показать.

— Элиот в кафе напротив. Я его позову.

— Нет, — поднял тяжелую руку Аарон.

— Что значит — «нет»? Вы же только что сказали, что пришли, чтобы нам помочь.

— Ты — воин. — Аарон обернулся и посмотрел на вывеску «Розового кролика». — А твой брат — поэт.

— Это несправедливо. Конечно, для пятнадцати лет он маловат ростом, но тоже заслуживает, чтобы ему показали, как обороняться.

— Какая верность. Теперь я понимаю, почему некоторые из сенаторов так боятся вас двоих вместе. — Аарон примирительно развел руками. — Оружие Элиота — его музыка. И я хочу уравнять тебя с ним.

Что верно, то верно: Элиот действительно сотворил чудо с помощью своей скрипки — даже то, что он практически сразу начал играть, никогда не обучаясь музыке, не поддавалось никакому логическому объяснению. И все же предложение дяди Аарона Фионе не понравилось. Они с Элиотом были сильнее вместе, как сказала Си. А сейчас Фионе казалось, что их хотят разделить.

— Даже не думайте. Если Элиот не будет в этом участвовать…

Аарон опустился на колени и развернул сверток, до того скрытый под полой пальто. Блеснуло что-то металлическое.

Фиона подошла поближе и тоже встала на колени.

— Что это?

— Наши инструменты.

На черной ткани аккуратными рядами лежали ножи и мечи, копья и дубинки, пистолеты, карабины и винтовки, сюрикены, дротики и даже медные кастеты — все виды оружия, когда-либо созданного для того, чтобы рубить, крушить и всеми иными способами ранить и убивать живых существ.

Этот набор клинков, стволов и полированных деревянных рукояток зачаровал Фиону. Она увидела отражение своего лица в сотне блестящих поверхностей.

— Чувствуешь? — спросил Аарон. — Чувствуешь исходящее от всего этого притяжение?

Фиона поднесла руку ближе, но не прикоснулась к оружию. Ей было страшновато, но все же ее тянуло ко всему этому. Не такое ли чувство испытал Элиот, когда впервые увидел скрипку?

Один предмет казался здесь неуместным: деревянная игрушка под названием «йо-йо». Крупнее обычной, но все равно игрушка. Фиона вспомнила: она что-то читала о полинезийских племенах, которые пользовались подобными штуковинами и очень метко пробивали ими головы врагов.[59]

На краю черного полотнища Фиона заметила металлический прут, выдернутый ею из лапы Соухка.

— Ваш?

— Эта штука движется очень быстро, ящерице трудно от нее уйти. Я промахнулся и попал не в голову, а в плечо. — Аарон закатал рукав и показал зигзагообразный шрам на предплечье. — А ящерица наградила меня вот этим.

Фиона удивилась, как это Соухк не откусил Аарону руку целиком.

— Вам удалось уйти?

Аарон удивленно сдвинул брови.

— Не совсем так. Ящерица сбежала первой.

Фиона нервно потеребила резинку на запястье. Как мог человек в одиночку — даже такой, как дядя Аарон, — победить двухтонного крокодила? И все же он чуть не убил Соухка этим железным прутом. На такое способен только тот, кто был не просто человеком.

— Почему ты не убила эту зверюгу? — спросил Аарон. — Ведь у тебя была такая возможность. Твоя жизнь и жизнь твоего брата висели на волоске.

Фиона пожала плечами.

— Не смогла.

Ей не нравилось, что ее и Элиота хотели заставить кого-то убить. Гнев вернулся к Фионе, но на этот раз она была холодна, как лед.

— Но для того, чтобы сделать эту ящерицу своим союзником, храбрости потребовалось в сто раз больше, чем просто выстрелить из ружья, — отметил Аарон.

— Я не убийца, — прошептала Фиона. — Не палач. Может быть, это ваша работа? То есть — если мы не выдержим испытаний, назначенных Сенатом?

— Если вы потерпите неудачу, — произнес Аарон после нескольких секунд молчания, — Сенат вас обязательно уничтожит.

Сенат? Не он лично? Неужели дядя Аарон, так же, как Соухк, мог превратиться из врага — как же сказал Соухк? — во временного союзника?

Аарон встал и взмахом руки указал на свой арсенал.

