Book: Маска майя



Маска майя

Хуан Марторель

«Маска Майя»

Предисловие

О цивилизации древних майя в последнее время пишут и говорят особенно много. Всеобщее внимание привлекают их глубокие познания в астрономии, а точнее — их удивительный календарь, предсказывающий конец света. Майя считали, что он наступит в 2012 году. «Будем надеяться, что они ошиблись», — не без иронии замечает Хуан Марторель, автор этой замечательной книги, посвященной загадкам одной из самых интересных мировых культур.

Индейцы майя, чьи потомки и поныне живут на территориях юга Мексики, Гватемалы, Белиза, в течение первого тысячелетия нашей эры достигли поразительных успехов в области медицины, искусства и архитектуры. Они использовали математический ноль задолго до европейцев. Интересно, что для обозначения ноля они выбрали изображение какао-боба! Майя возводили огромные города с площадями, дворцами, пирамидами и храмами, к которым вели мощеные дороги из белого камня. Майя расписывали изящные керамические сосуды и фигурки из камня, создавали монументальные панно на стенах зданий.

Была у майя и письменность, и множество текстов сохранилось до наших дней. До конца они еще не расшифрованы, о чем вы также узнаете из романа. Однако самым изумительным их изобретением является все же календарь, но вовсе не из-за сомнительных пророчеств, а из-за невероятно сложной — тройной — системы летосчисления. Только разобравшись в ней, что было отнюдь не легко, героиня романа «Маска майя» Николь Паскаль сумела разгадать послание древних мудрецов, дошедшее к нам через века.

Николь молода, но уже сумела завоевать признание коллег благодаря сенсационному открытию в египтологии. Маститые археологи и профессора вынуждены и на этот раз просить ее о помощи, столкнувшись с непонятными письменами на стенах недавно найденного в джунглях храма майя. Недолго поколебавшись, а главное — заручившись поддержкой жениха, Николь бросается навстречу приключениям, которым позавидовал бы сам Индиана Джонс. Ведь маленький храм в глубине сельвы оказался всего лишь началом пути, а впереди ее ждут лежащие в развалинах, некогда процветающие города майя, стелы, покрытые таинственными знаками, полные зловещих сюрпризов древние пирамиды… А также, в полном соответствии со всеми законами жанра — похищения, угрозы, слежка и даже убийство, ведь в послании майя речь идет не просто о сокровищах, а о древнем артефакте, одаривающем своего обладателя неслыханным могуществом…

Параллельная сюжетная линия излагает кровавую историю этого артефакта — нефритовой маски. Это история интриг и войн, ненависти и предательства, и в то же время она свидетельствует о мужестве и благородстве тех, кто пожертвовал собой, чтобы спасти мир от ужасающей власти маски.

Вы увидите, как древние руины оживают, как по ступеням пирамиды поднимается юная девушка, чтобы принять участие в торжественной церемонии, как по белокаменным мостовым движутся яркие и шумные процессии, как воздвигаются статуи и проводятся ритуалы, как исчезают границы между прошлым, настоящим и будущим. Вас ждет удивительное и невероятно увлекательное путешествие!


Моим героиням посвящается

(Синяя Цапля — одна из них)

1

Нынешняя пограничная зона между Петеном (север Гватемалы) и Белизом.[1]610 год н. э.

Ягуар передвигался незаметно. Звук шагов был едва слышен, когда его лапы ступали на толстую подушку из опавших листьев, а тело изгибалось, чтобы не задевать густые заросли папоротника и лианы, свисавшие с вершин деревьев. Он делал это без всяких усилий, даже не глядя, держа при этом уши торчком и бдительно прислушиваясь. Это был великолепный зверь, самец в полном расцвете сил, длиной более двух метров и с блестящей шерстью несколько темнее обычного.

Инстинкт подсказывал ему: что-то должно произойти. Прошло совсем немного времени с тех пор, как он заметил присутствие человеческих существ, а он знал, что люди совершенно непредсказуемы. Он ощутил их слегка резковатый запах, а также тот особый дух, который они распространяли, когда должны были встретиться с какой-либо опасностью.

Их было двое, и он точно знал, где они находятся: в каких-то пятидесяти метрах впереди него.

Казалось бы, животному следовало повернуться и удалиться прочь от них, прочь от угрозы, которую они могли представлять. Но хотя ягуар не размышлял, он чувствовал, и именно чувства заставляли зверя следовать за ними. Внезапно его тонкий слух различил другие звуки, доносившиеся издалека, слева от него, и он понял, что приближался тот момент, о котором предупреждала интуиция.

Этот шум тоже издавали люди. Он был очень слабым, но ягуар мог расслышать ритм их шагов и также — теперь уже совершенно ясно — их голоса. Он остановился на миг, не зная, что делать, снедаемый желанием вернуться по своим следам и затеряться в сельве. Однако сила, подталкивавшая его, заставляла ягуара идти вперед. Ускоряя шаг, он бросился по прямой на приближающийся звук человеческих голосов, оставив справа от себя тех двоих, за которыми шел ранее. Вскоре он подобрался к широкой тропе, пересекавшей сельву, где земля была очищена от опавших листьев, а сорная трава вырвана. Это был своего рода тоннель шириной около двух метров. Ведомый интуицией, на которую он полностью положился, ягуар одним ловким прыжком забрался на дерево с низкими ветвями и устроился на одной из них, укрывшись среди листьев и лиан. Он находился в каких-то трех метрах от земли и со своего места мог вести наблюдение, оставаясь незамеченным.

Он увидел, как двое мужчин, за которыми он прежде следовал, достигли того места, где только что находился он, и, подав друг другу знаки, спрятались по разные стороны тропы. Они были совсем рядом с ним, поэтому зверю приходилось оставаться абсолютно неподвижным. Внизу игуана, которую спугнули мужчины, перебежала через тропу и исчезла в зарослях.

Голоса приближавшихся людей уже были отчетливо слышны, и ягуар посмотрел в сторону поворота тропы, видневшегося примерно в шестидесяти метрах от него. И он был в состоянии точно предсказать тот момент, когда должны появиться эти новые люди. Увидев их, он подумал сначала, что их тоже двое, но затем понял, что у одного из них к спине привязан кусок материи, внутри которого путешествовало еще одно человеческое существо, очень маленькое. Инстинкт подсказал ему, что это детеныш приближавшейся пары.

Мужчина и женщина шли, не останавливаясь, несмотря на свой груз: она несла ребенка за плечами, а он тащил мешок. Привязанный полоской ткани к голове мужчины, мешок висел сзади, оставляя руки свободными. В одной из них мужчина держал мачете с деревянной ручкой и обсидиановым лезвием, которым время от времени срубал ветку, склонившуюся над тропой, чтобы беспрепятственно продвигаться вперед.

Ягуар заметил, какое напряжение охватило тех, кто ждал в засаде. Это была реакция охотника перед атакой, унаследованная от предков. Он мог ясно различить, какими пронзительными стали их взгляды и как окаменели их мускулы. Каждый был вооружен копьем и коротким мачете, висящим на поясе. Когда мужчина и женщина оказались на расстоянии около пяти метров от них, оба выпрыгнули на тропу и метнули свои копья. Они сделали это почти одновременно, целясь в одну и ту же мишень. Мужчина, едва успев понять, что сейчас умрет, пронзенный двумя копьями в грудь, оступившись, рухнул на спину и остался лежать в нелепой позе на своем заплечном мешке. Женщина пронзительно вскрикнула и развернулась, намереваясь убежать туда, откуда она пришла. Один из нападавших ринулся за ней и настиг недалеко от места засады. Он схватил ее сзади и быстрым движением перерезал ей горло своим мачете. Обсидиановый наконечник, вспарывая ей шею, задел лицо ребенка, висящего за ее спиной, поранив ему щеку. Залитые потоками крови, они рухнули на землю.

Мужчина, едва взглянув на умирающую женщину, одним рывком достал ребенка из куска ткани, в котором он путешествовал, отбирая его у матери. Та из последних сил протянула к нему руки в жесте немой мольбы, поскольку ее перерезанное горло не могло издать ни единого звука. Нападавший, не обращая на нее внимания и вцепившись в ребенка мертвой хваткой, хотел уже было перерубить шею и ему.

В этот момент в атаку бросился ягуар. До этого времени он был всего лишь молчаливым наблюдателем, невидимым среди листвы дерева, служившего ему укрытием. Упершись задними лапами в ветку, на которой только что лежал, ягуар совершил прыжок длиной в несколько метров, очутившись на спине у нападавшего. Лапой он отпихнул его в сторону, а своим весом сбил его с ног на землю. Там его раскрытая пасть уже искала горло мужчины и сомкнулась на ней со всей своей невероятной силой, после чего послышался хруст.

Осознав, что этот враг больше не опасен, зверь повернулся ко второму нападавшему. Он увидел, что тот склонился над мешком, лежавшим на земле, отодвинув в сторону мужчину, его прежнего владельца. Зверь заметил нерешительность противника, который ошеломленно наблюдал за происходящим и теперь потянулся за мачете, висевшим у него на поясе.

Ягуар в два прыжка набросился на него, однако человек ожидал этого и, увернувшись, попытался ранить зверя своим оружием. Ягуар почувствовал, как острый камень рассек его шкуру, хотя и не ощутил боли. Гораздо быстрее, чем его противник, зверь повернулся назад и снова прыгнул на него. На этот раз он не встретил сопротивления и легко опрокинул человека навзничь. Через мгновение его пасть уже сжималась на шее лежащего, ломая ему позвоночник.

Хищная кошка решила отдышаться и осмотреть рану на своей груди, там, где начиналась правая передняя лапа. Рана была неглубокой, но длинной, и из нее сочилась кровь. Ягуар лизнул ее влажным языком, чувствуя горький привкус крови во рту.

Он осмотрелся и увидел одну лишь смерть; только ребенок остался в живых.

Ягуар медленно направился к нему. Тот лежал на тропе, возле трупа своей матери, и казался совсем беззащитным в своей наготе: на нем была белая набедренная повязка и больше ничего. С его раненой щеки тонким ручейком до самой земли стекала кровь.

Ребенок подполз к матери и попытался, толкая тело женщины слабыми ручками, привлечь ее внимание. Ему не исполнилось еще и двух лет, но он не плакал, а заметив приближающегося зверя, просто повернулся в его сторону и принялся рассматривать большими черными глазами, в которых отражалось любопытство.

Ягуар медленно приближался, опустив голову к земле, чтобы не испугать детеныша, и тихо рыча при этом. Подойдя к ребенку, он протянул к нему переднюю лапу крайне осторожным движением, а ребенок правой ручкой мягко сжал ее. Тогда ягуар склонил голову к лицу малютки, и его шершавый язык лизнул рану, пересекавшую щеку.

Ребенок встал на ножки, находясь теперь под телом животного, и капли крови, текущей из раны ягуара, падали прямо на порез на щеке малыша. Кровь смешалась с кровью, и на мгновение показалось, что рана ребенка начала затягиваться, словно для того, чтобы сохранить внутри эту жизненно необходимую жидкость, пусть инородную.

Зверь поднял уши и внимательно прислушался. По тропе, как по руслу реки, снова приближался шум, со стороны, противоположной той, откуда появился детеныш вместе с родителями. Этот шум тоже издавали человеческие существа. Ягуар не встревожился, поскольку люди и не пытались скрыть свое присутствие: звук их шагов был четким, а их голоса — громкими, несмотря на расстояние.

Он снова повернулся к ребенку, продолжавшему внимательно рассматривать его, и их взгляды встретились на несколько секунд. Во взгляде ягуара можно было прочесть глубокую мудрость, унаследованную от предков, передаваемую из поколения в поколение. Во взгляде ребенка была зрелость, не свойственная его нежному возрасту. Кошка прикрыла веки, как бы желая сохранить навсегда такой образ в его памяти.

Наконец зверь понял, что больше ждать нельзя, и изящным прыжком переместился в сторону от тропы, затерявшись затем в лесу.



2

Париж, 2001 год

Николь Паскаль схватила на ходу сумку и вышла из своего кабинета, с недовольством глядя на часы. В последнее время ей казалось, что времени не хватает ни на что. Она по-прежнему занимала ту же должность хранителя в отделе античного искусства Лувра, в секции египтологии, но ответственность, возложенная на нее, все возрастала в геометрической прогрессии с того самого дня, когда, полтора года назад, счастливая и наивная, она стала хозяйкой кабинета, который сейчас поспешно покидала.[2]

Тогда директором департамента был Пьер де Ленэ, уволившийся чуть больше года назад — внезапно и, как утверждали, по собственному желанию. Николь больше не слышала никаких разговоров о нем. Его пост теперь занимал Поль Жакэ, человек пожилой, профессор истории искусств.

Николь находила его приветливым и сдержанным, хотя и скучала по суровой личности его предшественника. Воспоминания о Пьере де Ленэ были все еще очень живыми — до такой степени, что временами, когда повседневные заботы не довлели над ней, перед ее мысленным взором внезапно появлялся образ директора, и у девушки возникало чувство, что стоит ей только захотеть, и он предстанет перед ней со своей фирменной улыбкой, а затем станет наблюдать за ней взглядом, полным высокомерия и пренебрежительной иронии. Бывший директор имел репутацию человека недоступного и заносчивого, но Николь вспоминала о нем как о человеке, поверившем в нее, новичка, и поручившем ей составлять каталог наследства Гарнье.

Ее воспоминания, впрочем, омрачал тот день, когда Пьер де Ленэ привез ее в кафедральный собор Лаона,[3] чтобы помочь возвращению Сатаны…

Сейчас она была перегружена работой еще и по той причине, что должность главного хранителя, которую в те дни, когда она только пришла работать в Лувр, занимал Рене Мартэн, еще оставалась свободной, несмотря на то что с момента его странной смерти прошло довольно много времени. И хотя департамент заключил контракт с новым стипендиатом, добрая половина обязанностей Мартэна перешла теперь к Николь.

Помимо этого была еще и телевизионная программа, в которой она регулярно принимала участие. С тех пор как во внутренней части одной из колонн усыпальницы фараона Сети I была найдена статуэтка, она прославилась на весь мир как бесстрашный и прозорливый археолог, став знаменитой, разумеется, и в своей стране.

Все началось с одного рисунка и нескольких иероглифов, начертанных на керамическом черепке, являвшемся частью наследства Гарнье. Николь пришла к выводу, что солнечный диск, обрамлявший голову бога Ра, изображенного на гробнице в Долине Царей, заключал в себе секрет, насчитывающий более трех тысяч лет.

Это была еженедельная программа, и Николь появлялась на экране не более чем на десять минут, но затрагиваемые темы были всегда разными, и подготовка требовала усердной работы с документами. Однако девушка не жаловалась: благодаря передаче она всегда находилась в курсе животрепещущих вопросов своей профессии, которые в противном случае она могла бы и упустить. Кроме того, это обеспечивало и неплохой дополнительный заработок. Но главное, ее собственное эго получало ощутимую поддержку.

И наконец, последнее, чтобы у нее уж точно не оставалось времени на приятное забытье без единой мысли в голове, — Жан, ее нынешний жених и будущий муж. Она познакомилась с ним вскоре после того, как устроилась работать в Лувр, когда на свою первую зарплату сняла жилье в Сен-Жермен-ан-Лэ.[4] Молодой архитектор позвонил ей в дверь, чтобы попросить немного соли… Так завязалось их знакомство. Он был той же ночью в Лаоне, когда силы Зла собрались, чтобы принять ее шефа, но, как это произошло и с ней, его память не сохранила никаких воспоминаний о случившемся.

Сейчас Жан и Николь были полностью увлечены приготовлениями к свадьбе, которую они намеревались сыграть в конце ноября, примерно через полтора месяца. Девушка всегда представляла себе свадьбу так: в один прекрасный день она войдет в церковь, очень красивая, в белом платье, и скажет «да», а ее мать не сможет сдержать слез. Потом состоится великолепное свадебное путешествие. Но ее никто не предупредил о том, что ей придется посвятить часы подбору мебели, занавесок и кухонной утвари; подыскивать краску, которая подходила бы по цвету к полотенцам в ванной комнате (или наоборот); ругаться с плотниками и каменщиками, которые никогда не являлись в назначенное время, и добиваться того, чтобы Жан высказал свое мнение, хотя в последнем случае она поняла, что от этой идеи лучше отказаться. Ей приходилось урезонивать свою мать, когда та начинала ворчать (особенно часто это случалось в присутствии отца), что мужчины ни на что не годятся. А ведь Жан был архитектором! Николь, однако, сумела подготовить план того, как объединить спальню с соседней гардеробной, а также сделала чертеж нового большого окна в зале, которое они с женихом решили увеличить.

Они собирались жить в доме, купленном Жаном в Сен-Жермене несколько лет назад, как раз напротив того здания, в котором она снимала квартиру, переехав из Парижа с намерением поселиться в предместье столицы. Это было маленькое двухэтажное строение, окруженное садом, из которого могло бы получиться нечто стоящее, если бы кто-нибудь им занялся. Вот уже несколько месяцев, с осени, они жили в нем вместе, и хотя первое время Николь и находила симпатичной его модернистскую обстановку в очень «мужском» стиле, которой так гордился ее жених, но, когда они заговорили о свадьбе и стало ясно, что этот дом станет их пристанищем на долгие годы, она поняла, что ей придется заняться всем самой. Не потому, что у Жана был дурной вкус, нет, просто потому, что… в определенных вопросах мужчины ни на что не годятся.

Покинув свой кабинет, она прошла через комнату секретарей. Сюзанн и Агнесс сидели за своими столами. Очевидно, у них было много работы, и они улыбнулись, увидев, как она вошла. Новый директор, приступив к своим обязанностям, оставил их на занимаемых должностях, и это говорило о его благоразумии, поскольку они обе знали больше, чем кто бы то ни было, о том, как ведутся дела в департаменте. Старшая, Агнесс, мать двоих детей, провела в Лувре полжизни. Веселая Сюзанн была всего на пару лет старше Николь. Все трое стали хорошими подругами.

— Я иду в департамент центральноамериканской культуры, — сказала Николь с порога. — Я и так уже опаздываю. Не думаю, что пробуду там долго. — Она снова взглянула на часы. — Полагаю, что вернусь к перерыву, и мы сходим в кафе, как обычно.

Она махнула рукой на прощание, закрыла дверь и быстрым шагом направилась к лестнице. Директор департамента центральноамериканской культуры лично позвонил ей прошлым вечером с просьбой о встрече.

— Я могу сам прийти к вам, — вежливо сказал доктор Лазерр, — но я хотел бы кое-что вам показать, а это будет проще сделать в моем кабинете.

Николь шла на эту встречу, еще раз задаваясь вопросом, какие могли быть причины у директора для разговора с ней. Она его как-то видела на междепартаментских собраниях, но ей никогда не предоставлялся случай поговорить с ним лично. Это был человек средних лет, приятной внешности, и Николь запомнились его четкие и ясные выступления на собраниях. Девушка подозревала, что внезапный интерес Лазерра мог иметь какое-то отношение к недавней находке нескольких надписей племени майя, обнаруженных в зоне Петена на севере Гватемалы, занимающей центральную часть полуострова Юкатан. Совместная экспедиция работников Лувра, Национального автономного университета Мексики и Университета Гватемалы обнаружила какие-то руины в самой чаще тропической сельвы; до этого момента они не были описаны в научных работах, а следовательно, никто о них ничего не знал.

Эти древние здания, по всей видимости, культового назначения были по большей части довольно сильно разрушены временем и неумолимым воздействием сельвы. Но у одного из них — небольшого храма — внутреннее убранство чудом сохранилось. Маленький алтарь примыкал к стене, покрытой надписями на языке племени майя, и, согласно информации, появившейся в прессе, эти надписи прекрасно читались.

Николь видела в газете фотографию фрагмента находки рядом со снимком улыбающегося Ги Лаланда, эксперта из Лувра, руководившего экспедицией. В статье цитировалось также интервью с археологом, утверждавшим, что еще рано говорить о содержании текста, но уже сейчас ясно, что он обещает быть необычайно интересным. «Хотя в археологии никогда не следует спешить звонить во все колокола, — продолжал Лаланд. — Единственное, что я смело могу утверждать, — заключил он, — эти тексты датируются 630 годом нашей эры, то есть началом позднего классического периода».

«Возможно, доктор Лазерр хочет, чтобы я рассказала об этом в телепередаче, — предположила Николь, заходя в департамент центральноамериканской культуры. — И ладно, а почему бы и нет? Хотя, если честно, я знаю слишком мало о культуре майя».

Она одернула свой пиджак, отдышалась после быстрой ходьбы по коридорам музея и посмотрела на часы. «Да ну, всего лишь на семь минут опоздала». Затем она направилась к секретарше, сидящей за столом, расположенным в самой глубине комнаты, и изобразила на лице свою лучшую улыбку.

— Здравствуйте, я Николь Паскаль. Думаю, доктор Лазерр меня ждет.


— Прошу вас, доктор Паскаль! — Лазерр поднял руки, в которых держал чашку с кофе, как будто произносил тост. — Скажу вам, что вчера видел вашу программу, и на экране телевизора вы так же хорошо выглядите, как и в жизни.

В течение нескольких мгновений он оценивал взглядом сидевшую напротив него девушку. Николь была невысокой, ростом около ста шестидесяти сантиметров, темноволосой, с тонкими чертами лица и светлой кожей. Глаза ее необычного зеленого цвета напоминали магнит, притяжению которого было трудно сопротивляться.

На этот комплимент она ответила улыбкой и тоже подняла свою чашку на несколько сантиметров. Директор принял ее, не заставив ждать, и сейчас они оба расположились в удобных креслах, стоявших возле низкого столика. Кабинет был спроектирован и меблирован со вкусом. Помимо этого во всем здесь царил полный порядок: казалось, все находилось на своих местах, что вызвало у девушки тайное чувство зависти.

Первые минуты встречи прошли в разговорах ни о чем, пока они ждали, когда секретарь подаст им еще кофе. «Ну что ж, осталось только поговорить о погоде, — подумала Николь, тогда как Лазерр источал изысканную любезность. — Или этот человек — волшебник, или он действительно от меня чего-то хочет».

— Теперь к делу, доктор. — Директор поставил чашку на стол и посмотрел на нее с выражением сердечности. — Вы, наверное, думаете, что из-за меня теряете время, хотя, уверяю вас, мое расписание тоже довольно плотное. Полагаю, вы в курсе того, что недавно обнаружили несколько текстов майя в сельве Гватемалы, к югу от границы с Мексикой.

— Да, конечно. В музее только об этом и говорят. Позвольте мне высказать вам по этому поводу самые сердечные поздравления.

Мужчина ответил каким-то двусмысленным жестом.

— Благодарю вас, но мое участие в этом успехе чисто бюрократическое. Вы знаете, — продолжил он, пристально глядя на нее своими темными глазами, — достичь договоренности между моим департаментом и такими же в двух американских университетах, просить разрешения, устранять препятствия… и, прежде всего, — тут он выдержал многозначительную паузу, — раздобыть денег.

На лице у Николь появилась улыбка, и она понимающе кивнула. Деньги, позволявшие оплатить расходы, были трудноуловимым божеством, которому поклонялись все в мире науки.

— К счастью для этой экспедиции, мы опирались, как вам, вероятно, известно, на материальную помощь одной крупной межнациональной корпорации. Правда и то, что они растрезвонили об открытии на весь мир, хотя не мне их критиковать. И продолжение их сотрудничества с нами будет зависеть от того, сможем ли мы довести до конца вторую часть исследования, которое, уверяю вас, представляется захватывающим.

Несколько мгновений Лазерр молчал, без сомнения, для того, чтобы придать побольше важности своим последующим словам.

— И я очень боюсь, моя дорогая доктор, что в данном случае, — он снова начал искать глазами взгляд девушки, — если мы хотим рассчитывать на необходимую материальную поддержку, без сотрудничества с вами нам не обойтись.

«Ну вот, приехали, — подумала Николь. — Теперь он меня попросит, чтобы я раз сто упомянула по телевидению эту межнациональную корпорацию».

Мужчина, видимо, что-то заметил в выражении ее лица, поскольку сразу же вскинул руки, как бы прося прощения.

— Возможно, я забегаю вперед и этим привожу вас в смущение. Уверяю вас, вы даже не можете себе представить, что я вам собираюсь предложить. — Несколько секунд он молчал, словно раздумывая. Потом снова расплылся в любезной улыбке. — Если вы не возражаете, я начну издалека.

Директор говорил несколько минут, пока Николь слушала, не перебивая. Вот уже чуть больше месяца смешанная команда, состоящая из мексиканских, гватемальских и французских археологов, занималась картографией одной территории, обнаруженной вблизи города майя Шпухиль. Тем временем мексиканские индейцы, занимающиеся сбором чикле,[5] случайно набрели на некие развалины в поисках места для привала. Несколько дней спустя они продали сведения о расположении этих развалин одному археологу из Национального автономного университета Мексики, с которым они случайно познакомились в одном из селений сельвы Юкатана. Индейцы попросили чуть больше двухсот американских долларов. Этот археолог был одним из членов франко-американской экспедиции, лагерь которой находился неподалеку. Таким образом, вскоре члены экспедиции добрались до развалин, обнаруженных сборщиками чикле, готовые приступить к исследованиям.

— Много великих открытий было совершено благодаря подобным случайностям, — продолжил доктор Лазерр. — От археологического памятника, которому было присвоено название Петен С-27, никто не ждал особых сюрпризов. Хотя джунгли способны проглотить целую пирамиду, не оставив ни следа, все же считается, что все значительные культурные центры майя уже обнаружены. Но внезапно был найден небольшой храм… Или, лучше сказать, иероглифические надписи, покрывавшие его стены. Они великолепно сохранились, словно были нарисованы вчера!

Мужчина сделал паузу, снова взяв в руки чашку с кофе.

— Вы эксперт по египетским иероглифам, доктор, и поэтому вы меня прекрасно поймете, если я вам скажу, что у них есть нечто общее с письменностью майя; несмотря на то что мы серьезно продвинулись в ее расшифровке, есть еще немалая часть, которая нами не освоена.

— Это так, — согласилась Николь, — и, возможно, в этом-то и кроется необычайный интерес к их письменности. Скажу вам больше: я думаю, что, к сожалению, мы так никогда и не сможем расшифровать ее полностью. Для этого нам придется научиться мыслить так, как те люди, нам придется научиться жить их культурой… Искренне говорю вам, не думаю, что это возможно.

Директор сделал едва заметный жест согласия, глядя на Николь с новым интересом.

— Именно, доктор, именно, однако есть люди, похожие на вас, обладающие даром проходить сквозь двери, закрытые для других, и благодаря этому способные точно понять то, что кто-то из иных времен и иных мест стремился рассказать нам. Нечто подобное происходит с гениальным музыкантом при чтении партитуры или с великим математиком, изучающим формулы. И скажу вам, что Ги Лаланд, наш представитель в Юкатане на раскопках храма, также является одним из таких людей.

Лазерр посмотрел на Николь с улыбкой.

— Вы не знакомы, не так ли? — И, прежде чем девушка отрицательно покачала головой, продолжил: — Я надеюсь, вскоре вы встретитесь. Вы обнаружите, друг мой, что у вас много общего. Лаланд уже находится в Париже, поскольку содержание этих надписей вынудило его поскорее вернуться. И теперь, доктор, я должен попросить вас сохранить в тайне то, что я вам собираюсь рассказать в дальнейшем.

— Этого еще не хватало, доктор Лазерр! Мне никогда не приходилось…

— Хорошо, хорошо… простите. Я был неделикатен. Меня извиняет то, что, возможно, слишком многое поставлено на кон и есть вероятность, что мы будем не единственными, кто посвящен в тайну. Но кажется, я снова запутываю вас, поэтому перейдем к сути. — Директор провел рукой по лбу, как будто пытался упорядочить свои мысли. — Фотографии, появившиеся в прессе, воспроизводят только небольшую часть иероглифов, точнее самую незначительную. В газетах отсутствует главное: согласно первым толкованиям Лаланда, надписи указывают на местонахождение другого объекта, который майя постарались скрыть как следует.



Николь не могла не вздрогнуть, ее губы раскрылись в попытке подыскать слова, которые от нее ускользали. То, что происходило сейчас, слишком напоминало случай с египетскими иероглифами, заставившими ее сверлить одну из колонн гробницы Сети I.

— Понимаю ваше удивление. — Лазерр весело посмотрел на нее. — Похоже, голоса из прошлого преследуют вас, дорогая моя. И скажу, что это действительно так, поскольку, я надеюсь, вы присоединитесь к нам в том, что обещает стать захватывающим приключением.

— Но… я не понимаю. Несмотря на то что, по счастью, мне удалось раскрыть тайну, которую заключал в себе египетский ostracum,[6] я практически ничего не знаю о письменности майя… и их культуре.

— Нет-нет. — Директор замахал руками с огорчением. — Я снова забежал вперед и заставил вас сделать неправильные выводы. Похоже, мои желания опережают мои слова.

Казалось, он несколько секунд раздумывал, прежде чем продолжить.

— По правде говоря, я не хочу, чтобы вы решили, будто свое предложение я делаю из эгоистических соображений. Возможно, лишь страх заставляет меня оттягивать момент полного раскрытия карт. Вы уже знаете, что расходы по экспедиции в Мексику и на север Гватемалы взяла на себя крупная корпорация, но этот договор о сотрудничестве был заключен на восемь месяцев и близится к завершению. Фактически он заканчивается в этом месяце. Очевидно, что последние открытия требуют новых исследований, и немедленно, но проблема в том, что речь идет об очень дорогостоящих экспедициях. Мы говорили с корпорацией, и нам ответили: учитывая важность того, что может быть поставлено на карту, они готовы подписать новое соглашение. Но с одним условием.

Николь слегка нахмурилась. «Do ut des,[7] — подумала она. — А тут появляюсь я».

— Они хотят, чтобы вы вошли в состав экспедиции и регулярно передавали телерепортажи по спутнику из Мексики или Гватемалы. Они желают также, чтобы вы информировали об успехах экспедиции и в то же время давали картину того, что представлял собой мир майя.

Последние фразы директор выпалил на одном дыхании. В конце он перевел дух и посмотрел на Николь.

Девушка тоже молчала. Она даже приблизительно не могла представить себе ничего подобного и принялась подыскивать разные предлоги, чтобы сказать «нет».

— С вашей телевизионной программой у вас не возникнет проблем. — Лазерр заговорил прежде, чем она успела открыть рот. — Наоборот, они в восторге, поскольку именно они будут передавать ваши выступления. С Полем Жакэ, директором вашего департамента, я уже побеседовал, и он тоже не против. О продолжительности вашего пребывания в Мексике нам предстоит договориться, как и о сумме, которую наши спонсоры готовы заплатить вам. Желаете узнать сколько?

Николь хотелось сказать многое, но не получалось ничего. В конце концов она утвердительно кивнула головой.

— Сорок тысяч франков, чтобы вы согласились, и шесть тысяч за каждую неделю, которую вы проведете в составе экспедиции. Разумеется, оплачиваются все расходы. Кроме того, вы будете продолжать получать свою зарплату, это понятно, и вы также не потеряете того, что вам платят на телевидении.

— Нет… дело не в деньгах, доктор Лазерр. Просто не знаю, что вам ответить. Поймите, я никогда не ожидала ничего подобного, и мне нужно время, чтобы переварить это.

— Понятно, понятно… Но чтобы подбодрить вас, я покажу вам фотографии, на которых запечатлены иероглифы в целом. Уверен, вы согласитесь со мной, что они выполнены превосходно. У меня есть также несколько снимков места, где они были обнаружены… Храма, затерянного в сельве.

Директор достал несколько фотографий из центрального ящика стола и протянул их Николь. Они были большие, яркие, великолепного качества. Рассматривая их, Николь ощутила то же, что она чувствовала в детстве, глядя на снимок Говарда Картера,[8] проникающего в гробницу Тутанхамона. Тогда она приняла решение посвятить свою жизнь археологии. Она снова почувствовала, что словно бы совершает путешествие во времени, созерцая фотографии храма майя, похороненного на протяжении веков в джунглях. Николь почудилось, что ее кожи касается влажный воздух этого места, а ее уши, казалось, различают шорох тропической сельвы.

Когда она, сделав над собой усилие, подняла глаза, то обнаружила перед собой улыбающееся лицо доктора Лазерра, чьи глаза весело сияли. «Черт, — подумала Николь, — этот человек знает, как дела делаются».

— Не стану отрицать, что ваше предложение… — произнесла она неуверенным голосом, — ужасно привлекательное. Я дам вам ответ очень скоро.

— Да, прошу вас, доктор. Подумайте, мы не можем откладывать решение. Мы должны воспрепятствовать любым попыткам затянуть его. Если вы мне ответите, скажем, завтра, экспедиция отправится к месту назначения через неделю или чуть позже.

— Так скоро! — Николь снова почувствовала легкое головокружение. В ее голове одна за другой быстро промелькнули образы, относящиеся к ее текущей работе, а затем возник Жан, ее будущий муж. До свадьбы оставалось всего ничего, а им предстояло еще многое сделать!

Ее взгляд упал на фотографию, лежащую на столе поверх остальных. Маленький храм был едва виден среди гигантской растительности, окружавшей его, хотя можно было ясно различить дверной порог в центре фасада, указывающий на место входа в это сооружение.

Дверь на фотографии выглядела темной, словно находилась в тени, что сильно контрастировало с яркими цветами снимка. Но Николь почувствовала ее зов: так черный провал колодца притягивает нас в снах. Она ощутила привкус тайны, скрытой за ней, и приключений, которые она обещала. Однако прежде всего она смогла ощутить присутствие тех, кто много веков назад напряженно трудился над этой маленькой постройкой на благо давно исчезнувшей культуры.

И Николь поняла, что дверь в тени была входом в загадку, пришедшую из других времен, которую ей надо было попытаться разгадать.

Взгляд девушки снова встретился со взглядом директора. Тот продолжал улыбаться, удобно устроившись в своем кресле, приняв позу человека, знающего, что выиграл игру.

— И есть кое-что еще, уважаемая доктор. Ги Лаланд открыл мне, с определенными оговорками, что иероглифы могут указывать на нечто спрятанное и, возможно, представляющее археологическую ценность, но я не думаю, что речь идет только о сокровищах. Он считает, что майя придавали тайнику чрезвычайное значение, хотя и другого рода, скорее духовного. Он дает понять, что, согласно этим надписям, существует нечто, обладающее огромной властью. — Доктор Лазерр пожал плечами. — Предмет, который достался людям от богов, согласно первому приблизительному переводу. Мне, однако, представляется, что, как и все, касающееся власти, он может оказаться потенциально опасным.

3

Город майя Караколь, 610 год н. э.

Шел третий день вайеб,[9] и ничто не должно было нарушать спокойствия в городах майя. Те пять дней, из которых состоял последний месяц года, назывались «спящими», и всякого рода деятельность следовало свести к минимуму, поскольку это были дни дурного предзнаменования: не стоило привлекать внимание богов и провоцировать их гнев. Посевные и уборочные работы прерывались, как и любой ручной труд; старались даже лишний раз не разводить огонь. Мало кто рождался в вайеб, а те, кому выпало несчастье появиться на свет в это время, считались носителями проклятия, которое будет сопровождать их в течение всей оставшейся жизни.

Поэтому человек, сидевший у двери своего дома и размышлявший с закрытыми глазами, удивленно поднял голову, когда услышал шум. Гул голосов усиливался, приближаясь к тому месту, где он находился. Вскоре он уже видел многочисленную группу людей, явно возбужденных, направлявшихся к его дому.

Человек поднялся, и тогда стало видно, как он высок, намного выше всех остальных людей его города. Ему было примерно тридцать пять лет, его блестящие черные волосы частично закрывали плечи, а в его темных проницательных глазах отражалась уверенность человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись.

Его звали Белый Нетопырь,[10] он был халач виник, верховный жрец города Караколя.

Он смотрел на приближающихся людей весьма неодобрительно. Однако, хоть они еще находились далеко, он подсчитал, что их было около сорока человек, и вскоре увидел, как другие горожане, встревоженные шумом, начали выходить из своих домов и присоединяться к шествию. Он перестал хмуриться, поняв, что должна быть какая-то причина, оправдывавшая подобное поведение, и стал пристально вглядываться в тех, кто возглавлял процессию.

Один из них нес в руках нечто похожее на мешок среднего размера, а шедший рядом с ним прижимал к груди маленького ребенка.

Халач виник понял, что эта группа искала именно его, и, скрестив руки, выпрямился перед дверью своего жилища. Шум голосов превратился почти в шепот, когда его заметили, а затем воцарилась полная тишина.

Наконец они остановились на почтительном расстоянии, в то время как два человека, возглавлявших шествие, сделали шаг вперед.

— Халач виник, — сказал тот, кто нес ребенка, склонив голову в знак уважения, — четверо погибли сегодня на северной дороге, ведущей к Шунантуничу и Наранхо, недалеко от нашего города. Мы не опознали ни одного из них. Мы оставили их там до принятия тобой решения, поскольку их смерть произошла при странных обстоятельствах и, возможно, при вмешательстве богов. — Он кивнул в сторону своего товарища. — Возле них мы нашли этот мешок… и этого ребенка. Как видишь, он ранен и его рана продолжает кровоточить, но, я думаю, он не умрет.

Говоривший оторвал ребенка от груди и показал его мудрецу. Тот осматривал его несколько секунд, не произнося ни слова. Он прикинул, что мальчику было около двух лет, и его удивило то, что ребенок не плакал. Особое внимание привлекала та напряженность, с которой малыш смотрел ему в глаза, а также зрелость этого детского лица. В остальном он был похож на любого другого ребенка такого же возраста: с черными прямыми волосами, смуглой кожей и большими темными глазами; орлиный нос, характерный для его расы, только начинал формироваться. На правой ноге, в верхней части бедра, у малыша была татуировка, изображавшая соединенные между собой солнце с расходящимися лучами и луну, уменьшившуюся на четверть.

Шаман подошел, чтобы вблизи осмотреть рану, и снова слегка нахмурился. Не потому, что порез выглядел серьезным, хотя он был глубоким и продолжал кровоточить, а потому, что в нем он заметил нечто очень странное и в то же время знакомое. Кровь, пульсирующая в ране, была одновременно светлой и темной, как будто два разных оттенка хотели смешаться, чтобы стать одним. Пальцы мудреца прошлись, против его воли, по шраму на его собственной левой руке, и в это мгновение живые, яркие образы возникли в его памяти.

С большим усилием он оторвал взгляд от ребенка и обратился к стоящему перед ним человеку:

— Расскажи мне, что знаешь.

Пока тот описывал сцену, которую они застали, другой, державший мешок, высыпал его содержимое перед верховным жрецом. Там находилось то, что обычно брали с собой в путешествие через джунгли, а еще — кожаная сумка, которую тоже открыли. Когда то, что было внутри, рассыпалось по земле, у наблюдавших, которых становилось все больше и больше, вырвались возгласы удивления. В сумке было столько семян какао, что любой из присутствовавших мог считать себя богачом.

Даже рассказчик замолк — его удивленный взгляд был прикован к этому богатству. Наконец он заставил себя закончить — …и, халач виник, я не настолько уверен, чтобы утверждать определенно, но, кажется, женщина и один из мужчин были убиты двумя другими, а последних прикончил большой зверь, наверное, ягуар, хотя мы не обнаружили его следов.

Жрец оценил услышанное, а затем кивнул. Он доброжелательно обратился к тем, кто возглавлял группу:

— Несмотря на характер этих дней, вы сделали то, что полагается. Я оповещу королевского распорядителя, чтобы он занялся трупами и расследованием. Вы можете сопроводить его. — На губах жреца появилась улыбка. — Я должен поблагодарить вас. Что касается ребенка, — жрец стал снова искать мальчика глазами, — он ранен, и его нужно лечить. Оставьте его мне, я позабочусь о нем.

4

Город майя Караколь, 626 год н. э.

Белый Нетопырь наблюдал за четырьмя молодыми людьми, работавшими в открытом дворе на свежем воздухе. Отсутствие крыши было необходимо для того, чтобы пары, исходящие из котлов, стоящих на огне, могли подниматься прямо в небо. В тот день молодые люди учились готовить отвар, успокаивающий мышечные и ревматические боли, и были полностью сосредоточены на своем занятии. Белый Нетопырь спокойно изучал их, зная, что они не обращают на него внимания; его брови слегка нахмурились, пока он думал о каждом из них.

Эти четверо были его учениками, и один из них должен был занять место верховного жреца Караколя, когда его не станет. Халач виник был уже близок к концу своего жизненного цикла[11] и, хотя у него не было проблем со здоровьем, знал, что немногие переживают этот возраст.

Одного из четырех звали Чальмек. Он приходился жрецу племянником, сыном его сестры Дождевой Тучи, и Белый Нетопырь смотрел на него с любовью. В нем не было ничего вызывающего: он ничем не выделялся внешне, а по характеру был спокойным и вежливым; он всегда выполнял то, о чем его просили. Его манера поведения никогда не привлекала внимания, но Чальмек всегда оставался верен своим принципам и своим близким. Шаман занимался его обучением с самого раннего возраста, лепя его характер. Он старался сделать из него то, что он хотел бы видеть в своем сыне, которого у него не было. Хотя временами он задавался вопросом: не впитал ли он сам при этом характер своего племянника, превращая его в мрачный слепок с самого себя?

«Он еще молод, — подумал жрец, — и время сделает из него того, кем он должен стать».

Рядом с ним, помешивая содержимое котла и добавляя к нему какие-то белые порошки, находился второй ученик. Его звали Черный Свет,[12] и шаман еще раз подумал, что это имя ему прекрасно подходит, как будто бы сами боги подобрали его. Его ум был блестящим и быстрым, как сияние, излучаемое богом Солнца, но в то же время он мог быть темным и замкнутым, как сверхъестественные существа, которые жили, как им заблагорассудится, в королевстве ночи.

У Черного Света были блестящие, как гагат, волосы, оливковая кожа и глубоко посаженные глаза, не выражавшие никаких эмоций. Четвертому сыну Большого Скорпиона,[13] короля Наранхо, в это время исполнилось девятнадцать лет.

Он приехал в Караколь пятнадцатилетним подростком, официально — для обучения у Белого Нетопыря, чья слава перешла границы его собственного государства. Однако на самом деле он был заложником, взятым Караколем, чтобы гарантировать себе доброе расположение Наранхо. Оба королевства враждовали с незапамятных времен, но в торговых делах они нуждались друг в друге, а потому на практике применяли обычай майя обмениваться заложниками. Поэтому сын К’ана II, короля Караколя, вот уже четыре года жил при дворе Большого Скорпиона, якобы изучая астрономию у звездочетов.[14]

Черный Свет быстро осваивал науку мудреца и мог наизусть безошибочно перечислить ингредиенты различных напитков. Однако делал он это без удовольствия, даже с тоской, как будто на самом деле полученные знания не имели для него ни малейшего значения. Халач виник видел, что он оживлялся, лишь когда речь шла о государственных делах, на придворных собраниях, где ему подобало бывать… и в присутствии Синей Цапли.

Девушка была третьей из его учеников и в этот момент шинковала какие-то корни на полочке, висящей на стене. Она стояла к нему спиной, но все равно бросались в глаза изящество ее фигуры, облеченной в некрашеную одежду, и ореол невинности, окутывавший ее.

Синяя Цапля была дочерью одной из сестер короля К’ана II, а значит, внучкой королевы Нефритовые Глаза, чей дар в искусстве магии и предсказаний все еще с почтением вспоминали в городах майя.

Белый Нетопырь провел с королевой много часов; это были моменты общности, во время которых они обменивались своими знаниями. Мудрец еще и теперь содрогался при воспоминании о том, на что была способна огромная власть Нефритовых Глаз.

Девушке едва исполнилось семнадцать лет, и шаман сознавал, что в ней скрыты те же силы, что сделали ее бабку выдающейся женщиной. Вопрос заключался только в том, чтобы узнать, когда и до какой степени они смогут развиться. Когда Нефритовые Глаза приехала в Караколь, чтобы стать королевой, ей тоже было семнадцать и ее способности еще не проявились.

Однажды, еще в раннем детстве, Синяя Цапля отправилась к своему дяде-королю и сказала ему нежным детским голоском:

— Тебе придется подметать во дворце. Завтра будет очень грязно.

Все засмеялись, и К’ан II с улыбкой поднял ее на руки. На следующий день сильнейшая буря обрушилась на город Караколь и порывы ветра, сопровождавшие ее, покрыли город и территорию дворца ковром из листьев, веток и даже мертвых птиц.

В другой раз, когда ей было двенадцать лет, Синяя Цапля погрузилась в тоску, которой, казалось, не будет конца. Она плакала три дня, и никто не мог выпытать у нее причину ее слез. Наконец, прибыли вестники с новостью, что близкая подруга девочки, дочь одного из представителей знати Караколя, внезапно умерла в городе Шунантунич. И это произошло в тот самый день и час, когда горе овладело душой Синей Цапли.

Несколько месяцев спустя сам К’ан II предстал перед шаманом, держа девочку за руку.

— Ты хорошо знал мою мать, халач виник, — обратился он к нему с подобающим почтением, — и знаешь, что боги отметили ее своим вниманием. Ее внучка, Синяя Цапля, — девочка склонила голову, услышав свое имя, — очень похожа на свою бабку, как ты уже, несомненно, заметил… и не только внешне. Ты также знаешь, что совсем недавно к нам приехал Черный Свет, — продолжал К’ан II своим зычным голосом, — сын Большого Скорпиона, короля Наранхо, чтобы учиться у тебя, пока он будет жить среди нас. Я хотел бы попросить тебя, чтобы ты принял и мою племянницу под сень своей мудрости. Возможно, наставление двоих одновременно не потребует от тебя двойных усилий — ты будешь обучать как бы одного.

Последняя фраза была скорее оправданием, до которого король мог опуститься, обращаясь с просьбой, и Белый Нетопырь поблагодарил за нее, склонив голову.

— Это будет для меня честью и удовольствием, повелитель. — Он улыбнулся девочке, которая застенчиво отвернулась от него.

С того момента прошло уже четыре года и те, кто прибыл к нему детьми, превратились в молодых людей в самом расцвете сил. Синяя Цапля была миниатюрной, как ее мать и бабка, и обладала безмятежной красотой. Волосы, разделенные пробором на две части от самого лба, обрамляли овальное лицо с тонкой и светлой кожей, а ее сердце переполняли только самые добрые чувства.

Рядом с девушкой, хотя и несколько в стороне, находился четвертый из учеников Белого Нетопыря, на которого он смотрел с любовью и гордостью, как смотрят на сына. Если с Чальмеком он заставлял себя обращаться так, как подобает внимательному отцу, то с Баламом это получилось само собой с первых дней их знакомства, случившегося почти шестнадцать лет тому назад.

Мудрец и его жена Иш Таб взяли на себя заботу о ребенке, которого доставили к ним с раной на щеке после странного инцидента, происшедшего в сельве. Они о нем ничего не знали — ни его имени, ни имени его родителей, ни откуда он появился, — но с самого первого момента между жрецом и ребенком возникла сильная взаимная симпатия. Когда Белый Нетопырь взял его на руки в тот день, теперь уже далекий, намереваясь заняться его раной, малыш обнял его за шею и приложил здоровую щеку к щеке шамана. Из раны вытекла капля крови и упала на руку мужчины. Он почувствовал внезапное тепло в том месте, где кровь коснулась его тела, как будто бы у животворящей жидкости малыша была собственная жизнь.

Его назвали Балам Кимиль,[15] и, поскольку мудрец никогда не позволял обсуждать свои действия, ни у кого не возникло сомнения в его праве оставить ребенка у себя.


Семена какао, попавшие в Караколь вместе с ребенком, были отданы Человеку с Высоким Жезлом,[16] который хранил их, ожидая, что за ними кто-то придет. Через некоторое время Балама объявили полноправным хозяином семян и отдали ему их. Таким образом мальчик стал богатым человеком.

Хотя ему, по всей видимости, еще не минуло восемнадцати лет и он мог еще вырасти, Балам уже сейчас был выше ростом большинства жителей города. В этом он походил на своего приемного отца, и, как и у того, в его поведении и манере держать себя было нечто, казавшееся окружающим грубым и отталкивающим. У него был высокий лоб и тонкие брови, большие темные широко расставленные глаза, а его нос, вполне характерный для майя, имел плавную горбинку и не казался слишком выступающим. Цвет его кожи, несмотря на то что он постоянно находился под солнцем, был не темнее, чем у девушки, стоявшей рядом с ним; юноша даже казался бледным в сравнении с Черным Светом.