— Выбирай то, что тебе больше нравится, дитя. Увидим, что тебе известно.

Фиона обвела взглядом оружие и ощутила странное волнение… Она словно заглянула в коробку шоколадных конфет и пыталась понять, какая из них вкуснее.

Она вдруг задумалась: сколько же слоев конфет из коробки она уже съела? Восемь? Дюжину? Во всяком случае, точно больше того, что могло поместиться в одной коробке. Конечно, задаваться какими-то вопросами по поводу такого великолепного подарка не стоило, и все же… В сознании Фионы прозвучал строгий голос бабушки: «Щедрые подарки никогда не дарят просто так».

Она решила, что о конфетах поразмыслит потом. Сейчас нужно было сосредоточиться на другом.

Фиона погладила оружие, и ее рука задержалась на рукоятке серебряной рапиры. Украшенная золотой филигранью гарда была поцарапана, драгоценные камни на рукоятке покрылись трещинками. И все же рапира была такой красивой.

Фиона взяла ее. Рапира оказалась легкой, удобно лежала в руке. Фионе хотелось верить, что это смертельное оружие.

Рапира ей нравилась.

Она повернулась и навела кончик рапиры на переносицу дяди Аарона.

— Это не для тебя, — еле заметно покачал головой Аарон.

— Я прочла все, что только можно прочесть, о холодном оружии. О доисторических кремневых ножах, о первых клинках, отлитых из бронзы, о современной дамасской стали… Я все знаю.

— Ты слишком много говоришь. Выбери другое оружие.

Фиона не сказала Аарону о том, что писала доклады об олимпийском фехтовании, о кендо[60] и Миямото Мусаси.[61]

Конечно, все ее познания носили чисто теоретический характер, но насколько сильно теория могла отличаться от практики?

Она решила показать Аарону, что все же не совсем беспомощна, и сделала выпад.

Его движение было совсем легким, но он сумел увернуться от удара, и рапира не задела его локтя.

При этом пола пальто Аарона отлетела в сторону, и Фиона смогла увидеть его фигуру. Он был словно вытесан из камня. Гора крепких мышц.

Аарон шагнул ближе. Его пальцы сомкнулись на руке Фионы, сжимавшей рукоятку. Другой рукой он поднял и повернул рапиру и завел руку девочки за голову.

Он едва не вывихнул ей плечо. Она застонала от боли, вспыхнула, ее лицо покраснело. Поразительно, насколько легко Аарон отразил ее атаку — будто она была ребенком с игрушечным мечом.

Аарон встряхнул ее руку. Боль распространилась по напряженным сухожилиям, но Фиона сдержалась и не вскрикнула.

— Хорошо, — прошептал Аарон. — Значит, ты не всегда делаешь то, что тебе велят… как и твоя мать. Но мне было интересно: так ли ты терпелива, как она?

Он отпустил Фиону, забрал у нее рапиру и положил на черную ткань рядом с остальным оружием.

Фиона сердито глянула на него и потерла руку.

— Выбери что-нибудь другое, — посоветовал ей Аарон. — Давай посмотрим, может быть, на этот раз у тебя получится лучше.

Фиона вернулась к коллекции оружия и протянула руку к пистолету с коротким дулом.

— Никакого огнестрельного оружия, — с ледяной решимостью проговорил Аарон. — Ты только поранишься.

Фиона растерялась. Ей так хотелось взять пистолет — хотя бы просто для того, чтобы подразнить дядю Аарона. Конечно, стрелять в него она бы ни за что на свете не стала. Но она догадывалась: если она придвинет руку к пистолету хоть на долю миллиметра, с ней случится что-то ужасное.

И она выбрала нунчаки: две черные пластмассовые палочки, соединенные друг с другом цепочкой. Фиона ничего не знала об этом оружии, но ее заинтриговала его подвижность. А главное — ей совсем не хотелось, чтобы дядя Аарон снова схватил ее за руку и с легкостью прервал ее атаку.

Она взяла нунчаки и на пробу начала вертеть одну палочку в руке. Вторая закрутилась на цепочке с такой скоростью, что ее не стало видно.

— Уже лучше, — отметил Аарон. — Но это тоже не для тебя.