Балам был поглощен своим заданием и не замечал взглядов, которые время от времени бросала на него маленькая Синяя Цапля. Казалось, она тоже увлечена своим занятием, однако ее глаза время от времени поднимались, как будто жили собственной жизнью, и, поблуждав несколько секунд, в конце концов останавливались на лице ее товарища.

Мудрец улыбнулся. Он уже не единожды замечал эти взгляды и не сомневался насчет их значения. Ее взор на некоторое время останавливался на лице юноши, а затем она быстро отводила глаза в сторону, как бы боясь, что ее на этом поймают. Несмотря на ее застенчивость, было видно, что она испытывает к Баламу искреннюю нежность.

Шаман вспоминал, как он смотрел так же на Иш Таб, прежде чем они стали мужем и женой, и чувство, которое он испытывал, когда его глаза встречались с ее глазами. Это был взгляд влюбленного человека.

Белый Нетопырь вошел за загородку и приблизился к своим ученикам. Он поговорил с каждым из них некоторое время, как имел обыкновение это делать, интересуясь предметом их занятий. Он заметил, что Черный Свет раздражен или озабочен, по всей видимости, тем, что взаимоотношения между городами Караколь и Наранхо переживали не лучшие времена, но не обнаружил в юноше ничего другого, кроме обычной вежливости, всегда немного отстраненной, как будто вызванной холодной снисходительностью.

С Баламом он тоже побеседовал о напитке, который готовили ученики, хотя их глаза обменялись другим сообщением. Этим же утром, когда рядом с ними никого не было, халач виник предупредил приемного сына, чтобы он был готов, когда стемнеет. Они встретятся на окраине города, и никто больше не должен знать об этом.

— Постарайся немного поспать вечером, потому что ночь может оказаться долгой, — сказал ему отец. — Сейчас я не имею права тебе больше ничего говорить. Могу лишь добавить: возможно, тебе придется пережить то, что изменит твое представление о нашем мире и о тебе самом.

Юному Баламу пришлось сделать над собой заметное усилие, чтобы не задавать вопросов, но он хорошо знал, как совладать с собой, и ограничился лишь легким кивком.

Сейчас, когда его губы говорили о корнях и растениях, их глаза встретились. Взгляд юноши был напряженным, и его значение было понятно мудрецу: «Я там буду, отец. Сгораю от нетерпения узнать, что ты для меня приготовил».


Близилась ночь, когда Балам пришел в условленное место. Его приемный отец велел ему явиться к дороге, ведущей на юг, туда, где находился пьедестал, предназначенный для статуи бакаб,[17] которую устанавливали там в годы, соответствовавшие ее знаку.

Юноша скорее догадался о присутствии шамана, чем почувствовал его: тот уже ждал Балама на месте. Казалось, Белый Нетопырь появился из ниоткуда, окутанный тьмой, и лишь глаза горели на его лице.

— Приветствую тебя, Балам, сын мой. Теперь следуй за мной и не отставай, потому что ночью сельва может сделать так, что ты вдруг не обнаружишь того, кого рассчитывал видеть рядом с собой.

Молодой майя не удивился, что жрец не дает больше никаких объяснений. Он знал, что таков характер того, кого он считал своим отцом. И был уверен: все, что ему необходимо знать, ему сообщат в нужный момент.

Ночь наступила быстро, и, когда они сошли с дороги, чтобы войти в сельву, мрак, окружавший их, стал почти непроницаемым. Время от времени лунный свет указывал им путь среди густой растительности, освещая то тут, то там ствол дерева, заросли кустарника или маленькую прогалину. Это были причудливые бесплотные силуэты, которые исчезали так же внезапно, как и появлялись за несколько мгновений до этого.

Балам ощущал ритм своих шагов — единственный звук, нарушавший тишину, которая в противном случае была бы полной. Юноша знал, что сельва полна жизни, ибо днем чаща без умолку болтала разными голосами своих многочисленных обитателей, и поэтому его изумила эта разительная перемена. Он никогда не отваживался входить в сельву после заката солнца, поскольку хорошо знал, что такая прогулка могла завершиться печально. Легко было потеряться, сделав несколько шагов в сторону; более того, существовал риск наткнуться на одно из созданий, которые, будучи хозяевами потустороннего мира, каждый раз завладевали землей, когда солнце начинало свое ночное странствие.

Поэтому он с изумлением смотрел, как верховный жрец, его приемный отец, за которым он следовал, шел с обычной скоростью, обходя непролазные места, не теряя при этом ни секунды на сомнения и указывая жестом или словом, произнесенным шепотом, когда какая-нибудь низкая ветка или лиана могла помешать их продвижению.

Он прекрасно видел шамана даже в тех местах, где было особенно темно, как будто его белая туника излучала бледное сияние. Казалось, луна пропитала своим светом ткань, чтобы уподобить ее себе.

Юношу также не тревожило возможное присутствие духов ночи, поскольку вера в отца и спокойствие, которое тот демонстрировал с самого начала, были вполне способны унять его страхи.

Балам не мог с уверенностью сказать, как долго они шли и в каком направлении, когда наконец-то вроде бы оказались у цели. Старший из них остановился и повернулся к младшему с чуть заметной улыбкой на губах.

Но глаза Балама были прикованы к окружавшему их пейзажу. Сельва, стоящая стеной, расступилась вокруг четко очерченной прогалины, почти совершенно круглой. Луна в это время находилась в самой высокой точке неба, и ее сияние заполняло всю поверхность этого круга. Слабый, мягкий свет, тем не менее, резко подчеркивал темноту, окружавшую их. Юноша почувствовал, как мурашки пробежали по телу, когда он понял, что это место, без сомнения, было священным.

Белый Нетопырь взял его за руку и осторожно подвел к центру прогалины. Указав на один из поваленных стволов, беспорядочно разбросанных по поляне, шаман сказал:

— Садись, сын мой, и освободи свой дух. Ночь и тишина помогут тебе сделать это. Ты вскоре почувствуешь, как магия этого места проникнет в тебя.

Балам подчинился и, сев на ствол, сомкнул веки, отдаваясь своим ощущениям в привычной для себя манере, как он уже много раз делал раньше. Вскоре он заметил, как его чувства обострились и он стал самим восприятием, растворяясь в окрестностях и в той властной силе, которую они излучали. Голос шамана дошел до него издалека, но каждое слово было понятно.

— Балам Кимиль, хоть мы и не знаем точной даты твоего рождения, у меня нет сомнений, что твой возраст приближается к восемнадцати годам. Как ты прекрасно знаешь, имя тебе выбрал я на следующий день после того, как тебя принесли к нашему дому. Ягуар спас тебе жизнь, поэтому тебе и дали его имя. У меня также не было тогда сомнений, что вмешательство зверя было неслучайным. Один из наших вечных богов, должно быть, поспособствовал этому… Или, возможно, это и был сам бог, решивший позаботиться о твоем будущем. Ты ведь знаешь, какой сегодня день? — спросил Белый Нетопырь после паузы.

— Да, конечно. Сегодня седьмой акбаль. — Юноша открыл глаза и с любопытством посмотрел на собеседника. В храме, где ученики каждый день работали, а также у входа в помещение, предназначенное для астрономов, ежедневно меняли мозаику, которая указывала не только ритуальный день, но также и астрономическую дату.

— Это правда, — согласился жрец. — И если ты подумаешь, то поймешь, что речь идет об одной совершенно конкретной дате. Сейчас у нас год акбаль,[18] и сегодня день того же знака. Именно тот, у которого номер седьмой из тринадцати. Все это должно тебе кое о чем говорить.

Балам позволил бы себе улыбнуться, если бы он не находился под властью магии, которую излучало это место. Его отец и учитель имел привычку задавать бесконечные вопросы без всякой подсказки, заставляя своих учеников искать ответы и размышлять над ними.

— Разумеется, сегодня бог Ягуар должен принимать дань уважения от всех прочих богов, — ответил молодой майя, поразмыслив немного. Блеск, замеченный им в глазах жреца, подтвердил, что тот ожидал именно такого ответа. — Акбаль — это день, посвященный ему, а семь — его число, — закончил он твердо.

— Ты прав, сын мой, ты прав. — Лицо мужчины казалось серебряным при свете луны. — Этот день предназначен для того, чтобы бог Ягуар стал не только самым великим из великих, но и более доступным для нас, смертных. — Его вопрошающий взгляд на некоторое время остановился на лице ученика. — Королева Нефритовые Глаза как-то рассказала мне одну историю, которую можно считать пророчеством, — продолжал шаман, резко меняя тему. — Все, что она предсказала, свершилось, а то, что еще не произошло, рано или поздно произойдет. Что до пророчества, о котором я упомянул, я тебе когда-нибудь его открою, когда придет время… если так будет нужно. Сегодня же мы должны выяснить, до какой степени бог Ягуар заинтересован в тебе.

Белый Нетопырь положил руку на сумку, свисавшую с его пояса, и достал оттуда маленькую бутылочку, аккуратно закрытую деревянной пробкой и завернутую в тонкую навощенную материю.

— Вот напиток, который позволит твоему духу совершить путешествие отдельно от твоего тела. Это будет посильнее того, что ты мог ощущать во время медитации… и поэтому опаснее. Прежде всего потому, что путешествие будет реальным, а не просто сном, вызванным опьяняющим напитком. Тебе нужно принять точную дозу, так как в противном случае дух твой может больше никогда не найти пути назад, в покинутое им тело. И если так случится, тело умрет… Это экстракт из кожи морской жабы и различных трав, большинство из которых тебе известны, — ответил он на вопросительный взгляд Балама. — И не беспокойся. Я тоже его выпью и смогу сопровождать тебя в путешествии, которое ты совершишь.

Халач виник налил небольшое количество жидкости в узкий стакан, который тоже достал из сумки.

— Пей его медленно, но одним глотком, расслабься и настойчиво вызывай образ бога Ягуара. Посмотрим, ответит ли он тебе.

Балам выпил содержимое стакана, и его сердце учащенно забилось. Слова его учителя, чары маленькой прогалины и ее магическая аура довели его до состояния, в котором все его чувства полностью пробудились. Он ощутил горький привкус во рту и смог различить одну из трав, которую обычно использовал для приготовления напитков, хотя все остальные компоненты не узнал. Шаман же, вновь наполнив маленький стаканчик, тоже принял порцию настоя.

Балам, следуя полученным указаниям, закрыл глаза и прогнал все мысли, не имевшие отношения к богу Ягуару. Он видел его в скульптурах и на фресках, украшавших внутренние стены пирамид, посвященных его культу. Бог имел голову этого сильного зверя, а тело его выглядело как человеческое, хотя на руках и ногах торчали острые когти. Уши всегда стояли торчком, как будто он каждую минуту был начеку. Скульпторы и художники майя раскрашивали его глаза ярко-желтым цветом.

Внезапно Балам почувствовал легкое головокружение, и образ бога прояснился в его сознании. Он ощутил тошноту и был вынужден открыть глаза. Юноше пришлось приложить усилия, чтобы рассмотреть то, что его окружало, хотя полностью это сделать ему не удалось. Напротив него сидел учитель, весь белый под этим ночным светом, таким ярким на темном фоне сельвы, и при этом казалось, что его очертания расплываются и дрожат, как будто бы его изображение отражалось в зеркале. Балам тогда подумал, что ему это снится, несмотря на предупреждение учителя, что все пережитое им будет реальным. Внезапно фигура учителя раздвоилась у него на глазах: в то время как шаман продолжал сидеть на поваленном стволе практически без движения, летучая мышь начала пробиваться из него и обрела плоть в застывшем воздухе прогалины. Это видение длилось лишь несколько секунд. Летучая мышь появилась снова, на этот раз отчетливо, выйдя, очевидно, из тела человека, и какое-то время махала крыльями, прежде чем сесть на тот же ствол, где замер в полном оцепенении шаман. Зверь был большим и казался серым при свете луны. Его блестящие глаза пристально уставились на молодого майя.

Балам попробовал заговорить, но из его горла вырвалось только хриплое урчание. Попытавшись пошевелиться, он почувствовал себя парализованным; темнота вокруг него опускалась, как непроницаемый занавес. Он подумал, что вот-вот потеряет сознание.

И почти сразу же вновь появился свет. Балам понял, что он стал сильнее, чем был за несколько минут до этого. То, что раньше являлось только тьмой, в пределах поляны оказалось для него совершенно ясным. Очертания того, что его окружало, стали более четкими, позволяющими различать детали там, где до сих пор это было невозможно. Он заметил, что резко изменился, но это его не обеспокоило. Он чувствовал себя полным сил и энергии; теперь он мог воспринимать то, что ранее оставалось для него скрытым. Обретя способность двигаться, он осмотрелся, и его не удивило то, что его руки превратились в лапы, покрытые пятнистой шерстью, так что он перемещался теперь на четырех конечностях. Он без усилий повернул голову назад почти на сто восемьдесят градусов, убеждаясь в том, что его догадка верна: его тело превратилось в тело ягуара.

Глаза Балама нашли глаза летучей мыши, которая все еще сидела на стволе и пристально смотрела на него. И словно это послужило сигналом — зверь захлопал крыльями и поднялся в чистом воздухе прогалины, направляясь к одному из просветов среди густо растущих деревьев, открывавшему доступ к этому магическому месту. Ягуар последовал за ним, однако за несколько метров до входа в сельву остановился, чтобы оглянуться. Он увидел себя и учителя, застывших без движения, как серебряные статуи, на тех же стволах деревьев, где они расположились, когда пришли сюда несколько минут назад.

5

Париж, 2001 год

Николь медленно шла вдоль берега Сены. Шагавший рядом с ней Жан Массар, ее жених, внимательно слушал слова девушки. Они шли, взявшись за руки, и для любого случайного прохожего были всего лишь одной из многих пар, наслаждающихся взаимной любовью нежной парижской осенью.

После эйфории, вызванной разговором с доктором Лазерром, Николь осознала, что она не может принять решения об участии в экспедиции самостоятельно. Разумеется, речь шла о ее карьере, о возможности, которая, несомненно, больше никогда не повторится, и согласие тех, кто руководил ее работой в музее, было получено. Все это было так, да, но Николь также знала, что главный приоритет для нее в этом вопросе заключался в трех буквах, составляющих имя того, кто должен был стать ее мужем. Живя на ферме, где прошли ее детство и юность, она видела, как любили друг друга ее родители и продолжали любить, потому что никогда ни один из них не ставил свои личные желания выше желаний супруга. Ее мать могла быть временами беззаботной и ветреной, а порой даже эгоисткой, но Николь прекрасно знала, что она никогда не позволяла себе расходиться во мнении со своим мужем, когда дело касалось важных вопросов.

Она не хотела говорить с Жаном по телефону о только что полученном предложении и лишь сказала ему, что у нее появились интересные перспективы на работе, которые она хотела бы обсудить с ним. «Не бери машину, — попросила она. — Лучше прогуляемся, а потом перекусим где-нибудь. Тогда я смогу тебе рассказать все в спокойной обстановке».

— …и сегодня, во второй половине дня, незадолго до того как я вышла тебе навстречу, мне позвонил Ги Лаланд, археолог, только что вернувшийся из Мексики. Похоже, доктор Лазерр не хочет позволить мне забыть об этой теме, — засмеялась она. — Лаланд рассчитывает увидеть меня завтра утром, чтобы поговорить о поездке, и он был сильно удивлен, когда узнал, что я еще ничего не решила. Он показался мне симпатичным, — заключила она, глядя в глаза Жану.

Тот посмотрел на нее молча, и оба в течение нескольких секунд не произнесли ни слова. Николь уже хорошо знала своего жениха и помнила, что его ответы редко бывают скоропалительными. Первое впечатление, которое Жан мог произвести при знакомстве — беспечный человек со вкусами юнца (волосы несколько длиннее, чем принято, неформальная одежда и автомобиль огненно-красного цвета с откидывающимся верхом), существенно менялось по мере продолжения общения с ним. Напротив, он был очень вдумчивым и по природе своей сочувствующим, всегда старался принять во внимание точку зрения других, прежде чем высказать свое суждение.

Наконец Жан повернулся к ней. На его губах играла улыбка, но главное, в его глазах сияли искорки веселья, благодаря чему Николь всегда считала их такими привлекательными.

— Очень хорошо, доктор. Мне кажется восхитительным то, что вы вручаете свою профессиональную жизнь в мои руки, особенно принимая во внимание тот факт, что я собираюсь стать вашим мужем. — Он старался быть серьезным, хотя это явно удавалось ему с трудом. — Но я должен сказать вам, что моя политика в этой области заключается в том, чтобы доверять моим сотрудникам и предоставлять им полную свободу.

Он нежно обнял ее за плечо, уже открыто улыбаясь.

— Николь, — продолжил он, поцеловав ее в щеку, — мой дед Марк, отец моей матери, часто повторял мне, когда я только вышел из детского возраста: никогда не упускай случая сделать то, чего тебе действительно очень хочется, а тем более, если это приведет к обогащению. К этому дед добавлял, что жизнь редко предоставляет второй шанс, и, если мы упустим то, что нам дается, в дальнейшем мы, без сомнения, будем жалеть об этом. — Он посмотрел ей в глаза; она его внимательно слушала. — А теперь я выскажу не мысли деда, а свои. Жизнь слишком коротка, чтобы проводить большую часть ее, оглядываясь назад. Поэтому не сомневайся ни на миг: в Мексику! На поиски спрятанных сокровищ! Судя по тому, что ты сказала, это вряд ли продлится долго, а дата свадьбы еще официально не назначена. Мы можем подождать.

Николь остановилась и взяла руки Жана в свои. Потом привлекла его лицо к своему, и их губы слились в страстном поцелуе, в который они вложили все то, что чувствовали друг к другу. Рядом с ними спокойно протекала Сена, как еще один символ любви, остававшийся безучастным.

Девушка почувствовала, как у нее защипало в глазах, когда она посмотрела на него — человека, собиравшегося стать ее мужем.

— Если бы ты был сном, Жан, я была бы готова спать всю жизнь. Ладно… ты тоже не верь всему тому, что я говорю, — добавила она, заметив, что он едва сдерживает смех, — или в конце концов ты станешь невыносимо заносчивым. — Теперь уже Николь открыто улыбнулась. — Но все же я искренне благодарю тебя; твои слова сделали меня очень счастливой.

— Я не могу скрыть от тебя то, — ответил он, — что буду очень скучать по тебе, и, кроме того, я тебе страшно завидую. Джунгли… майя… спрятанные сокровища… Это звучит как анонс о приключенческом фильме.

Она пристально посмотрела на него, ее брови нахмурились, и, казалось, что ее лицо на мгновение застыло. У нее возникла идея на его счет.

— Жан, — ее голос стал требовательным, — ты говорил мне, что заканчиваешь работу по универсальному магазину, не так ли? — Николь продолжила, даже не позволив ему ответить: — И что ты не помнишь, когда в последний раз брал настоящий отпуск, правда?

Жан кивнул.

— Так скажи об этом своему отцу! Скажи, что ему придется обойтись некоторое время без тебя, что ты едешь в предварительное свадебное путешествие… Или скажи, что захочешь, но ты поедешь со мной в Мексику!

Теперь пришла очередь растеряться молодому человеку. Рот его слегка приоткрылся, и некоторое время он не знал, что ответить.

— Однако… однако… — только и смог выговорить он, — что скажут в Лувре? Как оправдать включение в состав экспедиции городского архитектора, который к тому же еще и твой жених? Не покажется ли…

— Смотри, Жан, — перебила его Николь, — меня торопят, умоляя и даже шантажируя, чтобы я согласилась. Теперь наступает моя очередь ставить условия. Я не собираюсь просить ничего сверхъестественного. Расходы на тебя пойдут за мой счет. Ладно, решено! — Взгляд девушки светился энтузиазмом.

— Не знаю, Николь… это слишком…

— Что?

— Неожиданно…

— Да?! Если ты только и можешь сказать, что «неожиданно», значит, ты находишь эту идею восхитительной.

— Да, конечно, так оно и есть, но я не знаю… Я думаю, по большому счету это безумие.

— А какой была бы жизнь без маленьких безумств? — Она посмотрела на него серьезно. — Послушай, Жан, ты ведь этого хочешь, правда?

Он снова кивнул.

— Очень хочешь, — продолжала она. — Мы хотим этого оба. А теперь повтори мне то, что говорил тебе дед.

— Что?

— О предоставляющейся возможности, которую нельзя упускать. О сожалениях при мысли о том, что могло быть и чего не случилось; о том…

— Ну хватит, хватит… — он поднял руки в знак капитуляции, — ты меня убедила.

— Полностью убедила, правда?

— Да. — Он расплылся в улыбке. — Полностью.

— Так значит, никто не сможет помешать нам в этом. — Она тоже улыбнулась, сияя. — А теперь, Жан, поцелуй меня. Это то, чего я хочу больше всего на свете.

6

Город майя Караколь, 626 год н. э.

Бог Солнце[19] несколько раз совершил свое странствие по небу, прежде чем молодой Балам стал способен осознать то, что он пережил той памятной ночью вместе со своим учителем. Даже когда он спал, его мозг беспрерывно воспроизводил эти волшебные мгновения, когда он был главным действующим лицом; его разум не решался воспринимать их как реальные.

Оказавшись в теле ягуара, он покинул прогалину и путешествовал по сельве в течение какого-то времени, продолжительность которого он не мог определить. Иногда залетая вперед, а иногда невидимо присутствуя сзади, летучая мышь, выбравшаяся, как видел Балам, из тела верховного жреца, сопровождала его, не покидая ни на миг. Крылатый зверь держался возле земли, и даже в полных потемках он без труда находил лазейку в зарослях, что позволяло им быстро двигаться вперед. Балам следовал за ним с легкостью, которую находил по меньшей мере удивительной; она вызвала у него незнакомое дотоле ощущение силы и власти. Он заметил, что все его чувства обострились до предела и он был в состоянии обращать внимание на тысячи мелких деталей, которые, будучи человеком, неизменно упускал.

Когда его путь проходил через места, где растительность была менее густой, летучая мышь прекращала свой полет, позволяя могучему ягуару при свете луны выбирать путь, по которому он хотел бы следовать. Так они путешествовали по уже известным Баламу участкам сельвы, а также там, где он еще никогда не бывал. Они пили воду из Большой лагуны, расположенной рядом с их городом, вместе с другими животными, которых, казалось, их присутствие не пугало. Позже они остановились на несколько минут, чтобы посмотреть на затерянную в джунглях пирамиду, служившую храмом, посвященным богу дождя. Строение сияло в эту ясную ночь, и его побеленные стены отражали лунный свет, придававший им неожиданный серебристый оттенок.

Возвращение на прогалину, покинутую ими несколько часов тому назад, стало для Балама завершением сна, от которого он не хотел пробуждаться. Две человеческие фигуры все еще сидели на тех же стволах, на которых они их оставили, совершенно без движения, как будто это были статуи, высеченные из камня. Летучая мышь, которая была провожатым на обратном пути, направилась к верховному жрецу и опустилась ему на плечо. Там она сидела спокойно, наблюдая за движениями ягуара, предвосхищая то, что должно было произойти в дальнейшем. Казалось, хищная кошка поняла, что это необычное путешествие подошло к концу, и тоже направилась к другому телу, которое она так хорошо знала. Несколько секунд спустя она смогла увидеть, как летучая мышь исчезает у нее на глазах, и заметила, как в ней тоже начали гаснуть те ощущения, которые этой ночью заставляли ее чувствовать себя всемогущим властелином сельвы. Когда верховный жрец утратил свою неподвижность и, поднявшись со ствола, пристально посмотрел на него, Балам понял, что они оба снова приняли человеческий облик.


— Я могу ответить на многие твои вопросы, но предпочту оставить некоторые без ответа, поскольку я его тоже не знаю. — Белый Нетопырь спокойно выдерживал атаку любопытного юноши.

Оба возвращались в Караколь после удивительного приключения, пережитого вместе. У Балама была потребность знать, но в то же время он не хотел позволить этим волшебным ощущениям навсегда исчезнуть. Казалось, верховный жрец осознавал это, потому что, улыбаясь своему ученику во тьме, которая их окружала, говорил с ним добрым и властным тоном, так хорошо знакомым юноше.

— Сегодня больше не спрашивай; достаточно того, что ты наполнишь свой дух пережитым, поскольку возможность путешествовать в теле большого ягуара уже присуща тебе. — Глаза жреца отражали лунный свет, когда он снова посмотрел на него. — Когда ты прибыл к нам еще во младенчестве и я увидел твою открытую рану, я подумал, что ты и есть второе действующее лицо странного предсказания. — Белый Нетопырь поднял руку прежде, чем Балам смог задать очередной вопрос. — Это длинная история, и сейчас не время. Когда пройдет несколько дней и твой дух успокоится, мы сможем поговорить и я расскажу тебе все, что знаю.

Юноша хорошо знал своего учителя и понимал, что не стоит настаивать. Пока он должен довольствоваться очевидным подтверждением того, что случившееся не было сном, а также чем-то большим: признанием Белого Нетопыря, что у него есть история, которую он обязан рассказать.


Дни шли, и халач виник словно бы и забыл о своем обещании. Он не проронил ни единого слова о событиях той ночи, и его отношение к Баламу совершенно не изменилось. Юноша сгорал от желания подойти к своему учителю и попросить объяснений, но знал, что не должен этого делать. И ложась ночью в постель, он рассуждал так: его приемный отец не станет говорить с ним до тех пор, пока не сочтет, что его дух снова пришел в состояние покоя. Даже во сне он старался сделать над собой усилие, чтобы усмирить свою душу, и думал, что наверняка следующий день будет решающим.

Единственным человеком, заметившим в Баламе кое-какие перемены, оказалась Синяя Цапля. Маленькая племянница короля К’ана говорила мало, но ее живые глаза давали понять, что от них ничто не ускользает. Балам твердо верил, что помимо необычайной наблюдательности боги одарили ее и сверхчеловеческими способностями. Такими же, которые сделали ее бабку Нефритовые Глаза столь почитаемой среди народа майя: девушка обладала способностью предсказывать то, что должно было произойти, видеть там, где для других царил мрак.

— Балам, — сказала она ему тем самым утром, — мне кажется, ты чем-то расстроен, и я страдаю из-за этого. — Она застенчиво отвела взгляд. — Но я также замечаю, что внутри тебя живет сейчас какая-то новая сила. Она превратит тебя в того, кем ты должен стать. Не тревожься, — улыбнулась она ему, — потому что твой дух вскоре снова обретет покой.

Юноша молча смотрел на нее. Он знал, что Синяя Цапля не добавит ничего к тому, что уже сказала, подобно его приемному отцу. И дело было не в ее желании или нежелании: как девушка однажды призналась, она и сама ничего не знала о происхождении ощущений, внезапно завладевавших ею.

— Послезавтра Праздник кукурузы. — Голос Чальмека заставил их обоих забыть о своем разговоре и повернуться к нему. Племянник Белого Нетопыря бесшумно приблизился к ним и сейчас улыбался, показывая свои белые зубы. — И ты будешь главным действующим лицом, — продолжал юноша, весело глядя на Синюю Цаплю. — Без сомнения, боги отпразднуют его, наградив нас великолепным урожаем.

— Я не думаю, что это зависит от меня. — Девушка улыбнулась ему в ответ. — И я также не буду главным действующим лицом. Если бы тебя услышали жрецы, они могли бы наслать на тебя какую-нибудь порчу за твою самоуверенность.

— Или решить, что ты будешь главным действующим лицом, то есть тебя принесут в жертву, чтобы наполнить чрево бога дождя, — засмеялся Балам, по-дружески похлопав своего друга по плечу. — Ты же знаешь, как это делается.

— Не шутите с этим. — Черный Свет также присоединился к ним. — Быть избранной жертвой богам — это честь и судьба, которой никто не должен бояться. И именно жрецы толкуют их желания и следят, чтобы боги остались довольны.

— Здесь, в Караколе, уже некоторое время не приносят человеческих жертв, и мы не ощутили на себе их гнев, — холодно ответил Балам. — Наоборот, вот уже несколько лет у нас хорошие урожаи.

— А тебе не приходило в голову, что боги довольны, потому что другие все же дают им то, чего они хотят? — Принц был раздражен. — Почему есть такие короли, как мой отец или великий К’авииль из Тикаля, не пытающиеся навязывать свою волю жрецам? Они радостно смотрят, как боги продолжают получать жертвы, которые мы им всегда приносили.

Балам не знал, что ответить, так как некоторые жрецы Караколя действительно беспокоились из-за запрета приносить человеческие жертвы. Особенно те, кто служил самым кровожадным богам.

— Ты прекрасно знаешь, что человек, гораздо более близкий к богам, чем те жрецы, о которых ты упомянул, боролся за отмену этого жестокого обычая, — спокойно возразила Синяя Цапля. — Моя бабка Нефритовые Глаза убедила своего мужа, что боги требуют не этого. Йахав Те К’инич собрал верховных жрецов, а также всех остальных, и никто тогда не сомневался в том, что моя бабка провозгласила волю богов. И сейчас никто также не ставит под сомнение тот факт, что Йахав Те К’инич был великим королем.

— И с тех пор Караколь процветал. — На этот раз вступил в разговор Чальмек. Он говорил тихо, как будто просил прощения за то, что его услышат. — Мой дядя, Белый Нетопырь, тоже не считает, что человеческие жертвы необходимы. А он ведь великий жрец, которому мы можем верить, правда?

Черный Свет посмотрел на каждого из них по очереди. Рот его превратился в тонкую линию, а губы слегка дрожали.

— Я вижу, что вы трое сговорились и вещаете чужими устами, — сказал он наконец. Его голос снова зазвучал так же холодно, как обычно. — Я только хочу сказать вам одно: установленный порядок не может быть изменен надолго и боги еще дадут почувствовать свой гнев. И тогда, поверьте мне, те, кто их оскорбил, исчезнут, а их место займут другие. И вновь все будет так, как и положено.

7

Город Мехико, 2001 год

Николь казалось невозможным то, что всего лишь через двадцать четыре часа она окажется среди тропической сельвы, чтобы изучать следы древней цивилизации, которым исполнилось почти четырнадцать столетий. Что ночью она будет спать под звездным небом вместо сводов гостиницы, где они сейчас проживали. А неуютный и привычный шум цивилизации уступит идущему из глубины веков и всегда меняющемуся шепоту природы.

Уже сам приезд в Мехико предполагал для нее резкую перемену в привычном окружении. Сначала перелет над огромным городом, которому, казалось, не было конца. Позже — терминал аэропорта, где они долго ожидали багаж, который в конце концов появился ко всеобщему облегчению, а вокруг нее сновали люди, очень громко разговаривающие на незнакомом ей языке. И наконец — встреча с этим городом разительных контрастов. У нее появилось ощущение, что ее маленький кабинет в музее находится очень далеко, и не только из-за расстояния.

Это был ее третий день пребывания в мексиканской столице, и пока еще девушка наслаждалась своего рода оплачиваемым отпуском. Из Парижа вылетели она, Ги Лаланд и два сотрудника Французского телевидения. И разумеется, Жан, ее жених. Николь улыбнулась, вспомнив выражение лица, с которым доктор Лазерр выслушал ее единственное требование — чтобы и Жан вошел в состав экспедиции, причем расходы она берет на себя. Во всем остальном она соглашалась с условиями дирекции музея.

Доктор Лазерр мужественно выслушал ее и в конце удачно пошутил, как человек бывалый: если хочешь идти вперед, есть только одно средство — отступать. Поначалу Николь собиралась долго объяснять свою просьбу, приводя различные аргументы, но потом решила, что этого делать не стоит. Вышло бы так, что она оправдывалась за то, что не заслуживало оправданий.

В Мехико они разместились в гостинице на проспекте Реформы, в так называемой Красной зоне, и, когда Николь заметила Лаланду, что это очень дорого, археолог ответил ей с юмором:

— Это самое меньшее, что для нас мог сделать департамент, моя дорогая коллега. Подумайте, что в ближайшие дни наше проживание не будет им стоить и франка.

На следующий день после приезда Лаланд, Николь и Жан взяли такси, чтобы съездить в Антропологический музей. Это стало первой встречей обоих молодых людей с огромным городом, и хотя они привыкли к напряженному уличному движению Парижа, движение в Мехико показалось им поистине жутким.

— Я уже с этим смирился, — пожал плечам Лаланд. — Город невероятно огромен, а некоторые виды общественного транспорта функционируют плохо. Добавьте к этому свыше двадцати миллионов жителей… и все ездят на машинах.

В Антропологическом музее их ожидал Хулио Ривера. Доктор Ривера должен был стать их мексиканским сопровождающим в экспедиции.

— Это один из лучших в мире специалистов по культуре майя, — заранее уведомил их Лаланд накануне за ужином. Они были только втроем, поскольку оба телевизионщика решили отправиться спать. — Мы с ним уже побывали не в одной экспедиции и, можно сказать, вместе заходили в храм в тот день, когда его обнаружили. Видела бы ты его лицо, когда он рассматривал иероглифические надписи! — улыбнулся он, глядя на Николь. — Он очень забавный человек, — продолжал Лаланд, заметив, что она заинтересовалась. — Увидишь… помесь английского аристократа с крестьянином. Встретив его в Виндзорском дворце, ты бы приняла его за элегантного денди, и в то же время ты поразишься, услышав, как он умеет ругаться, разгребая руками куски грязи при входе в гробницу. У него есть кафедра в университете, и еще он работает в музее, хотя я полагаю, что студенты его редко видят. Больше всего на свете он любит искать развалины, затерявшись в сельве…

Николь не сумела сдержать улыбки, здороваясь утром с Хулио Риверой и вспоминая о вчерашнем разговоре. В этот момент она, несомненно, имела дело с аристократической ипостасью эрудированного мексиканца. Человеку, крепко сжавшему ее руку, было на вид чуть более пятидесяти лет, седые волосы он зачесывал назад; цвет его лица был свежим благодаря постоянному пребыванию на свежем воздухе. У него был мягкий тембр голоса, и он изъяснялся на правильном французском.

Девушка ответила на его приветствие и сразу же, не понимая почему, подтянула рукава и поправила юбку, поскольку элегантная внешность доктора Риверы заставила ее почувствовать себя несколько неопрятной. На нем были клетчатая рубашка и галстук гранатового цвета, а также бежевый льняной пиджак. Но не столько его одежда, сколько манера поведения и общее ощущение безупречности вызвали у Николь это чувство.

В течение двух следующих дней Николь и Жан обнаружили, что их радушный хозяин был человеком редкого обаяния… когда хотел. С ними он вел себя на редкость вежливо и гостеприимно, но при этом они могли наблюдать, как бесцеремонно он обращается с работниками музея, подходившими к нему с вопросами.

Он очень эмоционально высказывал им свои мысли о предстоящей экспедиции, и благодаря его яркой и образной речи Жан и Николь уже почти ощущали себя бродящими по сельве, с которой они так желали познакомиться.

Ги Лаланду еще требовалось обсудить некоторые организационные вопросы, и он распрощался с ними, а мексиканский археолог предложил им услуги гида.

— К сожалению, у меня много дел, поймите меня… Но мы сможем вместе посетить зал майя, а затем сходить в кафе — я приглашаю. Потом Пабло, мой помощник, покажет вам весь музей. А сегодня вечером, — он слегка поклонился в сторону Николь, — в шесть часов здесь, в моем кабинете, состоится подготовительное собрание. Нет необходимости говорить, что мы рассчитываем на ваше присутствие.

Все время, проведенное с Риверой, Жан и Николь не уставали удивляться его эрудиции, а также и великолепию экспозиции музея. Мексиканец говорил размеренно и с таким разнообразием эмоциональных оттенков, что буквально завораживал слушателей.

Он показал им дверной порог майя, привезенный из Иашчилана, и воспользовался этим для того, чтобы создать у них ясное представление о том, какой была архитектура этого народа. Перед макетом могилы великого короля Пакаля из Паленке он прочитал им великолепную лекцию о погребальных обрядах местных жителей и их представлениях о жизни и смерти; он также воспользовался копией фресок со стен Бонампака, чтобы познакомить их с придворными и военными обычаями народа майя. Николь делала заметки, намереваясь включить кое-что из сказанного в свою телевизионную программу.

— И не думайте, что нам о них многое известно, — сказал он на прощание. — Почти обо всем нам приходилось догадываться, и мы убеждены, что в наших знаниях есть огромные пробелы, которые трудно будет заполнить, и ошибки, которые, возможно, мы никогда не будем в состоянии исправить. Поэтому каждые новые данные, каждое новое открытие может иметь огромное значение, — закончил он, в то время как его глаза сияли особым блеском.

Несколько часов спустя они распрощались также и с Пабло, помощником мексиканского археолога. Посещение музея оказалось не только познавательным, но и изнурительным, и обоим очень хотелось отдохнуть и съесть чего-нибудь.

— Этот человек… Ривера, — пробормотала Николь. Они уже устроились в кафетерии, и девушка прицеливалась, с какой стороны наброситься на громадный сэндвич. — Он станет для меня настоящим кладезем сведений при подготовке к телевизионным программам. Перед каждой передачей я буду просить его, чтобы он осветил мне вопрос, о котором я должна говорить, и… voila![20] Кроме того, я буду брать у него интервью время от времени; у него великолепный французский, — заключила она, выбирая место, чтобы разрезать сэндвич ножом сверху.

Жан улыбнулся. Он заказал себе филе на сковородке, и у него не было таких проблем, как у Николь, хотя он слегка хмурился.

— Ты заметила, — он искал глазами ее взгляд, — что они почти не обращают на меня внимания? — Он поднял руку, не позволяя девушке ответить. — Я понимаю, что я чужой в экспедиции и не отношусь к вашему миру, но даже когда говорят о чем-нибудь, что непосредственно тебя не касается, у меня порой возникает ощущение, что я не существую. В особенности при общении с Лаландом…

Николь решила на время оставить борьбу со своим сэндвичем и посмотрела на жениха.

— Ну нет же, Жан! Мне кажется, ты не прав. Ривера, а позже и его помощник были в восторге… от тебя и от меня. Вполне логично, что они чаще обращаются ко мне, — в ее глазах заискрилась ирония, — в конце концов, я более знаменита… и более красива, чем ты. Но на самом деле, говоря серьезно, я так не думаю. Я уверена, ты станешь большим другом доктора Риверы. У вас есть много общего.

— Надеюсь, ты говоришь не о возрасте… — Жан криво усмехнулся. — Прости, я полагаю, ты права: приглашенная звезда — это ты.

— Очень хорошо. Прекрасно, что ты это признаешь и обходишься со мной соответственно. В конце концов я посвящу тебя в рыцари.

— Но Лаланд… Возможно, это он виновен в том, что мне постоянно мерещится пренебрежение. Речь идет о чем-то большем, нежели смутные ощущения; я уверен, что он старается не замечать меня. Как будто мое присутствие здесь ему неприятно… или он этого не одобряет.

— Ги — сложный человек, это так. Ладно, дай мне то, что у тебя осталось от филе, а я взамен поделюсь с тобой сэндвичем. Вот так, чудесно. — Николь некоторое время молчала, с довольным видом глядя на блюдо, стоявшее теперь перед ней, и с любопытством наблюдая, как Жан справляется с сэндвичем. — Возможно, ты отчасти прав, — продолжила она. — Если честно, лично мне он не сказал о тебе ничего. Ни да, ни нет. В любом случае, это тебя не должно волновать. Нас не должно волновать. Ну его!

— Да, но это неприятно.

— Скажу тебе, Жан, он так ведет себя не только по отношению к тебе. Еще в Париже, на собраниях, которые мы вместе посещали, мне показалось… как бы так выразиться? Словно он хотел что-то скрыть от меня. Когда я спросила его об иероглифах, он очень невнятно изъяснялся и дал мне не всю информацию. Даже местонахождение храма он указал довольно приблизительно. А после того как я стала настаивать, он заявил, что предоставит все данные в Мексике. Он что-то пробормотал о том, что есть много желающих получить эти сведения, и о необходимости хранить молчание.

— Ладно, похоже, в конце концов нервничать придется ему. А он тебе еще что-нибудь рассказал?

— В том-то и дело, что нет. Полагаю, выложит все карты на стол на собрании сегодня вечером. А если нет, я потребую этого. Я не собираюсь ехать в экспедицию в качестве мебели.


— Ладно, пусть тебе он и не обязан ничего рассказывать, — Николь посмотрела на жениха, изобразив радостную улыбку, — но я-то не давала государственной присяги, что буду молчать.

Утром третьего дня их пребывания в мексиканской столице Николь с Жаном завтракали вдвоем в ресторане гостиницы. Предыдущим вечером Николь была на собрании в кабинете Риверы, в то время как ее жених прогуливался по городу. Потом мексиканский археолог пригласил всех на ужин в типичный мексиканский ресторан, где присутствовали и два работника Французского телевидения.

Ужин закончился поздно, и, когда они наконец вернулись в гостиницу, долгий день и выпитое вино дали о себе знать. Хулио Ривера оказался гостеприимным хозяином, однако так получилось, что сидящие за столом разделились на две группы: три археолога в одной, а Жан и два телевизионщика в другой.

— Завтра поговорим… — пробормотала Николь, ложась в кровать. Через несколько мгновений она заснула.

Теперь перед ними обоими дымились яичница-болтунья и кофе с молоком, распространявший неземной аромат; оба выглядели гораздо более непринужденно, чем прошлым вечером.

— Разумеется, они рассказали мне не все, но, по крайней мере, ответили на те вопросы, которые я им задавала, особенно Ривера. Что касается нашего доброго Ги… Не знаю, может быть, это ты меня настроил, но с каждым разом мне становится все яснее, что он еще многого не договаривает. Придется ему раскрываться постепенно.

Жан ничего не ответил, но взглядом показал, что внимательно ее слушает.

— Основное — это надписи в храме; похоже, остальные находки не играют большой роли. Но сегодня мы узнаем самое главное: как я поняла, тексты, переведенные Риверой и Лаландом, могут указать на расположение другого места…

Несколько мгновений Николь хранила молчание, лукаво глядя на жениха.

— …более или менее приблизительно…

Она выпила глоток апельсинового сока.

— …в котором, возможно, находится… — Она посмотрела по сторонам, как будто искала официанта.

— Давай же, Николь, продолжай, пожалуйста!

Девушка рассмеялась от души.

— Да так, ничего. Тайник с подарком богов.

— Что?!

— Подарок богов. Нечто подобное сообщили надписи, которые также повествуют, как мне сказал Ривера, об одной маске… или нефритовом украшении. Хулио думает, что эти вещи, подарок и маска, на самом деле одно и то же. Но наши выдающиеся эксперты еще точно этого не выяснили, и, кроме того, мне кажется, что есть части текста, которые не согласуются между собой.

— Черт возьми, неплохо для начала! А где расположено это место?

— В этом и заключается вопрос, на который они не в состоянии ответить.

— Не в состоянии? — Чашка с кофе в руке Жана замерла на полпути ко рту.

— Возможно, я смогу. Кроме того, есть вероятность, что им известно больше, чем они хотят признать. Они рассказывали мне об астрономических обсерваториях майя, о направлениях, на которые указывает Венера, о равноденствиях… Не знаю… какая-то путаница.

— Вспомни об этом обломке керамики, надписи на котором ты расшифровала. В самом начале казалось, что в нем тоже нет особого смысла. — Жан подмигнул ей, улыбаясь. — И вдруг сезам открылся!

Николь ответила ему улыбкой, взяла стакан с апельсиновым соком и слегка приподняла его, как будто намереваясь произнести тост.

— Ты совершенно прав. Если они прекратят нести чушь и выложат нам все, что знают, тогда мы сможем помочь им.

8

Город майя Караколь, 626 год н. э.

Балам с улыбкой наблюдал за девушкой, поднимавшейся по каменным ступеням. Синяя Цапля уже приближалась к храму, находившемуся на самом верху пирамиды. Она была одета в тунику красного цвета — цвета востока, откуда приходят дожди. На голове у нее был сложный головной убор из цветов и початков кукурузы. В руках она несла большую миску, что сильно замедляло ее подъем, поскольку девушка прилагала много усилий, чтобы сохранить равновесие.

Балам стоял рядом с Чальмеком. Они оба были зрителями, как и тысячи других людей, собравшихся на церемонии для того, чтобы умолять богов дать хороший урожай. Действо уже подходило к концу. День начался очень рано, и с восходом солнца жители Караколя двинулись к пирамиде, служившей основанием для храма, воздвигнутого в честь богов дождя. Часть жрецов уже находилась там с предыдущего дня, в то время как остальные утром отправились вместе с процессией из города.

Оба юноши присоединились к шествию, проникнутому праздничным духом, несмотря на серьезность, которую старались придать ей жрецы, шедшие во главе. Вместе с ними шагал и Белый Нетопырь, надевший украшения, отличавшие его как верховного жреца, а также Синяя Цапля, которой предстояло принести в жертву копаль.[21] В процессии также принимали участие четверо детей. Они были одеты в зеленое, и их лица едва виднелись из-под головных уборов, закрепленных на плечах и представлявших собой мастерски изготовленные головы лягушек. Флейтисты и барабанщики замыкали головную часть шествия, а за ними следовала пестрая толпа горожан, влившихся в процессию.


Пирамида находилась примерно в шести «длинных выстрелах стрелы»[22] от Караколя, и прогалина вокруг нее была тщательно расчищена от растительности в течение нескольких предыдущих дней, поскольку ожидалось, что на церемонию придет много людей.

Это были те же самые прогалина и пирамида, где Балам и Белый Нетопырь побывали ночью, когда вместе путешествовали по сельве. Тогда это священное место было безлюдным, залитым холодным светом луны. Теперь, под утренним солнцем, пирамида казалась еще более массивной, однако магическое ощущение, переполнившее в ту ночь его душу при одном лишь взгляде на нее, исчезло.

В этот момент Синяя Цапля подошла к последней ступени длинной лестницы. Два жреца выдвинулись вперед, чтобы поддержать ее, в то время как остальные ожидали возле огня, горевшего напротив входа в храм. Король К’ан прибыл несколько раньше и находился на высоком помосте, установленном рядом с пирамидой. Белый Нетопырь, стоя на вершине самой пирамиды, немного в стороне, был немым свидетелем происходящего.

Жрецы шагали, одетые в длинные туники темных цветов, и пели монотонные гимны, звуки которых смешивались с голосами четырех детей, которых с самого начала церемонии привели на самый верх монументального строения. Там их расставили по углам маленького храма, и голос каждого из них, подражающий пению лягушки, был слышен с одинаковой силой. Они символизировали маленьких лягушек уо, квакавших все сильнее в предчувствии приближения сезона дождей. Каждый ребенок смотрел в направлении одной из сторон света, чтобы привлечь внимание четырех чаак,[23] древних богов дождя. Возле алтаря, на котором горел огонь, находилась статуя среднего размера, расположенная на пьедестале у самого края верхней платформы. Ее руки были сложены на груди, а на большой голове особенно выделялись выпученные глаза. Это было изображение Тлалока, другого властелина дождя, которому поклонялись майя. Культ Тлалока был недавним, заимствованным у тольтеков, чьи торговые интересы распространились сюда из далекого города Теотиуакана.

Тысячи зрителей затаили дыхание, поскольку знали, что церемония подошла к своей кульминации. Синяя Цапля приблизилась к огню, горевшему в центре алтаря, и подняла над головой миску, которую она несла так, чтобы все присутствовавшие могли это видеть. Жрецы отошли от нее, открывая ей проход и оставляя ее одну перед алтарем.

Балам снизу не мог не заметить улыбки, появившейся у нее на губах. Маленькая Синяя Цапля в своей красной тунике и разноцветном головном уборе выделялась, как сияющий цветок, среди жрецов в темных одеждах. Несмотря на расстояние, можно было разглядеть ее светлокожие обнаженные руки, воздетые к небу, и представить ее большие глаза, как всегда, с беспокойством оглядывающие все вокруг.

Балам перевел взгляд на Чальмека и увидел, что его друг тоже с волнением следит за церемонией. Все, кто знал племянницу короля К’ана, испытывали к этой милой девушке особую нежность.

Синяя Цапля опустила руки, державшие миску, и осторожно поставила ее на выступы, возвышавшиеся над огнем, горевшим на алтаре. Потом она тоже сделала несколько шагов назад.

Пение жрецов становилось все громче, и теперь они простерли руки к небу, пристально глядя на содержимое миски, которую девушка поставила на огонь. Миска была наполнена копалевой смолой, и дно ее было продырявлено в нескольких местах. Нагревшись, смола стала жидкой и начала протекать через отверстия, попадая на огонь, где сгорала, превращаясь в черные столбы дыма.

Через несколько минут густой дым образовал толстую пелену, закрывающую солнечный свет. Казалось, что на небе собрались тяжелые тучи, спешащие извергнуть свое содержимое на землю. Зрелище было настолько правдоподобным, что присутствующие разразились восторженными криками.

Балам тоже весело смеялся, держа при этом Чальмека за плечо. Его взгляд снова поднялся к вершине пирамиды, где, казалось, ничто не изменилось… до этого момента. Пока все присутствовавшие смотрели на небо, теперь затемненное, юноша стал непосредственным свидетелем того, что произошло.

Юный храмовый служка проходил мимо статуи Тлалока, и вдруг один из жрецов этого бога набросился на него, толкая его к ближайшему краю платформы. Застигнутый врасплох, этот мальчик, которому было не более пятнадцати лет, мог лишь схватиться за руку того, кто хотел его смерти.

Но в этот момент кое-кто вмешался. С быстротой, не свойственной его возрасту, Белый Нетопырь сделал шаг вперед и схватил мальчика за свободную руку, когда тот уже находился в нескольких сантиметрах от края. Он с силой потянул ребенка на себя, и ему удалось изменить направление его движения.

У Балама, наблюдавшего за ними снизу, создалось впечатление, что он видел, как змея ударила хвостом. Халач виник прижимал к себе мальчика, а тот, в свою очередь, держался за жреца. Толчок Белого Нетопыря задержал его падение, но теперь уже жрец продолжал двигаться вперед по инерции.

Человек, одетый в черное, оказался у края платформы, возвышавшейся над пирамидой. Он делал судорожные движения в поисках опоры, но в это время молодой служка отпустил его руку, за которую до этого держался. Ненадолго показалось, что жрецу удалось остановиться. Даже Белый Нетопырь, оставив мальчика, бросился на помощь жрецу.

Но тут человек упал. Его правая нога лишилась опоры, а с ней и все тело. Взоры почти всех зрителей в этот момент обратились на верхушку пирамиды, и воцарилась тишина. И из-за этой тишины звук, который затем последовал, оказался очень отчетливым: удары плоти о камень раздавались с одинаковыми интервалами, рождая мрачное и зловещее эхо.

Ни единого крика не вырвалось из толпы, хотя никто не сомневался в том, что жрец погиб: его голова свисала под невероятным углом. Никто также не сдвинулся с места, словно какая-то магия превратила людей в статуи.

— Стража, уберите труп, — послышался громкий голос короля К’ана, — и пусть церемония продолжается.

Но волшебство праздника уже развеялось.


Балам возвращался со своим учителем в город Караколь. Смеркалось, и вместе с ними многие другие горожане также направились в свои дома. Вторая половина дня была отмечена смертью жреца бога Тлалока, и на просторной прогалине, окружавшей пирамиду, говорили лишь об этом. Как только закончились религиозные обряды, послышалась музыка, были организованы игры и всем присутствовавшим стали раздавать взбитый шоколад и кукурузные пирожки с мясом. Однако то, что должно было стать безудержным весельем, скорее походило на благопристойное общественное собрание.

Официальная версия гласила: произошел всего лишь несчастный случай из-за оплошности человека, в результате лишившегося жизни. Но та поспешность, с которой убрали тело, подсказала людям: жрец хотел принести человеческую жертву богам, и, хотя все сложилось не так, как он хотел, можно было сказать, что он достиг своей цели.

— Это был суровый человек, — услышали Балам и Чальмек разговоры зрителей, группами собравшихся на поляне, — и он всегда утверждал, что боги должны получать то, что они испокон веков требовали. — Одобрительные отклики некоторых говорили о том, что это мнение не казалось им чуждым.

— Я знаю, что он много и горячо спорил с нашим верховным жрецом. — Это была еще одна фраза, которую услышали юноши. Но сказавший это замолчал, увидев, что они приближаются.

Нашлись и такие, кто считал, что Тлалок принял человеческую жертву, поскольку он позволил жрецу умереть. Но большинство сошлось на том, что жрец оскорбил богов и за это они его наказали.

Балам обсудил все услышанное с Белым Нетопырем, пока они шли по тропинке, ведущей в город. Шаман внимал ему молча и отвечал редко; черты его лица не могли скрыть овладевшую им озабоченность.

— Как бы ни сложилось, все будет плохо, — пробормотал он в конце. — Если урожай окажется обильным, найдется кто-нибудь, кто скажет, что Тлалок удовлетворен пролитой кровью, а если у нас будет мало дождей, это объявят подтверждением того, что бог требует человеческих жизней. — Он посмотрел на Балама с серьезным выражением лица. — И в любом случае будут говорить о Тлалоке, о его культе, и его жрецы не упустят этой возможности. Королевы Нефритовые Глаза уже нет среди нас, и мало кто помнит о ней. — Эту последнюю фразу он сказал очень тихо, почти про себя.

— Ты тоже мог погибнуть. — Балам предпочел сменить тему. — Если бы этому мальчику не удалось удержаться наверху, он бы потянул за собой и тебя.

Белый Нетопырь лишь пожал плечами. При неярком свете, который в этот вечерний час только и мог проникнуть в сельву, его лицо казалось до боли усталым.

— Боги даровали мне долгую жизнь, и, когда они решат, что я не должен больше жить, я умру. Хотя не думаю, что этот момент уже наступил.

Сказав это, шаман остановился и сделал шаг в сторону от тропы, выйдя из шеренги тех, кто шагал в город. Его рука, державшая молодого майя за запястье, потянула его так, что тот оказался стоящим лицом к жрецу.

— Не думай, что я придаю себе какое-то особое значение и думаю, что боги как-то выделяют меня. Просто…

Белый Нетопырь замолчал, нахмурив брови. Балам его хорошо знал и теперь понимал, что мудрец подыскивает точные слова, прежде чем продолжить.

— …предсказание еще не сбылось, и если оно истинно, часть его касается меня. И не только меня… — Он нашел взглядом своего ученика. — Тебя тоже, Балам Кимиль.

Замешательство на лице юноши было настолько явным, что халач виник не смог сдержать улыбки, хотя она была усталой, едва заметной. Его руки сделали широкий круг и потом соединились у лба, как будто он просил прощения.

— Я понимаю твое потрясение, сын мой, и… прости меня. Я должен был с тобой поговорить раньше, возможно, той самой ночью, когда мы путешествовали вместе по сельве не в своих телах. Но… ты так молод…

Балам с любовью посмотрел на своего учителя и, несмотря на то что на его языке вертелись тысячи вопросов, продолжал молчать. Он чувствовал: стоит ему открыть рот и Белый Нетопырь поведает ему все.

— Да, Балам, есть много вещей, которые тебе следует знать. Но сейчас еще не время… и не место. После ужина приходи ко мне, поговорим.

9

Район Петена, Гватемала, 2001 год

Сельва была такой, какой она ее представляла, и Николь едва могла сдерживать переполнявшие ее чувства. Сам факт, что она все-таки здесь оказалась, непосредственный контакт с буйной природой во время отдыха после изнурительного дня, созерцание того, как небо окрашивается ночной тьмой, — все это казалось ей чем-то невероятно прекрасным, и поэтому она старалась навсегда запечатлеть в памяти каждое свое ощущение. Было, однако, нечто, чего она не ожидала, и теперь испытывала потрясение. Но вскоре Николь поняла, что именно это дарило жизнь несравненному окружающему миру.

То были звуки сельвы, голос, которым зеленый тысячелетний океан говорил со всеми, кто окунался в него. Каждый раз, когда Николь спрашивала себя, как выглядит сельва, она представляла ее молчаливой, в зловещей и всепоглощающей тишине… Но сейчас, глядя на закат, она понимала, что ошибалась. Сельва никогда не замолкала, разговаривая множеством уст одновременно. Некоторые отголоски девушка еще не могла различать, однако она была уверена, что они имели свое значение для каждого, кто был частью леса. Иногда чей-то вопль раздавался вблизи, заставляя вздрагивать всем телом, иногда то был далекий звук, заглушённый стволами деревьев, или пронзительный крик какой-нибудь птицы, на который отвечал низкий голос плотоядного хищника. И всему этому вторила несмолкаемая болтовня обезьян.

— Обезьяны-ревуны, — пояснил Хулио Ривера, помогая разгружать ее рюкзак. Он произнес это на испанском, переведя потом на французский, как будто знакомил ее с обитателями леса. — Они надоедливы до невыносимости, но в конце концов к ним привыкаешь. И когда они замолкают, замечаешь, как их недостает.

День начался рано, с выезда экспедиции из города Белиза. Они прибыли туда предыдущим утром на самолете из мексиканской столицы. В Белизе их ожидал ученый, который должен был присоединиться к ним. Он представился Николь на плохом французском языке с заметным испанским акцентом.

— Профессор Аугусто Фабрисио, — сказал он, протягивая руку и резко склонив голову, — из Университета Гватемалы.

Он был занятным человеком, тощим, среднего возраста. Верхняя часть его черепа блестела, как будто отполированная, а волосы, черные, без седины, покрывали только нижнюю половину головы. Его лысина, тем не менее, частично компенсировалась огромными усами, которые, казалось, росли из самого носа и расходились в противоположных направлениях, увенчанные подкрученными кончиками.

Жан и Николь уже получили о нем исчерпывающую информацию во время перелета из Мексики. Они сели по обе стороны от Хулио Риверы, любителя поговорить. Казалось, что приближение к месту раскопок ввергло мексиканского археолога, и без того разговорчивого, в настоящую эйфорию.

— Фабрисио — человек с характером, — сообщил он им. — И пусть вас не вводят в заблуждение его внешний вид или манеры. Я думаю, он старательно поддерживает этот имидж, немного старомодный… как будто притворяется дотошным немцем. Но под этой маской скрывается незаурядная личность, а его знания в области археологии Петена поистине неисчерпаемы. Мы с ним вместе пережили много приключений. — Последняя фраза была произнесена с легкой улыбкой, как будто намекавшей на особый характер этих приключений.

Ночь они провели в Белизе; Жан и Николь добрую половину вечера просидели на террасе гостиницы, наблюдая за Карибским морем. Легкая дымка закрывала горизонт, и Николь было нетрудно представить испанский корабль, выходящий из нее навстречу этим еще не известным землям. Испанцы, наверное, волновались не меньше, чем индейцы, которые спрятались в сельве, завидев, как к ним приближаются эти огромные плавающие дома.

Они легли спать рано, зная, что это будет последняя ночь, которую они проведут под крышей в ближайшее время, а также понимая, что, вероятно, им нескоро удастся снова побыть наедине.

Эту ночь они навсегда сохранят в памяти. Слушая шум прибоя и глядя, как небо покрывается звездами, они на секунду поверили, что Вселенная была создана лишь для них.

На следующее утро они отправились в путь, и Николь убедилась в том, что подобная экспедиция — это затея, требующая гораздо больших усилий, чем она представляла в Париже. Она насчитала девятнадцать участников и с любопытством рассматривала пять внедорожников, ожидавших момента отъезда. Девушка внимательно изучала все это, в то время как два работника Французского телевидения запечатлевали сборы на пленку. Эти кадры по прибытии в Париж будут использованы в первой передаче, которая выйдет в эфир через два дня.

Для Жана и Николь это было незабываемое путешествие. Постепенно, по мере их продвижения в джунгли насыщенная синева Карибского пейзажа уступала место зелени сельвы. С одной из возвышенностей, по которой они проезжали, еще можно было заметить, глядя на восток, бирюзовую линию Карибского моря, теряющегося на горизонте, в то время как за ними, на западе, вздымалась ждущая их сельва, густая и на вид непроходимая. «Два мира, такие разные, — подумала Девушка, — и все же они сосуществуют совсем рядом, кое-где разделенные лишь узкой полосой пляжа».

Остаток пути они проехали молча, держась за руки. Они уже были во владении сельвы, переживая сейчас особенную близость. Каждый из них понимал то, что чувствовал другой, и отдавал себе отчет, что их ощущения совпадают: сельва была похожа на огромную матку, принимающую их и баюкающую… Она даже могла сделать их своей частью. Казалось, что все остальное — их жизнь до сего дня и мир, который они знали, — осталось снаружи, в другом времени и в другом месте.

Только голос Хулио Риверы время от времени пробуждал их ото сна. Мексиканец на своем немного гортанно звучащем французском указывал им на самые мелкие детали пейзажа, стараясь установить для них контакт с тем, что вскоре станет их новым домом.

— Дорогой, по которой мы сейчас едем, пользуются добытчики сока сапотилового дерева. Вы увидите, что бывают случаи, когда кажется, что уже нельзя ехать дальше… и все же ветки расходятся и образуют просвет. Растительность эта ужасно ненасытная, в мгновение ока она пожирает отнятую у нее территорию. Каждый год во время сбора сока приходится заново расчищать тропу. И от того же страдали древние майя, — за его волчьей улыбкой показались зубы, — как только ей давали передышку, сельва брала свое. — Он обернулся к Николь, сидевшей с Жаном сзади. — Мы убеждены, что она еще скрывает целые строения, даже пирамиды, которые мы, возможно, так никогда и не найдем.

Они оставили автомобили на небольшой поляне и оттуда продолжили путь пешком. Это стало новым опытом, новым и захватывающим. Всего лишь через два часа они оказались на месте первого лагеря. Путешественники преодолели не так много километров, потому что проводникам приходилось идти с мачете в руках, прокладывая дорогу, однако Николь показалось, что они добрались до центра небытия и утратили последний контакт с цивилизацией.

Местные жители, сопровождавшие их, занимались обустройством лагеря и разведением костра, который необходимо было поддерживать, чтобы отгонять незваных гостей. Николь занялась наведением порядка в своем багаже и вскоре загрустила оттого, что слишком мало вещей взяла с собой. Если ей здесь что-нибудь понадобится, она не сможет купить это в ближайшем магазине, как в Париже! Одна эта мысль заставляла ее смотреть на свое имущество с большей нежностью и ценить свои вещи так, как никогда раньше.

Она с любопытством изучила гамаки, которые, казалось, были размещены очень разумно, учитывая расположение деревьев. Она все время думала, что они будут спать в палатках, и ей даже не приходило в голову спросить об этом. Слава богу, что она привезла с собой мужскую пижаму! Зная, что она является единственной женщиной в экспедиции, Николь пообещала себе, что никому не придется напоминать ей об этом… хотя некоторые вопросы и начали роиться у нее в голове.

— Возьми. — Жан подошел к ней и ехидно улыбнулся, словно читая ее мысли. — Они подумали, что я вполне гожусь на то, чтобы вручить тебе это. — Он держал нечто вроде большого одеяла, напоминавшего серый кулек с круглой прорезью в центре.

— Ты наденешь его через голову, и оно закроет тебя до кончиков пальцев ног, — продолжал Жан. — Оно очень просторное. Я боюсь, что это максимум интимности, который ты сможешь здесь себе позволить, не уединяясь при этом в сельве. — Жан говорил серьезно, хотя его глаза весело блестели. — И тебе повезло. Мне они ничего подобного не дали.

Николь взяла одеяло без комментариев, почти не глядя на него. Она не хотела показывать даже своему жениху, что нуждается в каких-то особых привилегиях.

Она сложила его вдвое и пристроила возле своего маленького чемодана, глядя, как Жан удаляется. «Черт возьми, это будет непросто!» — подумала Николь.

10

Город майя Караколь, 626 год н. э.

Белый Нетопырь подлил воды на камень, разогреваемый огнем, и позволил пару окутать его. Потом снова откинул голову, упершись затылком в стену маленькой комнаты, и закрыл глаза. Он рассказывал молодому Баламу историю, которую много лет назад услышал из уст королевы Нефритовые Глаза, и даже сейчас ему казалось, что в его голове звучит голос этой женщины. И сейчас перед его закрытыми глазами возник прекрасный образ. Это было удивительно реальное видение, вызвавшее у него взрыв эмоций, который он с трудом смог сдержать. Балам только что ушел, посидев с ним в парилке, чтобы дать своему телу расслабиться. Ученик почти не говорил, пока учитель передавал ему знания, и ничего не сказал при расставании, понимая, что ему понадобится время, чтобы переварить это. Он лишь одарил шамана взглядом, полным уважения и почтения.

Белый Нетопырь не открывал глаз, чтобы видение не исчезло. К его удивлению, не только сама королева, но и все те, кто в тот день окружал его, появились перед ним как наяву. Шаман отдался власти видения и с восторгом приготовился снова пережить ту встречу с королевой Нефритовые Глаза.


В этой женщине было нечто такое, что заставляло всех остальных людей и даже предметы казаться лишними в ее присутствии. Она двигалась с особой грациозностью, ее взгляд обладал загадочной глубиной, а улыбка разоружала всех несогласных. Она была небольшого роста, с тонкой и светлой кожей, и, глядя на ее спокойную красоту, никто не сомневался в том, что перед ним находилась женщина знатного происхождения.

Нефритовые Глаза была дочерью Туун К’аб Иша, могущественного короля Калакмуля, и ее брак с Йахав Те К’иничем из Караколя было заключен, чтобы скрепить узы дружбы между двумя городами.[24]

Тем вечером королева назначила встречу Белому Нетопырю в своих покоях, что не казалось странным, учитывая тесный контакт, который оба поддерживали.

Ему в то время исполнилось двадцать пять лет, и он был обычным жрецом, хотя выдающиеся способности к обучению выделяли его среди остальных. Его познания в астрономии и лекарственных травах уже превосходили познания его учителей во многом благодаря внимательности, делавшей его действительно особенным. Многие жители города приходили к нему за советом. К его голосу прислушивались с почтением, когда он выступал на собраниях, организуемых жрецами или даже королем: он был всегда в состоянии предложить ответ на любой вопрос, который мог возникнуть. И его вывод обычно оказывался точным.

Белый Нетопырь был девятилетним ребенком, когда принцесса Нефритовые Глаза прибыла из Калакмуля на свадьбу с Йахав Те К’иничем. Этот день навсегда запечатлелся в его памяти. Юной принцессе тогда исполнилось восемнадцать лет.

На ребенка надели нарядную праздничную тунику, сотканную из блестящих зеленых и желтых нитей, и дали золоченое перо кетцаля, чтобы он махал им в честь своей будущей королевы. Стоя вместе с другими мальчиками его возраста на широкой улице, на полпути к большой пирамиде, он видел, хоть и издалека, фигуру Йахав Те К’инича, пышно разодетого, ожидающего свою невесту. Король был человеком высокого роста, гораздо выше среднего человека его расы, и сложный головной убор, красующийся у него на голове, делал его еще более впечатляющим.

Но внезапно юный Белый Нетопырь увидел эту девушку, и образ, врезавшийся в его память, сопровождал его всю жизнь. Принцесса Нефритовые Глаза приближалась, сидя в искусно отделанном паланкине, который несли шесть человек. Она была одета во все белое, по контрасту с пестрой толпой, собравшейся встречать ее. Но она сияла, как солнечный свет… или, по крайней мере, так казалось ребенку. Поглощенный этим зрелищем, он забыл, что нужно махать пером, зажатым в его руке — обвисшим, опущенным к земле. Малыш был уверен, что взирает на одну из богинь, которые, судя по тому, что ему постоянно рассказывали учителя, управляли по своей прихоти судьбами людей.

Принцесса смотрела прямо перед собой, возможно, оценивая все еще далекую фигуру того, кто должен был стать ее мужем, но, поравнявшись с ребенком, глядевшим на нее с восхищением, она повернула к нему голову — и глаза их встретились. Губы принцессы расплылись в улыбке, и мальчик ощутил, пока не понимая этого, что значит быть влюбленным.

Со временем преклонение Белого Нетопыря перед ней лишь усилилось. Он любил королеву тайно, почти не осознавая этого, потому что никогда не представлял, что его отношения с этой женщиной могут быть другими. Становясь старше, мальчик не упускал возможности видеть ее, стараясь оказаться как можно ближе к ней во время публичных церемоний, и казалось, что молодая королева всегда замечала его присутствие, потому что их взгляды сразу же встречались и она улыбалась.

Вскоре то, что поначалу было слухом, набрало силу, став неопровержимой истиной и даже распространившись за пределы Караколя. Королева Нефритовые Глаза обладала особым даром: она замечала свет там, где другие видели только тени. Кроме того, ее знания и способность понимать и усваивать все, что ей объясняли, вызывали изумление у окружающих. Говорили, что Йахав Те К’инич, ее муж, испытывал перед ней благоговение, и жители Караколя были уверены, что их королева ближе к богам, чем к людям, населявшим Землю.

Годы проходили, и в возрасте двадцати с небольшим лет Белого Нетопыря уже стали считать мудрецом. Тогда же у него появилась возможность находиться поближе к своей королеве, которая часто присутствовала на собраниях тех, кто играл главные роли в общественной и религиозной жизни Караколя. Нефритовые Глаза никогда не давала понять молодому шаману, что помнит: он и тот мальчик, пожиравший ее глазами, — одно и то же лицо, но что-то в ее тонкой иронии, в ее обращении словно бы намекало на это.

Со временем их отношения становились все более тесными, поскольку каждый из них находил друг в друге дополнение своей собственной личности. Белый Нетопырь научился у королевы познавать этот мир, который, оставаясь непостижимым, накладывал свой отпечаток на судьбы людей, а взамен он делился с ней всем тем, что узнавал от своих учителей и благодаря своему блестящему уму.


Халач виник подлил еще немного воды на раскаленный камень, сделав это машинально, поскольку его разум сейчас был заполнен картинами того дня, который уже не казался ему таким далеким; дня, когда королева Нефритовые Глаза потребовала, чтобы он явился к ней. Молодой Балам заставил его вернуться к тем событиям, и теперь он предавался воспоминаниям, испытывая одновременно ощущение сладости и горечи.

Королева Нефритовые Глаза сидела прямо перед ним, и, хотя прошло уже шестнадцать лет с тех пор, как он увидел ее на широкой дороге, ведущей к большой пирамиде, для Белого Нетопыря она оставалась все той же юной девушкой. Как и тогда, она была одета в белое и олицетворяла удивительную хрупкость, благодаря чему выглядела очень юной. Казалось, изменились только ее глаза, словно все, что она видела на протяжении этих лет, сделало ее взрослее. Они были большими, спокойными и темными, хотя солнечный свет играл в них зелеными отблесками.

Королева жестом приказала выйти своей служанке, сидевшей на корточках возле двери, и та, почтительно склонив голову, покинула комнату.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказала Нефритовые Глаза, как бы не замечая того, как взволнован молодой шаман, впервые оказавшийся наедине с ней. — Рана, которую я помогла излечить на днях… Откуда она у тебя?

Юноша дотронулся до своей левой руки возле плеча. Рана хорошо зарубцевалась, и он почти забыл о ней. Нефритовые Глаза помогла излечить ее, увидев, что он истекает кровью. С тех пор прошло пять дней.

— Я был в лесу, пошел за травами один и увлекся. Ночь была уже близка, когда я решил вернуться и, возможно, поэтому не увидел летучей мыши, напавшей на меня. Странно, что она это сделала, ведь это не агрессивное животное. Может быть, я ей чем-то помешал. Она вцепилась мне в плечо, и ее когти поранили мне кожу. Я не чувствовал боли, но заметил, что у меня потекла кровь. В этот момент еще одна летучая мышь появилась из ниоткуда. Я подумал, что она тоже сейчас набросится на меня, но все было не так. Наоборот, она атаковала первую, издав при этом пронзительный крик. Это было большое животное, и его рот приоткрылся в улыбке. Оно не было черным.

— Белый нетопырь, как ты?

— Не могу сказать, что он был белым, — шаман улыбнулся, — а может быть, и был. Я ведь говорил, что уже стемнело, но, несомненно, его шерсть была светлой. Он вспугнул первую летучую мышь и сел на ветку возле моей головы. Вскоре я понял, что ранен не только я, потому что на нем тоже была кровь. Я смотрел на него, пока он раскачивался на ветке. И тут капля его крови упала мне на рану. Я скорее почувствовал, чем увидел это, и у меня появилось странное ощущение, похожее на сильный зуд. Хотя, возможно, мне это почудилось. На самом деле свет уже был очень слабым…

— Я видела твою рану. — Королева жестом попросила прощения за то, что вернулась к тому, о чем оба уже знали. — И в ней была кровь, которая тебе не принадлежала. Она оставалась внутри, будто въелась в тело, в то время как твоя текла свободно. В конце концов она исчезла — твое тело поглотило ее.

Белый Нетопырь хранил молчание, хотя по его лицу было ясно, что у него возникла тысяча вопросов. Королева улыбнулась и подала ему знак.

— Ладно, слушай меня. Я надеюсь, что вскоре ты получишь ответы на все свои вопросы. Или… почти на все. Однако я должна тебя предупредить кое о чем: то, что ты переживешь, покажется тебе сном, но все это будет происходить наяву.

Королева отодвинула занавеску, закрывавшую выход на террасу, которая была пристроена к зданию таким образом, что всегда оставалась скрытой от глаз посторонних. Перед тем как выйти, она взяла маленький флакончик и стакан, стоявшие на столе…


Белый Нетопырь вытер пот, покрывавший его тело, и решил больше не подливать воду на раскаленные камни. Расслабившись, он снова прислонился спиной к стене и дал волю своим мыслям. Он улыбнулся, вспомнив свои ощущения, которые, без сомнения, походили на те, что испытал молодой Балам несколько дней назад. Он выпил горькую жидкость из глиняного стакана, протянутого королевой, и заметил, что она последовала его примеру. Он почувствовал тошноту и недомогание; в теле возникли странные, незнакомые ощущения. И наконец, он увидел себя самого, сидящего без движения, в то время как его дух перенесся в тело большой летучей мыши серебристого цвета.

Он полетел с террасы во тьму сельвы, которая словно бы открыла ему свои двери. Ему казалось, что деревья, лианы и ветки отклоняются с его пути, хотя вскоре понял, что это он уклоняется от них без каких-либо усилий. Его переполнило необычайное чувство свободы и проникновения в мир ночи.

В конце концов он оказался близ Большой лагуны, где луна четко отражалась в спокойных водах, и сел на ветку одного из деревьев.

Но самое удивительное из событий этой ночи, как теперь вспоминал Белый Нетопырь, закрыв глаза, было еще впереди.


Находясь в теле животного, он не только видел окружающее, но и чувствовал его. Он мог различать расстояния и объемы и почти догадывался, что было сзади. Поэтому он заметил присутствие королевы Нефритовые Глаза еще раньше, чем его взгляд обратился к ней.

На королеве была та же белая туника, в которой она принимала его тем вечером в своих покоях, и, как и он, она не двигалась, хотя Белый Нетопырь понимал, что она знала о его присутствии, так как ее лицо было обращено к дереву, где сидела большая летучая мышь, и глаза королевы следили за ней. На ее красивом лице, бледном в лунном свете, появилась улыбка.

Нетопырь преодолел короткое расстояние, отделявшее его от королевы, и присел на нижней ветке, рядом с головой женщины. Он хотел спросить ее, как она смогла попасть сюда одновременно с ним, но только короткий глухой свист вырвался из его горла.

— Нет, не говори пока, — улыбка на лице королевы стала четче, — подожди, когда ты снова станешь самим собой. — Пока она произносила эти слова, ее руки прикоснулись к холодному телу животного.

У Белого Нетопыря появилось странное ощущение, подобное тому, которое он пережил на террасе дворца, когда выпил из глиняного стакана, поданного королевой. Как и тогда, его взор на мгновение затуманился и сильно закружилась голова. Когда все прошло, юноша понял, что его дух покинул тело ночного животного, чтобы снова вселиться в человеческое тело, которое он так хорошо знал.

Нефритовые Глаза подошла к нему. Она не казалась удивленной. Королева взглянула на юношу, словно делясь с ним магической силой.

— Теперь можешь говорить.

Руки женщины все еще касались его тела, и Белому Нетопырю показалось, что они обжигают его, как огонь. Тысячи вопросов роились в его голове, но ни один не достиг его уст. Чем больше он размышлял о случившемся, тем яснее сознавал, что объяснения его переживаниям не существует, а теперь он еще и понял, что в этот момент оно не имело значения. Значение имела только королева Нефритовые Глаза, которая находилась так близко, что он мог ощущать аромат, исходивший от нее.

Тепло этого прикосновения разлилось по его жилам, и молодой шаман заметил, что его тело приобрело необычную чувствительность. Дыхание участилось, и ему отчаянно захотелось приникнуть к той, что находилась перед ним.

Взгляд королевы был прикован к его лицу, и Белому Нетопырю почудилось, что он заметил ее дрожь, когда его поначалу робкие руки заскользили по женскому телу. Королева закрыла глаза и не шевелилась несколько мгновений, поглощенная своими ощущениями. Потом она взяла руки юноши в свои и мягко сжала их. Некоторое время они не двигались, неотрывно глядя друг на друга, пока пальцы королевы не стали искать петли, скреплявшие ее тунику на уровне плеч. Как только та упала на землю, обнаженная плоть королевы — серебристо-черная — предстала во всей красе перед горящим взором Белого Нетопыря.


Молодой шаман возвращался во дворец словно в тумане. Он смутно помнил, как попал в тело летучей мыши и совершил обратный полет, но в его голове осталось только воспоминание о королеве Нефритовые Глаза и о волшебных моментах, пережитых вместе с ней. Окончательно покинув на террасе тело животного, чтобы вселиться в свое, шаман увидел королеву, сидящую перед ним с той же загадочной улыбкой, что и тогда, когда он улетал в сельву, словно бы она отсюда никуда не уходила. Луна, плывущая высоко в небе, показывала, что прошло какое-то время, хотя он не мог сказать, сколько именно.

Тысячи вопросов вновь оказались на его устах, но Нефритовые Глаза, видимо, догадавшись о них, подняла руку.

— Не терзайся! То, что ты пережил, было такой же явью для тебя, как и происходящее сейчас. Наш разум в состоянии путешествовать по разным реальностям, и не только будучи привязанным к нашему телу, от которого он должен освободиться. Немногим из нас боги даровали такую способность. — Она указала на пустой глиняный стакан, стоящий на столе. — Жидкость, которую я тебе дала выпить, является всего лишь средством, позволяющим открыть эту дверь, но она воздействует только на избранных. Она помогает нам заглядывать в мир богов, — закончила королева, понизив голос.

— Но… серебристая летучая мышь, Большая лагуна и…? — Он запнулся, прежде чем добавить: — Твое присутствие там?

Королева весело смотрела на него.

— Твое дело только различать, до какой степени два мира входят в контакт друг с другом и как то, что ты переживаешь в одном из них, может отразиться в другом. Однако… — нежная улыбка появилась у нее на губах, — я думаю, что в конце концов ты поймешь, что существует только одна реальность.

Белый Нетопырь взглянул на нее. У него не осталось вопросов, и недавние воспоминания вернулись к нему. Под туникой королевы он мог представить ее обнаженное тело и почти чувствовал своей кожей горячие объятия, которые там, возле Большой лагуны, едва не свели его с ума. Он заметил, что его сердце забилось чаще.

Какие-то из этих ощущений, должно быть, выдал его взгляд, поскольку женщина также выглядела слегка возбужденной. Она поднялась со своего места и подошла к окну, чтобы полюбоваться звездным небом. Там, стоя спиной к Белому Нетопырю, она начала говорить:

— Теперь я могу открыть тебе тайну нефритовой маски. Точнее, рассказать историю, поскольку я не сомневаюсь в том, что маска существует, и верю, что она вскоре появится среди нас. И тогда люди станут драться за нее, а результат этой борьбы определит нашу судьбу… если только боги не решат снова вмешаться.

Нефритовые Глаза отошла от окна и вернулась на свое место.

— Когда боги завершили создание нашего мира,[25] прошли еще два бак’тун,[26] прежде чем небо пришло в движение и жизнь появилась в Среднем Мире, в котором мы сейчас живем. Боги подождали некоторое время, сколько именно — нам неизвестно, но, наверное, не слишком долго, а затем принялись заниматься судьбами людей. Тогда собрались ответственные за три мира: Небо, Землю и Преисподнюю, чтобы решить, какими должны быть их отношения с нами и, самое главное, до какой степени их влияние будет распространяться на наши жизни. Чан К’у, бог Неба, принес нефритовую маску и предложил отдать ее человеку. Чан К’у, как ты знаешь, — бог добрый, и он намеревался сделать человеческую жизнь легкой. Эта маска обладала необычайной силой, которой Ицамна, великий бог-создатель, порой пользовался, выполняя свои задачи, и которая могла исполнять желания того, кто станет владельцем маски. Каб К’у, бог Земли, воспротивился этому, выдвинув аргумент, что человек создан недавно и за его поведением еще следует понаблюдать, прежде чем принимать подобное решение. Но бог Преисподней Ун Симиль поддержал Чан К’у, и, таким образом, маска была доставлена в центр Земли, к подножию большого дерева, объединяющего три мира.

Нефритовые Глаза сделала паузу, но, заметив, что Белый Нетопырь молчит, продолжила свое повествование:

— Чан К’у некоторое время изучал людей, прежде чем позволить им найти маску, и в конце концов привел к ней юношу, который, как и его отец, возделывал кукурузные поля. Боги выяснили, что он был человеком с открытым сердцем и все уважали его за доброту. Его звали Калель. Юноша стал владельцем маски и использовал ее так, как ожидал бог, чтобы создать лучший мир. С этого момента кукуруза стала расти на полях, не требуя никакого ухода, дичь появлялась каждый раз, когда она была нужна человеку, и прекратился период засухи и бурь, опустошавших поля. Но люди стали ленивыми; привыкнув к праздности, они начали распри друг с другом: сначала между группами, не имевшими родственных связей, потом семьи восстали против семей, наконец раздор начался внутри самих семей. Калель, избранный главой общества, страдал от злословия и зависти, пока однажды его собственный брат Ке не убил его, спящего, чтобы завладеть нефритовой маской.

Королева слегка пожала плечами, прежде чем продолжить свой рассказ. «Такими мы были и такими остаемся», — хотела она сказать.

— Ке был противоположностью своего брата. История говорит, что сам бог Ун Симиль подтолкнул его к убийству, поскольку бог Преисподней, в отличие от бога Чан К’у, является существом порочным, с холодным сердцем, и в Ке он нашел собственное отражение среди людей. Как ты можешь себе представить, — Нефритовые Глаза невесело улыбнулась, — с этого дня все изменилось. Ке превратился в деспотичного вождя, поработившего всех людей. И ему нужна была только нефритовая маска, которая могла бы утолить его тщеславие и жажду власти. У наших богов дела тоже шли плохо. Бог Неба сурово упрекнул Ун Симиля за вмешательство, а тот, в свою очередь, обвинил его в том, что он слишком поспешно назначил Калеля владельцем маски. Каб К’у, бог Земли, в отчаянии смотрел на все это, ведь мы не зря зависим прежде всего от него. Но в тот момент он ограничился лишь утверждением, что все происшедшее было им предсказано. — Королева улыбнулась снова. — Не будем забывать, что бог Земли довольно-таки ленив. Наконец ситуация стала невыносимой как у людей, так и у богов, — продолжала Нефритовые Глаза, — и Каб К’у решил потребовать, чтобы вмешался бог-создатель. Ицамна выслушал всех троих и принял свое решение: маску нужно отобрать и пусть пройдет семь бак’тун,[27] прежде чем мы, человеческие существа, снова получим к ней доступ. За этот период человек изменится к лучшему и познает себя. Тогда трое из нас, избранные каждым из богов, будут соревноваться за то, чтобы завладеть нефритовой маской, и победитель решит, какое она получит применение, начиная с того момента.

Белый Нетопырь все молчал. Ни разу он не перебил королеву и не сделал этого сейчас.

— И боги отобрали маску. Несмотря на то, что ее унаследовал Ке. — Королева опередила молодого шамана, уже готового задать вопрос. — Зная человечество, я предполагаю, что без помощи маски оно погибло бы от рук каких-нибудь еще более амбициозных существ. Белый Нетопырь, — тон королевы стал более серьезным, в то время как глаза ее неотрывно смотрели на него, — длинный счет[28] времени говорит нам, что прошло уже более девяти бак’тун с момента создания нашего мира, а ты должен помнить, что миновало всего два, прежде чем небо начало вращаться. Поскольку боги точно определили срок, через который маска будет снова возложена к древу создания, расчет прост: семь бак’тун, указанных Ицамной, должны вот-вот завершиться.

Белый Нетопырь лишь утвердительно кивнул. Он уже это подсчитал.

— А летучая мышь обычно представляет Каб К’у, бога Земли, на которой мы живем. Это ленивое животное, как и он. Оно живет на земле, но, как и этот бог, может приближаться к небу, когда летает, или опускаться в преисподнюю, когда прячется в гротах и пещерах. Я твердо верю, что Каб К’у избрал тебя для этого состязания, которое приближается и во время которого маска появится снова.

Королева произнесла эти последние слова тем же тоном, что и предыдущие, и, возможно, поэтому Белый Нетопырь не сразу понял их значение.

— Как?! — Шаман заговорил впервые за долгое время. — Но почему им буду я? И что тебя заставляет так думать?..

— Твое приключение прошлой ночью было неслучайным. — Нефритовые Глаза посмотрела на молодого человека с любовью. — А большая летучая мышь, защитившая тебя, — это, без сомнения, сам Каб К’у, принявший облик животного… И кровь, попавшая в твою рану, была его кровью, поскольку бог предвидел, что так произойдет. Теперь ты находишься под его защитой, — тихо сказала она в заключение.

Белый Нетопырь смотрел на королеву с приоткрытым ртом, не зная, что сказать.

— Не сомневайся в этом, друг мой. Твое ночное путешествие в облике летучей мыши подтверждает мои слова. Только избранным богами предоставляется такая возможность.


Шаман с трудом встал и, подойдя к огню, разогревавшему камни, вылил на него воду, чтобы погасить его.

Вновь вытирая свое вспотевшее тело, он думал о молодом Баламе. И о том возбуждении, которое наверняка царило в его душе после откровений, полученных этой ночью. Ему достаточно было вспомнить, как себя чувствовал он. Белый Нетопырь поведал своему приемному сыну историю нефритовой маски, повторяя почти дословно то, что королева рассказала ему много лет назад.

— А если бог Земли избрал меня, то, без сомнения, ты будешь представлять Чан К’у. Ягуар является зверем, обычно воплощающим бога Неба, и тот, вселившись в его тело, может управлять также и потусторонним миром. Балам, в тебе есть те доброта и настойчивость, за которые ему и поклоняются.

— Но в истории говорится о битве за обладание маской, — возразил Балам, — а я никогда не пошел бы против тебя.

— Битва не подразумевает борьбу или даже столкновение. Человек постоянно соревнуется со своим окружением, чтобы добиться того, что он считает лучшим для себя, при этом не всегда нападая на то, что его окружает. — Белый Нетопырь посмотрел на своего ученика с уважением. — Боги мудры, сын мой, хотя иногда их поведение приводит нас в замешательство. Каб К’у и Чан К’у знают, что мы никогда не причиним друг другу зла.

Белый Нетопырь не сказал ни слова, хотя интуитивно чувствовал, что юноша тоже беспокоится о том, кого изберет Ун Симиль, поскольку бог Преисподней ни в чем не походил на двух своих товарищей.

11

Храм майя в Петене (север Гватемалы), 2001 год

Николь оставалась спокойной. Она пристально смотрела на небольшое сооружение, практически неразличимое на фоне джунглей, которые, казалось, полностью завладели им. Хотя прогалина, на которой они находились, была вычищена человеческой рукой, сельва словно хотела сказать, что все это давно уже принадлежит ей и что вновь прибывшие — здесь только посетители, принятые, но не желанные.

Сооружение было построено из известняка, и его внешняя сторона была сильно повреждена. Входная дверь походила на черную тень, а крышу покрывали ветки и листья деревьев, растущих рядом со стенами. Но даже в таком состоянии это строение так зачаровывало девушку, что горло ее сжималось, а в голове мелькали картины прошлого. Каждый раз, когда Николь сталкивалась с каким-нибудь следом давних цивилизаций, с ней происходило то же самое. Даже почти не ставя перед собой такой цели, она была способна представить тех, кто много веков назад возводил то, чем она восхищалась, и она почти ощущала их присутствие, как будто кто-то из них остался тут, не поддаваясь воздействию времени.

Ее взгляд искал взгляд Жана, и она увидела, что молодой архитектор, как и она, отрешенно созерцает то, что в любом другом месте выглядело бы как полуразрушенная хижина. Затем жених взглянул на нее, как если бы она окликнула его по имени. То было словно шестое чувство, проснувшееся в них и подарившее им такое общение, при котором в словах не было необходимости. Оно обнаружилось немногим более года назад, ночью, когда они ехали в автомобиле в Париж, точно не зная, где именно находятся. Это случилось в начале лета. Они мчались по ночному шоссе, и у обоих внезапно появилось чувство, что какое-то время они «слушали» мысли друг друга, даже не двигая при этом губами. Конечно, было поздно, они устали, в головах у них все перепуталось, но когда они позже обсудили это, оказалось, что у обоих возникло одно и то же ощущение.

С тех пор было много случаев, когда проявлялась эта связь: телефон звонил тогда, когда кто-либо из них думал, что другой вот-вот позвонит; чувство внезапного дискомфорта, которое, как потом выяснялось, совпадало во времени с трудными моментами, пережитыми Николь или Жаном… Иногда один из них угадывал мысли другого, и тогда они, довольные, смотрели друг на друга, точно зная о случившемся, и в конце концов начинали смеяться от счастья.

В ответ Жан подмигнул Николь, и затем она стала искать глазами лица остальных членов экспедиции. Казалось, ни на кого больше храм майя не произвел такого впечатления. Хулио Ривера раздавал указания носильщикам по поводу того, как следует располагать лагерь, гватемалец Фабрисио сидел возле дерева и был очень увлечен тем, что набивал себе трубку, а работники телевидения осматривались по сторонам, выбирая место для установки своих аппаратов. Казалось, один лишь Ги Лаланд заинтересовался этим маленьким строением: сидя на корточках у входа, он проводил рукой по одной из боковых стенок.

— Кто-то здесь был. — Его голос прозвучал раздраженно, когда он повернулся, обращаясь к мексиканскому археологу. — Я оставил здесь несколько ниток, завязанных крест-накрест на двери, и они порваны.

Хулио Ривера пожал плечами.

— Надписи остались… я полагаю. В конце концов, отсюда выносить нечего.

— Дело не в том, что кто-то мог вынести отсюда что-нибудь физически, — холодно ответил Лаланд. — Я надеюсь, ты меня понимаешь. Очень важно сохранить все в секрете.

— Это могли быть сборщики сока сапотилового дерева, какое-нибудь животное… — Хулио Ривера обмахивался листами бумаги. — Забудь об этом.

— Николь! — Стан, один из работников Французского телевидения, подошел к ней, — Примерно через три часа у нас появится спутниковая связь. Когда ты будешь готова, мы снимем это место.

— Хорошо, дайте мне полчаса. А пока можете распланировать съемки. Вам придется наладить освещение и внутри.

— Нельзя передавать изображение надписей! — Ги Лаланд поднялся, возбужденный. — Есть люди, которые могут совершить убийство, узнав о них.

— Думаю, до этого не дойдет, Ги. — Николь почувствовала, как у нее участилось дыхание, но она заставила себя говорить спокойно. — И хочу напомнить тебе две вещи. Первое: эта экспедиция была профинансирована именно благодаря тайне, окутывающей то, что находится внутри этого здания. И второе: я тоже археолог, как и ты, и хорошо знаю, что значит сохранять секретность в нашей профессии. И если мне в точности не известно, что можно показывать, а что нет, — это лишь из-за того, что вы не рассказали мне всего, что следует. А время уже пришло.

Николь услышала смешок, раздавшийся за ее спиной. Она повернулась, и ее взгляд встретился со взглядом Хулио Риверы. Мексиканский археолог подмигнул ей, продолжая улыбаться. Аугусто Фабрисио все еще сидел возле дерева, но он забыл о своей трубке и с интересом следил за разговором. Девушка снова повернулась к Лаланду.

— Поэтому давай договоримся так: ты мне скажешь, какую часть надписей мы можем снимать сегодня, — она поняла, что должна оставить путь к отступлению своему коллеге из Лувра, — но взамен вечером ты расскажешь мне как можно больше о них. Согласен? — закончила она улыбнувшись.

Ги Лаланд не улыбнулся ей в ответ, его взгляд оставался холодным, но все же в конце концов он склонил голову в знак согласия.

— А сейчас, — Николь постаралась, чтобы ее голос звучал весело, — как насчет того, чтобы показать нам эти замечательные надписи?


Два костра разгоняли ночной мрак, царивший в сельве, в то время как несколько газовых ламп освещали периметр лагеря, словно они находились на праздничном пикнике. Возле одного из костров сидели Николь, Жан и три археолога. Работники телевидения поднялись и ушли за несколько минут до этого, когда поняли, что они здесь лишние. Девушка начала разговор о надписях, а Ги Лаланд напряженно посмотрел на Стана и Пьера. «Мы пойдем проветримся», — сказал Стан, толкая при этом локтем своего товарища. Жан тоже хотел было подняться, но Николь твердо положила руку ему на ногу.

— Смелее, кто из вас начнет? — обратилась она к окружающим.

Неожиданно для нее Аугусто Фабрисио откашлялся, доставая при этом какие-то бумаги из папки, лежащей возле него.

— Николь, — его маленькие глаза заблестели, а усы поднялись, показывая, что его губы тоже растянулись в улыбке, — ты уже видела надписи, и тебе будет легче понять то, что я тебе расскажу.

В тот день Жан и Николь действительно вошли в храм в сопровождении все еще серьезного Ги Лаланда, хотя выражение лица французского археолога изменилось, когда газовая лампа, которую он нес в руке, осветила стены древней постройки. Как отец, с гордостью показывающий гостям своего сына, он повернулся к молодым людям с особым блеском в глазах.

— Разве они не чудесны? — спросил он.

Хотя Николь уже видела снимки надписей, рот ее невольно приоткрылся в изумлении. Возможно, ее потряс контраст между этими четкими цветами и разрушенными стенами, возможно, ее взволновали тени, отбрасываемые лампой, а возможно, она пришла в такое состояние без всякой причины, лишь потому, что она находилась перед следом прошлого, окутанного тайнами. Она почувствовала, как знакомые эмоции охватывают ее.

Внутренняя часть храма сохранилась невероятно хорошо, особенно по сравнению с внешней. Маленький алтарь прилегал к задней стенке, но он буквально терялся на фоне взрывов пестрых красок на стенах. Едва заметные трещинки проходили по штукатурке, покрывавшей их, однако, казалось, они не затронули основную часть рисунков. На них цвет охры смешивался с синим, красный — с зеленым или черным… Николь поняла, что фотографии, которые она видела в Лувре, демонстрировали только меньшую часть того, чем сейчас любовались ее глаза.

— Да, они чудесны. Восхитительны! — Николь посмотрела на Ги Лаланда, и оба улыбнулись, счастливые, забыв о своем споре.

— Как вы увидите, — французский археолог обращался и к Жану, — надписи сочетают пояснительные рисунки и глифы,[29] что странно для культуры майя. Кажется довольно необычным и прекрасное состояние, в котором они сохранились…

— …великолепно сохранились, и они необычайно красивы, — вмешался в разговор Аугусто Фабрисио, которого переменчивый свет костра делал похожим на шаловливого дьяволенка. — Перевод надписей майя обычно прилагается, к сожалению, в различных вариантах, но, похоже, в этом случае автор особенно постарался, чтобы избежать путаницы. Однако это не означает, что мы не запутались, — добавил он тише, как будто извиняясь. — Я полагаю, что Ги уже говорил с вами о концепции этих рисунков. Ничего похожего на то, что мы знали до сего момента. Каждый из них независим от последующих, их границы обозначены точно. Можно сравнить их с картинками комикса. Каждая из них даже пронумерована, чтобы избежать возможной ошибки. Не кажется случайным, что их всего двадцать, ведь именно это число майя использовали при счете как базовое.[30] Хулио, Ги и я пришли к соглашению о значении каждой картинки. И я приготовил по копии для каждого из вас. — Его маленькие глазки остановились на Жане, который ему с благодарностью улыбнулся. — Прочитайте ее, пока мы пьем кофе, а потом мы продолжим беседу.

Николь и Жан взяли листы бумаги, протянутые археологом, и склонились к костру, чтобы рассмотреть их при свете. Почерк Фабрисио был аккуратным и ясным; Николь вспомнились уроки каллиграфии в колледже.