У Фионы мелькнула мысль — все-таки попробовать атаковать дядю. Казалось, стоит еще быстрее раскрутить нунчаки — и она нанесет резкий удар по запястью Аарона. Но боль в плече напомнила ей о том, как быстро и ловко движется дядя.

Она вздохнула и положила нунчаки на место.

Может быть, здесь нет оружия для нее. Может быть, она вовсе не была воином, как думал Аарон, а сражалась только потому, что оказалась в невероятной, опасной ситуации.

Неужели все воины мечтают о сражении? Ей-то хотелось только одного: остаться в живых.

Она услышала хлопанье крыльев в вышине. Стая ворон пролетела над их головами. Птицы уселись на провода вдоль Вайн-стрит.

Фиона вновь посмотрела на коллекцию оружия, и ее взгляд упал на деревянную игрушку — «йо-йо». Что-то в этом предмете было завораживающее, он притягивал Фиону еще сильнее, чем нунчаки. Пожалуй, в арсенале дяди Аарона не было ничего более подвижного.

Но Фиона не стала протягивать руку к «йо-йо». Она решила не сдаваться, не давать Аарону шанса сказать ей «нет». Сначала она продумает свои действия, а потом уж выполнит. Может быть, на этот раз ей удастся застигнуть его врасплох.

Фиона сделала глубокий вдох — схватила «йо-йо» и запустила тяжелый деревянный диск в голову Аарона.

Он пригнулся.

Фиона заметила легкое удивление в его глазах. Она резко раскрутила «йо-йо» по кругу, наращивая скорость. Аарон отступил на два шага.

Фиона пошла в наступление, изменила угол вращения «йо-йо», нацелившись на голову Аарона.

Тот увернулся в сторону, выхватил из кармана пальто кинжал и взмахнул им.

Натяжение шнурка мгновенно ослабло, деревянный диск ударился о кирпичную стену, отскочил от нее и покатился по переулку.

— Похоже, это оружие тоже не для меня, — шумно выдохнула Фиона.

Но Аарон не обратил на ее слова никакого внимания. Он внимательно осматривал мусорный бак.

— Похоже, — пробормотал он, — ты все-таки унаследовала талант своей матери.

Он прикоснулся к уголку мусорного бака.

Кусок помятого металла длиной с руку отделился и упал на землю. Кромка его была такой ровной, словно металл разрезали лазером.

Фиона подошла и с изумлением уставилась на железку. Она пыталась понять, что имел в виду Аарон и как это произошло.

Увидев, под каким углом отрезан металл, она сопоставила этот угол с траекторией полета «йо-йо».

Аарон повернулся к ней и широко улыбнулся.

— Попробуй еще разок, детка. Тебе надо понять, когда ты способна это сделать, а когда — нет. В каком тебе надо быть настроении, чтобы все получилось.

Неужели он предполагал, что она перерезала металл шнурком? И удивительнее ли это, чем говорящий крокодил?

Да, да, куда удивительнее. Говорящая рептилия могла оказаться мутантом, каким-то образом сформировавшимся в процессе эволюции неизвестного науке вида. Но чтобы хлопковый шнурок рассек сталь? Это было нарушением всех законов физики.

Фиона посмотрела на шнурок в своей руке, перевела взгляд на Аарона. Он явно не шутил.

Чувствуя себя довольно глупо, она подошла к железной водосточной трубе, тянувшейся вдоль стены. И растерялась.

— А не могу я порезаться шнурком?

— Только если ты позволишь этому случиться, — ответил Аарон.

Фиона сосредоточилась и прижала шнурок к трубе — сначала осторожно, потом крепче.

Как она и думала — ничего не произошло. Перерезать шнурком прочную трубу… с таким же успехом можно было попытаться пронзить куском масла кирпичную стену.

— Вспомни, что ты чувствовала, когда мы сражались, — подсказал ей Аарон.

Что она чувствовала? Фиона ничего не чувствовала, просто девушке надоело, что ей то и дело указывают, что делать. Бабушка, Сенат. Но разве не хотелось ей все-таки ударить милого дядюшку Аарона? Хотя бы долю секунды — но хотелось. Хотелось размозжить ему голову этим деревянным «йо-йо»?

Шнурок неожиданно сверкнул…

И туго натянулся с другой стороны трубы.