Но все это ушло в сторону, когда ее мозг начал анализировать послание, которое кто-то давным-давно запечатлел на стенах маленького храма.

1. Нефритовая маска скроется.

2. Ее власть сохранится в ней [в маске].

3. Она останется спящей [скрытой], пока не пройдет 1 867 895 дней [по счислению майя 11.13.9.14.15] от создания мира.

4. Чан К’у [бог Неба], Каб К’у [бог Земли] и Ун Симиль [бог Преисподней] так решили.

5. Тот, кто попытается овладеть даром богов [маской]…

6. Должен будет внимательно [по порядку] ознакомиться со значением [толкованием]…

7. Глифов [рассказов], нарисованных в этом храме.

После пробела следовала запись Аугусто Фабрисио:

Здесь, похоже, автор устанавливает разделение между седьмой и восьмой картинками. Мы думаем, что первые семь являются введением, а с восьмой начинается рассказ, на который указывает седьмая картинка… Кроме того, с восьмого номера многие из картинок становятся двойными, что характерно для глифов на стелах майя.


8. В храме / Солнца в зимнее солнцестояние.

9. Чан К’у, Каб К’у и Ун Симиль [три бога] положат нефритовую маску.

10. Человек идет [по направлению к] / северной Венере [крайнее положение Венеры в Северном полушарии].

11. Человек [речь может идти об одном и том же] / восходит на вершину пирамиды / в городе Караколь.

12. В городе Уашактун / в пирамиде Солнца.

13. Чан К’у, Каб К’у и Ун Симиль [три бога] / преподносят Ицамне [богу-создателю] нефритовую маску.

14. Оба идущих встречаются и приветствуют друг друга.

15. Оба идущих созерцают / стелу празднования Наранхо.

16. Чан К’у, Каб К’у и Ун Симиль [три бога] / собираются вместе, чтобы поговорить.

17. Пройдет 1 867 895 дней [по счислению майя 11.13.9.14.15] от создания мира.

18. Человеческое существо получит доступ к дару богов.

19. Человек идет [по направлению к] / солнцу в летнее солнцестояние.

20. И он завладеет нефритовой маской.

Николь понадобилось некоторое время, чтобы дважды медленно прочитать текст, переданный ей Фабрисио, и после этого она вынуждена была признать, что ничего не поняла. В какой-то момент она ощутила волнение при мысли, что разгадка может заключаться в числах майя, представляющих эти без малого два миллиона дней — 11.13.9.14.15. Казалось, это всего лишь ничего не значащее совпадение, на которое археологи не обращали внимания, сосредоточившись на том, что они называли второй частью надписей. Но прочитав текст пяти картинок, на которые могли ссылаться эти числа, сначала слева направо, а потом наоборот, она поняла, что в результате получился еще более бессмысленный текст. То же самое, наверное, чувствовал и Жан, поскольку его взгляд, встретившийся с ее взглядом, выражал недоумение.

— Я вижу, что вы находитесь там же, где и мы, — теперь вмешался Хулио Ривера. — И тут нет ничего странного: мы трое потратили недели, ходя вокруг да около… и ничего. Но я хотя бы могу сделать для вас некоторые уточнения, чтобы вы знали, куда двигаться. Во-первых, — продолжал мексиканец, — скажу вам, что это огромное количество дней соответствует 5114 астрономическим годам и одному месяцу. Мы уже обсуждали это однажды, и ты сегодня же скажешь об этом по телевидению, Николь, что майя считали, будто мир, в котором мы живем, был создан в августе 3114[31] года до нашей эры, таким образом, предсказание отсылает нас к…

— К 2000 году! — воскликнули Жан и Николь одновременно.

— Так и есть, в конец 2000 года; я думаю, что не случайно мы получили известие об этой могущественной маске в начале 2001 года, когда исполнился срок, указанный богами. Можно подумать, что они имеют какое-то отношение…

— Здесь указаны несколько мест, которые нам вполне знакомы, — взял слово Ги. — Наранхо был могущественным городом майя, и в нем есть, что вполне естественно, королевский дворец, который сейчас лежит в руинах. Уашактун — еще один анклав майя, находящийся недалеко отсюда и от Наранхо. Почти наверняка пирамида Солнца, о которой говорится в надписях, является той, которая находится на площади Пирамид в Уашактуне. В археологической классификации она называется E-VII-B. Если посмотреть с ее вершины на восток, можно увидеть три храма. Прямая линия, проведенная через крайнюю точку каждого из них, точно соответствует точке восхода солнца во время двух солнцестояний, а прямая линия, проведенная через центр, указывает на восход солнца во время равноденствий. Не похоже, чтобы подобное расположение было случайным, а тем более — в текстах нашего храма, также указывающих на астрономические события: на восход солнца во время двух солнцестояний и на планету Венера в ее крайнем северном положении. Девятнадцатая картинка говорит о храме Солнца и летнем солнцестоянии; возможно, имеется в виду самый южный из трех храмов Уашактуна. В конце упоминается Каана. Это название большой пирамиды Караколя, еще одного города майя, тоже близко расположенного, — пирамиды, сохранившейся в неплохом состоянии.

— Три города, находящиеся рядом друг с другом, каждый с каким-то конкретным памятником, три астрономических направления и одно число майя — 11.13.9.14.15, которое повторяется дважды, — подвела итог Николь. — Похоже, что в этом числе и заключается разгадка…

— Конечно, конечно, — Аутусто Фабрисио одобрительно кивнул, — прежде всего потому, что в первой части указано, чтобы мы читали по порядку или внимательно последующие глифы. И похоже, что этот порядок и мог бы позволить нам разгадать значение данного числа. Все было бы прекрасно, если бы… мы опять не вернулись к самому началу.

— Эй, послушай, ну не до такой же степени, Аугусто! — На лице Хулио Риверы не было и следа серьезности. — По крайней мере, мы уже можем отбросить те версии, которые ни к чему нас не привели. И помни, что исследования зачастую и заключаются в том, чтобы отвергать различные вероятности.

Глазки гватемальца весело блестели.

— Тоже верно, мой дорогой Хулио, но уверяю тебя, что мне бы больше пришлось по вкусу, если бы хоть одна из этих вероятностей открыла нам дверь, пусть самую маленькую.

— Я пропустил вторую группу виньеток через очень сложную программу лингвистического анализа в Школе информатики в Париже в поисках порядка, который бы имел смысл. — Ги Лаланд попытался вернуть их к сути вопроса. — К сожалению, то, что получилось, имело смысл для вычислительной машины… но не для нас.

— Мы также попытались сделать это с тремя городами и тремя направлениями, учитывая, что эти последние несколько варьируются в зависимости от того, где мы находимся. Думаем, что, возможно, есть какая-то комбинация, при которой они сошлись бы в одной точке. Еще одна замечательная компьютерная программа и еще один крупный провал. — Хулио Ривера беспомощно развел руками.

— И какие у вас планы? Или, скажем лучше, какие у нас планы?

— Сначала закончим картографическую съемку этого места. В предыдущей экспедиции мы остановились на полдороге. Кроме храма тут раскопали и другие небольшие строения. И изучим окрестности, чтобы убедиться, что мы ничего не упустили. Возможно, мы здесь же и найдем решение. А потом, если ничего нам не придет в голову, будем искать в одном из трех городов. Уашактун кажется наиболее многообещающим…

Николь улыбнулась всем троим археологам, смотревшим теперь на нее выжидающе, как будто она могла немедленно разгадать эту загадку.

— Мы сделаем все, что в наших силах, хотя я уверена: вы что-нибудь откроете. В конце концов, вы же лучшие…


Лагерь спал, хотя Николь и не смыкала глаз. Небо казалось чистым, а звезд на нем было больше, чем она когда-либо видела в своей жизни. Даже Млечный Путь, который в Париже едва показывался на небе, здесь сиял, словно нарисованный белой кистью. Были моменты, когда девушка чувствовала себя полностью растворившейся в окружающей ее Вселенной.

Рядом с ней висел гамак Жана, и Николь искала взглядом лицо, которое она так хорошо знала. Она не удивилась тому, что его глаза были открыты и смотрели на нее, а его губы улыбались ей. За мгновение до этого она различила ощущение, предупредившее о том, что внимание жениха направлено на нее.

— Каким далеким кажется Париж, правда же? — Николь посмотрела на Жана с любовью. — Я имею в виду не только километры, отделяющие нас от него. Иной раз я думаю, что цивилизация, которую мы создали и которой мы так кичимся, является ужасной ошибкой.

— Не знаю. Мне она нравится… Вряд ли мне захотелось бы сменить ее на цивилизацию майя более чем тысячелетней давности. — Лицо Жана оставалось серьезным, но тон его голоса говорил об обратном. — Однако… кто знает… если бы меня сделали королем, пожалуй, я был бы о ней лучшего мнения.

— Жан, я не шучу. — Николь попыталась сказать это твердо, но потерпела поражение. — Мы находимся в чудесном месте, среди погибшей цивилизации, в поисках дара богов, а ты заявляешь, что хочешь стать королем.

— Однако… тогда ты смогла бы стать королевой.

Николь не смогла сдержать улыбки.

— Жан, ты помнишь тот осколок керамики, который привел меня к могиле Сети и к открытию статуэтки Меретсегер?[32] Я не могу перестать думать о том, что надписи в храме по большому счету очень похожи. Они заключают в себе тайну, которую нам предстоит раскрыть. И мне кажется, что ты сможешь нам помочь, — девушка повернулась, чтобы посмотреть на него, — если, конечно, сосредоточишься и тебе что-нибудь придет в голову.

— Я убежден, что разгадка заключается в этом числе, которое повторяется дважды. Разумеется, не так трудно прийти к этому выводу, потому что он кажется единственным, который в состоянии открыть эту дверь, как говорит Фабрисио. И я также убежден, что есть нечто, что от нас ускользает. Я говорю все это, предполагая, что перевод наших ученых друзей верен…

— Да. — Николь кивнула в темноте. — Дело в том, что они ставят слишком много условий. Я помню, что тогда я увидела осколок во сне, и на следующее утро все мне показалось более ясным. Возможно, часть нашего мозга работает только тогда, когда мы спим, и она гораздо сообразительнее, чем та, которая включена в течение дня. Поэтому предлагаю тебе поспать.

— А вдруг наш мозг откроется, когда мы спим, и даст возможность богам поговорить с нами? В том случае это, наверное, была Меретсегер или, может быть, дух Сети… Возможно, сегодня нас посетят эти три бога… Ты помнишь их имена?

— Не помню. Они заканчиваются на «к’у»… или что-то похожее, за исключением того, из потустороннего мира, которого зовут Ун Симиль. Его имя я все-таки запомнила. И признаюсь тебе, Жан, — слова Николь уже звучали как во сне, — что этот бог меня немного пугает…

12

Город майя Тикаль, 626 год н. э.

Вечер подошел к концу, пока Белый Нетопырь готовил настойку, которая должна была снять усталость и погрузить в сон тех, кто вместе с ним приехал из Караколя в большой город Тикаль. Позади остался тяжелый трехдневный переход через сельву, где им часто приходилось прокладывать себе дорогу сквозь густые заросли. Шаману ни на миг не приходилось брать в руки мачете, но все равно он очень устал и чувствовал тяжесть своих пятидесяти двух лет в каждой мышце.

Двадцать четыре человека разместились сейчас в одной из построек Черепа Зверя,[33] великого короля, пригласившего их в просторный архитектурный комплекс, в котором они находились и где также жили главные придворные чиновники и сама королевская семья.

Белый Нетопырь делал вид, что его не трогает величественный вид города и строений, в которых их разместили, и так же вел себя Олений Рог, третий сын короля К’ана II, официально возглавлявший посольство, хотя остальные участники, включая Балама, едва сдерживали себя, чтобы не рассматривать с разинутым ртом невероятный город, возникший перед ними посреди сельвы.

Человек с Высоким Жезлом[34] встретил их у входа в город и проводил в покои. Его поведение было корректным и даже учтивым по отношению к Оленьему Рогу, но улыбка и иронический взгляд ясно выражали то презрение, которое он испытывал к этим людям, прибывшим из другого, менее важного города, не являвшегося в то время ни дружественным, ни союзным Тикалю.

Огромный комплекс, в котором они разместились, выходил фасадом на север, на Большую площадь, ограниченную с противоположной стороны акрополем с колоннадой необычайной красоты, где лестницы, храмы и пирамиды создавали невероятно гармоничный ансамбль.[35]

По прибытии группу провели по хорошо продуманному маршруту, проходившему через самые значительные места в городе. Жители Тикаля видели, как они шли, не выказывая особого любопытства, однако стараясь при этом не сталкиваться с воинами, шедшими во главе. Олений Рог, высокий, как и его отец, шел, задрав голову, величественный в своем королевском уборе, ни на миг не отводя взгляда, направленного вперед. Белый Нетопырь гордился им. А вот по отношению к Черному Свету, который также отправился с ними в Тикаль, халач виник испытывал другие чувства. Сын короля Наранхо казался скорее копией Человека с Высоким Жезлом, чем одним из членов посольства. Он широко улыбался и смотрел вокруг себя с апломбом человека, находящегося на дружественной территории. Его статус принца позволял возглавлять процессию и разговаривать с человеком, пришедшим встретить их. Один раз он повернул голову, и Белый Нетопырь заметил, какой вызывающий взгляд он бросил на Балама, шагавшего рядом с мудрецом, хотя юноша, увлеченный увиденным, не заметил этого.

Сейчас Олений Рог сидел рядом с шаманом, поглощенным приготовлением напитка, которое уже шло к завершению, но его глаза смотрели не видя. Белому Нетопырю было жаль его. Официальной целью этого посольства было сопровождение молодого принца ко двору Тикаля, где он должен был поселиться, а на обратном пути они доставят одну из дочерей Черепа Зверя в Караколь, где она и останется надолго.

Но на самом деле речь шла об обмене заложниками. Принцу и принцессе окажут великолепный прием, каждому в том месте, где они будут находиться, они вольются в жизнь нового для них города и станут учиться у лучших учителей, но за ними всегда будут издали наблюдать и отвечать за их жизни, защищая от возможного нападения или проявления враждебности. Когда Черный Свет прибыл в Караколь четыре года назад, ему было столько же лет, сколько сейчас Оленьему Рогу, готовящемуся к жизни в Тикале. И он также стал заложником, чтобы гарантировать стабильность отношений между принимавшим его городом и Наранхо.

В этой просторной комнате находился и Черный Свет. Он смотрел в окно, и при этом холодная улыбка не сходила с его губ. Белый Нетопырь подумал, что юноша приспособился к жизни в чужом для него месте, и молился за Оленьего Рога, чтобы с ним произошло то же самое, однако становилось ясно, что в условиях существования этих юношей было мало общего. Черный Свет продолжал вызывать у халач виник смутное чувство тревоги.

Являясь его учителем, он должен был признать, что принц из Наранхо был трудолюбивым и почтительным, наделенным тонким умом, хотя в такой же степени холодным и расчетливым. Наихудшим Белому Нетопырю казалось полное отсутствие тепла в его взгляде.

К’ан II, король Караколя, в знак доброй воли предложил, чтобы Черный Свет присоединился к экспедиции, поскольку его отец был союзником Тикаля, и Белый Нетопырь решил, что Балам тоже будет сопровождать их. Остальными членами группы стали слуги, которые должны были остаться с принцем, и солдаты из личной гвардии К’ана II.

Белый Нетопырь закончил помешивать настой в маленькой миске, поднялся и подал знак одному из солдат.

— Погаси, пожалуйста, огонь и, когда жидкость остынет, набери каждому по полчашки. Это поможет вам отдохнуть.

Шаман наполнил до половины свою собственную чашу и направился с ней к выходу, намереваясь вернуться в предназначенную для него комнату. Сидящий перед дверью Балам, казалось, замкнулся в себе. Он прислонился спиной к стене, руками обхватил ступни, а его подбородок лежал на коленях. Хотя ночь уже почти наступила, юноша не мигая рассматривал величественный акрополь, высившийся на другой стороне площади. Здания покрывали светлые соломенные крыши, а на стены была нанесена штукатурка нежно-розового оттенка, однако из всего этого сейчас в полутьме были видны только разбросанные повсюду пятна соломенных крыш.

— Ты должен отдохнуть, Балам. Завтра ты еще сможешь полюбоваться этим местом. И несомненно, то, что ты увидишь, произведет на тебя впечатление. Но помни, что Тикаль не является дружественным городом, поэтому говори поменьше и постарайся остаться незамеченным. Не давай им повода выказать тебе свое презрение или поставить в неловкое положение. Послезавтра мы уходим.

Юноша поднял взгляд и остановил его на учителе. Некоторое время он хранил молчание, как будто давая возможность словам, которые он выслушал, дойти до глубины его сердца, а потом кивнул головой, расплываясь в улыбке.

Белый Нетопырь пошел своей дорогой. За его спиной, у окна, совсем рядом с Баламом практически невидимый в полутьме Черный Свет внимательно слушал слова верховного жреца. Он тоже улыбался.


Следующий день начался великолепно. Ни единого облачка не оказалось между солнцем и городом Тикаль, и акрополь, расположенный на севере Большой площади, выглядел особенно красиво, освещенный этой ранней зарей. В просторном зале, служившем им местом собрания, членам посольства подали завтрак и объявили, что распорядитель дворца вскоре придет за ними, чтобы отвести их к Черепу Зверя. Солдаты, как им было сказано, не будут принимать участия в приеме.

Олений Рог, Белый Нетопырь, Черный Свет и Балам надели свои церемониальные наряды. Трое слуг, которые должны были с этого дня оставаться в городе вместе с принцем, тоже позаботились о своей внешности и украсили головы перьями кетцаля.

Вскоре после этого их отвели в ту часть Большой площади, которая располагалась напротив королевского дворца. Там, в центре оцепленной зоны, расставили несколько кресел. Королевский распорядитель указал, что им следует разместиться здесь. Перед этим им сообщили, как будет проходить предстоящая церемония.

Балам осмотрелся, все еще потрясенный великолепием города. Тем утром на площади собралось множество зрителей, удерживаемых на расстоянии равномерно расставленной стражей. Прибытие их группы и королевского распорядителя вызвало шушуканье среди ожидавших, которое, однако, вскоре стихло. Снова воцарилось выжидательное молчание. Перед ними стояла невысокая каменная платформа, на которую можно было подняться по ступенькам, расположенным справа и слева. А сзади, на том же самом уровне, высилось большое здание с массивной желтой крышей, которое было, без сомнения, дворцом Черепа Зверя. По обе стороны от дверей неподвижно стояли вооруженные стражники в роскошных одеждах. На платформе было установлено большое кресло, а по обе стороны от него — еще два кресла пониже.

Королевский распорядитель вошел во дворец, но вскоре после этого снова показался, на этот раз в сопровождении Человека с Высоким Жезлом, того самого, который за день до этого встретил их у входа в город.

— К’ууль ахав, Череп Зверя! — прогремел голос глашатая. — Жители Тикаля, воздайте дань уважения вашему королю, чья власть исходит от богов, а сам он является богом. — После этих слов двое мужчин стали по обе стороны двери, оставляя проход свободным.

И вот появился великий король, перед которым шагали двое слуг, размахивающих кадилами. Это был невысокий человек, хотя его головной убор делал его выше. Ему было около шестидесяти лет, его темную кожу испещряли морщины, беспокойные глаза, казалось, не упускали ничего. Он нес скипетр в виде змеи, а на его голове красовался символ бога У’уналя[36] — треугольная диадема в форме цветка. Разноцветные перья кетцаля необычайной длины завершали этот сложный головной убор.

За ним следовали еще два человека. Первый мужчина тоже обладал атрибутами королевской власти. Балам решил, что это — наследный принц. Это был зрелый человек, повыше своего отца и с более светлой кожей. Но взгляд юноши остановился на нем ненадолго, потому что сзади шла женщина, самая красивая из всех, кого Балам когда-либо видел. Хрупкая и стройная, она двигалась с особой грацией, словно бы не касаясь земли. Юбка почти не закрывала ее длинных босых ног, и лишь венки из цветов украшали ее лодыжки. Небольшой кусок ткани прикрывал грудь, оставляя обнаженными руки. Но все это, как уверял себя Балам, было призвано подчеркнуть благородство ее черт.

На ее лице, несмотря на тогдашний обычай, практически не было косметики: немного черной подводки вокруг глаз и краска на щеках и губах. Ибо эта девушка не нуждалась в дополнительных ухищрениях, чтобы подчеркнуть свою красоту: не было необходимости скрывать под белилами свет, излучаемый ее кожей, или при помощи теней придавать большую глубину ее темным глазам. У нее были черные волосы, а на голове красовался небольшой убор из ярких цветов. Красавица казалась поистине неземной, как будто бы действительно была богиней, как думал созерцавший ее Балам. Она расположилась слева от короля, в то время как принц встал справа.

Череп Зверя заговорил. У него был негромкий, но хорошо различимый голос. Балам едва его слушал, очарованный красотой девушки, но все же обратил внимание на его слова, когда король представил ее. Девушку звали Никте,[37] и она была дочерью монарха. И тогда Балам понял то, о чем ему следовало догадаться раньше: именно за ней они сюда и пришли — она отправится с ними в их город.

Принцесса Никте стала заложницей, которую Тикаль отдавал Караколю в обмен на Оленьего Рога.

После этого Балам потерял всякий интерес к церемонии. Он не сводил глаз с девушки и даже время от времени пытался привлечь ее внимание. Но Никте пристально вглядывалась в горизонт, как будто смотрела поверх акрополя, раскинувшегося перед ней. Лишь однажды она опустила взгляд на группу, прибывшую из Караколя, и на несколько мгновений задержала его на лицах тех, кто смотрел на нее. Слегка смутившись, она закрыла глаза, но лишь на миг. Вскоре она снова стала всматриваться в бесконечность, чтобы уже больше не отрываться от нее.

Говорил король. Говорил Олений Рог. Взял слово также и Белый Нетопырь. Состоялся обмен дарами, и, когда Балам пошел за своим, он оказался перед Никте. Принцесса держала в руках подарок для него от королевского дома. Это была обсидиановая фигурка величиной не более чем с ладонь, но Балам едва взглянул на нее. Он не сводил глаз с прекрасной богини, и, когда их взгляды на мгновение встретились, он почувствовал, как мурашки пробежали по телу. Она словно бы оценивала его в течение нескольких секунд, и юноша готов был поклясться, что одна из ее бровей лукаво приподнялась.

Балам хотел сказать несколько слов, но с его губ сорвалось только лаконичное «спасибо». Несколько мгновений спустя он уже снова стоял на своем месте, внизу, на эспланаде, упрекая себя за бестолковость. Он посмотрел на маленькую скульптурку и с удивлением обнаружил, что это было великолепно выполненное изображение ягуара — зверь как будто застыл в засаде.

Тут Белый Нетопырь заметил, что юноша полностью ушел в себя, и ему пришлось обратить внимание Балама на короля, который снова заговорил низким голосом.

— Сколько люди помнят, Тикаль всегда находился под покровительством богов. Мы обладаем величием и могуществом. И это так, ибо город всегда отдавал нашим создателям то, чего они требовали. Наш первый великий король, Йаш Ээб Шоок,[38] стал сувереном Тикаля по их предначертанию, а его род продолжается и до сегодняшних дней. И каждый из его наследников подчинялся приказаниям богов. Наши боги требуют крови! Они настаивают, чтобы кровь окропляла землю, которую они нам дали! И когда мы поступаем так, они воздают нам, посылая дождь, орошающий нашу землю и позволяющий расти кукурузе, нашей кормилице. Так было, и так должно продолжаться. Те, кто смеет идти наперекор предначертанию давших нам жизнь, не только навлекут на себя гнев наших создателей, но и сделают так, что мы все пострадаем от последствий их высокомерия. Тлалок, бог, покровительствующий нам дождем, требует жертвы. И мы дадим ее!

Последние слова Череп Зверя произнес, пристально глядя на маленькую группу гостей. Закончив, он отвел от них взгляд и посмотрел на акрополь, находящийся у них за спиной. Король поднял правую руку, указывая на него, и застыл, заставив всех присутствующих повернуться и посмотреть туда.

Молчание, которое до этого момента хранили все зрители, собравшиеся на Большой площади, стало еще более напряженным. Несомненно, они предчувствовали то, что должно было сейчас произойти. Это предвидел и Белый Нетопырь, поскольку его лицо стало непроницаемым, а глаза превратились в узкие щелочки.

Из одного из храмов, расположенных в правой половине верхней части акрополя, показалась небольшая группа людей. Двое были воинами, без сомнения, из Ордена Воителей.[39] Они выделялись красочным убранством, и свирепые орлиные головы возвышалась на их уборах, прямо надо лбами. Они вели под руки невысокого человека, одетого лишь в простую юбку. Его голова была опущена, а глаза смотрели в землю, и казалось, что он шел с трудом.

За ними из храма вышел четвертый участник, весь в черном, с грязными и спутанными длинными волосами. Балам сразу узнал в нем жреца культа Тлалока, бога дождя, принесенного из северных земель, поскольку этот человек ничем не отличался от того, которого он видел в Караколе.

Он нес небольшое кадило, испускавшее густой черный дым, его губы двигались, наверняка в песнопении, которого не было слышно там, где они находились.

Группа остановилась у края платформы, практически нависавшей, как клюв, над площадью, расположенной чуть ниже. Жрец держался чуть в стороне, а тем временем звук его пения становился громче, и слова теперь можно было различить. Он размахивал кадилом, направляя его по очереди в четыре стороны света.

Пение прервалось внезапно, и это послужило сигналом для двоих воинов. Они заставили человека встать между ними на колени, и один из них потянул жертву за волосы назад, открывая шею. Жрец поставил кадило на землю, и теперь в его руках появился длинный нож с обсидиановым лезвием, извлеченный из складок одежды. С громким криком — Балам различил имя Тлалока — он подошел к стоящему на коленях человеку и одним движением перерезал ему горло от уха до уха.

Кровь хлынула потоком, и воины наклонили тело вперед, чтобы густая жидкость стекала на землю. Какое-то время они держали человека, уже бездыханного, в этом положении, а затем подошли к краю платформы и бросили тело в пропасть.

Балам закрыл глаза, но звук, с которым останки человека катились по скалам, звенел в его голове. Он вновь пережил те мгновения в Караколе, незадолго до этого дня, когда жрец бога дождя бросился с вершины пирамиды. Как и тогда, его разум восстал против абсурдности этой смерти.

Пока тело падало, человек, одетый в черное, снова выкрикнул имя Тлалока, и в ответ послышался глухой шум вдали, на востоке.

Он походил на раскат грома, который, слабый вначале, становился все громче, чтобы потом замолкнуть. Небо, однако, казалось безоблачно голубым. Жрец повернулся туда с поднятыми руками, сжимая окровавленный кинжал, и снова громко произнес имя Тлалока. В толпе, собравшейся на Большой площади, поднялся рокот удивления.

— Тлалок заговорил! — воскликнул Череп Зверя. — Его громоподобный голос выразил удовлетворение тем, что он почуял кровь, которую мы для него пролили! — Зрители хранили испуганное молчание. — Человек, смерть которого вы сейчас видели, — продолжил король после паузы, — был шпионом на службе у врагов Тикаля. Его жертвоприношение не только угодно богам, но оно также позволит его духу попасть в их обитель, вместо того чтобы навсегда сгинуть в мире тьмы. Его цветущая[40] смерть искупила это.

Не сказав больше ни слова, Череп Зверя повернулся и покинул свое место на платформе. Балам стал искать взгляд Белого Нетопыря, но глаза шамана были прикованы к двери, через которую только что прошел король, и халач виник излучал при этом такой холод, словно был каменной статуей.


Посольство возвращалось той же дорогой, по которой пришло в Тикаль два дня назад. Олений Рог и трое его слуг остались в Тикале, а взамен Никте и ее четыре служанки двигались теперь по направлению к Караколю. Принцесса сначала путешествовала в маленьком паланкине, но вскоре отказалась от этого, когда дорога превратилась в узкую просеку, углублявшуюся в сельву.

Балам узнал, что девушка была седьмой из восьми дочерей Черепа Зверя и что ей приблизительно столько же лет, сколько ему: около восемнадцати. Отправляясь в путь, она сменила вчерашний наряд. Теперь на ней была юбка пониже колен и сапожки из оленьей кожи, которые держались на подвязках вокруг лодыжек. Руки были также прикрыты, чтобы их не царапал кустарник, волосы заплетены в две косы, украшенные маленькими белыми цветами.

Молодой майя не отводил от нее взгляда, и, хотя принцесса держалась высокомерно, сохраняя дистанцию, Балам был уверен, что она заметила его внимание. Их взгляды встречались время от времени, и глаза Никте, несмотря на ее видимое безразличие, задерживались на нем несколько дольше необходимого.

Вчера вечером участникам посольства показали те места Тикаля, которых они еще не знали, а потом им предоставили возможность посмотреть игру в мяч, в которой воины Ордена Орла встречались с воинами Ордена Ягуара. Король Череп Зверя не присутствовал при этом, но явилась принцесса Никте в сопровождении нескольких своих братьев и придворных советников.

Площадка для игры находилась к востоку от Большой площади и недалеко от строений, в которых разместились члены посольства. Она была длинной и узкой, ограниченной по бокам двумя стенами, наклоненными вовнутрь, а наверху были построены платформы, на которых сидели зрители.

По окончании встречи королевский распорядитель спросил, не хочет ли кто-нибудь из приглашенных принять участие в следующей игре, и Черный Свет тут же вскочил в знак согласия. Затем он взглянул на Балама и жестом позвал его. Юноша не колебался ни секунды, хотя Белый Нетопырь пытался остановить его, положив руку ему на плечо. Балама увлекла игра в мяч, а кроме того, он знал, что на него смотрит Никте. И пусть она сидела у него за спиной, он был уверен, что взгляд девушки был в это время направлен на него.

Балам оказался в паре с одним из воинов, сопровождавших их из Караколя, а Черный Свет — с одним из братьев принцессы. Игроки надели щитки на локти, бедра, колени, а на руки — перчатки из оленьей кожи. Игра закончилась быстро. После нескольких атак, в которых ни одна из двух команд не добилась преимущества, Балам завладел мячом, отскочившим от стены, и, пока товарищ защищал его от соперников, сумел доставить мяч при помощи только локтей и коленей почти на самый конец площадки, принадлежавшей их противникам. Там он высоко подбросил мяч и, упершись в землю правой рукой, ударил его коленом, когда тот падал. Твердый каучуковый шар вылетел за пределы поля на достаточное расстояние, чтобы дворцовый распорядитель мог закончить игру.

Балам поднялся на ноги; зрители громогласно выражали ему свое одобрение. Он искал взглядом принцессу и нашел ее веселые глаза, следившие за ним. На лице у Никте даже появилась легкая улыбка, прежде чем она отвернулась. Юноша тоже улыбнулся и вскинул руки вверх от радости, приветствуя тех, кто ему аплодировал. Однако он не заметил ни отчаянного и яростного жеста Черного Света, ни того, с какой ненавистью тот на него посмотрел.

С тех пор юношам ни разу не представилась возможность переброситься словом, и они порознь шагали в группе, возвращавшейся в Караколь.

Черный Свет шел рядом с Никте и пытался завладеть ее вниманием, рассказывая разные истории, но так и не добился от нее ни малейших проявлений интереса.

Балам шел вместе с учителем, поскольку еще со вчерашнего дня заметил, что шаман стал необычайно суровым и замкнутым, а это не было ему присуще. Вечером, в комнатах, которые им предоставили, он попытался побеседовать со жрецом, но тот ответил весьма лаконично: «Поговорим завтра. Тебе это покажется странным, но и у стен могут быть уши».

Теперь каменные стены превратились в стены из густой растительности, и шаман заговорил, хоть и очень тихо, как будто боялся, что даже в зарослях его кто-то подслушивает. Баламу пришлось напрячь слух, чтобы не пропустить ни одного слова учителя.

— Сообщение, которое я передам нашему королю, будет звучать так: «Тикаль пробуждается. И восстает из своего летаргического сна с новой жаждой господства…» Череп Зверя хотел, чтобы мы так это и поняли. Ты ведь хорошо знаешь историю нашего мира, Балам, — продолжал Белый Нетопырь, улыбаясь своему ученику, — и похоже, боги всегда хотели, чтобы мы, люди, все время враждовали, возможно, для того, чтобы наш дух не терял боевой готовности, а возможно, человеческое существо никогда не удовольствуется тем, что у него есть. Тикаль и Калакмуль уже миновали несколько циклов жизни и ведут себя, как олени в брачный период: каждый из них пытается показать остальным, что он сильнее.

Казалось, взгляд шамана затерялся в глубине сельвы.

— За несколько лет до моего рождения Калакмуль одержал победу, которая как будто навсегда покончила со стремлениями тех, кто до вчерашнего дня принимал нас. Но, увы, по всей видимости, это время заканчивается. Когда-то Тикаль долго находился под властью Теотиуакана[41] и пришельцы с севера угрожали захватить всю нашу территорию и навязать нам свои обычаи… и даже своих богов. У них было преимущество, поскольку они владели обсидианом, а по сравнению с черным камнем наши семена какао стоили мало. Но Калакмуль и Караколь не допустили этого. Они стали союзниками и пошли войной на Тикаль, поскольку нужно было дать отпор неудержимой спеси короля Вак Чан К’авииля.

— Да, учитель, я знаю это. Вак Чан К’авииль сделал Йахав Те К’инича королем нашего города.

— Это так. Он думал, что Йахав будет марионеткой в его руках, даже будет содействовать ему в его стремлении управлять всем нашим миром, но он ошибся в своих ожиданиях. Йахав Те К’инич был великолепным властителем, в чьих жилах текла кровь майя. Его свадьба с нашей великой королевой Нефритовые Глаза, тогда еще принцессой Калакмуля, лишь укрепила союз двух городов. И к счастью, их сын, король К’ан II, продолжил дело родителей.

— Но Череп Зверя не подчиняется Теотиуакану. Он — майя.

— Он — раб собственных амбиций. А люди из Теотиуакана продолжают нашептывать словечки, которые ему нравится слушать. Мы знаем, что вот уже несколько лет он готовит своих воинов и производит оружие с обсидиановыми лезвиями. Ты не видел их там на копьях и мечах? Череп Зверя сделал все возможное, чтобы мы это заметили.

— Да. И даже нож жреца…

Белый Нетопырь чуть заметно пожал плечами.

— Еще одно послание, которое нам приказано передать. Из двух частей. Во-первых, нам сказали, что боги хотят крови. И Тлалок, бог, который не был нашим и которого нам принесли с севера, командует дождями. А от дождя зависит урожай кукурузы… и в конце концов наша жизнь. Во-вторых, нам дали понять: они знают, что в Тикале есть наши шпионы.

— Но ведь все города шпионят друг за другом…

— Это так. Но один человек погиб. Один из тех, кто нас информировал. И другие наши шпионы в Тикале теперь будут с нами сотрудничать не так охотно.

Некоторое время Балам молчал, пока формулировал свой следующий вопрос, однако Белый Нетопырь подбодрил его взглядом.

— А голос Тлалока? Раскат грома, раздавшийся в тот момент, когда человек был принесен в жертву?

— Ба! Плутовство этих жрецов-оборванцев. Ты должен был это понять, как только один из них показался на вершине акрополя. Этим людям нравится выставлять себя напоказ. Они, должно быть, бросали жребий, кому быть тем счастливчиком, который перережет горло жертве, а остальные побежали в сельву выполнять свою работу. Плохо то, что люди поверили, будто Тлалок говорил.

Балам не стал упоминать, что он тоже почувствовал, как холодок пробежал у него по спине, когда среди тишины, царившей на площади, нарастал звук того дальнего раската грома.

— Они создали этот шум? Но как?..

— Полые стволы, по которым бьют палками… Большие ритуальные барабаны, по которым с яростью стучат… Они умеют делать это. Во время своих церемоний они имитируют раскаты грома, чтобы привлечь внимание Тлалока. Крик, который издал жрец, когда тело упало, был сигналом. Одно можно сказать: на этот раз они действительно постарались.

Учитель и ученик продолжали свой путь молча. Близился вечер, и посольство уже подходило к месту своей будущей ночевки.

— Принцесса Никте… — Казалось, Белый Нетопырь говорит сам с собой. — Она очень красива, не так ли? Она напоминает мне Нефритовые Глаза, когда та была в ее возрасте, хотя они очень разные. — Без всякой связи с этим он продолжил: — Игра в мяч, Балам… Я понимаю, почему ты принял в ней участие, но ты не должен был этого делать. Если бы ты проиграл, ты дал бы им повод еще раз унизить нас.

— Да, учитель, но я выиграл. — Глаза юноши весело блестели.

— Разумеется. И играл ты очень хорошо.

13

Храм майя в Петене (север Гватемалы), 2001 год

Работы в лагере шли своим чередом, однако никто больше не затрагивал тему послания, скрытого в письменах на стенах храма. Проснувшись утром, Николь встретила вопросительный взгляд своего жениха.

— Ничего, Жан, ко мне никто не приходил. Мне даже не снились надписи. Я лишь помню, что видела кошку, жившую у нас в доме, когда я была маленькой. Такая милая! Но однажды она исчезла.

— Смотри-ка… Кошка. Возможно, она возвращалась, чтобы передать тебе послание. Она не разговаривала с тобой?

— Нет, слава богу, Жан. Скажу тебе, что я ее очень любила.

Во время утренних работ Жан показал себя отличным помощником. Археологи завершали картографическую съемку местности, и художественное дарование архитектора пришлось очень кстати. Николь видела, как Аугусто Фабрисио похлопывал его по плечу, и слышала слова, обращенные к нему:

— Из вас вышел бы замечательный археолог, молодой человек. — В его маленьких глазках отразилась улыбка. — Впрочем, у вас еще есть время.

Николь, прислонившись спиной к дереву, просматривала заново свои записи и время от времени поглядывала в какую-то книгу. Она начинала понимать мир майя и могла даже представить себе образ жизни этих людей, но освоение их системы счета стоило ей больших усилий. Это касалось не двадцатеричной системы счисления, которую она вполне могла освоить, а прежде всего календаря, которым они пользовались.

Она упорствовала в своем стремлении понять его и даже разработала для себя упражнения по календарю хааб с восемнадцатью месяцами по двадцать дней и одним месяцем с пятью днями, а также по календарю цольк’ин, состоящему из двухсот шестидесяти дней. Существование вайеба (месяца с пятью днями) удивило ее, потому что египтяне заканчивали год подобным же образом, прибавляя довесок из пяти дней, называемый эпагомен на птолемейском греческом. В этом месяце они праздновали дни рождения некоторых божеств.

— Это случайность, Жан, логичное следствие или необъяснимая тайна? Как ты думаешь? — спросила она у жениха.

— Какой системой счета пользовались египтяне? — поинтересовался он.

— Десятичной. Их год состоял из трех сезонов по сто двадцать дней каждый, в свою очередь, разделенных на четыре группы или четыре месяца, включающих в себя три декады.

— Тогда представляется логичным, что у каждой цивилизации в итоге оказалось по пять лишних дней. Хотя, — добавил он улыбаясь, — твоя слава возросла бы, если бы ты смогла доказать, что они договорились.

Но получалось, что майя для определения даты использовали одновременно оба свои календаря. Таким образом, один конкретный день обозначался устрашающим сочетанием цифр и слов, которое, как в этом была уверена Николь, они сами не до конца понимали. Ценой огромного напряжения ей удавалось следить за объяснениями, которые давал Жан во время их пребывания в Мехико: выходило, что один определенный день при совмещении двух календарей повторялся снова лишь через пятьдесят два года.

— Это и правда непросто, — признал ее жених, — особенно для нас, привыкших к другому. Но если усваивать это с малых лет…

— Ни с малых, ни с великих, — сердито ответила Николь. — Если ты мне скажешь, что приглашаешь меня потанцевать 9 маник 13 к’айаб в семь часов вечера, скорее всего, ты будешь ждать напрасно, потому что, если я и появлюсь, то лишь по чистой случайности.

«Мало того, у них еще был так называемый длинным счет», — подумала девушка, переворачивая страницу своей тетради. С его помощью они обозначали цифрами в своей злополучной двадцатеричной системе дни, которые прошли с момента создания богами нашего мира до сегодняшней даты. И даже их длинная система счета не сохраняла двадцатеричную систему на всех ее уровнях, поскольку на втором уровне, который соответствовал бы нашим десяткам, они останавливались на 18, не доходя до 20.

— Они определенно были сумасшедшими, — сказала Николь Жану, тщетно пытаясь усвоить все это.

— Не думай так, — ответил он. — Они делали это для того, чтобы на втором уровне получить в итоге не 400, умножив двадцать на двадцать, а остановиться на 360, что является числом, очень приближенным к количеству дней в году. Достаточно с его помощью вывести число третьего уровня, и ты получишь довольно точное представление о количестве прошедших лет.

Николь облокотилась спиной о ствол дерева и стала изучать страницу, на которой были нарисованы символы и названия, используемые при длинном счете. Кин, к’атун, бак’тун… слова затанцевали у нее перед глазами. Внизу Жан написал дату рождения Николь — 13 мая 1972 года и ее соответствие в длинном счислении: 12. 17. 18. 14. 8.


Маска майя

Молодой архитектор нарисовал эту таблицу как наглядное пособие, чтобы Николь увидела, как можно перейти от обычного календаря к длинному счету майя, а также в память об этой поездке. «Китайцы покажут тебе твое имя, написанное их иероглифами, — сказал он ей. — Было бы хорошо, чтобы от майя у тебя осталась дата твоего рождения».

— Жан! — Николь оторвала взгляд от тетради, и в это время в голову пришла одна мысль. Она убедилась в том, что жених сидит рядом, склонившись над раскладным столиком, на котором были разложены какие-то планы. — Посмотри-ка сюда, пожалуйста.

— К вашим услугам, сударыня. — Он подошел к ней, улыбаясь. — Что угодно? Что-нибудь прохладительное, аперитив?

— Было бы неплохо, — ответила она ему с улыбкой и взглянула на часы. — По правде говоря, пора уже сделать небольшой перерыв, но прежде ты должен выполнить мое задание. Вычисли, как выглядели бы по длинному счету майя 1 867 895 дней, прошедших со дня сотворения того, что они называли нашим миром.

Брови архитектора слегка нахмурились, а улыбка исчезла с лица.

— Это будет то же число, Николь, которое есть в надписях на стене храма.

— Да.

— Ты думаешь, что…

— Не знаю. Это только мысль.

— Да, конечно. Может быть! — Голос Жана стал взволнованным. — Это даже кажется логичным.

Он вернулся к рабочему столу, а Николь взяла тетрадь и поднялась, чтобы последовать за ним. Внезапно им обоим захотелось немедленно прояснить этот вопрос до конца.

— Жан, вероятнее всего, из этого ничего не выйдет… Но жених не слушал ее. Он взял карандаш, лист бумаги и маленький калькулятор. Закончив, он заставил себя пересчитать все заново, дабы удостовериться, что он не ошибся.

— 12. 19. 8. 10. 15. — Он записал это число и показал ей. Николь переписала его и принялась рыться в тетради.

— То же самое число, которое фигурирует в надписях, но только на него словно взглянули с другой стороны. — Она явно нервничала. — Это из-за второго уровня длинного счета, который доходит только до 18, правда?

— Да. С этого момента все меняется.

— Таким образом, число дней, дважды упомянутое на фресках храма, переведенное в длинное счисление, дает нам дату 12. 19. 8. 10. 15, — пробормотала она тихо. — Ни одна цифра не повторяется, и все находятся во второй части надписей! Жан, возможно ли?..

Молодой человек не ответил, но взгляд его светился от переполнявших его чувств.

12. В городе Уашактуне / в пирамиде Солнца.

19. Человек идет [по направлению к] / солнцу в летнее солнцестояние.

8. В храме / Солнца в зимнее солнцестояние.

10. Человек идет [речь может идти об одном и том же] к / северной Венере [крайнее положение Венеры в Северном полушарии].

15. Оба идущих созерцают / стелу празднования Наранхо.

— Да, да. Это имеет смысл! — Казалось, Ги Лаланд сейчас взорвется от эмоций. — Разгадка находится в Уашактуне, как мы и думали, а именно — на площади Пирамид. Есть два направления, по которым следуют идущие, и оба пересекаются в одной точке. В этом заключается разгадка!

Все расположились вокруг раскладного стола, и французский археолог нарисовал на чистом листе:


Маска майя

— Помните, что я вам говорил об Уашактуне, правда? — Лаланд обратился к Николь и Жану дрожащим голосом. — О трех зданиях к востоку от пирамиды Солнца, отмечающих различные астрономические события? Итак, первая линия идет от пирамиды Солнца в сторону здания, обозначающего летнее солнцестояние, а вторая — от здания зимнего солнцестояния по направлению к крайнему положению Венеры в нашем полушарии. Встречаются двое идущих, et voilà! — Археолог отметил буквой X место, в котором оба направления пересекались. Глаза его сверкали. Он добавил, словно обращаясь к себе самому: — Я был прав.

— Прав в чем? — Голос Хулио Риверы был ровным, но брови его хмурились. — Напоминаю тебе, что еще несколько мгновений назад мы ничего не знали, и именно наши друзья указали нам на это решение, которое мы так долго искали. Думаю, что в первую очередь нужно их поздравить, а во вторую — поблагодарить за это от всего сердца.

— Э-э… Да, конечно. Поздравляю, большое спасибо, Николь, Жан. Я хотел сказать, ведь я всегда настаивал на том, что все указывает на Уашактун. Что рано или поздно…

— Только «спасибо» и «поздравляю»?! — Аугусто Фабрисио резко перебил его. — Мы должны воздвигнуть им статую в центре этой прогалины! И если из нашей затеи что-нибудь получится, никто не усомнится, что в этом есть их заслуга. Во всяком случае, не я.

— О каких заслугах идет речь? — вмешалась с улыбкой Николь. — Это всего лишь идея и немного удачи. Кроме того, следует посмотреть, куда нас все это выведет. Ги, похоже, знает, но я…

— Я тоже думаю, что это был меткий выстрел, Николь. — Хулио Ривера посмотрел на нее с искренней признательностью. — На площади Пирамид в Уашактуне есть различные стелы с надписями, и некоторые из них еще полностью не расшифрованы. Разве не так, Аугусто?

— Конечно, конечно. Я опубликовал несколько статей, посвященных этому вопросу. Теперь нам остается узнать, о какой стеле идет речь, и посмотреть, сможем ли мы расшифровать ее текст. Хотя кое-что меня удивляет: я не помню ни одного из них, в котором бы четко указывалось на Наранхо. Не знаю… придется посмотреть. — Гватемалец выдернул волосок из усов.

— Положение Венеры… — сказал Жан. — Я полагаю, оно известно астрономам.

— Без сомнения. Я сегодня же пошлю запрос в обсерваторию города Мехико, чтобы нам его прислали. — Николь и Жан никогда не видели Хулио Риверу в состоянии такой эйфории. — Прежде всего, уверяю вас, что оно остается точно таким же, каким его видели майя пятнадцать веков тому назад. Венера была для них чем-то особым, и они точно знали, где ее найти в каждый день года. Майя называли Венеру Чак’эк, или Большая Звезда, и она наводила на них ужас, поскольку они думали, что влияние этой планеты крайне негативно и что она может наслать на них войны и беды. Они точно знали период ее обращения вокруг Солнца[42] и устраивали церемонии, чтобы умиротворить ее, когда она находилась в определенных положениях. Я рассказывал тебе как-то, Николь, что в Чичен-Ице сохранилась астрономическая обсерватория майя. Ты помнишь? Так вот, одно из направлений, на которые она указывает, и есть то, о котором мы сейчас говорим: Венера в своем крайнем северном положении.

— Очень хорошо. — Николь лукаво посмотрела на своих коллег. — Так когда мы едем в Уашактун?

— Как можно раньше, не сомневайся, — снова заговорил мексиканский археолог, — хоть это и не так просто. Сначала нужно подготовиться: поездка, размещение… и, кроме того, мы должны закончить съемку этого места.

— Это может подождать, — твердо сказал Лаланд. — То, что нас ждет впереди, несравнимо важнее.

— В археологии нет ничего несравнимого, и ты это знаешь. Более того, я не думаю, что мы задержимся надолго: мы почти закончили.

— За работу! — вмешался Фабрисио, хлопнув в ладоши. — Ты, Хулио, займись переездом; мы с Ги закончим картографирование, и я уверен, что Жан готов помочь нам. — Он подмигнул архитектору. — А ты, фея Николь, как мне кажется, должна подготовиться к телевизионной программе.

— Да, я об этом почти забыла. — Девушка посмотрела на часы. — Ой, у меня не больше часа! Как вы думаете, могу ли я рассказать обо всем этом?

— Ни в коем случае. — Ги Лаланд подошел к двум своим коллегам. — Не сообщайте ничего существенного.

Николь уже собиралась возразить, но затем поняла, что, по крайней мере на этот раз, ее коллега был прав. Хулио Ривера пожал плечами, мол, такова жизнь, а Фабрисио подмигнул ей по-доброму. Жан, улыбаясь, послал ей воздушный поцелуй.

Группа разошлась, девушка взяла свою тетрадь и вернулась к дереву, под которым она только что сидела.

Но никто не заметил, что один из проводников экспедиции во время этого разговора находился рядом с ними, притворяясь, что занимается сортировкой тюков. Теперь он тоже отошел в сторону и присоединился к своим товарищам.

14

Город майя Караколь, 627 год н. э.

Сезон дождей подходил к концу,[43] и небо казалось удивительно чистым. Боги оказались щедры к народу майя, и в том году дожди обильно поливали землю, наполняя сельву жизнью и обещая хороший урожай кукурузы.

Никте и Синяя Цапля, очарованные красотой окружающей природы, весело смеялись. Они сидели под вечерним солнцем в одном из садов, раскинувшихся возле большой пирамиды; теплые лучи, падая сзади, согревали их спины. Синяя Цапля играла срезанными цветами, переплетая их стебли, в то время как Никте держала в руках белый веер, которым рассеянно обмахивалась.

Принцесса из Тикаля уже почти год жила в Караколе и, казалось, потихоньку приспосабливалась к новой жизни. И король К’ан, и Белый Нетопырь считали, что Синяя Цапля — как раз тот человек, который может помочь девушке привыкнуть к принявшему ее городу, однако им даже и не понадобилось просить ее о помощи. Внучка королевы Нефритовые Глаза в первый же день знакомства заметила, что за высокомерным поведением принцессы, к которому ее обязывали воспитание и ранг, скрывалась всего лишь испуганная девушка. С тех пор Синяя Цапля заботилась о ней и стала ее советчицей, но прежде всего она превратилась в ее подругу.

Они стали парой, которую жители Караколя привыкли видеть постоянно. Они вместе гуляли, стояли рядом во время официальных церемоний или, как сейчас, оживленно беседовали.

Принцесса из Тикаля блистала своей необычайной красотой, хотя случайный наблюдатель мог бы почувствовать, что его влечет с той же силой и к притягательной личности ее подруги. В маленькой Синей Цапле все было тонким, почти воздушным, и даже ее кожа отличалась особой белизной, присущей и ее бабке, королеве Нефритовые Глаза, как утверждали те, кто ее знал.

— Мне не нравится дождь, — говорила Никте. — Да-да, я знаю: если бы боги наказали нас, оставив без дождей, мы бы все погибли, но он мне все равно не нравится. — Она сморщила нос, улыбаясь. — Терпеть не могу оставаться взаперти, когда на дворе беспрерывно льет дождь; отвратительно, когда дни темные и не видно солнца; не выношу, когда ноги у меня запачканы грязью, а моя одежда промокает до нитки. Богам следовало бы придумать что-нибудь другое, чтобы дарить жизнь природе.

— Только бы тебя не услышали жрецы Тлалока. — Улыбаясь, Синяя Цапля сделала вид, что оглядывается. — И кроме того, подумай: без дождя ты бы не ценила такие дни, как сегодняшний.

— Да… ты права. Но зато, если бы не было дождей, не было бы и этих жрецов. — Теперь уже принцесса посмотрела через плечо. — Уверяю тебя, я от них вовсе не в восторге. И здесь, в Караколе, вы от них почти не страдаете, но в Тикале… Честно говоря, мне кажется, у них там больше власти, чем у моего собственного отца. И они такие грязные… такие невыносимые… И такие уродливые, — закончила она, рассмеявшись. — У Тлалока, наверное, очень плохой вкус, раз он их выбрал.

— Они здесь тоже пытаются захватить власть. Белый Нетопырь рассказывал нам, что, когда он был молодым, их едва замечали. Но сейчас, ты же видишь… У них много последователей.

— Да. Черный Свет их яростно защищает. И оправдывает их кровожадные обряды. Он объясняет это тем, что Тлалок питается человеческой кровью. Однажды я осмелилась сказать ему, что они мне не нравятся, и это привело его в ярость.

— Этой темы мы стараемся избегать, когда разговариваем с ним, — подтвердила Синяя Цапля. — Но вряд ли он очень разъярился в твоем присутствии. — Она усмехнулась.

— Что? А! Ты хочешь сказать, что он за мной ухаживает, да? — Никте засмеялась. — Я скорее поверю, что он видит во мне свое отражение. Не забывай, что наше положение очень похоже: мы оба в этом городе находимся в качестве… гостей.

Синяя Цапля некоторое время помолчала, глядя при этом на подругу.

— Тут тебе повезло, Никте. Кроме Черного Света есть и другие желающие превратиться в твоих рабов. — В голосе девушки послышалась затаенная грусть.

— Ты имеешь в виду Балама, правда? — Принцесса положила свободную руку на локоть своей подруги. — Ба! Не обращай внимания. Он думает, что я здесь новенькая. Плохо то, что вскоре я перестану быть ею. Тогда ты увидишь, что я не буду казаться ему такой интересной. А жаль! — добавила она, надув губы.

— Никте, — голос Синей Цапли был серьезным, в то время как глаза ее смотрели куда-то вглубь сельвы, раскинувшейся перед ними, — ты уже знаешь, что иногда у меня бывают предчувствия того, что должно случиться. Я не знаю, откуда они берутся и в какой степени могут стать реальностью. Скажу лишь, что они набрасываются на меня бесцеремонно и делают это внезапно, когда я этого меньше всего жду. И очень редко они говорят мне о том, о чем я думала и чего ждала. — Девушка пристально посмотрела в глаза подруги. — Я думаю, близятся тяжелые времена, хотя не знаю, в какой мере это коснется нас или нашего народа. Но когда я нахожусь возле вас, возле тебя и Балама… даже возле Черного Света или Белого Нетопыря, я чувствую, что ваши жизни изменятся, что боги так решили и что они будут в это вовлечены. И это впечатление становится сильнее, когда речь идет о Баламе и о тебе. Но не бойся, чувство, которое меня охватывает, не похоже на грусть.

— А что еще ты предчувствуешь? — Никте встревожилась. — Расскажи мне об этом все, пожалуйста.

— Больше ничего, поверь мне. — Теперь уже Синяя Цапля сжимала руку принцессы, улыбаясь. — Так всегда. Речь идет о впечатлениях, которые я не могу объяснить.

— А ты? Что должно случиться с тобой?

— Ничего. Я не знаю. Эти предчувствия никогда не касаются меня.

— И ты говоришь, что Балам и я?..

— Нет, нет, просто рядом с вами ощущения более сильные. Возможно, это из-за того, что вы мне очень близки. Но не переживай: ваше будущее не мрачное, просто оно… другое.

Одинокий человек появился из-за строений, находящихся возле большой пирамиды, в том месте, где город уже уступал место сельве. Увидев девушек, он поначалу заколебался, но в конце концов направился к ним. Обе сразу узнали его, потому что Черного Света нельзя было с кем-либо перепутать. Не только из-за темной кожи или длинных гагатовых волос, но и из-за его осанки, даже его походки, передававшей чувство самодостаточности человека, уверенного в своем социальном статусе.

Уже приближался день, когда принц Наранхо должен был вернуться в свой город. Его период обучения в Караколе подходил к концу, и двум городам предстояло договориться об обмене новыми заложниками.

Отношения между двумя королевствами давно перестали быть хорошими, но в последние несколько месяцев они особенно осложнились. Влияние Тикаля на вассальный город Наранхо становилось все заметнее, и появлялось ощущение, что этот город использовали в качестве тарана, чтобы испытать настроение и стойкость других городов этой зоны. Большой Скорпион, король Наранхо и отец Черного Света, имел славу человека задиристого и неуступчивого. Семнадцать лет тому назад он захватил трон, полностью уничтожив предыдущую королевскую семью. Он рассчитывал на тайную помощь Тикаля, который как раз потерял свою власть над Караколем, а потому должен был как-то иначе сохранять свое влияние в этой зоне.

Большой Скорпион внезапно захватил королевский дворец, убил Ах Восаля, тогдашнего короля Наранхо и вассала Калакмуля, и его семью, занял королевский трон и объявил себя вассалом Тикаля.

С тех пор отношения между Караколем и Наранхо стали холодными, хотя каждый из городов воздерживался от нападения, а торговые отношения оставались прежними. Но недавно положение изменилось в худшую для Караколя сторону. То и дело происходили задержки в передаче товара, условия договоров выполнялись с большим опозданием, случались обвинения в мошенничестве, росли трудности в дипломатических отношениях… Ясно было, что именно Наранхо вызывает это напряжение, хотя его чиновники шумели больше всех, жалуясь на коварство Караколя. И за всем этим угадывалась длинная рука Черепа Зверя, короля Тикаля.

Черный Свет оставался в стороне от этой ситуации или, по крайней мере, делал вид. Он старался избегать придворных собраний, на которых могли говорить о нарастающем напряжении, и сам никогда не заводил об этом речь, даже в тех случаях, когда считал, что должен высказаться. Однако вместе с тем казалось, что он прекрасно информирован о последних событиях.

Жрецы Тлалока тоже не стремились облегчить ситуацию для короля К’ана II. За последний год их требования выросли и их присутствие во всех слоях общества Караколя стало заметным. Росло и число их приверженцев: они уже стали регулярно проводить церемонии за городом, во время которых приносились в жертву животные. Приверженцы бога дождя громогласно заявляли, что Тлалок не собирается довольствоваться той кровью, которую ему приносили в жертву, и вскоре потребует человеческой.

Белый Нетопырь и король получили сведения, что на церемониях сами жрецы и некоторые из их наиболее ярых приверженцев ранили себя костяными иглами или обсидиановыми наконечниками. Ими они пронзали себе мочки ушей, язык, а жрецы — даже крайнюю плоть члена. Вытекающая кровь собиралась в сосуды, в которых замачивались полоски сухих листьев, которые потом сжигали во время отправления культа этого бога. Присутствующие при этом рассказывали, что вонь стояла ужасная.

Когда Черный Свет подошел к девушкам, его улыбка показалась им принужденной, хотя голос звучал ровно.

— Боги подарили нам великолепный день, и вы правильно сделали, что воспользовались этим, — сказал он.

— Да продлят они твою жизнь, Черный Свет, — ответила Никте, в то время как Синяя Цапля молча улыбнулась ему. — Ты тоже этим воспользовался, потому что пришел из сельвы, не так ли?

Принц Наранхо смутился и некоторое время не знал, что сказать.

— Э… ну, я… да. По правде говоря, я просто прогуливался. Мне нужно было кое о чем поразмыслить и хотелось побыть одному.

Как будто опровергая его слова, еще два человека появились на краю леса, откуда только что вышел Черный Свет. Они находились далеко и вскоре скрылись среди зданий, хотя у обеих девушек, как выяснилось позже, сложилось одинаковое впечатление: такую темную и неподходящую для нынешней теплой погоды одежду могли носить только жрецы бога Тлалока.


— Учитель, мы больше не говорили с тобой о путешествии, которое мы совершили год назад, но сегодня я хочу задать тебе вопрос. — Баламу не нужно было уточнять, какой именно, поскольку он не сомневался, что халач виник его прекрасно понимал.

Белый Нетопырь кивнул головой, продолжая молчать. Во дворе дома, где жил мудрец и где был принят Балам в первые годы его жизни в Караколе, стояли два кресла. Иш Таб, жена шамана, поставила на маленький столик несколько пиал со взбитым шоколадом и тарелку с кукурузными пирожными. Потом, немного поболтав с ними, возвратилась в дом, оставив их наедине.

Этим утром молодой майя попросил разрешения у Белого Нетопыря прийти к нему вечером, и его учитель с радостью согласился. По дороге Балам заметил издали Синюю Цаплю и Никте, беседующих в саду возле большой пирамиды. Они сидели спиной к нему и не могли его видеть. Ему захотелось подойти, но лишь на миг, а затем он передумал. Вдруг принцесса подумает, что он явился сюда не случайно, что он рассчитывал привлечь ее внимание.

Их отношения становились все более близкими с каждым днем с тех пор, как они познакомились в великом городе Тикале. Юноша думал, что она его запомнила после игры в мяч, поскольку девушка внимательно следила за ее ходом, но он не осмеливался спросить ее об этом. Это Никте вскоре после прибытия в Караколь, во время приема во дворце К’ана II, спросила его, улыбаясь:

— Ты хранишь тот сувенир, что мы тебе подарили, когда ты пришел к нам в город? Надеюсь, он тебе понравился.

Балам почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Ему хотелось сказать принцессе, что он не только сохранил фигурку, но и каждый день любуется ею, вспоминая тот момент, когда принял подарок от девушки.

— Да, принцесса, я храню. — И добавил, чувствуя себя дураком, потому что не мог придумать что-нибудь поумнее: — Самый подходящий подарок.

— Ты говоришь о своем имени? — Она засмеялась, и Балам подумал, что ее смех великолепен. — Между прочим, это я выбрала фигурку ягуара. Я сделала это, когда при дворе моего отца готовились к встрече и кто-то заметил, что у одного из гостей имя зверя. Но я не знала, с кем мне предстояло встретиться: то ли со старым беззубым жрецом, то ли…

— То ли?

—.. то ли с хорошим игроком в мяч, — закончила она и снова засмеялась.

Они оба виделись потом еще много раз, так как этому способствовала крепнущая дружба между Никте и Синей Цаплей. Принцесса даже присутствовала некоторое время на занятиях с Белым Нетопырем. Там молодой майя познал, что такое ревность, потому что Черный Свет не скрывал своего преклонения перед девушкой и старался оказаться рядом с ней, как только представлялась возможность. Когда Никте смеялась над каким-либо замечанием принца Наранхо или просто обращалась к нему с вопросом, Балам чувствовал, как у него сжимается сердце. Девушка его также отнюдь не игнорировала, хотя он не догадывался об этом. Очень часто, отыскав ее глазами, он встречал глубокий взгляд, уже направленный на него.

Беседуя с ней, Балам обнаружил, что Никте была не только необычайно красива, но и весела и умна, а образование, полученное ею при дворе Черепа Зверя, было безупречным. Она могла поддержать любой разговор, и прежде всего ее отличали глубокие познания в астрономии. Девушка не упускала случая пообщаться со звездочетами. Стоило ли удивляться, что при таких ее достоинствах Балам безнадежно влюбился.

Сейчас, сидя перед своим учителем, молодой майя забыл на время о прекрасной принцессе. Спокойным голосом он изложил учителю причину своего визита. Ему всегда легко давалась откровенность с Белым Нетопырем; не зря шаман заменял ему отца, которого Балам никогда не знал.

— Ты сказал мне, что все пережитое нами той ночью было реальным и что наши души действительно путешествовали в телах тех могучих животных. Я не ставлю это под сомнение, потому что ты меня в этом уверяешь, но даже если бы это было не так, я бы запомнил этот чудесный опыт. И я хочу знать, учитель, суждено ли мне повторить его?

Белый Нетопырь молча взглянул на него, чуть кивая при этом головой в знак согласия.

— Ты пришел слишком поздно с этим вопросом, сын мой, что говорит о строгости, с которой ты сдерживаешь свои желания. Скажу тебе, что не в моей власти определять моменты, в которые твой дух пожелает освободиться и путешествовать в ином теле, предоставленном тебе богами. Тебе следует быть хозяином своих решений. До сегодняшнего момента, — шаман усмехнулся, — я лишь мог помочь тебе найти средства для этого. Нефритовые Глаза также не предоставила мне ингредиенты волшебной жидкости сразу после путешествия; должно было пройти некоторое время с того вечера, когда я впервые оказался в теле большой летучей мыши. Нет, — глаза мудреца закрылись, он погрузился в воспоминания, — королева терпеливо ждала, пока не убедилась, что я готов к этому. Я уже говорил тебе той ночью, — продолжал Белый Нетопырь, — что жидкость следует употреблять с максимальными предосторожностями, а излишества могут привести к тому, что твой дух будет блуждать, неуправляемый, и не найдет обратной дороги. Тогда твое человеческое тело умрет. Если бы у тебя появилось желание повторить путешествие, я бы подождал, пока не убедился бы, что твоя душа успокоилась. И кто знает, может быть, я даже принял бы решение вообще не сообщать тебе то, что собираюсь сообщить сегодня. Но все сложилось иначе, и сегодня ты выйдешь из этого дома со знанием тайны богов. И может быть, однажды именно тебе придется передать его кому-нибудь еще.


Балам почувствовал, как его охватывает буря эмоций. Его тело снова стало телом большого ягуара, с которым он уже познакомился в ту ночь, когда путешествовал с Белым Нетопырем по сельве. Теперь его никто не сопровождал. Его человеческая форма ожидала его на маленькой прогалине сельвы, которую он выбрал очень тщательно: она должна была находиться вдали от мест, часто посещаемых жителями Караколя. Шаман уверил его, что ни один зверь не нанесет ущерба неподвижному телу, потому что его защищают боги. Но даже при этом Балам испытывал опасения, когда, сидя на стволе дерева, выпил напиток, приготовленный по инструкциям своего учителя. Как и в прошлый раз, он почувствовал легкое головокружение, затем усилившееся до такой степени, что ему показалось, будто он теряет сознание, но это ощущение внезапно прошло, и Балам знал, что теперь его дух вселился в тело большого ягуара-самца. Он понял это, когда ощутил, что переполнен жизненной силой и его чувства обострились настолько, что он был в состоянии различить тысячи мелких деталей.

В ночь инициации он ограничился тем, что позволял себя вести, очарованный новыми переживаниями. Но на этот раз он задался целью в полной мере испытать каждое из них и насладиться ощущением власти, которое они ему дарили.

Эта прогулка по сельве стала совсем иной. Казалось, его лапы прекрасно знали, куда ступать, и ему даже не приходилось смотреть на землю. Его нюх давал ему возможность различать множество запахов, он даже мог определять их происхождение. Его слух собирал все шорохи сельвы, какими бы слабыми они ни были, а его зрение теперь могло находить свет там, где раньше была только тьма.

Временами ягуар вел себя как котенок с телом взрослого животного: Балам забавлялся тем, что карабкался по деревьям, перебираясь с одного на другое, не касаясь земли и не обращая внимания на расстояние между ними, ведь он мог покрыть его одним восхитительным прыжком.

Потом он доверился своему инстинкту и стал блуждать по сельве без определенного направления, просто радуясь спокойному вечеру и бесконечному разнообразию того, что его окружало.

Было уже поздно, когда Балам внезапно остановился, подчиняясь приказу своего мозга и не осознавая этого. Его обоняние уловило запах тревоги. И он сразу понял, что это было: кисловатая вонь, исходящая от человеческих существ.

След вел направо, и вскоре он обнаружил поломанные ветки и оторванные листья, которые путники оставили на дороге. Запах был не один, и Балам понял, что несколько человек совсем недавно прошли здесь. Они шли с юга, как будто бы из Караколя или какого-либо селения, находящегося рядом, и двигались на север.

С одной стороны любопытство, а с другой — желание испытать свои возможности заставили Балама пойти за ними. Он снова положился на животный инстинкт, ведущий его, и вскоре заметил, что запах становится все сильнее, предвещая скорую встречу с теми, кого он догонял.

Наконец он услышал их и, просчитав маршрут, которым они следовали, бросился вперед и спрятался в надежном месте, чтобы подождать их там. Ему пришлось сделать небольшой крюк, слегка отклонившись с пути, которым пользовались те, кто путешествовал между Караколем и Наранхо. Он забрался на раскидистое дерево. Балам не мог помнить, поскольку тогда он был еще очень мал, что сейчас находится рядом с тем местом, в котором семнадцать лет назад другой ягуар-самец, прятавшийся среди ветвей дерева, выпрыгнул на тропу, чтобы лишить жизни тех, кто хотел убить ребенка.

Он почувствовал, что люди приближаются. Они шли довольно быстро, а значит, не впервые путешествовали по джунглям. Они хранили молчание, хотя не утруждали себя тем, чтобы скрывать свое присутствие: любое бдительное животное могло заметить их издали. Когда наконец их стало видно, Балам мог убедиться, что их было пятеро. Четверо, одетые как воины, несли в руках короткие копья, а за поясами у них висели широкие мечи с обсидиановыми лезвиями. Они не покрыли себя боевой раскраской, по которой их можно было бы опознать, но так воины Караколя не одевались, и Балам сделал вывод, что они из Наранхо, потому что направлялись в ту сторону. Пятый участник группы казался постарше, и его одежда, хоть и вполне подходящая для свободного передвижения по сельве, свидетельствовала о том, что он был более высокого ранга.

Они прошли под тем местом, где прятался ягуар, собранный и напрягшийся, готовый бежать при малейшей угрозе. У него не было причины для нападения на этих людей, да и копья, которыми они, без сомнения, прекрасно владели, сдерживали его. Но никто не заметил его присутствия, и вскоре они исчезли в зарослях.

Балам рассуждал своим человеческим разумом, позволяя при этом расслабиться телу зверя. Было ясно, куда они направлялись, поскольку эта тропа вела к Наранхо, но откуда они шли? И тут он догадался, что, к счастью, может выяснить это, нужно только вернуться по их следам.

Спеша и опасаясь, как бы запах не улетучился, ягуар спрыгнул с дерева и быстро нашел след человеческих существ. Запах, который ни с чем нельзя было перепутать, различался ясно, и Балам решил пойти за ним. Он также видел тропу, по которой группа шла через сельву, хотя вскоре наступит ночь и его глаза окажутся бессильными.

Сначала он мчался со всех ног, поскольку запах оставался свежим и ошибиться было трудно, но, когда наступила ночь, ему пришлось двигаться медленнее. Ему становилось все труднее различать нужный запах среди тысячи других, населявших этот мир, казавшийся ему своим.

В конце концов ягуар добрался до маленькой прогалины, расположенной довольно близко к Караколю, и понял, что достиг своей цели. Там запах снова стал очень сильным, а следы на земле и на деревьях, которые он мог различить, несмотря на тьму, подтверждали, что участники группы долгое время находились в этом месте. Он также смог определить другие запахи, все с кисловатым человеческим привкусом. Видимо, эту прогалину выбрали в качестве места встречи. Решив убедиться в этом, он избрал курс на город и вскоре заметил след, ведущий в ту сторону.

Теперь у него не оставалось сомнений. Кто-то из Караколя — и это был не один человек — явился на прогалину, чтобы встретиться там с той группой, которую он видел в джунглях. И у Балама не нашлось ни одной причины, которая могла бы оправдать это или исключить угрозу.

15

Храм майя в Петене (север Гватемалы), 2001 год

— Ты знаешь, Жан, этой ночью он приходил.

— Что приходило? Кто? — Молодой человек вытащил изо рта зубную щетку, чтобы ответить ей.

— Бог Неба. Он явился ко мне во сне. Чан К’у, один из трех богов, охраняющих нефритовую маску.

Жан осторожно положил зубную щетку на кусок дерева, служивший им полочкой, и повернулся к Николь.

— Ну-ка, говори, — сказал он, нахмурив брови. — Ты это серьезно или разыгрываешь меня?

— Я не знаю. Разумеется, я не верю в то, что боги навещают меня во сне, однако… это казалось таким реальным! Ты помнишь, какие у меня были сны, когда мы познакомились? Даже когда я просыпалась, они казались мне правдоподобными. Так вот, этой ночью у меня было то же ощущение. Бог стоял передо мной, как ты сейчас. И я прекрасно понимала его слова, несмотря на то что это был ягуар.

— Ягуар? — Жан посмотрел на нее озабоченно.

— Ну да. А что мне тебе сказать? Что это был господин с бородой? Нет, это был ягуар. И довольно большой, разумеется. А! На нем было цветное ожерелье.

— Ладно. И что он тебе говорил? — Жан решил снова взять зубную щетку и закончить то, чем он занимался.

— Что маска ждет нас. И что она в третий раз станет доступна людям. Он еще добавил, что ее власть все так же велика, хотя прошло очень много времени. Еще он сказал, что доступ к ней получат только трое. Он произнес: «Вас будет трое». Я полагаю, что стану одной из них.

— Черт возьми! — Жан постарался избежать малейшего намека на иронию, понимая, что девушка не шутит. Кроме того, ему уже приходилось убеждаться в том, что «видения» Николь следует воспринимать всерьез. — Что еще?

— Я не очень хорошо поняла его речь, но все же я четко помню ее. Он сказал: «Но учтите, что не вы, люди, определяете время маски».

— А дальше?

— Он ушел.

Архитектор почесал голову, не зная, что ответить. Он едва проснулся, и вот его невеста рассказывает ему, как бог майя в обличье ягуара посетил ее во сне.

— Послушай, Николь! Откуда ты знаешь имя бога? Прошлой ночью ты не могла его вспомнить.

— Ты прав. — Девушка на мгновение задумалась. — Возможно, я сохранила его в подсознании, а сейчас оно всплыло. Но есть еще одно объяснение, попроще, — добавила она с лукавой улыбкой.

— Какое?

— Дело в том, что ягуар, явившийся мне, был очень вежлив. Первое, что он мне сказал, звучало так: «Я — Чан К’у, бог Неба».


Отъезд в Уашактун назначили на два часа дня. Они снова пешком доберутся до места, где их ожидают машины, и на них отправятся в Тикаль, чтобы там переночевать. Николь решила, что следующий ее телевизионный репортаж будет посвящен этому большому анклаву майя; Стан и Пьер, телевизионщики, планировали остаться на целый день в городе для съемок. Потом оба догонят их в Уашактуне, расположенном в двадцати километрах к северу от Тикаля.

Николь посмотрела на часы, все еще сидя под деревом, которое она уже считала своим. Она выбрала его в день приезда, и всегда, когда она искала, где бы расположиться, в конце концов оказывалась сидящей под ним.

Было чуть больше одиннадцати часов, и девушка принялась снова просматривать свои данные по Уашактуну, предназначенные для программы, которую они будут записывать сегодня утром, последней передачи из этого лагеря, и Николь планировала дать в эфир виды храма, в то время как она будет рассказывать о новой цели их путешествия. Она с грустью посмотрела на скромное здание, в котором находились загадочные надписи. Оно сейчас пустовало, потому что археологи находились далеко, завершая картографическую съемку. Лучик солнца, пробивший себе дорогу сквозь растительность, освещал его целиком. Внезапно строение показалось ей очень маленьким, словно какое-то беспомощное существо, затерявшееся в огромной сельве. И она поняла: то, что о его тайне узнали все, было настоящим чудом. «Возможно, история о трех богах — вовсе и не глупость», — подумала она и мысленно подмигнула ягуару, приходившему к ней прошлой ночью.

Несколько ранее она попросила у Хулио Риверы данные по городу майя Уашактуну, куда они теперь направлялись. Уже само название, как показалось девушке, было окутано пеленой таинственности, и мексиканский археолог улыбнулся, когда она ему об этом сказала.

— Это означает «восемь камней», — ответил он, — на языке майя. Неизвестно, правда, оригинальное ли это название или его придумал Сильванус Морли, археолог XX века. Многим из того, что мы сейчас знаем об Уашактуне, мы обязаны ему.

— А почему восемь камней?

— Они упомянуты на одной из стел, текст которой Морли расшифровал, и наш друг подумал, что это может соответствовать названию города. Возможно, однажды мы узнаем, попал ли наш добрый Сильванус в точку или нет.

— Ты был с ним знаком?

— Думаешь, я такой старый? — Хулио Ривера рассмеялся от души. — Нет, нет. Морли умер в 1948 году. Мне тогда и года не исполнилось. Его раскопки в Уашактуне начались в 1920 году, а закончились в тридцатых. Однако мне бы хотелось познакомиться с ним. Он, должно быть, был одним из таких людей, каких сейчас нет, — романтиком археологии. Представь себе, что в те времена означало затеряться среди этой сельвы, без дорог, без средств связи… Это означало порвать все контакты с цивилизацией.

— Значит, я ему завидую. Он наверняка получил замечательный опыт. Сейчас в мире уже нечего открывать и все слишком… организовано. Нет простора для фантазии.

— И это говоришь ты? — Хулио Ривера нахмурил брови. — Ты, которая нашла статуэтку возрастом три тысячи лет в одной из могил Долины Царей? Ты, идущая сейчас по следу за нефритовой маской, чья сила объявлена безграничной? Я полагаю, что ты несправедлива.

Николь почувствовала, что взволнована; она была вынуждена признать, что мексиканский археолог прав.

— Ты прав, — сказала она с улыбкой. — Возможно, я слишком амбициозна… или просто мечтательница. Да, действительно! Наверняка в те времена тоже не все было так мило, и я полагаю, что у Сильвануса Морли тоже случались моменты, когда он испытывал разочарование. Еще что-нибудь можешь рассказать об Уашактуне? — Она задала вопрос, меняя тему.

— Так вот, речь, вероятно, идет о наиболее долговечном городе среди тех, которые формировали мир майя. Он, должно быть, уже существовал за 900 лет до нашей эры или даже раньше и был заселен до начала X века нашей эры, хотя своего максимального подъема он достиг между VI и IX веками. Первый период в его истории…

— Хулио, — Николь оторвала карандаш от тетради и посмотрела на него, — тебе не кажется преувеличенной та скрытность, с которой Ги старается вести это дело? Да, мы часто замалчиваем некоторые вещи, но я тебе скажу, что его опасения мне кажутся немного преувеличенными.

— Да. Твой соотечественник всегда был немного склонен к затворничеству. — Казалось, Ривера не обратил внимания на то, что она его перебила. — И даже к мелодраматизму. Я скажу тебе сейчас, пока он нас не слышит, что в данном случае он не так уж и ошибается.

— На что ты намекаешь?

— Он знает имя и фамилию. Видишь ли, Николь, есть один колумбийский мультимиллионер, о котором говорят, что у него только две страсти: одна — деньги, а вторая… искусство майя. Происхождение его состояния мне неизвестно, хотя я предполагаю наркотики, а что до его второго увлечения… Говорят, он способен на все, чтобы заполучить то, что его интересует.

— Ого! — Николь не знала, что сказать.

— Его зовут Флоренсио Санчес, и мало кто может утверждать, что знает его хорошо. Мне, например, такие люди не известны. Но я слышал истории, которые о нем рассказывают. И некоторые, если говорить честно, оправдывают стремление Ги держать все это в секрете.

— Ты думаешь, что этот человек может…

— Я не знаю, Николь, я не знаю; я тебе говорю, что я его не знаю… по крайней мере, лично. Но чтобы ты имела представление, расскажу тебе вот что. Я был знаком с человеком по имени Грегорио Луна. Его называли Могильщиком. Он занимался тем, что шерстил Юкатан в поисках древних артефактов майя, которые он потом продавал тому, кто даст наилучшую цену. Он хорошо платил сборщикам сока сапотилового дерева за информацию о любом месте в сельве, которое есть смысл раскопать. Наконец, он был расхитителем могил.

— И?..

— Подожди. Хочу добавить, что я относился к нему с некоторым… уважением, что скрывать. Он был человеком слова, и, если бы он не был вором, из него мог бы получиться великолепный исследователь, поскольку его знания о мире майя просто поражали. Мы заключили негласное соглашение: я покупал у него вещи, представлявшие максимальный интерес… неофициально, конечно. И мне известно, что в некоторых случаях Грегорио прогадывал на своих сделках, потому что он тоже происходил из майя и хотел, чтобы культура его предков стала известна всем.

— Мне нельзя говорить о нем по телевидению?

— Боюсь, что нет. — Хулио Ривера улыбнулся. — Последний раз, когда он пригласил меня, он хотел предложить необычайную глиняную фигурку позднего доклассического периода. Цена, которую он запросил, была слишком высокой, но он сказал, что не может опустить ее, потому что Флоренсио Санчес готов заплатить ему гораздо больше. Когда мы захотели связаться с ним, чтобы дать согласие, у нас это не получилось. Вскоре обнаружили его труп; его убили в собственном доме. А о глиняной фигурке я больше ничего не слышал.

— У тебя нет сомнений насчет того, где она сейчас находится, правда?

— Я не могу утверждать, однако готов поставить несколько песо.

— Но этот человек… Полиция ничего не может сделать?

— Колумбия — сложная страна, ты же знаешь. Обычно случается так, что полиция служит не тому, кому должна служить.

— Спасибо, что рассказал мне об этом, Хулио. — Выражение лица Николь стало серьезным. — Мне придется быть очень осторожной с моими комментариями.

— Да, это самое правильное. Честно говоря, я очень боюсь, что Флоренсио Санчес уже имеет сведения о нашей экспедиции и о том, что мы ищем. Слишком много людей вовлечено в это, а о Флоренсио говорят, что у него есть уши даже в президентском кабинете.

В этот момент Стан подошел к ним с треногой в руках.

— Николь, в двенадцать записываем. Ты будешь готова?

— А если бы я сказала, что нет? — ответила она и тут же улыбнулась, увидев, как изменилось его лицо. — Не переживай, Стан, иди, готовь съемку, в двенадцать часов я буду с вами. Послушай, Хулио, — она повернулась к археологу, — а как насчет того, чтобы появиться со мной в кадре? Ты мог бы рассказать что-нибудь интересное об Уашактуне. О твоей дружбе с Сильванусом Морли, например, — добавила она.

Мексиканец посмотрел на нее, нахмурив брови, а потом рассмеялся. Николь тоже не могла больше сохранять серьезность.

— Очень рад, но я предпочел бы, чтобы ты меня представила как его реинкарнацию. Хотя по времени и не совпадает, но дело в том, что я такой самовлюбленный тип!.. Если ты этого еще не заметила.

16

Город майя Караколь, 627 год н. э.

Балам чувствовал, что сроднился с телом ягуара почти так же, как со своей человеческой оболочкой. Со дня обнаружения воинов Наранхо на прогалине сельвы он часто пил жидкость, позволяющую ему принимать облик могучего животного. Страх, пережитый им, когда он в первый раз столкнулся со сверхъестественным, постепенно исчезал, и он уже воспринимал это чудесное перевоплощение как дар богов, которым он мог беспрепятственно пользоваться.

Когда он рассказал Белому Нетопырю о том, что видел и как след привел его от прогалины к городу, шаман стал таким же обеспокоенным, как и он, хотя его слова были, как всегда, полны здравого смысла.

— Не стоит тревожить лишний раз нашего короля из-за таких пустяков, а кроме того, возможно, все, чего мы добьемся, — это вспугнем людей, желающих оставаться незамеченными. Воспользуемся тем преимуществом, что они не знают о нашей осведомленности, и останемся начеку. Благодаря богам мы сможем присматривать за прогалиной с большим успехом, чем кто бы то ни было. Мы будем делать это по очереди. Но, мой дорогой сын, — спокойно сказал он, — мы должны быть бдительны и здесь, в том месте, которое волнует меня больше всего, — в нашем городе Караколе. Твой рассказ навел меня на мысль, что существует заговор, в который вовлечены немногие.

— Если бы я прошел там несколькими мгновениями раньше, я узнал бы, кто они. Ты кого-нибудь подозреваешь?

— Ответ прост, Балам. Тех, кто желает зла нашему городу или просто стремится захватить власть. Положение нашего короля очень уверенное: этого человека любят, но он, возможно, рассчитывает на поддержку тех, кто планирует переворот, чтобы сбросить его. Мы должны смотреть вовне: в сторону Тикаля или в сторону Наранхо.

— А жрецы Тлалока, учитель?

— Это вполне вероятно, сын мой, однако сами по себе они мало что могут сделать без поддержки извне. Я сомневаюсь, что они являются участниками заговора, но я бы осмелился утверждать, что их используют. — Некоторое время Белый Нетопырь хранил молчание, словно взвешивая свои следующие слова. — И они, несомненно, рассчитывают на кого-то из нашего города, — продолжил он, — человека, представляющего чуждые нам интересы.

— Ты имеешь в виду Черного Света? — Балам произнес его имя тихо, словно испуганно.

— Да, именно, но пусть боги освободят меня от подозрений, не имеющих под собой оснований! — Халач виник нежно улыбнулся своему ученику. — Не забывай также о принцессе Никте, мой дорогой сын, не забывай о ней также.


Эта фраза запала глубоко в душу молодому Баламу. Тогда он не осмелился оспаривать слова учителя, хотя ему и хотелось произнести пылкую речь в защиту девушки. Усомниться в ней казалось невозможным. Ее сердце не знало предательства или притворства, добавил бы он, а затем заключил бы, что она — самая прекрасная девушка из всех, созданных богами. Кроме того, Синяя Цапля, которая все видела и все знала, почувствовала бы, если бы та что-то скрывала, разве нет? Она ведь не зря проводила с принцессой большую часть времени.

Все это он хотел сказать, но промолчал. Промолчал из уважения к учителю, а также потому, что слова, произнесенные с жаром, рождены мятущейся душой и не имеют цены.

И теперь, пока он шел по следу Никте через сельву, тень сомнения поселилась в нем. После полудня, когда жара перестала быть гнетущей, он увидел, как девушка в сопровождении одной из своих служанок пошла по дороге, ведущей из города по направлению к тайной прогалине. Он заметил ее случайно, когда сам направлялся к большой пирамиде в поисках некоторых трав, которые ему поручил собрать Белый Нетопырь.

Вспоминая с болью слова учителя, он поспешно вернулся в свои комнаты и выпил волшебную жидкость. По счастью, одно из окон выходило в сторону джунглей, и огромная кошка смогла незаметно выпрыгнуть из него и затеряться в сельве.

След Никте нельзя было перепутать ни с чем, и Балам мог уловить его среди тысячи прочих запахов. Это был аромат воды, в которой она купалась: туда подливали эссенцию из белых цветков эскисучиля;[44] кроме того, это был запах ее кожи, молодой и чистой, и ее волос, благоухающих ароматическими смолами.

Эти запахи человеческое обоняние различало слабо, хотя и воспринимало их с удовольствием, но ягуар был вполне в состоянии узнавать их и точно определять.

Вскоре он с облегчением заметил, что след, по которому он шел, свернул с дороги, ведущей по направлению к прогалине, и тогда он стал упрекать себя за то, что мог засомневаться в принцессе хоть на миг.

Тропа, по которой шла Никте со своей служанкой, вела к Белой лагуне, подземному водоему возникшему под известковой скалой. Немногие животные приходили сюда на водопой, поскольку берега тут были очень обрывистыми. Известняк сверкал необычайной белизной, что создавало яркий контраст с темными оттенками окружающей растительности.

По мере того как Балам приближался к маленькому озеру, аромат, исходящий от принцессы, становился все сильнее. Вскоре он смог ее услышать: из джунглей раздалось ее волшебное пение.

Теперь ягуар двигался медленно, чтобы она его не обнаружила и чтобы не нарушить очарование момента. Наверняка тот же восторг охватил всех животных, находившихся поблизости, поскольку воцарилась полная тишина и звучал только человеческий голос. Балам сразу узнал Никте, хотя никогда прежде не слышал, как она поет. У нее был хрустальный голос необычайной чистоты, который брал ноты мелодии без малейшего труда. Молодому майя была незнакома песня, которую она исполняла. Однако у него не возникло ни малейшего сомнения в том, что она отнюдь не являлась одним из заунывных религиозных завываний, которые обычно затягивали жрецы. Это была музыка, которую могла сочинить сама сельва, если бы у нее был голос, чтобы спеть ее: казалось, она подражает птичьим трелям, а затем резко понижает тон, чтобы воспроизвести самые низкие звуки джунглей.

Наконец зверь увидел лагуну. Он устроился за кустом, и, поджав лапы, уселся так, чтобы нижняя часть его тела находилась на земле.

Принцесса расположилась возле самого края маленького озера, в то время как служанка смотрела на нее, усевшись на ствол упавшего дерева. На Никте была белая туника, в которой она вышла из города, Но во время пения она сняла головной убор, так что ее длинные волосы свободно спадали на спину.

Не подозревая о том, что за ней наблюдают из зарослей, девушка вела себя совершенно естественно. Она перестала петь и склонилась к воде, а потом что-то тихо сказала своей служанке, и они обе рассмеялись. Затем Никте подняла руки, нащупала завязки, скреплявшие ее тунику, и распустила их ловкими движениями. Ткань упала на землю, показав во всей красе обнаженную фигуру девушки.

Балам, находясь в теле животного, реагировал так же, как если бы он был сейчас в человеческом обличье: комок подступил к горлу, а по жилам разлилось пламя. «Никте можно сравнить лишь с богиней, причем самой красивой из них», — подумал юноша. Ее формы были словно высечены из камня, настолько упругими казались ее бедра и груди, подтянутые, дерзко направленные вперед.

В это время девушка повернулась в том направлении, где находился спрятавшийся ягуар, и стала смотреть на заросли, как будто догадывалась о его присутствии. Балам лежал без движения, зная, что его силуэт неразличим на фоне сельвы, и воспользовался этими мгновениями, чтобы запечатлеть в своей памяти образ ее совершенного тела. Ужасный позыв сотряс его плоть, и ему пришлось сдержать животный вой, стремящийся вырваться из его глотки.

Наконец принцесса отвернулась и направилась к лагуне. Несколько мгновений спустя она уже полностью вошла в воду, так что видна была только ее голова. Снова пение послышалось из ее уст и, казалось, заколдовало все вокруг. Это была другая песня, более тихая, с оттенком тоски и меланхолии. Служанка присоединилась к госпоже, хотя ее голос был более низким, почти монотонным, как хорошо отрепетированный аккомпанемент.

Балам понял, что он здесь лишний, что он вторгается в очень личные переживания и что он опротивел бы Никте, если бы она когда-нибудь об этом узнала. Пристыженный, он с неохотой молча покинул свое укрытие и вначале медленно, а потом все быстрее побежал прочь.

Вскоре его бег стал стремительным; он мчался через сельву, словно целая свора демонов преследовала его. Без сомнения, животные, которые его видели или слышали, удивлялись тому, что ягуар производит столько шума, выдавая свое присутствие.

В конце концов Балам почувствовал усталость, чего он и добивался, и заметил, как все его тело расслабилось. Он двигался все медленнее, пока не остановился совсем. Он присел на четырех лапах и поднял голову в поисках просвета среди деревьев, который бы позволил ему увидеть небо.

И тогда сдавленный вой, более не сдерживаемый, вырвался из его глотки и устремился ввысь. Это был голос предков сельвы, который понимали все ее обитатели, это были разрывающие душу стенания самца, тоскующего по своей самке.

17

Древний город майя Уашактун, 2001 год

В то утро у Николь появилось то же ощущение, которое возникло, если верить тому, что она читала, еще учась в колледже, у Говарда Картера, когда он смотрел в отверстие, проделанное в последней стене гробницы и открывающее доступ к саркофагу Тутанхамона. «Я вижу чудесные вещи», — сказал Картер, когда взволнованный лорд Карнарвон спросил его, что находится за стеной.

Это было чувство археолога, которому удалось приблизиться к прошлому и попасть туда, где еще не ступала ничья нога. К прошлому, которое осталось нетронутым и готовым раскрыть свои секреты по прошествии веков.

Уашактун, Восемь Камней, представлял собой большую площадь с маленькой центральной пирамидой, к востоку от которой были расположены три здания. Сюда их привело загадочное послание, оставленное 1400 лет назад в чудом сохранившемся маленьком храме.

Но Николь терзало сомнение, не дававшее покоя им всем вот уже три дня, с тех пор как они наконец поверили в то, что сумели расшифровать древнюю загадку. Это был страх провала — а вдруг за сломанной стеной окажется еще одна пустая комната?

Николь совершенно не выспалась предыдущей ночью, несмотря на то что впервые за несколько дней у нее были кровать и крыша над головой. Они провели ее в Тикале, куда прибыли под вечер. Еще было достаточно светло, словно бы для того, чтобы огромная площадь со своими пирамидами близнецами, акрополем на севере и королевским дворцом на юге поразила девушку. Жан наверняка заметил ее чувства или ощущал то же самое: рука жениха опустилась на руку Николь и слегка сжала ее, хотя он не сказал ни слова.

В Тикале они спали в бунгало, стоящих рядом с развалинами. В них размещались люди, работавшие в Национальном парке и обслуживавшие туристов, каждый год приезжавших в этот великий город майя. Николь и Жан вышли, чтобы прогуляться до ужина, и снова были поражены ощущением полноты жизни, охватившим их в этом уникальном месте. Сельва походила на мать, любящую и властную одновременно, которая делала своим все, что соприкасалось с ней.

После ужина они сразу ушли. Остальные остались сидеть за большим столом, разговаривая о том, что им предстояло сделать на следующий день, но Николь сказала, что хочет пораньше лечь спать, и Жан поднялся с ней. Было видно, что оба устали и что их тела умоляли об отдыхе, но, кроме того, каждый из них страстно желал оказаться в объятиях другого и воспользоваться короткими мгновениями близости, в которой они отказывали себе в последние дни. Разумеется, все промолчали, но, возможно, их товарищи по экспедиции осознавали, каковы их истинные желания, даже больше, чем они сами. Хулио Ривера улыбнулся им понимающей улыбкой, в то время как Аугусто Фабрисио посмотрел на них искрящимися глазами, приглаживая усы. Ги Лаланд, казалось, ушел в себя, глядя в стакан рома, но, когда Николь и Жан ушли, тихо пробормотал:

— C’est l’amour.[45]

На следующий день рано утром они отправились в Уашактун, и теперь Николь находилась на вершине пирамиды Солнца, наблюдая за тем, как ее товарищи работают на разных участках площади. Был почти полдень, стояла жара, которую, правда, никто не замечал из-за чувств, переполнявших каждого.

Ги стоял у основания пирамиды, глядя через теодолит, установленный на треноге. Аппарат был выставлен на одной линии с самой крайней оконечностью здания, расположенного слева от тех трех, что виднелись к востоку от пирамиды. Николь пыталась представить себе солнце, появляющееся здесь 22 июня, а потом величественно поднимающееся над огромным миром сельвы. «Хорошо, если нет облаков», — подумала она, пожимая плечами, а потом вспомнила, что летнее солнцестояние приходится на сезон дождей.

Все по очереди посмотрели через теодолит, и вердикт был единогласным: как минимум три стелы появлялись на горизонте и, следовательно, каждая из них могла быть той, которую они искали. Одна стела стояла в самом центре, но, как указал Хулио Ривера, тут все зависело от расположения треноги.

После этого они снова отладили аппарат и сместились с ним до крайней южной точки самого южного из трех зданий. За день до этого Ривера запросил в Университете Мехико точное склонение Венеры в самой северной точке ее нахождения, и его сообщили с точностью до минут и секунд. Но когда они выставили теодолит, ощущение, которое у них появилось, было сравнимо с холодным душем: ни одна из стел не фиксировалась в этом положении. Разочарование Ги Лаланда было очевидным, Аугусто Фабрисио вырывал волоски из усов, и лишь Хулио Ривера старался не выказывать никаких эмоций. Николь и Жан посмотрели друг на друга и незаметно пожали плечами.

— Мы можем исследовать каждую из трех стел, появлявшихся на визире, когда теодолит стоял у пирамиды. Возможно, ответ придет к нам сам по себе. — Реплика Аугусто Фабрисио прозвучала малоубедительно.

— Да, Аугусто, можем. — Хулио Ривера изобразил улыбку, — Но если мы не получили результата здесь, то откуда он появится там? — Он указал на пирамиду Солнца.

Некоторое время все молчали. Они были похожи на детей, с горечью убедившихся в том, что их игрушка пришла в негодность. Нарушил молчание Жан. До сих пор архитектор держался немного в стороне, но сейчас его голос звучал твердо.

— Мы учитывали магнитный полюс? — спросил он. — Я полагаю, что данные, которые у нас есть о Венере, относятся к географическому северу, а прибор нам показывает магнитный,[46] — добавил он совсем тихо, как будто бы прося прощения за свои разъяснения.

Поначалу ответом ему была тишина. Потом Лаланд нахмурил брови и собрался что-то сказать, но гватемалец его опередил.

— Боже мой, ясно! — Он окинул взглядом теодолит и кивнул головой. — Прибор на нуле, а здесь склонение должно быть… где-то три градуса ост! Я не могу утверждать этого, но я помню, что в 1993 году мы картографировали одну местность, и тогда оно составляло почти четыре градуса. Многие съемки оказались неверными из-за того, что не было учтено склонение, сейчас это и нам создает проблемы. Да, да, — его глазки блестели, — вы попали в цель, мой юный друг.