Движение было внезапным, как мановение руки иллюзиониста.

Аарон осторожно отвел Фиону в сторону.

Труба со скрипом распалась. Ее верхняя часть отделилась и со звоном упала на асфальт.

Фиона, вытаращив глаза от изумления, уставилась на то место, к которому прикасался шнурок. Она протянула руку, чтобы потрогать край перерезанной трубы, но вовремя одумалась. Кромка была острой, как лезвие бритвы.

— Вы говорите, что моя мать тоже умела так делать? Просто… шнурком?

— Она могла рассечь что угодно, о чем бы ни подумала, — сказал Аарон. — Значит, все-таки ты ее дочь. И моя племянница.

Фиона посмотрела на Аарона. Перед ней стоял тот же самый мужчина, та же суровая гора мышц. Никого страшнее и сильнее его Фиона никогда в жизни не видела, но теперь его взгляд смягчился. Казалось, что-то в ней больше не отталкивает его.

По переулку замелькали тени. Фиона запрокинула голову. Сотня ворон взмыла в небо, птицы начали кружить над переулком. Некоторые из них, спикировав на крышу и стены «Розового кролика», отскакивали от фасада и потолочных окон.

— Прислушайся, — прошептал Аарон. — Твой брат тоже пустил в ход свое оружие.

Только Фиона хотела спросить у дяди, что он имеет в виду, как Джонни со стуком открыл заднюю дверь.

— Фиона! — прокричал он. — Тебя к телефону. Какой-то парень…

— Ладно, — обернувшись, крикнула она, — скажи, сейчас подойду.

Снова повернувшись к дяде, она собралась засыпать его вопросами.

Но и сверток с оружием, и Аарон исчезли.

37

Комплекс Ланселота

Роберт Фармингтон остановил свой «харлей» рядом с тремя запыленными «кадиллаками» с номерными знаками округа Байя, снял кожаную куртку и остался в пропотевшей футболке.

Странно, что в баре скопилось так много местных жителей. Послеполуденная жара была традиционным временем сиесты на сонном мексиканском побережье.

Роберт посмотрел с обрыва вниз, где на берегу океана стояла деревушка Пуэдевас. Об этом месте знали несколько опытных моряков… и слишком много контрабандистов.

Роберт выбирался в Пуэдевас так часто, как только мог. Здесь ему всегда улыбались сеньориты, энчиладас с лобстерами были потрясающе вкусны и, что самое главное, в баре ему продавали пиво.

Он неторопливо зашагал ко входу, но остановился. На окне красовалась табличка «CERRADO» — «Закрыто», а дверь был а распахнута. Видимо, произошла ошибка. Этот бар никогда не закрывался в послеполуденные часы, приглашая богатых американских рыбаков утолить жажду.

Роберт вошел в бар. Саманные стены были выкрашены голубой краской, лопасти подвешенных под потолком вентиляторов вращались, но без толку — воздух в помещении оставался горячим и душным.

У стойки сидели восемь мексиканцев, от которых несло трехдневным потом и порохом после недавней перестрелки. Несмотря на жару, все они были в дешевых кожаных куртках. Роберт сразу догадался, что под куртками мужчины прячут пистолеты.

Это были гангстеры средней руки, посредники между наркобаронами и продавцами наркотиков на американо-мексиканской границе. Роберт называл их бандитами.

С каждым из них по отдельности справиться можно было без труда, но со всеми вместе… Они походили на стаю гиен, а когда гиен слишком много, им уступают дорогу даже львы.

Роберт решил уйти, но заметил Терезу, дочь хозяина бара, — милую девчушку лет одиннадцати. Она стояла в углу, и вид у нее был как у загнанной зверушки.

Тереза кивнула Роберту.

Он понял ее без слов. «Уходи, покуда цел».

Но темные глаза девочки были полны страха и тоже яснее всяких слов молили: «Спаси меня».

Роберт улыбнулся. Маркус Уэлманн всегда упрекал его в склонности к «дамочкам, попавшим в беду». И еще он говорил, что в один прекрасный день это погубит Роберта.

Правда, Маркус никогда не понимал, почему Роберт вообще взялся за эту работу. Девушки в опасности, угрозы, приключения, отсутствие необходимости взрослеть — кто бы стал переживать за свою жизнь, имея все это?

Впрочем… кто погиб, а кто пока что был жив?

Роберт кивнул Терезе и направился к своему любимому столику у дальней стены. Оттуда ему легко было наблюдать за бандитами.

Они тоже хорошо видели его и поэтому могли расслабиться — он вроде как находился именно там, где, по их мнению, ему было положено находиться.

Что ж, пусть так и думают.

Бандиты смерили Роберта взглядами с головы до ног, пошептались и захохотали. Некоторые сходили за стойку и взяли себе еще пива. Бармена на месте не было. Дурной знак.

Один из бандитов подошел к входной двери и закрыл ее на засов. Ухмыльнувшись Роберту, он вернулся к барной стойке и сел на табурет.

Ну, ясно: они напьются в стельку, а потом начнется веселье. Сначала примутся за него, а потом… за Терезу.

Одной рукой Роберт взял со столика меню, покрытое жирными пятнами, а другую руку завел за спину и нащупал пистолет, лежавший в кобуре. Вытащил маленький «Глок-29» и незаметно положил на соседний стул. К столику подошла Тереза.

— Что закажете, сеньор? — проговорила она довольно громко, чтобы слышали бандиты.

— Энчиладас с лобстером и черные бобы.

— Уходи, — прошептала Тереза. — Быстрей — если получится.

Роберт улыбнулся.

— И еще «Dos Coronas», por favor.[62]

Тереза вздохнула и пошла на кухню.

Восемь против одного. Если Роберт ничего не придумает, ему скоро конец. Но пока он мог немного расслабиться и понаблюдать за тем, как бандиты пьют и становятся все более медлительными. Роберт заметил, как они мешают пиво с текилой и с какой скоростью употребляют напитки. Он рассудил, что у него есть минут десять до того момента, как бандиты дойдут до кондиции и примутся за то, что у них на уме.

Ему, как говорится, надо было «убить время».

Роберт взял солонку и посыпал стол солью. Затем пальцем нарисовал на соли карту мира и приблизительно обозначил центр Северной Америки.

Большую часть своей жизни он прожил в Арканзасе, на Кантри-роуд, 32. Днем работал вместе со своими родными на полях, а вечером несколько часов проводил в школе. Как-то раз его отчим номер три проучил его за то, что он огрызался, и рассек мальчику губу. Тогда Роберт решил, что с него хватит.

Он поцеловал на прощание спящую мать и отправился на перекресток, где двадцатое шоссе встречалось с сорок третьим. Роберт слыхал, что если встать на перекрестке, в полночь к тебе явится дьявол и ты сможешь продать ему душу.

Наступила полночь. Дьявол не явился. Подошел автобус «Грейхаунд», и это очень обрадовало Роберта.

Он прочертил на своей соляной карте дугу до Атлантического побережья.

Для своего возраста Роберт был довольно высокого роста и врать умел мастерски. И все же капитан корабля из Виргинии наверняка понял, что ему всего четырнадцать. Но все же взял Роберта в рейс с условием, что свой проезд тот отработает. По пути Роберт худо-бедно выучил испанский. В Барселоне он сошел с корабля.

Роберт провел длинную линию через океан, а потом — несколько зигзагов по Европе.

Тот год был чистым безумием. Он чуть не погиб, обучаясь своему ремеслу — краже произведений искусства.

Но этому занятию пришел конец в Турции, где он встретился с Маркусом Уэлманном.

Роберт вздохнул и сдул со стола почти всю соль.

Что толку было вспоминать об этом? Маркус мертв. Да, он то и дело ворчал на Роберта, но все же заботился о нем. Научил его водить машину и мотоцикл, драться, думать, а этого не делал ни один из маминых дружков.

«В дело тебя примут не какие-нибудь панки, — однажды сказал Маркус Роберту. — Примут тебя наши боссы. Начнешь считать их людьми — имей в виду: это опасно. Они скорее силы природы, чем люди из плоти и крови. Забудешь об этом, хоть раз рассердишь их — словом, это все равно что пытаться договориться с цунами. Толку, сам понимаешь, никакого».