И снова члены экспедиции перешли к действиям. Аугусто Фабрисио снял теодолит, попросил маленькую отвертку и вставил ее в шуруп на боковой части прибора.

— А почему бы прямо не добавить три градуса? — спросил французский археолог.

Фабрисио его словно не услышал, и ответил Хулио Ривера:

— Мы все правильно делаем, Ги. У нас будет точно настроенный теодолит в любой момент, когда он нам понадобится. Кроме того, маловероятно, чтобы в этих местах наша судьба зависела от отклонения на одну минуту в ту или другую сторону.

Как только теодолит настроили, Лаланд первым решился посмотреть в объектив, но Хулио Ривера мягко отстранил его, взяв за плечо.

— Поскольку Николь молода и красива, я думаю, что первой должна быть она. А тебе так не кажется, Ги? Она этого заслуживает; да и, в конце концов, мы все здесь оказались благодаря ей. А еще Жану, — он по-дружески кивнул ему, — ведь это была его идея.

Француз надулся и хотел было что-то сказать, но затем отошел в сторону и, выдавливая из себя улыбку, изобразил нечто вроде реверанса в сторону девушки.

— Прошу, Николь. Здесь все твое.

Она улыбнулась, пожимая плечами, и наклонилась к визиру.

— Скажи нам, Николь, что ты видишь с той стороны? — Аугусто Фабрисио попытался сымитировать мелодраматический тон.

Девушка не могла сдержать улыбки, продолжая смотреть через теодолит.

— Я вижу чудесные вещи, друг мой… чудесные вещи.

Николь снова удивилась способности гватемальца произнести такую фразу, которая заставила улыбнуться всех. Работая вместе в маленьком храме, они однажды заговорили о Картере и Карнарвоне, о тех ощущениях, которые они испытывали во время знаменитого разговора, и вот Фабрисио сейчас так мило напомнил ей об этом. За ее спиной улыбнулся и Хулио Ривера.

— Сейчас я вижу две стелы на визире, — сказала девушка. — И я думаю, что самая дальняя может оказаться одной из тех, которые мы видели с пирамиды… хоть я и не могу утверждать этого. — Она отошла в сторону и уступила свое место Фабрисио. — Прошу, Фабрисио, стелы Уашактуна — это твоя вотчина.

Гватемалец не заставил себя уговаривать и припал к визиру. На этот раз Лаланд оставался невозмутимым. Через мгновение Фабрисио повернулся к группе с улыбкой, наполовину скрытой его огромными усами.

— Да, — сказал он, — убедитесь в этом сами, но у меня нет никаких сомнений. Я думаю, что мы вышли к отметке X на карте с кладом.


К прибору подошли все, глядя на стелу с благоговением, как будто ожидая, что изнутри нее должен раздаться голос одного из богов, управлявших судьбами цивилизации, которая таинственным образом исчезла.

Хулио Ривера первым обратил внимание на подтверждение того, что они находятся на правильном пути.

— Смотрите, глиф на стеле! Это — Чан К’у, один из трех богов храма!

Николь внимательно рассмотрела рисунок, однако не увидела ничего похожего на тот схематический набросок из надписей на стенах храма или на огромного ягуара, явившегося к ней во сне несколько ночей назад. Царящий в одиночестве на вершине головной части каменной колонны, на которой было вырезано множество других знаков, бог Неба словно приветствовал их.

Фабрисио сел на раскладной стул и, пошарив в папке, которую он носил с собой с раннего утра, достал несколько сшитых листов.

— Это исследования, выполненные моим департаментом по этим стелам, — сказал он. — Их прислали мне вчера в Тикаль. Посмотрим… Да, это стела, которой мы присвоили номер семнадцать.

Пока гватемалец пролистывал эти записи, Николь сосредоточилась на каменной колонне, стоявшей перед ней. Высота колонны составляла примерно два метра, и только одна из ее сторон была покрыта высеченными изображениями. Ее защищал соломенный козырек, изготовленный недавно, чтобы дождь не повредил надписи. Глиф, на котором был изображен бог Неба, находился на самом верху, отделенный от остальных рисунков. Его голова, изображенная в профиль, выглядела сплющенной, и то, что, скорее всего, являлось глазом, казалось, пристально наблюдало за девушкой.

Поверхность с высеченными рисунками на удивление хорошо сохранилась, и мурашки пробежали по спине Николь, когда она рассмотрела их получше. Все артефакты культуры майя, которые она до сегодняшнего дня видела на фотографиях или в музеях, были очень сильно повреждены, если вообще практически не разрушены, поскольку известняк не может долго сопротивляться воздействию климата. Единственное исключение — внутренняя часть маленького храма, а теперь и эта стела, укоренившаяся на тысячелетней площади Уашактуна. Словно бы боги действительно постарались сохранить пути, ведущие к этой таинственной нефритовой маске, которую они хотели снова предоставить в распоряжение людей…

— Это та стела, которая уже тогда нас удивила. — Голос гватемальца вывел Николь из оцепенения. — Всмотритесь в нее. Как она прекрасно сохранилась по сравнению с теми, что находятся вокруг нее! Некоторые фактически разрушены. Когда мы проводили исследования, мы думали, что она высечена из камня более высокой прочности, чем известняк. Нас также удивило, что написанное на ней, похоже, не имеет отношения к текстам на остальных стелах. Фактически письмена на ней мы толком и не прочитали, придя к выводу, что они являются продолжением какого-то другого текста, с утерянной стелы. Да, Николь, — улыбнулся Фабрисио, увидев непонимающее выражение на ее лице, — даже целые стелы воровали из развалин майя.

— Так что же на ней написано, Аугусто? — спросил Ги Лаланд. — Я полагал, что вы уже все растолковали.

— Да, хотя должен признаться, что смысл текста недостаточно ясен. Он описывает празднование или церемонию, однако не объясняет ее причины. Также ни на одном из глифов не представлена дата, что тоже достаточно странно. Бог Неба Чан К’у главенствует на стеле, а позже появляется снова, уже пониже, как участник того, что похоже на некую церемонию.

— Большая стела празднования в Наранхо… Вы помните послание из храма, которое нас привело к Уашактуну? Оно указывает нам: то, что мы видим здесь, мы должны найти в Наранхо! — Николь была крайне взволнована.

Фабрисио наблюдал за ней в течение нескольких секунд, прежде чем ответить:

— Господи, конечно! С самого начала, изучая эту стелу, мы были уверены, что церемония, о которой идет речь, происходит здесь, в Уашактуне! Нам это представлялось логичным… — Гватемалец повернулся к каменному блоку с новым интересом.

— А причем тут бог Неба, Аугусто?

— Да, конечно, Хулио. Извини. Стела показывает нам, как Чан К’у возносит молитву Ицамне, великому богу-создателю, который изображен над ним. Таким образом, бог Неба занимает среднюю позицию, поскольку ниже представлен народ майя. Посмотрите на этот рисунок. — Фабрисио показал в центр стелы. — На ступенях этой лестницы мы видим Ицамну, Чан К’у и наконец благодарный народ. В самом низу изображения отсылают нас к городу Караколю. Смотрите, вот глиф, который указывает на Караколь. Мы предположили, что стела была воздвигнута в память о победе Уашактуна над городом-соперником, но сейчас я в этом сильно сомневаюсь, — закончил он, дергая себя за усы.

— Дайте мне посмотреть, — сказала Николь, нахмурив бровь. — Возможно, я не все поняла, но мне кажется, что я слежу за ходом мысли тех, кто оставил нам эти надписи. По крайней мере, до сегодняшнего дня у меня все получалось. — Она пожала плечами. — В храме мы увидели головоломку, подсказавшую нам, где искать следующий объект, а еще — к какому месту относится то, что мы найдем. — Посмотрев на лица коллег, она поняла, что выражается не слишком ясно. — Смотрите, в храме мы поняли, что должны искать в Уашактуне, но еще мы там узнали, что стела, стоящая сейчас перед нами, приведет нас в Наранхо.

Первым отреагировал Ги Лаланд.

— Понял! Что бы мы тут ни открыли, мы уже знаем, что это приведет нас в Наранхо, но то, что мы найдем там, приведет нас в Караколь. Блестяще!

— Да, так оно и есть, — согласилась девушка. — Отдельно взятая часть головоломки ничего нам не дала бы, даже истолкованная правильно, поскольку мы не знали бы, как она связана с остальными.

— И это вновь отсылает нас к храму, который был найден первым. — Теперь заговорил Хулио Ривера; он был очень взволнован. — Без того, что изображено на его стенах, мы бы никогда не смогли пройти всю цепочку.

— Отлично, Николь. Просто великолепно. — Аугусто Фабрисио, сидевший на раскладном стульчике, казался совсем маленьким. — Если и существуют боги, указующие нам путь, без сомнения, ты — одна из них.

Девушка улыбнулась. Жан положил ей руку на плечо.

— Спасибо, но пока это всего лишь болтовня. Если мы не расшифруем послание, заключенное в рисунках стелы, мы никуда не продвинемся. А это уже ваш вопрос. Поэтому смелее, мои дорогие коллеги.


— Глиф, представляющий Чан К’у, находится на высоте третьей или четвертой ступени, — сказал Лаланд, — но точно определить это нельзя. Может быть, даже на пятой…

— Правильно, — согласился Хулио Ривера. — Не кажется ли вам, что создатель стелы намеревался указать нам на нечто конкретное?

— Возможно, нам это не потребуется. В настоящий момент мы согласились, что рисунок отсылает нас к лестнице Наранхо[47] и что именно там нас ожидает новый след, ведущий к Караколю, — высказал свое мнение гватемалец. — Вряд ли мы сможем извлечь что-либо еще из этой стелы. На ней нет ни текстов, ни дат, ни какого-либо числа, которое могло бы нам подсказать, о чем думать. Всего лишь то, что мы видим… И действительно, это кажется очень простым по сравнению с посланием, которое нам пришлось расшифровать в храме.

— Вполне логично. — Николь налила себе лимонада. — Нет смысла усложнять послание. Предполагается, что его смогут понять только те, кто расшифровал первое, заручившись одобрением богов.

— Похоже, мы начинаем в них верить, — засмеялся Хулио Ривера. — Возможно, ты попала в точку, Николь. Наранхо докажет это.

— Один вопрос, — вмешался Жан, присевший возле своей невесты, — почему у головоломки столько частей? Мы знаем, что должны идти в Наранхо, а потом в Караколь. Почему нельзя было послать нас прямо из храма в то место, где хранится маска?

Воцарилась тишина, которую первым нарушил Фабрисио.

— Хороший вопрос, мой юный друг. Может, потому, что замыслы богов непостижимы?

— Или потому, что каждый город хотел привнести что-то свое. Возможно, их жители были очень самолюбивы и старались лишний раз напомнить о себе. Посмотрите на…

Речь мексиканца прервал голос, зовущий Николь оттуда, где начиналась сельва. Все повернулись и увидели Стана, направлявшегося к ним быстрым шагом. За телевизионщиком в нескольких шагах следовал его помощник Пьер. Николь посмотрела на часы: черт побери, как пробежало время! Было уже больше двух часов дня, и неудивительно, что ее товарищи с Французского телевидения уже успели добраться сюда из Тикаля. По плану они должны были задержаться в городе и немного поснимать, а потом присоединиться к группе. Но что-то в лице Стана заставило девушку предположить, что случилось неладное.

— Передатчик, Николь, передатчик! — воскликнул француз, поравнявшись с группой. — Кто-то украл у нас передатчик. Теперь мы не сможем связываться с Парижем по спутнику. И похоже, проблему так просто не решишь.

18

Город майя Караколь, 628 год н. э.

На город опускался вечер. Главная площадь, и вся эспланада вокруг нее, и соседние улицы были забиты людьми. Даже площадка возле сельвы была расчищена, чтобы зрители могли расположиться здесь. Это был праздник сбора урожая, один из важнейших в ритуальном календаре майя, хотя, без сомнения, удавался он только тогда, когда урожай был хорошим.

Торжества начались с самого утра. Жрецы Тлалока тоже собирались отправлять свои обряды, но король К’ан ответил им категорическим отказом: в этот день воздавали хвалу жизни и природе, поэтому жертвы были недопустимы. Последователи бога дождя уступили его требованию, но не могли не заявить, что в таком случае за гнев бога они не будут нести ответственности. Их церемонии привлекли немало людей, хотя и не больше, чем все остальные.

Больший успех имело представление, состоявшееся на большой пирамиде, где разыгрывались сцены создания мира. На платформе, построенной примерно на середине высоты огромного сооружения, актеры сначала показали, как боги устанавливают три камня, ставших центром Вселенной. Публика выразила одобрение, когда громадное синее полотно стало подниматься к вершине пирамиды, символизируя разделение неба и земли, но самые восторженные восклицания раздались в тот момент, когда между тремя камнями возникло Мировое древо. Оно медленно поднималось перед богами, в то время как грохот барабанов и литавр все усиливался. Дерево заранее спрятали под платформой, а теперь проталкивали снизу вверх, но все равно зрелище получилось эффектное.

В финале из пирамиды вышел К’ан II. Король облачился в наряды, в которых он блистал в день своей коронации. Он нес скипетр в форме змеи, представлявшей бога К’авииля,[48] а на голове у него возвышался треугольный убор бога У’уналя,[49] украшенный длинными золотистыми и зелеными перьями кетцаля. При виде короля все присутствующие разразились радостными возгласами и криками «ура!».

Барабаны умолкли, и король заговорил со своим народом. У него был сильный голос, легко проникавший во все закоулки площади, и толпа внимала ему молча.

— Я — помазанник богов, — сказал он, — и моя воля — их воля. Но эта воля в результате становится также и вашей, поскольку долг короля — служить своему народу, чтобы желания каждого из вас совпадали с желаниями тех, кто распоряжается вашими жизнями и обязан удовлетворять ваши просьбы. Итак, каждый должен трудиться, чтобы боги чувствовали себя удовлетворенными и продолжали одаривать нас изобилием, как и в этом году. — Какое-то время он молчал, обводя взглядом переполненную площадь. Его фигура с высоты помоста казалась очень величественной. — Давайте же не будем делать ничего такого, что могло бы их прогневить, и давайте не будем менять обычаи, которые на протяжении многих бак’тун обеспечивали процветание нашему народу.

По окончании церемонии Балам, Чальмек, Синяя Цапля и Никте расселись на земле, оживленно болтая. У каждого в руке был стакан со взбитым какао, в который они добавили несколько капель октли.[50] Эту опьяняющую жидкость стали подавать лишь несколькими минутами раньше. Дворцовые служащие разливали ее в небольшие стаканы, которые их помощники преподносили желающим. Обычай подавать октли во время праздников и даже секрет его изготовления были заимствованы у Теотиуакана совсем недавно. Тольтеки принесли с собой не только обсидиан и бога Тлалока; они были также ответственными за то, что эта внешне безобидная жидкость заняла важное место в обычаях общества майя.

Король К’ан приказал, чтобы раздачу угощения не начинали до наступления вечера, когда уже завершатся все церемонии и люди устанут. Но длинные очереди, образовавшиеся при объявлении о доставке октли, ясно показали, что никто не хотел уходить, не попробовав этого напитка, усыплявшего чувства и веселившего дух.

Сын короля Наранхо подсаживался к ним несколько раз, но затем покинул их надолго. Черный Свет в последнее время сильно нервничал и совершенно замкнулся в себе. В обществе учеников шамана он почти всегда молчал, и даже его интерес к Никте, казалось, иссяк.

Он продолжал ходить на занятия к Белому Нетопырю и, как всегда, присутствовал на собраниях во дворце, но потом исчезал, не задерживаясь даже на несколько секунд, чтобы поболтать с присутствующими.

— Мне жаль его, — говорила в этот момент Синяя Цапля, потому что Черный Свет стал предметом их разговора, — его что-то беспокоит, или он просто устал от нас. Дело в том, что так нельзя стать счастливым.

— Его положение становится трудным, — вмешался Чальмек. — Он так и не приспособился к нашему городу, а кроме того, мы редко с ним соглашаемся в чем-либо.

— Не так просто с ним согласиться, — Балам не улыбался, — учитывая, как он себя ведет. Он не сделал ни малейшей попытки проявить любезность. Даже изображать ее не счел нужным.

— Это трудно, Балам. — Синяя Цапля посмотрела на него с нежностью. — Он наверняка тоскует по своим близким, ведь он покинул Наранхо уже очень давно.

— Но ведь и Никте находится вне дома, — Чальмек улыбнулся принцессе, — а мы все стали ее друзьями, правда?

— Правда, — засмеялась принцесса, — но это действительно непросто. Когда я только прибыла сюда, я была очень напугана. Хорошо, что сейчас у меня есть вы. — Ее взгляд остановился на Синей Цапле.

— Ладно. Давайте о нем забудем, чтобы не испортить праздник. — Балам взглянул в свой стакан и увидел, что тот пуст. — Если вы закончили, предлагаю прогуляться по сельве. Здесь слишком много людей.

— Великолепно! — Никте захлопала в ладоши. — Октли сразу ударяет мне в голову, особенно если я сижу без движения.

Все поднялись, пока Чальмек допивал свой напиток.

— Как вы посмотрите на то, чтобы отправиться к Белой лагуне? — Балам уже чуть-чуть захмелел и произнес эти слова почти не задумываясь, глядя Никте в лицо. Внезапно перед его внутренним взором возник образ ее обнаженного тела. — Нам вполне хватит времени сходить туда и вернуться до наступления ночи.

Принцесса чуть заметно вздрогнула, но улыбка тут же озарила ее лицо.

— Очень хорошо! А почему бы и нет? Все согласны?


Балам шагал рядом с Никте по узенькой тропинке, ведущей к Белой лагуне. Октли развязал ему язык, и юноша стал остроумным и разговорчивым. Принцесса также пребывала в хорошем расположении духа, и ее смех словно будил спокойную зелень сельвы.

Балам чувствовал, как по его жилам растекается веселье и бурная радость. Казалось, вечер обволакивал их своей прозрачной тишиной. Деревья и кусты обступали их со всех сторон. Казалось, время остановилось, даря иллюзию вечной молодости. И самое главное, рядом с ним была девушка, которую он любил.

Дойдя до водоема, он оглянулся в поисках своих друзей, но не увидел их. Чальмек и Синяя Цапля остались позади: вначале они еще могли различать их голоса, но теперь вокруг звенели только звуки сельвы.

Он остановился, прислушиваясь, и даже сделал несколько шагов назад, чтобы вернуться за ними.

— Куда ты идешь? — спросила Никте с невинным видом.

— Чальмек… Синяя Цапля. Они должны были идти за нами.

Принцесса надула губки.

— Балам Кимиль, тебе так не хочется оставаться со мной наедине?

Молодого человека словно парализовало, и некоторое время он не знал, что ответить. Никте назвала его полное имя, а он даже не подозревал, что она его знает. Он также не понимал, что подразумевала девушка под своим вопросом, и даже не догадывался, какой ответ окажется адекватным.

Она стояла перед ним, с иронией глядя на него и вскинув брови. Ее кожа слегка загорела, на ней была белая туника с пурпуром, доходившая ей до лодыжек. Волосы она зачесала назад, оставляя лоб открытым, и вплела в них пестрые цветы. Балам подумал, что никогда еще не видел ее такой красивой.

Он забыл о Чальмеке и Синей Цапле, а также обо всем, что не было чувствами, готовыми выплеснуться наружу в любой момент. И он начал говорить. Он не осознавал, что делает, потому что слова рождались скорее в его сердце, чем в мозгу.

— Не хочется, Никте? Прошу тебя, не шути. Говорят, что у вас, женщин, есть особый дар и вы всегда знаете, когда мужчина в вас влюблен. В таком случае, ты, должно быть, знаешь, что с того самого дня, когда я увидел тебя в Тикале, я не переставал думать о тебе и тысячу раз благодарил богов за то, что они привели тебя в Караколь и я могу быть рядом с тобой. Но я скажу тебе, что страдаю, потому что мне теперь недостаточно только видеть тебя и ожидать, что время от времени ты будешь вспоминать обо мне и улыбаться мне. — Балам приблизился к девушке, и теперь она оказалась совсем рядом. Она слушала его молча, глядя ему прямо в глаза. — Но я также страдаю от мысли, что однажды ты уйдешь или будешь смотреть на другого… — Юноша замолчал, потому что внезапно почувствовал себя взволнованным до глубины души. — Прости… Я не должен был этого говорить. — На миг он отвел глаза от принцессы. — Прости меня, если тебе было неприятно. Мужчины…

— Вы, мужчины, весьма глупы, — перебила его Никте. — Вы слишком кичитесь своим умом, а между тем ни во что не вникаете. — Несмотря на резкие слова, ее тон был мягким. — Я помню тот день в Тикале так же хорошо, как и ты. И скажу тебе одно: я увидела тебя прежде, чем ты увидел меня. Я смотрела в окно дворца, а ты сидел там со своими, пытаясь изобразить высокомерие, но в глубине души ты был немного напуган. — Балам собирался что-то ответить, но она приставила палец к его губам; юноша отпрянул, почувствовав, какой он холодный. — Я решила сама вручить тебе подарок от имени нашего города.

Никте улыбалась, а глаза ее сияли особым светом. Она сделала еще шаг к Баламу.

— И я прекрасно помню игру в мяч, когда я страстно молилась, чтобы ты воздал по заслугам этому надменному Черному Свету. И боги меня услышали. Они часто это делают, знаешь? — Теперь ее пальцы гладили щеку юноши. — Я также попросила их, чтобы ты и я однажды смогли остаться наедине, в сельве, чтобы никто нам не мешал…

Балам обнял руками Никте за талию. Он заметил, как его сердце забилось чаще, а тело охватил странный жар.

— Но… Синяя Цапля? Чальмек?

Принцесса лишь весело улыбнулась.

— Мужчины действительно очень глупы. Они оба сейчас находятся далеко отсюда. Об этом позаботилась Синяя Цапля.

— Синяя Цапля?

— Да. В самом начале прогулки она подошла ко мне и сказала: «Идите вдвоем в лагуну; я сама займусь Чальмеком». Но мне не хочется больше говорить, а тебе?

Они теперь были как одно целое. Балам чувствовал, как бьется сердце девушки, как ее груди прижались к его телу.

То, что случилось потом, было прекраснее, чем то, что Балам часто видел во сне; это было прекраснее, чем все сны, вместе взятые.

Даже животные, находившиеся в тот момент недалеко от лагуны, молча удалились, не желая осквернять своим присутствием ритуал, унаследованный от предков, уготованный Природой для всех нас; ритуал, который ни в коем случае нельзя нарушать.

Спустя некоторое время, когда вечер уже подходил к концу, обнаженные молодые люди направились к лагуне. Они шли, держась за руки и, не разжимая пальцев, погрузились в воду.

19

Город майя Караколь, 628 год н. э.

Балам не помнил, чтобы он когда-либо видел Белого Нетопыря таким озабоченным. Его приемный отец был человеком, очень редко позволяющим эмоциям отразиться на своем лице. К такому выводу молодой человек пришел, прожив много лет рядом с ним. Нужно было хорошо знать верховного жреца, чтобы догадаться по какому-либо незначительному жесту, устраивает ли его что-то или, наоборот, ему это неприятно, однако Баламу удалось понять, что этот видимый недостаток эмоций был результатом железной внутренней дисциплины.

Но тем вечером шаман не скрывал своего дурного расположения духа, и Балам слушал его с уверенностью, что, наверное, случилось нечто очень скверное, раз его учитель изменился до такой степени.

— Я уже поговорил с королем, — начал шаман, — потому что он первый, кто должен узнать об этом. Его хотят убить, Балам! — выпалил Белый Нетопырь на одном дыхании, пристально глядя в глаза юноши. — Эти проклятые жрецы Тлалока желают убить его и захватить власть, чтобы затем распоряжаться ею самостоятельно или передать кому-нибудь другому, — пробормотал он, словно обращаясь к самому себе. — Нам здорово повезло, что мы сумели разузнать об этом. Ты, должно быть, многое повидал, сын мой…

— Я? Но если не…

— Подожди. Разумеется, ты ничего не понимаешь, потому что мои слова покрыты туманом переполняющего меня негодования. Я начну все сначала.

Балам молчал, зная, что халач виник расскажет обо всем, как всегда, подробно и с вопросами можно подождать.

— Ты меня предупредил, что на прогалине в сельве они устраивали сборища, желая сохранить их в тайне, и что они стакнулись с людьми из соседнего Наранхо. Все это указывало на заговор. И все указывало на жрецов, которые думают, что можно изменить наш образ жизни, и верят в то, что их бог могущественнее наших.

Он выглядел уже более спокойным, хотя, рассказывая это, крепко сжимал руки в кулаки.

— Я установил секретное наблюдение за главными жрецами Тлалока и попросил оповестить меня в ту же минуту, как только они покинут город. И вчера это случилось, Балам. Двое из них отправились в сельву, к прогалине. Я с легкостью следил за ними: снова белый нетопырь летел среди деревьев и успел догнать их. Скажу тебе, что тот сильный запах, который от них исходит, в этом случае сыграл мне на руку. Зная, что они направляются на прогалину, я обогнал их, чтобы первым оказаться на месте. Но их поджидал еще кто-то. Должно быть, это был тот же самый человек, которого видел ты. Его сопровождали воины, которые расположились неподалеку, оставаясь на страже.

— Тебе не кажется, что они приходили из Наранхо?

— Не знаю, но думаю, что, скорее всего, так оно и есть. Ты шел за ними, и они двигались по направлению к этому городу. Кроме того, увиденное мною позднее это подтверждает. Жрецы вскоре пришли и почтительно поприветствовали этого человека, хотя и не называли имени. Собрание было коротким; они только подтвердили друг другу, что все идет по плану и что наш король будет убит. К счастью, они уточнили, когда именно: они собираются сделать это через двенадцать дней, по окончании вайеба, во время церемонии установки статуи у восточного входа в наш город, то есть на Новый год. Король тогда находится непосредственно среди людей, становясь уязвимым. Это попытается сделать один из танцоров, которые, как ты знаешь, закрывают свои лица. Чего они не назвали, так это его имени.

— Но в таком случае король останется невредимым! Ему достаточно будет там не показываться.

— Балам, этим мы немногого достигнем. — В глазах шамана появилась тень упрека. — Они снова предпримут попытку, и мы не будем знать когда и где. Мы даже не сможем публично обвинить жрецов, потому что у нас не будет доказательств. И тем более не сможем даже намекнуть, что в этом замешано соседнее королевство. Также кажется вполне вероятным, что кто-то из чужаков помогает им изнутри.

— Черный Свет?

— Может быть. — У Балама появилось ощущение, что Белый Нетопырь предпочел на этот раз не называть имени Никте.

— Но тогда… если мы подождем… К’ан II не подвергнется опасности.

— Это очевидно, сын мой, но, идя по этому пути, мы тоже не получим особых преимуществ. Мы с королем говорили об этом, и оба пришли к одному и тому же выводу: остается только позволить им осуществить свой план до конца.

— Нужно постоянно следить за двумя жрецами, которых ты видел на прогалине.

— Очень осторожно, Балам, очень осторожно. Если они что-нибудь заподозрят, все пойдет насмарку. Лучше подготовить для них ловушку, чтобы они в нее попали. Если наш замысел увенчается успехом, мы избавимся от них навсегда. Но нашего короля больше всего беспокоят взаимоотношения с Наранхо. Мы ни в коем случае не можем снести подобное оскорбление.

Балам вопросительно посмотрел на своего учителя.

— Война, сын мой, грядет война. Похоже, что иногда боги не довольствуются тем, что мы живем в мире.

20

Древний город майя Наранхо, 2001 год

Переезд в Наранхо занял гораздо больше времени, чем можно было бы предположить, глядя на карту. Дороги, по которым могли проехать автомобили, скоро закончились. Кроме того, группа утратила бодрость, позволявшую часами шагать по сельве, не зная усталости. Сообщение о краже передатчика подействовало на всех удручающе, прежде всего из-за последствий, которые она могла повлечь за собой, хотя никто не осмеливался говорить о них вслух. Создавалось такое впечатление, что кто-то пожелал изолировать их от внешнего мира или, по меньшей мере, помешать им напрямую связаться с ним, чтобы сообщить о своем местонахождении.

— Тот, кто его украл, очень хорошо знал, что делает, — сказал Стан с серьезным выражением лица. — Вор даже закрыл коробку, в которой находится передатчик, чтобы мы как можно позже заметили его пропажу. Мы совершенно случайно обратили на это внимание, прежде чем покинуть Тикаль.

Теперь Стан намеревался ехать в Белиз, чтобы отправить оттуда записанный материал и попытаться достать новый передатчик, в то время как Пьер продолжал путь с группой. «Очень маловероятно, что я смогу раздобыть передатчик, — сказал Стан. — Боюсь, что для меня путешествие закончилось».

Через сельву они шли в молчании, поскольку о странном исчезновении передатчика говорить не хотелось. Более того, почти полная уверенность в том, что это сделал один из участников экспедиции, изрядно портила всем настроение.

Хулио Ривера окончательно переполнил чашу терпения группы. На привале, который они устроили в полдень, он сказал как бы невзначай, хотя и не без тени озабоченности в голосе:

— Я вам этого еще не сообщал, но теперь, думаю, вам следует об этом узнать. Сначала я решил, что это случилось из-за моей оплошности, но сейчас я сомневаюсь в этом. Позавчера в Уашактуне, вскоре после нашего прибытия, я принялся искать свой дневник, чтобы внести в него некоторые записи… и не нашел его. Это всего лишь тетрадь, в которой я описывал ход исследований. Я веду подобные дневники с тех пор, как начал заниматься археологией; эта привычка оказалась очень полезной. Итак, дневник исчез. В нем не содержалось ничего особенного, ничего такого, что не было известно любому из вас, но он мог оказаться чрезвычайно важным для постороннего…

Его последние слова повисли в густом воздухе сельвы, и ответа на них он так и не получил.

— Возможно, причиной тому была лишь подступающая старость, потому что несколько часов спустя я нашел дневник. Он лежал на земле под раскладным столиком, но я клянусь, что осматривал это место, когда искал его…

— Я полагаю, что в этом дневнике ты зафиксировал все наши открытия до сегодняшнего дня. Или я ошибаюсь? — первым заговорил Ги Лаланд.

— Ты правильно полагаешь. — Ответ мексиканца был резким.

— Не стоит переживать, — Аугусто Фабрисио понял, что искра может вот-вот разжечь большое пламя. — Если кто-нибудь его и прочитал, он мог лишь узнать, что нашим следующим пунктом назначения будет Наранхо. Все предыдущее уже является историей.

— Да, но историей очень поучительной, — настаивал француз.

— Главными действующими лицами которой мы сейчас являемся. — Николь попыталась казаться веселой. — И поскольку мы собираемся ими оставаться, я предлагаю отправиться в путь.

Жан шагал рядом со своей невестой, хорошо понимая, в каком она настроении. Он шел, обнимая ее за плечи, и старался перевести разговор на другие темы, но Николь все равно каждый раз возвращалась к тому, что не давало ей покоя.

— А еще, Жан, все эти люди вдруг показались мне чужими. Я осознала, что мне о них практически ничего не известно, что по большому счету я не знаю, какие у них намерения и какие личные интересы преследует каждый из них в этой экспедиции, — призналась она тихо. — Мне хотелось бы думать, что никто из них ничего не скрывает, но единственное, что остается несомненным, так это пропажа проклятого передатчика. И похоже, кто-то весьма заинтересован в том, чтобы точно знать, какие карты у нас на руках. Послушай, Жан, сельва вдруг показалась мне не такой приветливой, как раньше. Я чувствую, что мы сейчас находимся в полном одиночестве среди пустоты, ищем то, что, возможно, является лишь химерой, и есть некий человек, желающий, чтобы мы не дошли до цели. И я боюсь, что этот человек может причинить нам вред.

— Николь, нас много. И у нас все еще есть контакт с внешним миром. У нас есть радио… и, между прочим, оружие. — Жан тут же пожалел о сказанном, но девушка словно не слышала его.

— Ты помнишь историю Флоренсио Санчеса, не правда ли? Колумбийца, о котором нам рассказывал Хулио. Я представляю его как воплощение Ун Симиля, бога потустороннего мира, который мне совершенно не нравится. Хулио сказал нам, что он способен на все ради того, чтобы завладеть реликвиями майя. Я даже не хочу думать о том, будто он узнал, что мы отправились на поиски дара богов.

— Если бы этот Санчес хотел причинить нам вред, у него уже была для этого масса возможностей. Думаю, пропажа передатчика — это случайность. Когда мы вернемся в Париж, ты будешь смеяться над своими страхами.

Николь сделала над собой усилие и улыбнулась жениху.

— А вдруг замысел колумбийца, или кто он там есть, заключается в том, чтобы мы сделали всю работу, а ему досталась награда? Я сожалею, Жан, но не могу перестать размышлять об этом.

Архитектор прижал ее к себе изо всех сил, изображая при этом беспечность. Он не признался девушке в том, что эту версию он считал вполне вероятной.


Прибытие в Наранхо не подняло боевой дух участников экспедиции. Вечер подходил к концу, а город майя представлял собой унылые руины. Там, как ни в каком другом месте из тех, в которых они побывали, становилось ясно, что они находятся во владениях тысячелетней сельвы и все намерения человеческих существ отвоевать часть ее территории были напрасны. Аугусто Фабрисио объяснял двум молодым французам, что древняя метрополия имела целых пять акрополей, по меньшей мере пятьдесят площадей и что сохранились десятки стел с надписями, позволившими лучше узнать людей, живших здесь. И это не считая известной лестницы, покрытой иероглифами.

Пока разбивали лагерь, четверо археологов и Жан подошли к ней поближе, чтобы рассмотреть. Ступени ее были широкими и вели к верхней платформе, которая наверняка была местом проведения важных церемоний.

Николь попыталась, как она обычно это делала, представить здесь людей, майя, умерших много столетий назад, и их исчезнувшую цивилизацию. Но не смогла. Это место и его окрестности оставались пустыми, и только тени владели им. Возможно, утром, при свете солнца город будет выглядеть по-другому.

Она стала внимательно рассматривать ступени, и ей показалось, что они вряд ли позволят почерпнуть полезную информацию. Они были истертыми, испорченными влагой, а в некоторых местах едва можно было различить надписи, высеченные человеком.

— Лучше дождаться утра, — прозвучал за ее плечами голос Фабрисио. — Скоро начнет смеркаться, и не стоит ходить с фонарями. Не беспокойся, дорогая моя, — казалось, гватемалец угадал сомнения Николь и нежно обнял ее, — иероглифы этой лестницы изучены достаточно хорошо. К сожалению, никто из нас не прихватил с собой документы, но я думаю, что память не подведет нас и мы сможем перевести их.

Хулио Ривера молча кивнул, но, казалось, его мысли были в этот момент далеко отсюда. Ги Лаланд стоял на коленях перед ступенями, но через несколько мгновений он выпрямился.

— Мы по-прежнему в твоей вотчине, Аугусто, — сказал он. — Ты знаешь об этих надписях больше, чем кто-либо из нас, и я согласен, что без хорошего освещения будет трудно найти то, что мы ищем. Мы можем прийти к неправильным выводам. Нам лучше отправиться спать.

Николь повернулась, готовая возвращаться, но что-то привлекло ее внимание. Ей показалось, что в зарослях сельвы, совсем рядом, некая тень изменила свое положение, хотя, возможно, это был визуальный эффект, вызванный наступлением сумерек. Это длилось всего лишь миг, но все же врезалось в память, и по ее телу пробежал холодок.


Снова Николь и Жану крышей служило ночное небо Юкатана. Они лежали в гамаках, держась за руки и глядя на далекие созвездия. Вопреки ожиданию ночь принесла девушке долгожданный покой. Она чувствовала, как пульсирует сердце сельвы, и что-то ей подсказывало, что это духи предков охраняют ее.

Она легко смогла вообразить человека, высекающего надписи на ступенях лестницы, чтобы оставить им послание богов; она могла представить даже самого бога Неба Чан К’у, направляющего руку мастера. Она представляла бога таким, каким видела его той ночью, когда он явился к ней во сне: огромным ягуаром, медленно шагающим по джунглям.

— Если мы дошли досюда, значит, боги нас не покинут, правда же не покинут, Жан?

Но ответом было только молчание. Держа ее ладонь в своих, молодой архитектор заснул.

21

Город майя Караколь, 628 год н. э.

До начала нового года оставалось три дня, и город Караколь был погружен в летаргию, предписанную обычаями майя для завершающего месяца вайеба, насчитывающего только пять дней. Приостанавливалась всякая деятельность, но эти даты не считались праздничными. Люди лишь ожидали, чтобы все шло, как и прежде, стараясь не привлекать к себе взглядов богов. Это были мертвые дни, довесок, добавленный много лет назад астрономами, чтобы завершить год, но он для майя имел прежде всего религиозное значение.

Возможно, зараженные этой летаргией, трое учеников шамана молчали, каждый был погружен в свои мысли.

Они собрались перед большой пирамидой, чтобы прогуляться, но все еще сидели на двух скамейках, установленных на большой площади.

Чальмек, племянник Белого Нетопыря, какое-то время пытался завести разговор, но, не встретив почти никакой поддержки у своих товарищей, развлекался тем, что бросал камешки в лист, находящийся в нескольких шагах от него.

Синяя Цапля, чьи чувства всегда отражались на лице, с серьезным видом обхватила руками колени. Маленькая наследница королевы Нефритовые Глаза казалась особенно хрупкой в своих белых одеждах. У нее не было особых причин для такой явной грусти, и даже те, кто ее хорошо знал, приписывали ее настроение общей меланхолии, сопутствующей пяти дням конца года. Но она знала, что ее озабоченность была вызвана состоянием души того, кто сидел в этот момент рядом с ней. Балам, ее обожаемый Балам считал, что она предвидит трудные времена.

С малых лет Синяя Цапля умела приспосабливаться к тому, что жизнь ей уготавливала, возможно, потому что во многих случаях она предчувствовала будущее, которое впоследствии становилось реальностью. Из-за этого ей казалось вполне естественным, что боги дергают за ниточки, управляя жизнями людей. И таким же образом она принимала тот дар, которым ее наделили, не считая его ни счастьем, ни бедой, просто даром, — умение видеть будущее в тех случаях, когда это было угодно богам.

Ее стойкость лишь тогда давала трещину, когда дело касалось Балама. Они познакомились, будучи еще детьми, когда ее дядя-король отправил ее брать уроки у Белого Нетопыря, и с тех пор она чувствовала себя плененной этим молодым майя неизвестного происхождения. Она была очарована не только его внешней привлекательностью, но также и его огромной душевной силой, делавшей его непохожим на всех остальных. Она твердо знала, что Балам, как и она, а ранее и королева Нефритовые Глаза, был избранником богов.

Дружба между ними возникла легко, но в детском сердце Синей Цапли она превратилась в любовь. Она пыталась подавить свои чувства, поскольку предвидела, что рано или поздно их судьбы разойдутся, но у нее это не получалось. Ее любовь к Баламу росла с каждым днем, хотя она и пыталась скрывать ее от всех, а особенно от самого юноши.

Она чувствовала, что Белый Нетопырь разгадал ее секрет, потому что от шамана ничего нельзя было утаить, и она боялась, что Чальмек тоже все понял. Да, она боялась этого, ибо не сомневалась в том, что племянник учителя был влюблен в нее.

Она с нежностью посмотрела на него, склонившегося к земле в поисках маленьких камешков.

Его внешность нельзя было назвать привлекательной: ни красавец, ни урод, с прямыми волосами и желтоватой кожей. Он редко старался утвердить свое мнение и предпочитал оставаться на втором плане, не привлекая внимания окружающих.

Но Синяя Цапля знала, что за невыразительными чертами таится блестящий ум и, главное, редкая доброта. Внучка королевы Нефритовые Глаза также предчувствовала, что, возможно, ее жизнь все-таки соединится с жизнью Чальмека. Когда она об этом думала, ничто внутри нее не восставало против этого. Однако она понимала, что, думая о будущем, он вряд ли включает ее в свои планы.

Однако такое развитие событий еще должно было дождаться своего часа; пока же Балам слишком много значил для нее.

Убежденная, что их пути скоро разойдутся, Синяя Цапля сделала бы все возможное, чтобы помочь любимому, если бы это не приближало разлуку с ним.

С тех пор как Никте появилась в Караколе, Синяя Цапля знала, что Балам влюблен в эту девушку. Она испытывала ревность и зависть, но скрывала их, заставив себя сойтись с принцессой из Тикаля, чтобы помогать ей войти в новую жизнь, которую ей навязывали непредвиденные повороты политики. Они стали близкими подругами, а вскоре у Синей Цапли появилась уверенность, что судьбам Балама и Никте суждено переплестись. Снова будущее предстало перед ней во всей своей жестокости, и у девушки не возникло ни малейшего сомнения, что так и должно быть.

День, когда она помогла Баламу и Никте остаться наедине у Белой лагуны, стал для нее горьким испытанием, но она считала, что была щедро вознаграждена радостью Чальмека, который был вне себя от счастья, гуляя с ней по сельве. Тогда племянник Белого Нетопыря впервые дал понять, что любит ее. Его слова были неуклюжими и робкими, но пробудили в ней нежность.

Она не стала его ни поощрять, ни давать отпор его стремлениям; еще не наступил момент для того, чтобы молодой майя занял место в ее жизни.

Но Балам!.. Синяя Цапля знала, что его отношения с Никте были такими, о которых она когда-то мечтала: юноша и девушка признались друг другу в любви и переживали эти моменты со всей полнотой чувств, которой она не знала, но вполне могла представить.

Однако что-то происходило с ее обожаемым другом. Несколько дней он словно отсутствовал, ему было чуждо все, что происходило вокруг, и только близость Никте возвращала его к жизни. В тот вечер принцесса не смогла пойти с ними, а потому Балам хмурил брови и сидел с отсутствующим взглядом, что явно указывало на его крайнюю озабоченность.

Синей Цапле все никак не представлялся случай спросить, что с ним происходит, и она даже не знала, следовало ли ей делать это, но страдала, видя его в таком состоянии.

Во дворце тоже было неспокойно. Синяя Цапля ощущала, что эта напряженная атмосфера напоминает ту, что предшествует буре, и даже ее дядя-король, который был к ней сильно привязан, за последние несколько дней лишь однажды рассеянно улыбнулся ей. Девушка понимала, что ее недавние предчувствия, предвещающие перемены, должны вскоре сбыться.

— Хватит, Чальмек! — Балам застал врасплох их обоих. — Оставь в покое этот несчастный листик. Давай пройдемся немного, а то скоро наступит ночь.


Балам сделал над собой усилие, чтобы прогнать мысли, терзающие его вот уже несколько дней, и пытался шутить с Чальмеком и Синей Цаплей, пока они втроем бесцельно шатались по уснувшему городу.

— Мы только зря тратим время в эти пять дней! — Голос Чальмека выражал досаду, хотя лицо его говорило об обратном. — Мы не можем ни работать, ни веселиться. Мы не должны смеяться, шуметь… даже зажигать огонь. А супружеским парам приходится воздерживаться, чтобы не зачать детей. Не кажется ли вам все это немного глупым?

Его друзья посмотрели друг на друга и улыбнулись. Они знали, что Чальмек повторяет слова своего дяди Белого Нетопыря, хотя тот не стремился обнародовать свои мысли по поводу верований и обрядов народа майя. Балам и Синяя Цапля тоже соглашались, что некоторые обычаи, которых они вынуждены придерживаться, представляются им довольно странными. Но они воспринимали их как нечто естественное, поскольку привыкли к ним с детства.

— Да, вероятно, ты прав, — ответила девушка. — Но когда мы пытаемся истолковать желания богов, то довольно часто ошибаемся. Кто знает, вдруг боги хотят, чтобы пять дней в году мы ничем не занимались, а лишь размышляли обо всем, что мы совершили?

— И о том, что нас ожидает, — добавил Балам.

— Согласен. — Чальмек расслабился. — Плохо то, что не народ это решает, а жрецы. И вы уже знаете, что порой они бывают чрезвычайно высокомерными.

— Пусть все останется как есть, на этом остановимся. Неплохо ведь иметь возможность прогуляться. И не только нам. Члены семей тоже могут собраться и провести вместе целых пять дней…

— Разумеется… — Чальмек уже словно и забыл, что критиковал этот вынужденный перерыв в повседневной деятельности. — Вы обратили внимание, что воины все чаще тренируются в последние дни? Я наблюдаю за ними из окон моего дома. Им тоже следует сделать передышку. Надеюсь, меня не призовут на эти занятия. Они отнимают буквально все силы, кроме того, признаюсь вам, что воинская служба — это не по мне.

— Зато в наряде Ордена Орла ты выглядел бы великолепно! — Синяя Цапля рассмеялась от всей души. — Тебе так не кажется, Балам?

Улыбка юноши была вымученной, потому что ему снова напомнили о том, что он пытался забыть. Он мог бы ответить другу, что ему известно об усиленной подготовке воинов в эти дни, и мог бы даже намекнуть на причину этого. Но он не имел права открывать тайну.

Через три дня ритуальное спокойствие вайеба будет прервано, и все может пойти не так, как ожидалось, хотя король К’ан и Белый Нетопырь точно рассчитали каждое из своих движений. И Балам должен был играть в этот день важную роль, которую он постоянно репетировал, даже мысленно. С одной стороны, они имели преимущество, поскольку знали о планах своих врагов. Но ведь те могли изменить свою стратегию, и тогда события примут неожиданный оборот. На карту было поставлено многое.

Через три дня начнется новый год. Это будет год ламат;[51] его сторона света — восток, а его цвет — красный.

Цвет крови. Балам не мог перестать думать об этом.

22

Древний город майя Наранхо, 2001 год

Николь проснулась до восхода солнца и хотела было задремать снова. Но тут она услышала шум и поняла, что остальные пробудились еще раньше. Гамак Жана оказался пустым, и девушка приподнялась, пытаясь найти его взглядом. Она заметила, что ночная темнота уже рассеивалась и новый день готовился установить свое господство над сельвой.

Она с досадой потерла глаза, поскольку ее тело настойчиво требовало отдыха, хотя аромат свежесваренного кофе, казалось, наполнял ее силой.

Николь отчетливо различала этот сильный запах. Девушка не могла не удивиться тому, что жизнь в лагере уже началась. Тогда она вспомнила лестницу, покрытую иероглифами, которую она видела в полутьме предыдущего вечера, и поняла, что ее товарищи встали так рано, чтобы встретить первые лучи нового дня. Это воспоминание прогнало последние остатки сна, и усталость, только что переполнявшая ее, внезапно показалась далекой.

Она заметила, что за столом, установленным в центре лагеря, собрались люди, и, сделав последний вздох, вылезла из гамака, чтобы направиться туда.

Жан, Хулио Ривера и Аугусто Фабрисио тихо разговаривали, попивая кофе. Слабый свет переносной лампы придавал их лицам необычный вид. Рядом один из помощников жарил яичницу. Николь увидела, что Пьер, телеоператор, тоже подошел к столу, пытаясь пригладить взлохмаченные волосы.

Мужчины поднялись ей навстречу, улыбаясь, а Жан нежно поцеловал ее, предлагая стул возле себя.

— Еще несколько яиц, Хуан, — сказал Фабрисио человеку со сковородкой. — И сала, побольше сала, пожалуйста.

— Как видишь, похоже на то, что мы сговорились проснуться рано. — Улыбка Хулио Риверы обнажила его белые зубы. Он выглядел как человек, только что вышедший из гостиничного номера, то есть, как всегда, безупречно. — Скажу тебе, что я сгораю от нетерпения расшифровать следующее послание.

— Кто-нибудь должен разбудить Ги, — вмешался Жан. — Я полагаю, что ему не понравится, если вы начнете без него.

— Вот уж мне не хочется быть тем, кто попытается… — весело сказал Фабрисио, глядя в ту сторону, где находились иероглифы. — Если он уже не сидит возле лестницы, я уверен, что он появится здесь через некоторое время. Ну-ка, Антонио, — он обратился к одному из провожатых, — сходи за доктором Лаландом, скажи ему, что мы вот-вот будем готовы.

Становилось все светлее с каждой минутой, и это не переставало удивлять Николь, привыкшую к медленным рассветам в Париже. Она села возле Жана и сказала себе, посмотрев на блюдо, стоящее перед ней, что аппетит у нее сегодня зверский.

Но ей было не суждено закончить завтрак, поскольку случилось нечто такое, что заставило Николь надолго позабыть о еде.

Антонио поспешно вернулся с окаменевшим выражением лица и бумажкой в руке, которую он вручил Хулио Ривере резким движением, как будто просил прощения.

Мексиканец прочитал ее сначала про себя, а затем вслух. Текст был написан по-испански, и Фабрисио перевел его на французский для Жана и Николь, в то время как Ривера пытался вникнуть в ее содержание.

«Господин Лаланд является теперь нашим заложником. Мы освободим его только тогда, когда ваша экспедиция прекратит осквернять землю майя и немедленно покинет территорию наших предков. Мы следим за всеми вашими движениями».

Некоторое время все молчали, глядя друг на друга с глубоким изумлением. Первой заговорила Николь, сделав это так тихо, словно она обращалась к самой себе.

— Это невозможно. Это, должно быть, какая-то шутка!

— Если бы! Трудно представить, что кто-то мог так пошутить с Ги. — Хулио Ривера положил бумагу на стол с такой осторожностью, как будто это был какой-то ценный предмет. — Мы должны убедиться в этом. Нужно осмотреть лагерь и выяснить, кто видел его последним. И прежде всего сохранять спокойствие. Антонио, где ты нашел бумагу?

— В гамаке доктора. Она была зажата между веревками. — Антонио явно нервничал. — Он всегда натягивал свой гамак в стороне, все это знают.

— Ладно. — Хулио Ривера вздохнул. — Думаю, мы должны начинать отсюда.


Полчаса спустя все забыли об иероглифах, покрывающих лестницу, потому что к исчезновению французского археолога, в котором уже никто не сомневался, добавилось еще одно, совершенно необъяснимое: пропал один из водителей внедорожников. Его звали Хорхе, это был гватемалец, худощавый и молчаливый.

Кроме того, на поляне рядом с городом майя был найден один из двух радиопередатчиков, принадлежащих экспедиции. Он лежал с выдвинутой антенной, готовый к использованию, хотя и отключенный. Землю и камни возле него покрывали пятна, очень похожие на кровь. А учитывая, что земля впитала в себя добрую ее половину, количество пролитой крови могло быть весьма значительным.

— Я не представляю себе Хорхе, похищающего ночью Ги под дулом пистолета, — заговорил Жан. Все четверо вернулись и сели за раскладной столик, в то время как остальные члены экспедиции стояли рядом, как бы ища защиты в ситуации, которую они не понимали. — Тем более говорящего ему: «Подожди минутку, я должен оставить записку. А теперь пойдем».

— Если пятно и правда кровавое, как нам это кажется, мы можем предположить, что Ги ранили, даже тяжело ранили. — Усы Антонио Фабрисио казались гладкими как никогда.

— И странно, что нет никакого следа, ведущего от прогалины. Почему раненый человек вдруг перестал истекать кровью?

— Да, действительно странно. — Гватемалец, похоже, не на шутку растерялся. — Хотя сельва способна быстро уничтожить любой след. Признаюсь, что мне трудно отыскать логику в том, что случилось.

— Со мной происходит то же самое, Аугусто, — вдруг прозвучал усталый голос Хулио Риверы. — Как будто я внезапно постарел.

— Мы все себя одинаково чувствуем, и возраст здесь ни при чем. — Николь попыталась говорить уверенно. — Мы чувствуем именно то, что люди, похитившие Ги, хотят заставить нас чувствовать. Мы потрясены и запуганы. И с этим мы не можем смириться.

— Но разве Ги…

— Согласна, согласна. Мы должны думать только о нем, но я совершенно не верю во всю эту чушь в оставленной нам записке. Осквернение земли майя… территория наших предков… Выглядит как дешевка. От нас добиваются другого: чтобы мы прекратили поиски нефритовой маски. Чтобы мы вернулись домой и освободили им дорогу.

Напряженное молчание последовало за словами девушки, как будто каждый из присутствующих взял тайм-аут, чтобы проанализировать их.

— Ты думаешь, что…

— Флоренсио Санчес…

Фабрисио и Ривера заговорили одновременно.

— Имен я не знаю, но ясно, что есть кто-то еще, кто интересуется тем же, что и мы. И он без малейших колебаний сделает решительный шаг, чтобы остаться в одиночестве.

— И он наверняка получал информацию изнутри, — вмешался Жан, говоря медленно, как человек, всего лишь констатирующий факт. — Он явно ожидал, что мы… точнее, вы выполните работу. Теперь он в вас не нуждается.

— Но мы ведь еще не знаем, где искать… — Хулио Ривера выглядел растерянным, и было заметно, что он прилагает усилия, чтобы привести свои мысли в порядок.

— Видимо, ничего сложного тут нет, поскольку похоже на то, что он (или они) уже это поняли.

— Лестница! — вмешалась Николь. — Должно быть, они расшифровали послание, заключенное в надписях на ней! И нет сомнений в том, что они нас обогнали. Я думаю, прежде чем продолжить разговор или принять какое-либо решение, мы должны узнать, что ожидает нас в ближайшем будущем. И как можно скорее!


— Потрясающе, Жан. Честно говоря, у меня, когда я смотрю на эту лестницу, мороз пробегает по коже. Нет необходимости указывать, на какую ступеньку нужно смотреть. Она сильно выделяется среди остальных… совершенная, замечательно сохранившаяся. Скажу тебе по правде, если боги не имеют к ней никакого отношения, люди, оставившие свой след, взяли на себя огромный труд, чтобы она так выглядела.

— Это действительно так, и я также не нахожу этому логического объяснения. И это не может быть случайностью. Послание на стенах храма выглядит так, словно недавно нарисовано, стела Уашактуна отличалась от всех остальных… — Жан пожал плечами. — А теперь ступенька. Кажется, ее только что закончили высекать. Посмотри внимательно, другие как будто побиты оспой…

— Да. Или об этом позаботились боги, или материал выбирали с особой тщательностью. Если честно, я почти начала верить в богов. — Николь произнесла последние слова очень тихо, почти про себя, продолжая при этом исследовать рисунки, сделанные в тетради, лежащей у нее на коленях.

Жан улыбнулся и сел на землю возле невесты, опершись спиной о большое дерево, служившее им обоим спинкой.

Тетрадь девушки содержала несколько рисунков, выполненных карандашом. Первый был эскизом лестницы, где она выделила твердыми штрихами четвертую ступеньку. Под ним находилось изображение глифа со стрелкой, указывающей на его положение на лестнице. А под глифом археолог написала заглавными буквами перевод: Каб К’у. Это имя она обвела кружком, словно хотела навсегда оставить его в ловушке на бумаге.

— Каб К’у, Жан. Бог Земли. Он приветствует нас и подтверждает, что мы на правильном пути. В Уашактуне был Чан К’у, который приветствовал нас с верхней части стелы.

— Ты думаешь, что Ун Симиль ожидает нас в Караколе, не так ли? — Жан взял девушку за руку и привлек к себе. — И укажет нам правильный путь?

— Не знаю. Я лишь предполагаю. Я уже тебе говорила, что этот бог мне не нравится, но, думается, у него столько же прав, сколько и у остальных двух.

— Большая пирамида в Караколе. Каана, — сказал Жан, показывая на следующий рисунок в тетради. — Мы уже воображаем, что она станет нашей судьбой.

— Да, ее название уже встречалось в храме вместе с Уашактуном и Наранхо, но мы не знали, где искать. — Николь сделала паузу, а потом устало посмотрела ему в глаза. — По правде говоря, Жан, я не совсем уверена, что мы и сейчас это знаем. — Перевернув страницу тетради, она открыла остальные рисунки, сделанные утром. — Да, пирамида, которая, по нашему мнению, является Кааной, поскольку стела Уашактуна поведала нам, что наш следующий пункт назначения — Караколь. До сих пор мы двигались правильно, но потом… — Николь пожала плечами, рассматривая рисунки.

— Ты должна верить Аугусто. Он убежден, что эти глифы указывают на одно из трех строений, расположенных на вершине пирамиды. Ты это уже слышала: то, которое выходит на север, с двумя одинаковыми дверями. Да и Хулио Ривера был согласен с этим.

— Может быть. Это мне напоминает план из коллекции Гарнье, в конце концов оказавшийся планом погребального помещения в усыпальнице фараона Сети. Ты помнишь? Но там все было гораздо яснее.

— Для тебя, поскольку ты египтолог. Сейчас согласись с тем, что эксперты — они.

— Ладно. — Видимо, он не сумел до конца убедить Николь, потому что она все еще хмурилась. — Нам следует подняться на вершину пирамиды и зайти в помещение, выходящее на север. И сделать это через дверь, находящуюся справа, потому что на следующем рисунке индеец майя стоит на коленях и смотрит на нее. Хулио и Аугусто говорят, он делает это в знак почтения, но по-моему, он ждет, когда ему отрубят голову.

Жан весело рассмеялся, разглядывая рисунок.

— Да. Особенно если учесть, как ты его нарисовала. Но вспомни, наши друзья объясняли, что на нем королевский головной убор. Обычно именно короли отправляли людей на казнь, а не наоборот.

— Согласна, согласна. Археологи ведь уже побывали в этом помещении. Ну и что? По словам Аугусто, оно маленькое и грязное, но хуже всего то, что оно пустое. Ни одной надписи, ни алтаря… Ничего. Предполагается, что однажды туда придет Ун Симиль из Преисподней, чтобы отдать нам маску?

Жан поцеловал ее в лоб.

— Николь, я не узнаю тебя. Где археолог, жаждущий новых открытий? Умеющий мечтать и искать сокровища? Ты помнишь, под полом левого помещения оказалась усыпальница. Кто знает, что мы сможем найти в другом…

Николь некоторое время смотрела на него широко раскрытыми глазами и в конце концов улыбнулась. Она вернула ему поцелуй.

— Ты прав, Жан. Я устала и нахожусь в растерянности; я почти не спала, и к тому же у нас похитили Ги, нам угрожали. Я сказала, что мы не должны пугаться, но сама я не способна устоять перед страхом. Внезапно мне очень захотелось вернуться в Париж и сесть за стол в моем кабинете. А после работы пойти прогуляться с тобой по Монмартру, взявшись за руки, и при этом съесть мороженое. — Следующие слова она произнесла тихо, почти шепотом: — И чтобы мы сразу поженились, потому что уже подходит время.


Вскоре наступила ночь, и в лагере, расположенном в городе майя Наранхо, воцарилась тишина. Она казалась странной членам экспедиции, привыкшим в эти последние часы дня собираться вместе и тщательно анализировать события минувших суток. Кроме того, сам лагерь имел вид временного пристанища: повсюду были расставлены ящики и прочий груз, подготовленный к завтрашнему отъезду рано утром.

Хулио Ривера примостился возле раскладного столика, рассеянно листая книгу. Аугусто Фабрисио курил свою трубку, расположившись в нескольких метрах от мексиканца, глядя отсутствующим взглядом на развалины, в то время как Пьер, устроившись в гамаке, увлеченно чистил одну из своих камер. Помощники, носильщики и проводники тоже не разговаривали; они сидели рядом, хотя казалось, что каждый из них погружен в свои мысли.

Жан и Николь расположились в стороне от остальных, опираясь на то же дерево, под которым они сидели утром. Они разговаривали, но шепотом, как будто боялись нарушить эту почти мистическую тишину.

В первые вечерние часы, поспешно поужинав, Пьер, Жан, Николь и археологи сделали вид, что собираются прогуляться по развалинам, чтобы спокойно поговорить без свидетелей.

С самого начала Хулио Ривера выступил за прекращение поисков нефритовой маски. «По существу, это всего лишь химера», — сказал он, предложив вернуться в Белиз и там ожидать новостей от Ги. Однако вскоре он понял, что Николь и Аугусто Фабрисио были с этим не совсем согласны. Жан и Пьер предпочли пока не высказывать своего мнения. «Решение принимать вам» — таков был их аргумент.

— Хулио, — сказал гватемалец, — я ни в коем случае не хочу делать что-либо, что подвергало бы опасности Ги, но я также не настроен слепо подчиняться приказам каких-то негодяев. Мне не нравится, когда мне навязывают чужую волю. Сейчас у нас есть преимущество, и мы должны использовать его: они не знают, как мы отреагируем на похищение. Никто не шпионит за нами из сельвы, чтобы рассказать им об этом, а иначе мы бы сразу же заметили соглядатая.

— А вдруг шпион находится среди нас? — пробормотал мексиканец.

— Да, может быть. Хотя, скорее всего, этим человеком был Хорхе, а сейчас его здесь нет. Как бы там ни было, если мы решим воспользоваться этим случаем, мы должны сделать так, чтобы он пришел к выводу и сообщил своим сообщникам, будто мы уезжаем домой.

— Сначала заехав в Караколь… — Николь решительно кивнула головой, понимая, что задумал Фабрисио. — Таков твой план, правда?

— Да, да! — Его усы разошлись в стороны, открывая застенчивую улыбку. — Наше желание попасть в Караколь будет выглядеть естественно, потому что оттуда легче добраться до шоссе. А там…

— Бог подскажет, — закончил Жан.

— Или наши три бога майя подскажут. — Голос Николь был твердым, как у человека, знающего, что он принял правильное решение. — Не будем о них забывать.

Когда они вернулись с развалин, к ним подошел один из проводников, только что возвратившийся с места стоянки автомобилей в паре километров отсюда, где были оставлены внедорожники.

— Нет одной из машин, — сказал он им. — Именно той, которую обычно вел Хорхе. Хорошая новость заключается в том, что остальные на месте.

Никто не удивился, хотя исчезновение автомобиля все же испортило и без того не радужное настроение членов экспедиции.


— Жан, скажи мне, что мы все делаем правильно. — Николь поправила маленькую подушечку, которую она подложила под спину, опираясь на дерево. — Я боюсь, что решение, которое мы приняли, было эгоистичным.

— Всякое мнение имеет право на жизнь, и все они приемлемы, но если это тебе в чем-то поможет, я скажу, что, когда Аугусто предложил проехать через Караколь, я готов был броситься ему в объятия.

— Да, я тоже. — Николь улыбнулась. — Я бы не смогла уехать домой в тот момент, когда мы так близки к финалу. Я только боюсь обнаружить, уже добравшись до большой пирамиды, что маска украдена.

— У нас целый день впереди, но осталось еще расшифровать заключительную часть текста с лестницы.

— Да, эти пресловутые цифры! — Николь раскрыла свою тетрадь. — 9. 11. 10. 14. 3. 11. 3. 14. Итак, они сгруппированы по парам, и каждые две пары соединены между собой.


Маска майя

Жан еще раз взглянул на рисунок, который сделала Николь, перенося в тетрадь нижние иероглифы четвертой ступеньки:

— Увидев их, Хулио вспомнил, что эти числа всегда казались странными археологам. Считалось, что они указывают на количество врагов, взятых в плен в битве, или нечто подобное. Ясно, что сейчас он так не думает.

— Плохо то, что у нас нет ни одной идеи. Вряд ли это пустое помещение на вершине пирамиды даст нам решение.

— Ладно, посмотрим, Николь. До сих пор нам удавалось расшифровать все послания; верь в себя. Я в тебя верю. Что-нибудь обязательно придет тебе в голову.

Девушка улыбнулась снова и взяла его руку в свои.

— Не знаю, Жан. Впервые за последнее время я чувствую, что запуталась, и не только из-за всего того, что с нами происходит, хотя я думаю, что это тоже имеет значение. Но речь идет о чем-то более внутреннем, как будто во мне закрылась дверь. Или открылась, не знаю. Потому что я смотрю по сторонам и у меня ощущение, словно я смотрю на посторонних.

Жан непонимающе взглянул на нее.

— Люди, дорогой, — продолжила она. — Точнее, человечество. До сих пор я всегда считала себя частью человечества. Люди могли быть красивыми и уродливыми, высокими и низкорослыми, хорошими и плохими… но я принимала их всех, и это меня не беспокоило. Мне нравилось быть частью человечества. А теперь все вокруг кажутся мне посторонними, как будто из другого мира.

— Ты имеешь в виду Ги, не так ли?

— Нет, нет. Ладно, я предполагаю, что тут есть и его вина, но не только. Хулио, Аугусто тоже… Но не ты, — добавила она с улыбкой, заметив, какое выражение появилось на лице жениха. — Я хочу сказать, что думаю о них, вижу в них людей образованных, сердечных… даже друзей, но при этом таких, с которыми у меня нет ничего общего и которых я, по сути дела, интересую очень мало. Возможно, потому, что я немного подавлена, но я вдруг стала воспринимать людей как очень маленькие острова, затерянные в огромном океане. Не знаю…

— Но ведь человечество не изменилось за последние дни. И скажу тебе, что наши спутники — не самые худшие его представители.

— Да. Ясно, что изменилось мое восприятие. И поэтому я немного грущу. Мне бы хотелось, чтобы мы перестали быть такими эгоистичными. Иногда мне не слишком нравятся люди. Нет, я не забываю, что сама являюсь человеком. Ты веришь, что в будущем люди станут другими?

— Не похоже, что природа собирается изменить нас, если ты это имеешь в виду. — Жан поразмыслил некоторое время, прежде чем дать ответ. — Наш вид научился продлевать свое существование независимо от окружающей среды, и генетические изменения тут ни при чем. У меня такое впечатление, что эволюция человека уже завершилась… если не случится катаклизм.

Оба какое-то время сидели молча, держась за руки, созерцая море зелени, раскинувшееся перед ними.

— Только у человеческого существа есть ключ от самого себя… я верю. — Голос Жана звучал мягко, в то время как его глаза с нежностью смотрели в глаза девушки.

— О чем это ты?

— О генетике, генетических исследованиях, Николь. Если стремиться к этому, человек будет в состоянии создать нового человека. И думаю, что в будущем так и случится.

— Но что-то я не замечала, чтобы те, кто нами правят, очень ратовали за это. Смотри, каждый раз, когда затрагивают этот вопрос, поднимается волна протестов.

— Медицинские исследования запрещались на протяжении веков. Тогда были религиозные возражения; теперь этические соображения… По существу это одно и то же. Все сводится к тому, что человек придает себе слишком много значения. Ты говорила, что мы эгоисты, Николь. Нам также очень сильно не хватает скромности.

— Ладно, я согласна. А как по-твоему, это не изменится? Тогда я не вижу решения.

— Твоя взяла! — Жан засмеялся. — Но я верю, что в конце концов наука возьмет верх; у интеллекта есть огромный потенциал. Мне представляется, что появится какое-нибудь правительство, которое будет покровительствовать серьезным исследованиям по генетике, и с того момента все станет возможным.

— Это должно быть выгодным делом. Уже не существует великих меценатов.

— Выгодным? Но это же философский камень! Скажи человеку, что исчезнут многие болезни из тех, от которых он сейчас страдает, что он станет сильнее, умнее и будет жить гораздо дольше, и он отдаст все, что угодно, чтобы достичь этого.

— Красивая утопия. Если бы мы сейчас начали жить, скажем, в два раза дольше, наша социальная система и наша цивилизация потерпели бы крах.

— Это так. — Архитектор пожал плечами. — Поэтому перемены будут постепенными. Мы этого не увидим.

— Жаль! Но в будущем, которое ты планируешь, люди на самом деле изменятся: станут более высокими, более красивыми, более сильными… но также и более злыми.

— Нет, нет. Есть также гены, которые регулируют наши инстинкты: алчность, эгоизм, агрессивность. Исследования в этой области станут важнейшими для будущих поколений.

— Не знаю. Мне кажется, это все из области научной фантастики.

Жан посмотрел на нее с притворной серьезностью, а потом рассмеялся.

— Я тебе кое-что скажу, Николь: мне тоже так кажется.

23

Город майя Караколь, 628 год н. э.

Белый Нетопырь видел, как к нему приближается группа людей, которая направлялась к тропинке, ведущей из Караколя на восток, углубляясь в лес. Это был один из выходов из города, которым мало кто пользовался, потому что по этой тропе нельзя было добраться до другого города, а только до плантаций кукурузы, лежащих в той стороне.

Но в тот день это место было важным, поскольку на пьедестале, расположенном на перекрестке, вскоре должны были установить изображение Ицамны, бога-создателя. Статуя будет приветствовать новый год, а лик бога, направленный в сторону восходящего солнца, напомнит всем, что грядет год ламат.

Пришли почти все жители Караколя, потому что, хотя церемония ожидалась короткая, они были рады любому поводу, чтобы избавиться от летаргии, навязанной пятью днями вайеба. Некоторые с самого утра заняли стратегические места вокруг пьедестала, возвышавшегося над землей в ожидании статуи божества, в то время как остальные горожане предпочли сопровождать группу, отправившуюся позже от площади большой пирамиды.

Белый Нетопырь и Человек с Высоким Жезлом, окруженные главными жрецами, отправлявшими культы различных богов, ждали, когда процессия доберется до них. Как только стала слышна музыка флейт и литавр, этот колоритный парад появился перед ними во всем своем великолепии.

Шествие возглавляла личная гвардия короля К’ана — внушительного вида солдаты в военной форме, но вооруженные по такому случаю копьями с плюмажем из перьев вместо смертоносного наконечника из кремня или обсидиана.

За ними следовала большая группа музыкантов, старающихся играть так громко, чтобы звуки музыки заглушали гомон участников процессии. Мелодия была пронзительная и повторяющаяся, ее сопровождала заунывная барабанная дробь. Позади них показалась статуя Ицамны, покоящаяся на плечах шести носильщиков. Бог-создатель был представлен в виде чудовищной головы с глазами навыкате, выходящей из тела игуаны. Камень, из которого она была высечена, сохранил свой первоначальный цвет, но ее основание было выкрашено в красный цвет — цвет нового года, и на ней несколько раз был высечен символ ламат: глиф с ромбом и четырьмя точками, по одной напротив каждой из его сторон. Дни ламат были связаны со звездами; над ними властвовали боги неба, и поэтому они считались благоприятными для людей.

Вокруг статуи, а также за ней танцоры выделывали пируэты в честь бога-создателя. Они носили маски, изображающие различных животных, и костюмы их тоже соответствовали образу тех, кого они представляли. Эта группа отличалась особой пестротой нарядов, потому что некоторые из танцующих подражали различным тропическим птицам.

А заключал шествие король К’ан II с эскортом из личной гвардии, величественный в своем роскошном убранстве. На короле была короткая мантия, отделанная только зелеными перьями кетцаля, а на голове красовался треугольный убор бога У’уналя, украшенный по этому случаю черными перьями.

Белый Нетопырь сделал несколько шагов в сторону приближающейся процессии, в то время как Человек с Высоким Жезлом указывал охране и музыкантам места, на которых они должны были располагаться. Халач виник остановился перед носильщиками со статуей Ицамны, расположившимися возле каменной платформы, и подождал, пока король не окажется совсем рядом. Танцоры все ускоряли свою неистовую пляску, сжимая круг возле статуи бога-создателя.

По сигналу Человека с Высоким Жезлом музыка смолкла и танцоры остановились. Если в движении они могли показаться безумными, то, остановившись, они стали выглядеть угрожающе, как будто действительно превратились в представляемых ими животных и внезапно оказались в засаде.

Жители Караколя, сопровождавшие процессию, старались занять все свободное пространство вокруг пьедестала, чтобы следить оттуда за церемонией, которая должна была вскоре начаться. И поэтому не все стали непосредственными свидетелями того, что случилось в следующие несколько секунд. Но многие стали, и у них перехватило дыхание.

Один из танцоров, находившийся возле короля, внезапно набросился на него. На нем был наряд тукана, и оранжевый клюв выдавался вперед из головного убора. Цвета его убранства переливались от черного в области шеи до темно-синего на животе. В своей стеганой одежде, покрывающей его с головы до пят, он казался толстым и неуклюжим.

Однако напал он молниеносно. В мгновение ока он оказался возле К’ана II, и его рука с черным кинжалом из обсидиана, извлеченным из складок одежды, взлетела вверх. Белый Нетопырь, находившийся возле монарха, едва успел поднять руку, предупреждая короля, но этого было недостаточно. Нападающий схватил короля за шею, в то время как оружие с убийственной силой вонзилось в грудь жертвы, прямо в сердце. К’ан II лишь смог воздеть руки, как будто ища поддержки, которую он уже никогда не найдет. Несколькими мгновениями позже он рухнул на землю, бездыханный.

Первым отреагировал Улиль, военачальник Караколя и командующий личной охраной своего короля. Он был воином Ордена Шакалов, и те, кто его хорошо знал, утверждали, что он обладал силой двоих человек. Он находился, как всегда, возле монарха и потому без труда схватил нападавшего, отобрал у него смертоносный кинжал и повалил его на землю лицом вниз. Клюв тукана отвалился, удивительно нелепый среди всего этого безумия. Улиль придавил коленом спину убийцы, поднеся короткий меч к его шее. Резкое движение рукояткой — и распластавшийся человек содрогнулся. На земле растеклась большая лужа крови.

Нападение произошло всего лишь несколько мгновений назад, но все присутствующие словно онемели. Когда убийца набросился на короля, послышались тревожные возгласы, но потом воцарилась тишина, как будто время остановилось.

Белый Нетопырь опустился на колени возле короля. Тело шамана казалось сгорбленным и состарившимся, однако его голос прозвучал твердо, когда он поднял голову.

— Король умер.

Ответом стало все то же молчание. Тогда великий жрец бога Тлалока сделал несколько шагов вперед, отделяясь от тех, кто, как и он, посвятил свою жизнь служению богам.

— Все, что случается, происходит по воле богов и особенно, когда речь идет о смерти такого человека, как наш король, которого помазали боги. — Его голос гремел над толпой так, что даже стоявшие в отдалении не могли не слышать его. — Но К’ан II сошел с дороги, указанной богами, и тем самым оскорбил их. В том числе — могущественного Тлалока, не давая того, что ему по праву принадлежало и чего он постоянно требовал. Нет сомнения в том, что Великому и Могущественному стал отвратителен этот король и он указал ему дорогу в Мир Мертвых, пожелав, чтобы другой человек носил корону бога У’уналя. — Его вытянутая рука указала на треугольный головной убор, слетевший с головы упавшего короля, который сейчас неподвижно лежал на земле. — И этот другой не должен забывать о своей обязанности служить тем, кто управляет нашими судьбами. Тлалок высказался, и его голос мы обязаны услышать. Будем же повиноваться ему! Наш долг — смиренно принимать все то, что произойдет в течение ближайших дней, потому что за нас будут решать боги.

В толпе послышался смутный ропот, хотя никто не осмелился ответить жрецу. Кто-то выкрикнул: «Да! Тлалок высказался, послушаем же его!» Этот призыв поддержали несколько голосов.

Тогда поднялся Белый Нетопырь. До этого момента он стоял на коленях возле бездыханного тела, даже не шелохнувшись, как будто бы вместе со смертью короля ушла и часть его самого.

Его высокая фигура предстала перед зрителями во всем своем величии. Он был одет в длинную тунику белого цвета, резко контрастировавшую с черной одеждой жреца бога дождя. Он выглядел особенно высоким рядом со своим низкорослым противником. Шаман сделал шаг по направлению к нему и показал на него, вытянув правую руку.

— Ты говорил в защиту своего бога, жрец, и сделал это с высокомерием. — Человек в черном открыл рот, намереваясь ответить, но халач виник помешал ему жестом. — И ты взял на себя огромную ответственность, поскольку ты позволил себе судить о том, каковы были намерения и желания Тлалока. — И снова быстрым движением руки он помешал маленькому человечку говорить. — Нельзя взывать к богам и претендовать на то, чтобы их намерения выражались исключительно устами одного из нас. — Его голос становился все громче по мере того, как он продолжал свою речь. — Жрец, поскольку ты уже позволил себе говорить от имени Тлалока, я спрошу остальных богов.

Тишина стала напряженной, и даже человек в черном не двигался.

— И на роль того, кто может вещать от лица всех богов, никто не подходит лучше, чем великий бог-создатель, тот, кто берет начало из себя самого и никогда не умрет: Ицамна!

Шаман произнес это имя как заклинатель, очень громко, четко разделяя его на слоги. Он развел руки и устремил взор к голубому небу, раскинувшемуся над деревьями.

— Ицамна! — повторил шаман. — Просим твоего подтверждения. Мы сейчас услышали, что это боги пожелали, чтобы наш король умер. Дай нам знак, так ли это, или скажи нам, что голос жреца Тлалока был голосом лжи.

Слова Белого Нетопыря взлетали к небесам, его взгляд был устремлен туда же. Зрители молча ждали, однако ничего не произошло. Жрец Тлалока, сжавшийся в комок, как только шаман вмешался, стал расслабляться, и его губы начали расползаться в кривой ухмылке.

— Ицамна, скажи нам! — повторил человек в белом.

И тут стоявшие ближе всех к помосту с изумлением зароптали, подаваясь назад. Послышался даже истерический крик одной из женщин, участвовавшей в процессии.

Тело короля К’ана II задвигалось.

Сначала поднялась голова, чтобы посмотреть на тех, кто его окружал, за ней руки попытались опереться о землю, чтобы помочь телу подняться. Движения, вначале беспомощные, становились все более осмысленными, и в конце концов король встал, выпрямившись во весь свой огромный рост.

Большое кровавое пятно расплылось на его желтой тунике, и несколько секунд король с любопытством смотрел на него. Потом он нагнулся, чтобы поднять с земли корону с черными перьями, и медленно водрузил ее себе на голову. Тишина стояла мертвая.

Тогда К’ан II посмотрел на Белого Нетопыря, а затем на Улиля, своего военачальника. После этого его холодный взгляд отыскал верховного жреца бога Тлалока, совершенно оцепеневшего.

К’ан II выхватил из рук Улиля меч, которым тот перерезал горло нападавшему. Это был короткий меч, не такой тяжелый, как настоящие боевые, но с великолепной отделкой, с лезвием из остро заточенного обсидиана. Король взял его за рукоятку и в течение нескольких мгновений взвешивал в руке. Далее события развивались стремительно.

Монарх, стоявший в двух шагах от жреца, одетого в черное, ударил его мечом в шею, описав полную дугу. Жрец даже не пытался скрыться, разумеется, зная, что его ожидает, но при этом понимая, что он не сможет избежать своей судьбы.

Удар был сокрушительным, и его звук услышали все присутствующие; впрочем, жрецу удалось сохранить равновесие. И лишь когда кровь потоком хлынула из его пронзенной шеи, жрец упал на землю, приняв странную позу, а его грязная туника выглядела так, словно ее бросили на землю как ненужную вещь.

К’ан II бесстрастно посмотрел на него, а потом перевел свой взор на остальных жрецов, находящихся в нескольких шагах от него. Все они без исключения стояли, опустив головы.

Король едва заметно улыбнулся Белому Нетопырю, вернул меч Улилю, а затем спокойно и громко сказал:

— Унесите тех, кто хотел узурпировать волю богов. — Он указал на два распростертых тела. Потом очертил рукой круг, обращаясь ко всем присутствующим, и добавил, как будто бы происшедшее было незначительным эпизодом: — Пусть церемония продолжается.


Белый Нетопырь, сидя на каменной скамье, смотрел, как Балам стаскивает с себя великолепный костюм тукана. Жидкость цвета крови, пролившаяся из специального мешочка, запачкала его шею и часть лица, придав ему зловещий вид раненого животного. В помещении, где хранилось оружие дворцовой охраны, находились также Улиль и Синяя Цапля. Девушка протянула Баламу кусок ткани, смоченный в воде.

— Ну-ка, умойся. Ты выглядишь ужасно, — сказала она, улыбаясь.

Юноша посмотрел на нее с недоверием.

— А ты, Синяя Цапля… Ты догадалась?

— Она следовала за твоим «трупом» до этого места, и, поскольку ей не позволили войти, дождалась моего прихода. — В голосе Белого Нетопыря чувствовалась легкая ирония. — Она заявила мне, что хочет увидеть Балама, убедиться, что с ним все в порядке. Похоже, сын мой, ты не слишком берег свой костюм.

— Но… — Юноша замолчал, потому что девушка приложила палец к его губам.

— Ты был великолепным туканом, но, когда ты упал на землю и кровь хлынула у тебя из горла, я сразу тебя узнала, и при этом у меня возникла уверенность, что с тобой ничего страшного не произошло. И все же я хотела убедиться в этом… — Девушка слегка покраснела, произнося последние слова.

— Спасибо, Синяя Цапля. — Балам взял ее за руку и поцеловал в щеку. — Мне бы хотелось, чтобы ты в те минуты была рядом со мной, смывая с меня кровь, как сейчас. Ты не представляешь, как неудобно мне было лежать на земле, не имея возможности пошевелиться, и я был весь залит этой липкой жидкостью. Кроме того, я ничего не мог видеть, только слушал голоса.

— Все прошло так, как мы запланировали, — сказал Белый Нетопырь. — Даже мне самому на мгновение показалось, что наш король вернулся из мира мертвых. И этот бессовестный жрец умер с мыслью, что его поразил гнев бога. Горожане теперь почитают К’ана II так, как будто он сам стал богом, и горят желанием отдать за него свои жизни. Да, все закончилось хорошо, Балам, но я глубоко сожалею, что до этого дошло.

— А… другое тело? Разве… — Юноша указал в противоположный конец комнаты, где, несмотря на полумрак, можно было рассмотреть две человеческие фигуры, лежащие на длинных столах. Одним из них был жрец Тлалока, все еще завернутый в длинную черную тунику.

— Да, сын мой. Это тот, кто изначально скрывался под костюмом тукана. Его избрали убийцей нашего короля. Бедный человек ограниченного ума, у которого мы теперь не сможем узнать, что ему пообещали. — Шаман покачал головой. — Он бы умер в любом случае, даже если бы его планы увенчались успехом, поскольку являлся свидетелем, которому они не могли позволить остаться в живых.

— Вы легко его вычислили?

— Да, — ответил Улиль. — Из списка танцоров мы выбрали тех, кто нам показался подозрительным, и мои доверенные люди следили за ними с рассвета. Поверхностного осмотра оказалось достаточно, чтобы обнаружить кинжал, который этот человек носил при себе. Потом мы сняли с него костюм, отдали его тебе и занялись им. — Синяя Цапля вздрогнула, увидев, как Улиль поглаживает рукоятку меча, висящего у него на боку.

— А что бы произошло, если бы заговор имел успех? — спросила девушка. — Кто бы сменил моего дядю на троне?

— Об этом мы можем только догадываться, Синяя Цапля. Судя по словам этого человека, — шаман показал рукой на стол, где лежал труп приверженца Тлалока, — похоже, они хотели, чтобы сами жрецы получили власть, а затем избрали бы нового короля. И все указывает на то, что этот король прибыл бы к нам из Наранхо.

— Черный Свет?

— Возможно. Но я в это не верю. Несомненно, кто-то постарше. Или, может быть, кто-нибудь из нашего города, включая приближенных короля. Кто-нибудь, кто готов подчиняться приказам из Наранхо или, что то же самое, из Тикаля. Ведь Черный Свет достаточно давно живет с нами, чтобы знать всех придворных твоего дяди, их амбиции и образ мышления.

— Так ты думаешь, что Черный Свет в этом замешан? — Брови Синей Цапли нахмурились.

— Точно не знаю, как не знает и твой дядя. Да, несомненно, мы наблюдали за ним, и ему придется дать нам объяснения. — Белый Нетопырь взглянул на Балама. — Как и Никте.

— Но она не… никоим образом не могла бы… — Балам застыл, изумленный, с мокрой тряпкой в руках.

— В данный момент мы не можем ничего исключать. Был заговор с целью убить нашего короля, и мы должны дойти до конца, чтобы раскрыть его.

В дверь постучали два раза, и Улиль распахнул ее. Воин с плюмажем королевской охраны вошел в помещение и прошептал несколько слов на ухо своему начальнику. Тот кивнул, а потом отпустил его. Когда он вернулся к остальным, его лицо уже не выражало свойственной ему невозмутимости.

— Черный Свет бежал из города. Ему помогали извне, потому что охранники, наблюдавшие за ним, найдены мертвыми, и ясно, что тут не обошлось без вмешательства нескольких человек. — Он перевел взгляд со жреца на Балама. — Нет также и принцессы Никте.

24

Между городами майя Наранхо и Караколем, 2001 год

— Вывод мне теперь кажется очевидным, — сказал Хулио Ривера, занявший переднее сиденье внедорожника, везущего их на поиски того, что когда-то было городом майя Караколем.

Николь и Жан сидели сзади, прижавшись к пожиткам, для которых пришлось найти место в связи с пропажей одного автомобиля. Хоть они и старались говорить на другие темы, разговор все время возвращался к исчезновению Ги Лаланда и Хорхе, гватемальского водителя.

— Хорхе работал на них. Мне все равно, зовут ли их шефа Флоренсио Санчес или по-другому, — продолжал мексиканец. — Радиопередатчик, брошенный на прогалине, подтверждает то, что его использовали ночью, чтобы связываться со своими и устанавливать точное время встречи. Потом он разбудил Ги и выманил его под каким-то предлогом на прогалину. На месте Ги мог бы оказаться кто-нибудь из нас, но он спал отдельно, и выбор пал на него. Там Хорхе ждали сообщники, и Лаланда захватили в заложники. Хорхе оставалось только подбросить записку в гамак и удалиться.

— А кровь? Логичнее было бы обезвредить его ударом по голове. — Судя по голосу, сама Николь не очень в это верила. — Кроме того, следы крови предполагают борьбу, а значит, у Ги было время закричать. Мы бы его услышали, без сомнения.

— Этому может быть много объяснений, дорогая Николь. Например, Ги мог прийти в себя уже с кляпом во рту и попытаться оказать сопротивление.

— Несомненно, — заговорил Жан, — но есть другое, что не перестает меня удивлять, — это бесполезность похищения.

Хулио Ривера повернулся, чтобы вопросительно посмотреть на архитектора.

— Если мы думаем, что они следили за каждым нашим шагом с помощью Хорхе и что в конце концов они обошли нас, расшифровав надпись на лестнице, единственное, что им нужно было сделать, так это приехать в Караколь как можно скорее и завладеть маской. Мы подсчитали, что у них есть преимущество в один день, не так ли? И похоже, что этого будет достаточно.

Выражение лица Хулио Риверы стало изумленным, в то время как Николь улыбалась и кивала головой.

— Да… это так, мой юный друг. Тогда следует заключить, что похитителям нужен был Ги. Возможно, они знают меньше, чем мы думаем, и хотят, чтобы наш добрый француз помог им.

— Есть такая вероятность, — согласилась Николь. — И помимо того, что она логична, в ней есть еще кое-что позитивное. — Она помолчала некоторое время, радуясь напряженному вниманию собеседников. — Это значит, что Ги жив. Но мне кажется, что мы гадаем на кофейной гуще. Ладно, Хулио, расскажи нам что-нибудь о Караколе и его большой пирамиде.

— Как почти все, что есть в мире майя, ее открыли, а точнее, проявили к ней научный интерес совсем недавно. Кажется, это было в 1937 году, когда лесоторговец, некий Маи, побывал в Караколе и рассказал об этом городе Александру Андерсону, археологу, который первым составил карту этих развалин. Андерсон осмотрел Караколь, однако лишь в 1950 году он направил туда серьезную экспедицию. Вам бы следовало посмотреть фотографии, сделанные в то время! Царила страшная разруха, и едва можно было догадаться, что под строительным мусором и сорняками находятся каменные строения.

— Я полагаю, что большая пирамида все-таки была видна, — заметил Жан.

— Разумеется. Ее высота сорок три метра, как у двенадцатиэтажного здания. Но то состояние, в котором ее нашли, не имеет ничего общего с тем, в котором вы ее увидите теперь. Ее название — Каана — означает «небесный дворец». Это невероятное произведение архитектуры. Особенно если учесть, что она была воздвигнута посреди сельвы. Караколь принадлежит Белизу, в то время как другие большие города находятся в Гватемале или Мексике, и именно его правительство, начиная с восьмидесятых годов, организовало долгосрочный архитектурный проект по отвоеванию ее у сельвы.

— Вы участвовали?

— Нет, нет. Это был Университет Флориды. Несмотря на мою слабую симпатию к гринго,[52] я должен признать, что они выполнили свою работу хорошо. Они завершили ее совсем недавно, хотя, без сомнения, мы еще сделаем массу открытий.

— Это был большой город?

— Очень большой и, прежде всего, очень разбросанный. Считается, что в период своего наибольшего могущества, в середине VII века, в нем жило более ста тридцати тысяч жителей. В два раза больше, чем в нынешнем городе Белизе!

Николь не смогла сдержать возглас удивления.

— Да, да, — улыбнулся Хулио Ривера. — Это были настоящие города-государства, и с каждым разом становится все яснее, что они достигли очень развитой экономической, политической и социальной организации.

— Судя по тому, что вы рассказывали, они все время били друг с другом горшки, я хочу сказать, воевали и соперничали.

Мексиканец расплылся в улыбке после этих слов Жана.

— Конечно. Каждый город стремился установить свое владычество, и в течение позднего классического периода Тикаль и Калакмуль стали двумя наиболее могущественными государствами. В результате была создана сложная сеть союзов с остальными городами, которые они старались склонить на свою сторону. Однако их войны не были такими, какими мы их представляем. Большая часть населения занималась сельским хозяйством и не стремилась совершать ратные подвиги. Сельва, отсутствие путей сообщения также препятствовали передвижению больших армий. Наши данные о битвах и пленниках говорят о том, что они ограничивались символическими победами. Но разумеется, город, из которого мы едем, и город, в который мы направляемся, Наранхо и Караколь, исторически соперничали между собой. Тикаль и Калакмуль беспрерывно боролись за то, чтобы склонить их к союзу; это было похоже на бесконечную партию в шахматы.

— И что они предлагали взамен?

— Да, собственно, ничего; самое большее, на что они могли рассчитывать, — это выйти невредимыми из столкновения. Иногда они прибегали к цареубийству: отправляли короля на встречу со своими предками и ставили на его место другого, готового платить за эту услугу.

— Вот как! — Николь подняла брови. — Так это был опасный труд.

— Как всякая власть. Но система не была безупречной. Получивший власть мог внезапно сделать поворот на сто восемьдесят градусов и стать союзником врага того, кто посадил его на трон.

— Примерно как сейчас.

— Да. Однажды произошло поучительное событие, касающееся наших двух городов, Наранхо и Караколя. В середине VI столетия Калакмулю удалось усадить на трон в Наранхо Ах Восаля, склонив город на свою сторону, на что Тикаль ответил заключением союза с новым королем Караколя Йахав Те К’иничем. Но обе коалиции оказались эфемерными: Йахав Те К’инич вскоре порвал с Тикалем и стал союзником Калакмуля, женившись на принцессе из этого города.

— Соглашение, которое обычно бывает долгосрочным, — улыбнулся Жан, — пока дело не дойдет до развода…

— Молодая принцесса стала потом великой королевой, — продолжал мексиканец. — Ее звали Нефритовые Глаза, и народ ее обожал.

— А Наранхо?

— Цареубийство. Ах Восаль был убит, и в начале VII столетия его место занял Большой Скорпион, при котором все вернулось к первоначальному положению: Караколь с Калакмулем, а Наранхо с Тикалем. И наши два города снова стали бить горшки, как говорит Жан. В 628 году произошло серьезное столкновение между ними.

— И кто выиграл?

— Поскольку…

— Простите, — перебил Жан, показывая вперед, — эта большая пирамида?

Дорога, по которой они ехали, круто забрала вверх, и с возвышенности они смогли увидеть вдалеке среди деревьев каменную громаду, упирающуюся в небо.

Хулио Ривера повернулся и посмотрел туда. На его лице появилась взволнованная улыбка.

— Да, это «небесный дворец». Это Каана.

25

Город майя Караколь, 628 год н. э.

Сначала они двигались вместе, но позже ягуар и летучая мышь избрали каждый свой путь: один помчался по тропинке, ведущей из города на север, а другая полетела над верхушками деревьев, хотя цель, к которой оба стремились, была одна: Наранхо.

Всего через несколько минут после того, как Улиль сообщил об исчезновении Никте и Черного Света, Белый Нетопырь и Балам покинули Караколь, превратившись в могучих животных с помощью напитка богов.

Шаман сделал один-единственный жест, и этого оказалось достаточно, чтобы его ученик поспешно последовал за ним из оружейной комнаты. На лицах обоих можно было прочитать озабоченность, но лицо юноши выражало еще и глубокую боль.

— Ты пойдешь по следу Черного Света и принцессы, — сказал ему халач виник уже в своем доме, смешивая ингредиенты напитка. — Я должен попытаться уберечь от опасности сына короля.

Балам кивнул, отбрасывая воспоминания о Никте. Он представил себе сына короля К’ана в Наранхо, не ведающего, что произошло, и не предполагающего, что должно было произойти. Как только вспыхнет вражда с соседним городом, молодой принц превратится в ценного заложника и его жизнь подвергнется опасности. Не впервые персона голубой крови заплатила бы головой за размолвки, возникшие между правителями городов майя.

Балам хорошо помнил принца Цуба, однако тот наверняка сильно изменился. Четыре года назад он отправился в Наранхо; тогда ему было четырнадцать лет, на два года меньше, чем Баламу. Это был статный юноша, высокий, как его отец, с такой же открытой улыбкой. В день, когда он уезжал, эта улыбка играла на его лице, хотя Баламу показалось, что в ней был налет горечи.

— Не удивляйся, увидев меня летящим с этой тканью в зубах, — продолжал Белый Нетопырь, указывая на кусок белой ткани, который он положил на стол. — Это условный знак для принца Цуба, чтобы он немедленно покинул Наранхо и спрятался в условленном месте. Улиль уже отдал приказ, и группа наших воинов отправилась туда, чтобы забрать его. Но я должен добраться туда прежде, чем Черный Свет и те, кто пошли с ним… И Цуб должен заметить сигнал вовремя, — добавил он тихо.

Несколько минут спустя сельва поглотила двух животных, которые бы вызвали оцепенение у любого случайного очевидца: огромный ягуар и большая летучая мышь удивительного белого цвета, несущая свернутую материю, зажатую в зубах. Но дом шамана выходил задней частью на густые заросли, и никто не видел, как они ушли. В помещении, только что покинутом животными, два человеческих тела, теперь недвижимых, ожидали возвращения своих душ.


Балам двигался, напрягая все свои чувства и снова удивляясь разнообразию ощущений, которые ему дарило тело ягуара. Он выбрал тропинку, ведущую на север, в сторону Наранхо, и бежал так быстро, как только ему позволяла его огромная мощь. Он осознавал, что на любом повороте дороги он мог натолкнуться на какого-нибудь человека, но верил, что чутье предупредит его заблаговременно. Он также знал, что в любом случае он не будет тем, кого это застанет врасплох больше, чем других.

Добраться до Наранхо из Караколя человек мог за два дня быстрой ходьбы, однако ягуар мог с легкостью пройти это расстояние за несколько часов. Балам рассчитывал нагнать группу, которую он преследовал, прежде чем опустятся сумерки и ее участники остановятся на ночлег.

Сначала он не мог выделить искомый след из бесконечного количества запахов, которые впитала в себя тропинка. Но через несколько километров очень знакомый ему запах стал четко различимым. Это был аромат духов, которыми пользовалась Никте, и его сердце екнуло. Он смешался с запахами других человеческих существ: кислой вонью пота, характерной для мужчин.

Через некоторое время след стал явственнее, и Балам понял, что его цель близка. Тогда он решил принять меры предосторожности, хотя его сердце просило об обратном, и он сошел с тропинки.

Совсем скоро он заметил воина, шедшего в одиночестве и старавшегося укрываться в тени деревьев. Балам понял, что его оставили в арьергарде группы, чтобы он мог предупредить о подходе вероятных преследователей. Юноша в теле ягуара продолжал продвигаться вперед несколько в стороне от дороги, чтобы звук шагов не выдал его, веря в необычайную силу своего обоняния.

Вскоре он догнал основную группу беглецов и, подавив порыв как можно скорее увидеть Никте, помчался дальше, пока не добрался до развесистого дерева у края тропы, которое позволило ему наблюдать, не будучи при этом замеченным.

Инстинкт подсказывал ему, что совсем скоро наступит ночь и тогда группа сразу же сделает привал, хотя он также предполагал, что беглецы захотят воспользоваться каждой минутой светлого времени суток, пытаясь сохранять дистанцию с возможными преследователями.