Как раз это и случилось. Маркус рассердил миссис Одри Пост. Никто не рассказывал об этом Роберту, но только так и можно было объяснить таинственное исчезновение его начальника и назначение Роберта водителем.

Он старался скрывать свои чувства, когда ему поручили сообщить семейству Пост о решении Сената. Но миссис Пост заглянула ему прямо в душу и все увидела. Любые мысли о мести в одно мгновение испарились.

Но эти проблемы остались в прошлом. А все его нынешние беды как одна повернули к нему свои уродливые головы: восемь бандитов дружно развернулись к Роберту.

— Эй, chico,[63] — сказал один из бандитов. — Топать сюда. Мы с тобой поговорить.

Если Роберт сейчас схватится за пистолет, они все начнут стрелять. А если он станет им подыгрывать, может случиться все, что угодно.

Не слишком большой выбор. Он протянул руку к пистолету.

Входная дверь медленно открылась. От яркого солнечного света все заморгали — в том числе и Роберт.

Бандиты обернулись. Даже будучи сильно пьяными, они догадались: что-то не так. Ведь дверь только что была заперта на засов. Она не должна была открыться, ее можно было только сорвать с петель.

В дверном проеме стоял американский турист в гавайской рубахе, шортах цвета хаки, шлепанцах и смешной соломенной шляпе.

— Buenos tardes,[64] — пьяно пробормотал турист и вошел в бар. Дверь захлопнулась.

Пошатываясь, турист подошел к стойке и стукнул по ней кулаком.

— Бармен, cervesas у tequila![65]

Он сунул руку в карман и вытащил несколько скомканных двадцатидолларовых бумажек.

Бармен не появился. Мужчина пожал плечами, запустил руку за стойку, вытащил бутылку «Куэрво» и маленький стаканчик.

Он повернулся к бандитам, покачнулся и повалился прямо на них.

Они оттолкнули его. Мужчина попытался выпрямиться и при этом кое-кому из бандитов врезал по ребрам.

— Тысяча извинений, — пробормотал он. — Угощаю, amigos.

Он выложил на стойку еще несколько мятых купюр.

Бандиты заржали, сграбастали деньги и решили посмотреть, что еще выкинет богатый гринго, прежде чем они оторвут ему руки.

— Добрый вечер, Роберт, — произнес мужчина абсолютно трезвым голосом, усевшись напротив. — Как дела?

Человек, сидевший перед Робертом, менял имена так же часто, как другие люди меняют одежду. В разное время его звали Большим Волком, Хитрецом Локи, Эрнадесом дель Моро или просто Гермесом, но на самом деле это был босс Роберта, мистер Генри Миме.

Роберт даже не знал, радоваться ли тому, что босс разыскал его в такой глуши, где он проводил свободное время, и тому, что мистер Миме вошел в бар, без труда открыв дверь, запертую на засов. И почему, спрашивается, если ему понадобилось побеседовать со своим водителем, он не воспользовался мобильным телефоном?

Наверняка он знал только одно: мистер Миме прекрасно умел искать и находить. Особенно — неприятности.

— Вам куда-нибудь нужно съездить вечером, сэр? — спросил Роберт.

При этом он посматривал на бандитов, которые взволнованно перешептывались. Хотя американский турист их явно забавлял, он нарушил их планы. Гринго чаще всего, как гиены, путешествовали стаями.

Мистер Миме взглянул на соль, рассыпанную на столе.

— Воспоминания? Я не склонен их поощрять. Это приводит к тоске, а в моем списке непристойного поведения тоска следует сразу за ковырянием в носу и плачем на свадьбах. — Он улыбнулся Роберту и постучал пальцем по точке на карте, обозначающей Стамбул. — Знаешь, что мне больше всего понравилось в тебе, когда мы впервые встретились?

— Нет, сэр.

— В отличие от большинства воришек ты не переплавлял драгоценности. Ты всегда рисковал, стараясь продать все вещицы целыми и невредимыми.

— Они были слишком красивыми, жаль было их ломать, — пожал плечами Роберт.

Мистер Миме перевел взгляд на Терезу, стоявшую в углу. Она прижимала к груди стопку листков с меню и смотрела на бандитов, а бандиты смотрели на Роберта и мистера Миме.

— В этом мире не так много красивых вещей, — сказал мистер Миме. — Я согласен с тобой: их следует беречь.

Один из бандитов подошел к входной двери, осмотрел засов и убедился в том, что он как был задвинутым, так и остался. Это чрезвычайно смутило его. Он вернулся к товарищам, и они принялись обсуждать это обстоятельство. Один перекрестился. Самый старший и самый рослый из бандитов отвесил ему пощечину — за склонность к суевериям.

— Страшно не хотелось бы прерывать то, что ты задумал, — небрежно махнул рукой мистер Миме, — но я решил, что настало время потолковать о твоем будущем.

Маркус никогда не употреблял слова «будущее» применительно к работе Роберта. Похоже, что сегодня для мистера Миме водитель явно не был просто инструментом для вождения автомобиля. У Роберта возникло тоскливое чувство, что ему предстоит нечто еще более неприятное, чем гибель от пули пьяного бандита.

— Не понял, сэр.

— Тебе нравится работать на меня? — осведомился мистер Миме. Он все еще улыбался, но его взгляд стал жестче.

Роберт чуть не ответил по инерции «да», но растерялся. Мистер Миме задал серьезный вопрос, поэтому следовало внимательно расценить собственные чувства.

У работы на мистера Миме имелись отрицательные стороны. Задания порой были очень рискованными. Приходилось действовать без поддержки правоохранительных структур, а порой и нарушать закон. И, как отмечал Маркус, их босс состоял в Лиге бессмертных, которые даже с теми, кто на них работал, обращались по-всякому, порой даже уничтожали их.

Однако в этой работе имелась и масса преимуществ. В свободное время Роберт мог ездить, куда ему заблагорассудится. Его обучили десятку иностранных языков. Денег на личные расходы у него было столько, что о такой сумме не могли мечтать даже директора пятисот самых крупных компаний в мире.

Совсем неплохо для шестнадцатилетнего парня, не удосужившегося даже школу закончить.

Но самым главным в его работе были приключения.

— Работая на вас, я укорачиваю свою жизнь, — признался Роберт. — Но по крайней мере, это стоящая жизнь.

Мистер Миме просиял и крепко сжал плечо Роберта.

— Дорогой ты мой. Я бы лучше не сказал. Ну что ж, у меня для тебя новое задание. Задание секретное, имеет отношение к хорошенькой девушке. Я хочу, чтобы ты с ней познакомился и помог ей, если сумеешь.

— Что-то шпионское? — заинтригованно спросил Роберт и вдруг почувствовал холодок под ложечкой. Он догадался, о чем его просят. — Вы имеете в виду Фиону Пост?

Мистер Миме удивленно вздернул бровь.

— Наш дорогой покойный мистер Уэлманн научил тебя читать мысли?

— Нет, сэр. Но, учитывая то, что произошло за последние дни… кого еще вы можете иметь в виду?

— Маркус говорил, что порой ты способен ухватывать самую суть дела. Не правда ли, Фиона совершенно особенная?

Девушка, которая смогла усмирить чудище-крокодила и сделать его своим другом? И при этом не моргнула глазом, когда ее брат рассказывал Роберту эту историю, и спокойно вручила ему железный прут весом фунтов в тридцать, который она выдернула из лапы жуткой твари?

— Да, она особенная, — согласился Роберт. — Но мне запрещено близко знакомиться с кем бы то ни было, кто имеет хотя бы потенциальное отношение к Лиге.

— Я бы ни за что не попросил тебя нарушить правила, — ловко разыграл оскорбление мистер Миме. — Это было бы неправильно. Но если бы ты нарушил правило сам, что ж, это стало бы чем-то, чего я не мог предвидеть… так что меня нельзя было бы упрекнуть.

Роберт сглотнул подступивший к горлу ком. Он все понял. Если дело пойдет плохо, мистер Миме швырнет его Сенату, как жертвенного агнца.

Он читал о том, как Сенат наказывал нарушителей правил. У одного парня каждый день на протяжении тысячи лет выклевывала печенку (и не только печенку) какая-то птица, а потом эти органы снова вырастали — только для того, чтобы птица на следующий день снова их выклевала.

А ведь Сенату этот парень нравился.

— Да, — проговорил мистер Миме, прочитав мысли Роберта. — Сенат любит свои правила.