Скоро он увидел их: по меньшей мере двенадцать воинов, которые появились, двигаясь быстрым шагом. Впереди шел воин Ордена Орла с роскошным разноцветным плюмажем; он возглавлял группу. Принцесса Никте находилась в центре, сидя на импровизированных носилках, сделанных из двух шестов и крепкого куска ткани. Сзади на похожих носилках устроилась любимая служанка девушки. Ее звали Серая Газель, она находилась при ней с того момента, когда они вместе прибыли из Тикаля. Четверо воинов были носильщиками для каждой из двух девушек. Возле Никте шел Черный Свет, но, казалось, никто из них не обращал внимания на присутствие другого. Принц Наранхо шагал со своим обычным холодным выражением лица, хотя Балам мог бы поклясться, что его брови были вздернуты еще выше, чем обычно.

Принцесса внимательно смотрела на дорогу, держась при этом обеими руками за края носилок. Когда ягуар сконцентрировал свое внимание на ней, пытаясь угадать ее мысли, взгляд девушки обратился в сторону дерева, на котором он скрывался, и казалось, на несколько секунд глаза их встретились. Балам понимал, что это невозможно, но этого оказалось достаточно, чтобы его переполнила нежность.

И радость, поскольку даже тень сомнения отныне его не терзала. У молодого майя появилась уверенность, что принцесса направлялась в Наранхо против своей воли. Два воина, шедшие возле носилок и не спускавшие с нее глаз, явная холодность между ней и Черным Светом и суровое выражение лица Никте были для него достаточными доказательствами.

Но прежде всего — ее глаза. Балам прекрасно помнил, как весело они блестели, когда смотрели на него или на то, что было ей приятно. Стоило посмотреть в них, чтобы заразиться радостью, переполнявшей девушку просто потому, что она была живой.

А глаза, которые он сейчас видел, были грустными, погасшими и выражали только полное непонимание. Балам почувствовал, как комок подкатил к горлу, — он был не в состоянии сообщить своей любимой, что находится рядом и что будет бороться до конца за то, чтобы они снова были вместе. И что ему это обязательно удастся.

Он едва не спрыгнул с ветки, на которой лежал, чтобы сражаться за нее прямо сейчас, но это было скорее неосознанным порывом, чем продуманным планом. Его напряженные мышцы расслабились, и он подождал, пока группа скроется из виду, прежде чем спуститься с дерева.

Обратный путь он проделал ночью, чтобы никто не осмелился помешать королю сельвы, придумывая при этом различные способы освобождения своей любимой. Но прежде ему нужно было выслушать совет Белого Нетопыря и узнать намерения короля К’ана.

Когда он добрался до спящего города Караколя и проник в то же окно, через которое вышел несколькими часами ранее, он понял, что шаман еще не вернулся. Две человеческие фигуры оставались там, неподвижно сидящие, как удивительно совершенные статуи.

Балам еще раз испытал волнующее ощущение, которое у него возникало, когда он покидал тело большого ягуара и возвращался в принадлежащее ему. Это было сравнимо с падением в глубокую пропасть бездонной темноты, а затем с возвращением к свету. Раскрыв глаза, он снова спросил себя о судьбе животного, которого уже и след простыл.

Балам решил дождаться возвращения своего учителя. Почти полная луна сияла на усыпанном звездами небе, безветренная ночь была теплой, и Балам заскучал по Никте всем своим существом. Всего лишь две ночи назад темнота была наперсницей их юной и страстной любви: Балам словно бы ощущал присутствие принцессы рядом с собой.

Звук хлопающих крыльев вернул его к действительности. Огромная летучая мышь удивительного серебристого цвета, что делало ее видимой при лунном свете, появилась среди деревьев и полетела к открытому окну. Балам увидел, как шаман поднимается с места, на котором оставалось его тело; но никаких признаков летучей мыши, которая, казалось, растворилась в теплой ночи.

Белый Нетопырь взглядом задал вопрос Баламу и выслушал рассказ молодого майя, кивая время от времени, как будто ему уже было известно то, о чем юноша рассказывал, или он этого ожидал. Потом халач виник поведал о своем собственном путешествии.

— Я прибыл в Наранхо, когда стало вечереть, и смог увидеть принца Цуба. Он-то меня не видел, — шаман пожал плечами, — но могу заверить тебя, что принц обратил внимание на белую материю. Он прогуливался с другими юношами и девушками его возраста. Их сопровождали стражники, но в городе все было спокойно. Я не думаю, что у него возникнут проблемы с тем, чтобы исчезнуть, не привлекая внимания. Он это сделает, прежде чем придут новости. Я убежден, что группа, за которой ты шел следом, отправила скорохода вперед и он должен добраться до города завтра, до того, как солнце окажется в зените.

— А Никте?

— Она в безопасности. Они ее похитили, собираясь использовать в качестве заложницы и поставить под вопрос возможное вмешательство Тикаля. Ты увидишь ее, сын мой. Но сейчас ты должен идти спать. Завтра будет тяжелый день. И он окажется не последним.

— Война?

— Это неизбежно. Вмешательство Наранхо было продемонстрировано слишком явно, и король не может оставить этого без внимания. Нам следует организовать нападение, пока преимущество на нашей стороне. Заговорщики не знают того, что знаем мы, и не могут подозревать, до какой степени мы проинформированы. По их мнению, мы считаем ответственными за покушение жрецов Тлалока, и они полагают, что оба человека, которые могли бы выдать их, погибли. Конечно, они не рассчитывают, что мы сохраним спокойствие, но верят, что все сведется к дипломатическому протесту.

— Но бегство Черного Света станет для них сигналом… как и похищение Никте.

— Да, но они придумают сотни объяснений. Ты хорошо знаешь, какими лживыми и убедительными могут быть слова. Они сошлются на необходимость оградить принцессу от нестабильной обстановки, создавшейся в городе, — мол, стражники, охранявшие ее, не позволяли ей уйти. Или сочинят что-нибудь иное, что только придет им в голову. Все зависит от того, насколько другая сторона заинтересована признать все сказанное обманом. Но теперь спи, Балам. Оставайся здесь, в моем доме. Завтра я разбужу тебя рано, потому что нам нужно будет поговорить. — Белый Нетопырь обнял своего ученика. — Как именно будут развиваться события в ближайшие дни, сильно зависит от нас обоих.

26

Древний город майя Караколь, 2001 год

С того момента как их автомобиль въехал в Караколь, Николь охватило какое-то неопределенное ощущение, которое она ни тогда, ни потом не смогла объяснить. Но чувство было реальным, сильным и затрагивало все ее тело. Позже она призналась Жану, что это было похоже на внезапный контакт с чем-то почти осязаемым, окутывавшим ее, одновременно духовным и физическим, необычайно сильным и властным, непостижимым для человеческого разума. И у нее также появилось ощущение дежа вю, когда она осматривала развалины метрополии, простиравшиеся перед ней. Хулио, Аугусто, а также Ги говорили с ней о Караколе и о его большой пирамиде, но теперь она была в состоянии ощущать город как нечто живое, могла представить себе его высокие горделивые здания и наконец-то услышала пульс жизни тысяч его обитателей.

Жан заметил, как она вздрогнула, и спросил ее взглядом, что с ней. Николь кивнула, как бы отвечая «ничего», но крепко сжала его руку и прижалась щекой к его плечу.

Эспланада, на которой они остановились, была чистой, полностью свободной от сорняков. Архитектурный ансамбль производил впечатление тщательно ухоженного. Большая пирамида — «небесный дворец» — возвышалась неподалеку, и, глядя на нее, Николь перестала сомневаться в том, что они прибыли к месту назначения.

Она встретилась взглядом с Аугусто Фабрисио, опиравшимся на дверцу автомобиля, из которого он только что вышел. Казалось, маленькие глазки гватемальца загорелись странным светом, и что-то подсказало Николь, что им также овладело это неясное ощущение. Казалось, мужчина прочитал мысли девушки и улыбнулся ей, однако сразу же его взгляд обратился в сторону Кааны. Огромная серая пирамида жила собственной жизнью.

Николь видела фотографии Караколя, большинство из которых сделали археологи в процессе очистки и реставрации строений, и ей пришлось признать, что была проделана огромная работа, возымевшая значительные результаты. Место, полностью захваченное сельвой, больше похожее на огромную груду земли, чем на дело рук человеческих, превратилось в хорошо ухоженную ровную площадку, покрытую зелеными газонами, на которой отдельные строения смотрелись просто великолепно. Но девушку интересовала только пирамида, чья вершина едва слышно звала к себе.

Она увидела, что Аугусто Фабрисио и Хулио Ривера оживленно беседуют с человеком, подошедшим к ним, которого они, похоже, хорошо знали. Жан находился возле нее, с изумлением рассматривая впечатляющее строение.

Оба археолога распрощались с собеседником, пожав ему руку, и поспешно направились к Жану и Николь. Они были чем-то сильно удивлены.

— Он был здесь! — воскликнул Хулио Ривера. — Ги был здесь вчера утром.

— Но странно, что он появился здесь один, — продолжил Аугусто Фабрисио. — Эрнандес, ответственный за комплекс, только что нам об этом рассказал. Конечно, он не знает, ждал его кто-то или нет, потому что тот явился к нему в офис, но он уверен, что Ги в одиночестве поднялся на вершину пирамиды.

— Но он был ранен? — перебил Жан.

— Эрнандес посмотрел на нас с удивлением, когда мы его об этом спросили. Он ответил, что не заметил ничего необычного. Хотя, возможно, Ги был несколько возбужден Они знают друг друга уже давно.

— И что он там наверху делал?

— Эрнандес не в курсе. Ги попросил Эрнандеса выставить щит с объявлением, запрещающим посетителям забираться на вершину, потому что ему нужно было кое-что проверить, как он сказал.

— Да, — вмешался Хулио, — и этот человек очень расстроился, потому что Ги даже не зашел попрощаться. Вечером сам Эрнандес взобрался на Каану и увидел, что там никого нет. Он убрал щит с объявлением.

— Однако сейчас он вернулся, чтобы поставить его обратно. — Фабрисио позволил себе улыбнуться. — Мы сказали ему, что на этот раз мы хотим взглянуть на вершину. Он, должно быть, думает, что мы все сошли с ума.

— Но он не задавал вопросов, — добавил Хулио. — Настоящий профессионал.

— И никто не видел, как Лаланд уезжал? Он приехал на внедорожнике?

— Эрнандес больше ничего не знает. Мы также не хотели задавать слишком много вопросов, поскольку предполагается, что нам должно быть известно местонахождение Ги.

— А дальше что?

— Он попросил дать ему двадцать минут, чтобы выставить щит с объявлением и выпроводить людей с вершины пирамиды. А пока мы можем что-нибудь выпить. Тут есть очень хорошее кафе.

Николь нехотя кивнула. Больше всего она сейчас желала подняться на крышу «небесного дворца». Казалось, Фабрисио ее понимал, поскольку нежно подмигнул ей, пожав при этом плечами.


Группа исследователей находилась у самой вершины: Николь, Жан, два археолога и Пьер, который со своей тяжелой камерой на спине уже задыхался. Они добрались до первой площадки, расположенной приблизительно на середине высоты пирамиды и служащей для того, чтобы посетители могли перевести дыхание. Когда Николь посмотрела вниз, у нее началось сильное головокружение. Она удивилась крутизне лестницы. Девушка с силой вцепилась в Жана, думая при этом, каким трудным для нее будет спуск.

Достигнув вершины, она предпочла не вспоминать больше об этом и сосредоточиться на картине, открывшейся ее взору. На самом верху пирамиды возвышались строения, сориентированные в направлении трех сторон света. Свободным оставался лишь юг, откуда они пришли. У Николь снова появилось явственное ощущение, что она находится в хорошо знакомом ей месте, особенно когда она смотрела на центральное строение, расположенное на северной стороне. Оно было выше остальных и служило основой каменной лестнице, построенной словно бы с единственной целью — подняться как можно выше к небу. По обе стороны от лестницы находились небольшие комнаты с сохранившимися крышами. Николь помнила, что, по мнению Хулио и Аугусто, рельефы Наранхо указывали на правую комнату, но теперь она сама могла подтвердить это: темнота, царящая за узкой дверью, влекла ее с огромной силой.

Она знала, что под полом левой комнаты есть пустое пространство, похожее на погребальную камеру, но ей также сообщили, что не все помещение обследовано.

«Что-нибудь мы найдем, — снова сказала себе девушка. — Мы не для того добрались сюда, чтобы скучать».

Пьер начал съемку и, хотя еще было светло, включил мощный прожектор, с которым он не расставался. Таким образом, вошедшие смогли осмотреть маленькое помещение. Николь испытала некоторое разочарование. Единственным, что здесь заслуживало внимания, был сильно испорченный рельеф на задней стене. Сначала она его не узнала, но потом ее сердце забилось быстрее, и ей не понадобились объяснения Хулио Риверы, чтобы догадаться, что там было представлено. Она уже видела это, хотя и с небольшими отличиями, на рисунках в храме в тот день, когда начались их приключения.

— Это глиф Ун Симиля, — сказал мексиканец. — Боги появляются по очереди в каждом из этих мест. Это третье… и последнее.

Николь испытывала предвкушение, но все же посмотрела на Жана, пожимая плечами. Пол из больших прямоугольных плит и несколько толстых стен — вот все, что они могли здесь увидеть.

И больше ничего.

27

Между городами майя Караколем и Наранхо, 628 год н. э.

Они шли так быстро, как только могли выдержать их натренированные тела воинов. Им следовало бы двигаться медленнее, выслав вперед наблюдателей с эстафетой, которые могли бы предупредить о возможных засадах, но, как подчеркивал король перед выступлением, фактор внезапности — это лучшее оружие, которым они располагали. Войско Наранхо, конечно же, не более многочисленное или лучше подготовленное, было все-таки лучше вооружено, потому что сюда доставляли из Теотиуакана обсидиан. Тольтеки торговали со всеми королевствами майя, но все же они были союзниками Тикаля, их врага.

Впрочем, Караколь рассчитывал и на другое преимущество, но его секрет знали только трое: король К’ан И, которому сообщил об этом Белый Нетопырь, сам шаман и Балам. Даже Улилю, военачальнику, не открыли, кто станет необычным проводником, на которого его войско сможет полагаться во время марша на Наранхо. Утром, когда солнце еще было на линии горизонта, проведя короткое совещание с монархом и своим учеником, халач виник вновь переселился в тело большой летучей мыши и поднялся над зеленым морем сельвы.

Улиль получил инструкции от короля:

— Ты будешь командовать и принимать решения, но при случае Балам будет указывать тебе направление, в котором тебе следует отправиться со своими воинами. Не обсуждай это и следуй его указаниям, как если бы приказ исходил из моих уст. Он будет знать то, что останется для тебя тайной. — Улиль лишь склонил голову перед К’аном II, не выказывая при этом ни малейшего удивления.

Сейчас предводитель Ордена Шакалов шагал впереди своих воинов так быстро, что никто бы не догадался, сколько ему на самом деле лет. Быстрый темп ходьбы, казалось, даже придавал ему сил, а на лице его была написана холодная решимость.

Рядом с ним шел Балам, внимательно следящий, не появится ли Белый Нетопырь, хотя для этого было еще рано, и за ними спешили воины Караколя, каждый из которых нес оружие и боеприпасы. Улиль знал, что бросок через джунгли будет стремительным, и постарался максимально облегчить груз своих воинов: немного провианта, щиты и то оружие, которым каждый из них владел. Среди них были копьеносцы, лучники, метатели пращи, воины с палицами, однако каждый имел при себе короткий меч, пригодный для ближнего боя. Воинские подразделения возглавляли начальники — члены боевого ордена, которые, в свою очередь, подчинялись командиру каждой двадцатки.

Всего их насчитывалось около шестисот, но лесная тропинка была настолько узкой, что колонна растянулась на значительное расстояние. Глядя на них, лесные обитатели молчали, изумляясь этому непонятному зрелищу.

Ночной лагерь был разбит раньше, чем все погрузилось во тьму. Улиль остался доволен тем, как далеко они сумели продвинуться, и предпочел дать хороший отдых своему войску. Он прекрасно знал, что день, который начнется через несколько часов, окажется решающим, и хотел, чтобы каждый из его людей был завтра в наилучшей форме.

Уже ночью, когда лишь лунный свет едва рассеивал сплошную тьму, Белый Нетопырь явился к Баламу. Огромная летучая мышь села на ветку рядом с местом, где находился молодой майя, и издала приглушенный свист, чтобы привлечь его внимание. Поняв, что Балам ее увидел, она снова взлетела в воздух и скрылась в чаще. Ученик шамана поднялся и пошел следом за летучей мышью. Вскоре он снова встретил ее на маленькой прогалине, вдали от любопытных взоров.

Условные знаки, о которых они договорились тем же утром, позволили Баламу понять, что пока путь был свободным и воины Наранхо еще не выступили им навстречу. Все шло, как предполагалось, но они были убеждены, что на следующий день люди из Наранхо все-таки двинутся им навстречу. Черный Свет отправил послание своему отцу, королю Большому Скорпиону, и, хотя в Наранхо еще ничего не знали о реакции Караколя на последние события, войско было приведено в максимальную боевую готовность.

Белый Нетопырь проводил Балама обратно в импровизированный лагерь. Никем не замеченный, он устроился на верхушке дерева и тоже заснул, однако на следующий день, прежде чем взошло солнце, странное животное светлого цвета снова устремилось в небо, еще хранившее краски ночи.


Войско Караколя шло уже чуть более трех часов, когда большая летучая мышь пролетела над дорогой, издав хорошо различимое посвистывание. Она кружила перед головой колонны, и Балам не мог ее не увидеть. Молодой майя попросил Улиля отдать приказ сделать привал, а сам направился за поворот тропинки, куда умчалась летучая мышь. Он восхищался слепой преданностью военачальника своему королю. Улиль не задал ни одного вопроса по поводу неожиданной остановки, и если присутствие белой летучей мыши его и удивило, то он никак не выказал этого.

Нетопырь ожидал Балама на видном месте и не стал медлить с рассказом о том, что он видел. Он использовал условные знаки: движения крыльев и рисунки на земле. Балам повторял вслух то, что сумел понять, и летучая мышь кивала. Когда молодой человек набросал план действий, Белый Нетопырь снова кивнул в знак согласия. В этих странных глазах, смотрящих на него, Балам не мог разглядеть ничего, кроме любви.

План атаки, разработанный еще до выхода из города, был простым: как только халач виник обнаружит наблюдателей и вражеское войско, небольшой отряд воинов Караколя отправится им навстречу, обнаруживая себя и создавая видимость, что их больше, чем есть на самом деле. Тем временем основные силы, сделав крюк и двигаясь по пути, который им укажет Белый Нетопырь, доберутся до Наранхо с северо-востока, стараясь, чтобы их не заметили. Отряд, отвлекающий внимание, получил приказ не вступать в бой и изобразить бегство, уводя противника от города.

Улиль внимательно слушал указания, которые Балам ему давал, а затем поспешно отдал распоряжения своим четырем помощникам. Вскоре семьдесят человек продолжили свой путь к Наранхо, в то время как остальные, подождав, пока те скроются, сошли с тропы вправо.

Эти воины никогда не узнали, что их вождем стала огромная летучая мышь неописуемого серебристого цвета.


Дважды воинам под предводительством Улиля приходилось останавливаться, пока Балам ожидал указаний от Белого Нетопыря, но затем они продолжали двигаться в сторону Наранхо, и никто не выходил им навстречу. Ни один наблюдатель не смог подать сигнал, поскольку летучая мышь провела воинов вдали от них.

Близость города стала заметной, когда постепенно густые заросли стали уступать место расчищенным участкам, предназначенным для земледелия. Некоторые из них были заброшены, потому что почва истощилась, однако на других можно было видеть обрабатывавших их мужчин и женщин, которые, завидев войско Караколя, или скрывались в чаще, или же спокойно наблюдали за ним с отрешенностью тех, кто осознает свое бессилие и неспособность изменить свою судьбу.

Балам бывал в Наранхо лишь раз, три года назад в составе торговой экспедиции. Он отправился туда вместе с Синей Цаплей и Чальмеком, поскольку Белый Нетопырь решил, что его ученики должны познакомиться с другими городами. У него остались не слишком ясные воспоминания об этом походе, хотя теперь он был рад, что город, уже показавшийся вдали, не казался ему совершенно незнакомым.

Войско Караколя теперь перешло на бег, устремившись к центральному акрополю, где находилась резиденция королевской семьи. Приказ был ясен: как только дворец и его службы будут захвачены, город Наранхо падет.

Несколькими минутами ранее Улиль устроил последний привал и на некоторое время уединился со своими помощниками. Веткой он нарисовал на земле задачу для каждого из них. Все они хорошо знали город, а потому лишь молча кивали головой, не задавая вопросов. Сейчас воины Караколя, словно клещи, сжимались вокруг своей цели. Треть войска оставалась в арьергарде, не теряя контакта с основными силами, готовая прийти туда, где она будет необходима.

С первыми признаками сопротивления столкнулось крыло, которым командовал Улиль и в котором шел Балам: послышался свист стрел, пронизывающих воздух. Щиты поднялись, закрывая тела, хотя не всем было ясно, откуда на них напали. Раздались звуки падения деревянных копий, резкие и частые, сопровождаемые порой криками боли.

Балам увидел, как невозмутимый Улиль указал на место, откуда их атаковали, — высокое здание, скорее всего казарма, и громким голосом отдал приказ.

Группа лучников заняла позицию для контратаки, в то время как остальные по команде Улиля и своих непосредственных начальников продолжали двигаться к цели.

Решение оказалось правильным, ибо замысел противника заключался в том, чтобы выиграть время, пока войско, защищавшее акрополь, соберется снова. Воины Караколя фактически взяли город, когда Улиль со своими солдатами прорвался за его стены, потому что основная часть сил Большого Скорпиона находилась в сельве, преследуя призрачное войско, а те, кто остался, были не в состоянии оказать серьезное сопротивление, хотя, как предполагал Улиль, это были в большинстве своем представители королевской гвардии, отборные, наиболее подготовленные солдаты.

Клещи сомкнулись на акрополе, и сопротивление стало бессмысленным. Когда осажденные увидели, что по приказу Улиля группа, остававшаяся в арьергарде, ворвалась на улицы, ведущие к Большой площади, и подавляющее превосходство нападавших стало очевидным, командир защитников города приказал прекратить сопротивление и громко объявил, что сдается.

Улиль также отдал своим воинам приказ остановиться и, еще раз демонстрируя свою легендарную отвагу, отправился к позициям неприятеля, даже не надев доспехов. В обоих лагерях воцарилась полная тишина, пока люди наблюдали за этим великим военачальником, украшенным атрибутами Ордена Шакала, в одиночестве пересекающим нейтральную территорию.

Несколько секунд спустя на верхних ступенях лестницы показалась фигура, тоже одинокая. Этот человек также отличался высоким ростом и крепким телосложением. Его роскошный плюмаж и ожерелья из цветов показывали, что это был воин Ордена Ягуара. В правой руке он держал обнаженный меч с обсидиановым острием.

Улиль ждал, не двигаясь, скрестив руки на груди, пока его противник не подошел к нему. Молчание зрителей позволило всем услышать слова воина Наранхо.

— Ты победил, и сделал это с честью. Мы уже с тобой однажды встречались, Улиль, и в прошлый раз эта встреча не была для меня такой печальной. Возьми мой меч и располагай моей жизнью, потому что так угодно богам. — Держа оружие за острие, он протянул его воину Караколя.

Улиль взял меч и некоторое время рассматривал его. Потом он взглянул в глаза человека, стоящего перед ним. Лица обоих колоссов казались высеченными из камня.

— Да, Кос,[53] мы с тобой знакомы и уважаем друг друга. Мы даже состязались в лучшие времена.[54] Нет ничего более тяжелого для воина, чем признать поражение, но ты сделал это мудро, заботясь больше о своих людях, чем о своей гордыне. Если бы вы продолжили сопротивление, здесь лежала бы груда бездыханных тел. — Чуть заметная улыбка скользнула по губам Улиля. Склонив голову, он вернул меч воину Наранхо. — Поверь мне, Кос, ты здесь храбрее всех, и пусть боги тебе даруют жизнь, а не царство мертвых. — Сделав шаг вперед, он протянул руку своему противнику, а тот ответил жестом воинского приветствия.

Балам не понял, откуда раздались первые радостные возгласы, — из лагеря противника или из его собственного. Или же они прозвучали одновременно? Но несколько мгновений спустя акрополь и вся обширная площадь, которая его окружала, огласились хвалебными криками в честь обоих военачальников, и таким образом, в этой схватке оказалось гораздо больше победителей, чем побежденных.


Балам наблюдал за тем, как на город опускается вечер, сидя на одной из террас акрополя. Он был погружен в глубокие раздумья, и душа его пребывала в меланхолии, созвучной краскам заката, расписавшим небо над деревьями.

Никте в городе не оказалось. Не нашли также и Большого Скорпиона, Черного Света, никого из членов королевской семьи мужского пола. Женщины же оставались в своих помещениях, а высшие чиновники двора — в различных дворцовых службах.

Кос сообщил им с легким оттенком презрения в голосе, что король с небольшой свитой покинул город за несколько часов до атаки войск Караколя; их сопровождал эскорт воинов королевской гвардии.

— Уже не в первый раз Большой Скорпион предчувствует то, что должно произойти, — сказал им Кос. — Похоже, у него есть осведомители среди богов… или в потустороннем мире. Мне он не дал никаких объяснений, но потом я узнал, что он сказал Человеку с Высоким Жезлом, будто речь идет о давно запланированном путешествии. Он назначил его главой тех, кто остался в городе, с приказом оказывать сопротивление вашим воинам, если вы появитесь, но не объяснил при этом, какие у вас могут быть причины для нападения на нас. Он никому не сказал, куда направляется. И поверьте мне, это все, что я знаю. — Потом он повернулся к Баламу, чтобы ответить на его вопрос. — Да, девушка, которую ты имеешь в виду, уехала с ними.

Человек с Высоким Жезлом тоже не смог ничего добавить к сказанному Косом. Это был пожилой мужчина, которого больше беспокоила его судьба, чем сохранение собственного достоинства. Но никто не сомневался в том, куда именно направились беглецы: в город Тикаль.

— Действительно, королю больше некуда деваться, — констатировал Улиль. — Без сомнения, быстроногие посланники уже помчались к нему, чтобы сообщить о захвате Наранхо. Он попытается вовлечь в конфликт Тикаль и добиться того, чтобы войско Черепа Зверя вернуло ему город.

— Ему это удастся?

— Кто знает… У нас есть сведения, что Череп Зверя уже стар и болен, а потому вряд ли предпримет военную экспедицию. Но он может приказать совершить ее. Хотя полагаю, что Калакмуль его разубедит. Я уже позаботился, чтобы новости о нашей победе дошли до их короля.

Балам кивнул. Перед тем как переселиться в тело животного и вылететь по направлению к Наранхо, Белый Нетопырь сказал ему, что днем раньше их гонцы отправились в город Калакмуль, чтобы проинформировать о приближающихся событиях. Сам К’ан II вручил им послание, которое они должны были передать. Союзный город находился далеко, но гонцы были тренированными бегунами, необычайно быстрыми. Отношения между Тикалем и Калакмулем десятилетиями были неприязненными, но две могущественные державы всегда относились друг к другу с уважением, и не так легко было спровоцировать одну из них на враждебные действия в конфликте, не затрагивающем ее непосредственно.

— Кроме того, я знаю, что ты этого не допустишь, любовь моя, — пробормотал Балам, когда солнце уже садилось за горизонт. Он с печалью вспоминал Никте, пока на город опускалась ночь, и это лишь усиливало его чувство одиночества.

Он захотел, чтобы рядом с ним была Синяя Цапля… и Чальмек… слушать, как его друзья подбадривают его, пытаясь убедить, что все образуется. Он улыбнулся, вспомнив предсказание Синей Цапли, утверждавшей, что судьбы Балама и Никте переплетутся, и принялся умолять богов, чтобы оно сбылось и не замедлило осуществиться.

А еще он тосковал по своему учителю. Шаман мог бы дать юноше совет, подарить уверенность в себе, в которой тот так нуждался в этот момент. Он представил, как Белый Нетопырь возвращается в Караколь уже в человеческом обличье, докладывает своему королю и готовится к заслуженному отдыху. Потому что никто не трудился так много, как его учитель, с первого дня нового года, который сейчас уже казался далеким, хотя именно с него начались все эти события.

Несколькими часами ранее Балам стал свидетелем возвращения воинов Наранхо, ранее покинувших казармы в поисках врага, которого они так и не нашли. Их было много, и юноша не мог не задать себе вопрос: чем закончилось бы прямое столкновение?

Они шли по городу молча, с опущенным оружием в знак покорности, но держали строй и шагали в ногу, дабы показать, что их гордый дух не сломлен.

Люди Наранхо, которые спрятались, когда Улиль со своими воинами ворвался в город, начали понемногу показываться на улицах, и под вечер уже целая толпа собралась вокруг акрополя, желая услышать новости.

Сейчас, когда стемнело, Балам спустился со своего наблюдательного пункта и направился туда, где собирался переночевать. Он хотел лечь пораньше и хорошенько выспаться, поскольку на следующий день должен был уйти с первыми лучами солнца. Решение было принято, и он сообщил об этом Улилю в знак уважения, хотя никто не смог бы его остановить.

Балам собирался в Тикаль, потому что там находилась Никте.

28

Пирамида Каана, древний город майя Караколь, 2001 год

В маленькой комнате воцарилась полная тишина. Лишь камера Пьера издавала слабое жужжание, которое прекратилось, когда француз закончил съемку и выключил освещение. Каждый из присутствовавших смотрел по сторонам в поисках ответа, который голые стены, похоже, не намеревались им давать. Аугусто Фабрисио расположился напротив глифа, изображавшего бога Преисподней, и ощупывал пальцами его очертания, однако вскоре повернулся, пожимая плечами.

— Вспомните числа. — Голос Жана прозвучал словно откуда-то извне. — Вы думали, что в них и заключается решение.

— 9. 11. 10. 14, а потом 3. 11 и 3. 14. — Николь повторила их как заклинание. — Я много думала о них, и единственное, что я заметила, — 11 и 14 повторяются дважды. Хотя я полагаю, что вы все это заметили.

— Имеют ли они отношение к ступенькам пирамиды? — Пьер вмешивался редко, но сейчас он сделал это весьма решительно. Возможно, воспоминания об утомительном подъеме до сих пор не давали ему покоя.

— Не вижу никакой связи. — Фабрисио провел платком по лбу. — Известно, что их девяносто девять, если я правильно помню, и что это девять раз по одиннадцать, первые два числа, но вряд ли это нас к чему-нибудь приведет.

— Кроме того, рисунки на лестнице в Наранхо указывали на комнату, в которой мы находимся, а не на ступеньки пирамиды, — заметил Хулио Ривера.

— Но возможна взаимосвязь, — вмешалась Николь. — А вдруг количество ступенек не случайно?

И снова в помещении воцарилось молчание. Солнце стояло в зените, и в дверь проникало немного света, но все детали маленькой комнаты можно было легко различить. Николь заставила себя рассмотреть их еще раз: потолок, покрытый штукатуркой, три стены, одна из них — с глифом в центре, вход, ведущий на вершину пирамиды, и пол, облицованный плиткой. Все это находилось в жалком состоянии после тысячелетней заброшенности.

Ее взгляд скользнул по полу, поскольку она помнила, что в смежной комнате под ним обнаружили небольшую камеру. Она изучала прямоугольные плиты, швы между которыми были уже едва видны. Неужели им придется копать? Для этого понадобятся специальное разрешение и убедительные причины. И время, много времени.

Внезапно ее сердце забилось чаще, и она вернулась к тому, о чем ее предупредило подсознание. Николь пересчитала плиты: от входа до конца помещения их оказалось одиннадцать.

Взволнованная, она пересчитала и плиты, лежащие поперек, от левой стенки до правой. Она сделала это, наступая на них, потому что коллеги закрывали ей обзор.

Закончив, она глубоко вздохнула. Их было четырнадцать?!

— Они образуют прямоугольник, одиннадцать на четырнадцать! — воскликнула Николь. — Плиты! — пояснила она, заметив непонимающие взгляды четырех мужчин.

Все они тут же опустили глаза, и гватемальский археолог сделал шаг назад, словно боясь наступать на пол.

— Система координат! — сказал Жан, тоже воодушевившись. — 9. 11. 10. 14 могут означать какую-то определенную плиту. И 3. 11. 3. 14 — другую. Хотя… не знаю, — засомневался он, — возможно, это поспешный вывод.

— Может быть, может быть. — Аугусто Фабрисио улыбнулся ему. — По крайней мере, у нас есть кое-что, имеющее смысл.

— Откуда начинать считать? — спросила Николь. — Майя писали так, как и мы, или нет? Слева направо? Это для четырнадцати плит, а для одиннадцати? Начнем от двери или от задней стенки?

— Несомненно, от двери. — Хулио Ривера взглянул на своего товарища из Гватемалы в поисках поддержки. — При счете майя начинают снизу и идут вверх.

— Тогда это будет плита 1.1, — сказала Николь, становясь в левом ближнем углу комнаты. — Дальше!

Вскоре первоначальная эйфория сменилась разочарованием. Эти две плиты ничем не отличались от остальных. И результат не изменился после того, как они выбрали другую точку отсчета. Они не увидели никакой возможности поднять плиты, не нашли никакого паза для рычага.

— Я бы сказал, что тут швы более чистые, — высказался Хулио Ривера о первых двух из выбранных ими плит. Хотя всем вначале показалось, что он прав, позднее они уже не могли различить, соответствует ли это действительности или является плодом их воображения.

Николь вышла из комнаты и присела на ступеньках лестницы, расположенной между двумя дверями. Жан последовал за ней и устроился рядом. На юге открывался великолепный вид на пышную рощу, окружавшую развалины Караколя.

Девушка словно бы любовалась этим чудесным пейзажем, хотя нахмуренные брови указывали на то, что ее мысли блуждали далеко отсюда.

— Тебе знакомо это ощущение, Жан, когда мысль, или воспоминание, или даже просто слово готово вот-вот появиться в сознании, но так и не дается? Я сейчас именно это и испытываю: я чувствую, как что-то от меня ускользает. — Николь сделала вид, что пытается обхватить воздух. — Но я все-таки надеюсь на озарение.

— Конечно же! До сих пор так и было. — Жених нежно обнял ее за талию. — Мы уже здесь, и не похоже, чтобы рисунки лестницы Наранхо указывали на какое-то другое место.

— Надписи… Возможно, Жан, мы слишком рано обрадовались. Только что произошло это событие с Ги, и мы нервничали. Кроме того, мы торопились. — Ее взгляд устремился вдаль. — Ты помнишь их?.. Изображение небольшого здания с двумя дверями… коленопреклоненная фигура перед той, которая справа… четыре пары чисел… Потом шли другие рисунки, занимающие всю ступеньку, но Аугусто и Хулио говорили, что они относились к посторонним темам, к воспоминаниям о военной победе или о чем-то подобном. Но последний глиф, вырезанный ниже сочетания чисел, — ты его помнишь?

Жан пожал плечами.

— Смутно. Это были какие-то фигуры, не так ли?

— Да. Два стоящих человека. Я их хорошо помню. Они смотрели вперед, в нашу сторону.

— Может быть, но это нам ни о чем не говорит. Или говорит? — Его голос изменился, когда он увидел, что в глазах его невесты появился блеск.

— Жан, они находились в разных плоскостях. Я не отдавала себе отчета… Одна фигура выдвинута вперед по сравнению с другой. А пол, на котором они стояли, не был гладким! Он был как бы решетчатым!

— Решетчатым… Из плит? Ты выдумываешь…

— Может, и выдумываю, может, все это глупости. — Она посмотрела на жениха, вставая. — Однако что нам мешает проверить?

Николь посмотрела на четырех мужчин, поднявшихся с ней на вершину пирамиды, как будто взвешивала их взглядом. В конце концов она остановилась на гватемальце, который в это время выходил из маленькой комнаты.

— Аугусто, сделай мне одолжение. Встань на первую из двух плит, на ту, которую мы обозначили как 3.3. Ты понял? Остальные, — она повернулась к ним, — оставайтесь снаружи и не смейтесь, если ничего не произойдет. А тебе, Пьер, не хочется заснять все это?

Сотрудник Французского телевидения лишь улыбнулся, хотя Николь краем глаза заметила, снова входя в комнату, как он поднял камеру на плечо.

Гватемалец уже стоял на плите и ждал, скрестив руки на груди и весело поглядывая своими кругленькими глазками.

Николь встала на другую плиту — 9.10 — и повернулась ко входу. Она увидела, что Пьер начал съемку, а Жан и Хулио смотрели на них в напряженном ожидании.

Вначале ничего не происходило, но вскоре послышался глухой шум. Николь почувствовала, что он зарождался под ней, как будто исходил изнутри пирамиды.

Внезапно пол стал медленно уходить у нее из-под ног. Она чуть было не перепрыгнула на соседнюю неподвижную плиту — опускаться начала лишь та, на которой она стояла. Да, и плита Аугусто Фабрисио тоже, в чем она смогла убедиться, повернувшись к гватемальцу. Его руки все еще были скрещены на груди, но он явно оцепенел от изумления.

— Спокойно! — крикнула Николь, когда Жан и Хулио бросились к ним, в то время как Пьер продолжал снимать. Она была уверена, что если они войдут, их вмешательство все испортит. А этого ей не хотелось.

Обе плиты продолжали опускаться, и вскоре голова Николь оказалась на уровне пола. Ее фигура терялась в полумраке, но было ясно, что они опускались в камеру, вырубленную в пирамиде.

— Спасибо, что подождал, Аугусто, — прошептала она в тот момент, когда они оба окончательно исчезли из виду.

Спуск продолжался еще несколько секунд, пока плиты не остановились с гулким стуком. Вскоре они услышали голос Жана, а Николь увидела его голову, показавшуюся над одним из образовавшихся проемов.

— Николь! Аугусто! С вами все в порядке?

— Да, да! — заставила себя выкрикнуть девушка, хотя ее голос дрожал. — Сейчас мы вам расскажем, что мы видим.

— Я надеюсь, что это великолепные вещи, — тихо прошептал ее друг, заставив ее улыбнуться.

Николь потянулась рукой к своему фонарю, но первым вспыхнул фонарь гватемальского археолога.

Обе плиты лежали на неровном полу, и электрические лучи выхватили из мрака стены комнаты, более просторной, чем та, которую они только что покинули.

Аугусто и Николь шагнули на пол почти одновременно, в то время как их фонари тщетно пытались рассеять окружавшую их тьму.

И тут, освободившись от груза, два импровизированных лифта начали подниматься обратно на поверхность.

Николь попробовала помешать подъему, но, положив руку на движущийся камень, поняла, что это бесполезно. Вскоре после этого прямоугольные проемы в потолке снова герметично закрылись.

— С вами по-прежнему все в порядке? Вы меня слышите? — Голос Жана теперь стал совсем далеким, хотя его слова вполне можно было разобрать.

— Да, да! — Николь тоже постаралась, чтобы ее голос звучал погромче. — Все в порядке!

Два фонаря освещали теперь каменные цилиндры, служившие опорой для плит, снова покоящихся на своих местах.

— Это невероятно! — пробормотал Фабрисио, проводя рукой по отшлифованной поверхности одного из них. — Это поршни, которые поднимаются и опускаются под давлением.

— Совершенная система противовесов, я бы сказал, — прозвучало за спиной Николь, и она чуть было не взвизгнула. Ей удалось сдержаться только потому, что этот акцент показался ей знакомым.

— Ги? — спросила она, поворачиваясь и направляя фонарь туда, откуда раздался голос.

Она увидела, что из-за колонны появился какой-то человек. Он также зажег фонарь и направил его на собственное лицо. Игра света и теней придала ему зловещее выражение, однако Аугусто Фабрисио и Николь сразу же узнали Лаланда.

Археолог, за жизнь которого они боялись, находился теперь рядом с ними. И, судя по его виду, целый и невредимый. Ги Лаланд даже позволил себе криво улыбнуться.

— Вы заставили себя ждать, хотя я знал, что вы все-таки приедете. Три великих ума, без сомнения, смогли разгадать загадку, с которой я легко справился. — Он жестом заставил Аугусто Фабрисио замолчать. — Скажите тем, кто находится наверху, что цикл системы составляет более тридцати минут. До этого времени бесполезно пытаться опустить плиты.

— Но Ги, — перебила Николь, — с тобой все в порядке? А твои похитители? Как ты сюда добрался?

— Да, я полагаю, что должен объясниться. — Француз погасил фонарь. — Сядьте, пожалуйста. — Он указал на какие-то камни, лежащие рядом с одной из колонн, подпиравших плиты. — Похоже, больше нам заняться все равно нечем.

— А маска?

— В этой комнате ничего нет, Аугусто, если ты это имеешь в виду. Вы сами можете убедиться. — Француз достал рюкзак из-за колонны и извлек из него газовую лампу, которой члены экспедиции пользовались по ночам. — Можете выключить ваши фонари, — добавил он, зажигая лампу.

Ее белесый свет не был сильным, но он позволил Николь составить более ясное представление о том месте, в котором они находились. Комната была прямоугольной, по размерам чуть больше верхней. Единственное, что в ней бросалось в глаза, — это два каменных цилиндра, служившие опорами для плит. Возле стен располагались другие колонны, которые, возможно, тоже являлись частями механизма, а в центре южной стены, прилегая к ней, находилось нечто вроде алтаря или выступа, на котором были высечены какие-то изображения.

Ги Лаланд снова зажег фонарь и направил его на стену, расположенную слева от него.

— По этим желобам, — объяснил он, — можно проследить, как система двигает плитами. Сейчас огромные каменные глыбы возвращаются постепенно на свое место. Пока они не остановятся, плиты вновь не опустятся. Скажите тем, кто наверху, чтобы они пока попили кофе, — добавил он с иронией, — но лучше не упоминайте обо мне.

Николь и Аугусто обменялись взглядами. Девушка пожала плечами, а археолог только кивнул. Именно ему удалось докричаться до тех, кто остался в верхнем помещении.

— Ги, — Николь внезапно пришла в себя, — как ты спустился? Нужны два человека, не так ли?

— Да. И примерно одинакового веса. — Он с улыбкой смотрел на маленького гватемальца. — Вы сидите на тех, кто сопровождал меня в этом путешествии. Слава богу, что большие камни нашлись прямо на вершине пирамиды и мне не пришлось спускаться за ними.

Николь обратила внимание на ироничный тон своего соотечественника. Она знала, что это был заносчивый и сложный человек, но почувствовала, что сейчас он старался выглядеть уверенно, однако без особого успеха.

— А твои похитители?

— Вы прочитали о них в записке? Мне сказали, что ее оставили вам. Они сопровождали меня до Караколя и охраняют пирамиду днем и ночью. Мне было сказано, что меня разыщут и убьют, если я вздумаю унести с собой маску. Или просто попытаюсь бежать.

— Тогда они знают, что мы прибыли сюда. — Николь и Аугусто посмотрели друг на друга. — Мне не кажется, что эта новость их обрадует. Кто они?

— Я точно не знаю. Предполагаю, что они работают на Флоренсио Санчеса.

— Но ты уже находишься здесь целый день, не так ли, mon ami.[55] — спросил гватемалец. — Они подумают, что ты умер или бежал.

Лаланд поежился.

— Не знаю. Непросто догадаться, что эти люди могут подумать. Я рассчитывал на то, что, убрав эти проклятые камни, заставлю плиты подняться и спрятать меня. Но они это сделали сами.

— Я кое-чего не понимаю. — Николь постаралась, чтобы в ее голосе не звучало обвинение. — Похищение произошло ночью, не так ли? И мы еще не видели лестницы с надписями. Но ты там был, правда? И еще. Откуда они знали, что ты расшифровал эти надписи?

Ги какое-то время помолчал, как будто обдумывая ответ, и наконец заговорил ледяным тоном.

— Да. Я пошел к лестнице, пока вы все спали, и понял, на что указывают изваяния. Когда я возвращался в лагерь, мне послышался чей-то голос у обочины дороги, уже в самой сельве, и мной овладело любопытство. Там на прогалине стоял Хорхе, говоривший по радио. Я не очень хорошо знаю испанский, но понял, что речь шла о маске, и он разговаривал тихо, чтобы не привлекать внимания. В этот момент меня схватили сзади. Их было двое. Меня связали и понесли к водителю. Хорхе перевел мне их слова: они наблюдали за мной, когда я находился возле лестницы. Когда они увидели, что я слежу за их начальником, меня схватили.

— И? — Николь, похоже, не удовлетворили эти объяснения.

— Хорхе понял, что его обнаружили и что он не может отпустить меня. Он также догадался, что я понял, каким будет наш следующий шаг. Меня просто заставили идти с ними.

Французский археолог сделал жест, давая понять, что разговор закончен, по крайней мере, пока они находятся здесь.

— Я полагаю, что вы захотите увидеть все это сами. Я прихватил с собой рюкзак на тот случай, если найду маску.

«Еще одно оправдание, — подумала Николь. — Он ни словом не обмолвился о пятнах крови на прогалине. Кажется, ему есть что нам рассказать, но мы это еще проверим. Сейчас главное — маска, и тут я ему верю: ее здесь нет».

Она включила фонарик и направилась к маленькому алтарю, расположенному у стены. Что-то ее влекло к нему, однако, поразмыслив, она решила, что в нем нет ничего особенного. Он одиноко возвышался возле колонн, нарушая монотонность убранства темной комнаты, в которой они были заточены.

29

Город майя Тикаль, 628 год н. э.

Балам вошел в Тикаль, когда солнце уже почти зашло. Видимо, потому, что город был ему знаком, или потому, что он был погружен в глубокие размышления, Тикаль не показался ему таким впечатляющим, как во время путешествия, когда он сопровождал сына К’ана II и когда у него появилась возможность познакомиться с Никте. И все же, увидев Большую площадь, он вздрогнул, и сердце его сжалось при виде главной двери дворца, из которой в тот день появилась прекрасная принцесса.

Два воина сопровождали его по приказу Улиля, хотя молодой майя настаивал на том, чтобы отправиться одному. Все трое сменили военную форму на крестьянскую одежду, однако спрятали под ней свои острые кинжалы. В течение долгого пути у Балама нашлось время поразмыслить, и в конце концов он признался себе, что этот поход — довольно-таки безумное предприятие. Ясно же, что Никте не грозит никакая опасность, принцесса находится в своем городе, а он рискует собственной жизнью и жизнями своих спутников.

Какое-то время он проклинал свою слишком горячую кровь и жалел, что Белый Нетопырь не встретился с ним в Наранхо за день до этого. Халач виник редко навязывал свое мнение и, наоборот, побуждал каждого принимать решения самостоятельно. Но он всегда был готов дать совет, когда его об этом просили; более того, одного взгляда или простого замечания могло оказаться достаточно, чтобы склонить чашу весов сомневающегося в ту или иную сторону. Наверняка учитель заставил бы его выбросить из головы эту сумасбродную авантюру.

Однако сейчас Балам уже находился в городе, на территории, которая могла быть враждебной, и ему нужно было придумать способ добраться до любимой. В мечтах он видел, как обнимает принцессу, оставшись с ней наедине, целует ее и шепчет ей на ухо слова любви.

Но в этот момент, стоя перед многочисленными строениями, составляющими дворцовый комплекс, он решил, что ограничится короткой встречей или, возможно, передаст ей записку, что с ним все в порядке. Никте поймет, что он пришел сюда ради нее… и что он ее любит.

Собравшись подойти поближе к зданиям, чтобы найти возможность проникнуть внутрь, он попросил своих товарищей отойти в сторону и не привлекать к нему внимания. В крайнем случае он мог обратиться к стражникам, охранявшим входы, и сказать, что у него есть записка для принцессы.

Но вскоре Балам подумал, что боги услышали его мольбы. Повернув за угол, он столкнулся с Серой Газелью, служанкой Никте, бывшей почти тенью своей госпожи. Служанка едва смогла сдержать крик удивления, но юноша с улыбкой приложил палец к ее губам.

— Да, Серая Газель, это я, и мне нужна твоя помощь.

Девушка уже не раз служила наперсницей для двух влюбленных или просто присматривала, чтобы никто не мешал их встречам. Балам ценил ее и доверял ей.

Служанка не удивилась просьбе молодого майя, и если его наряд показался ей странным, то она ничем этого не выдала.

— Ждите меня здесь, когда солнце сядет, — сказала она ему. — Я проведу вас к моей хозяйке. Никто не задаст вам ни единого вопроса, если вы пойдете со мной.

У Балама возникло желание обнять ее, но он ограничился тем, что широко улыбнулся и поздравил себя, что ему так повезло. Он окажется наедине с Никте, и наконец-то все это сумасшествие оправдает себя!

Он отправился на поиски своих спутников, чтобы сообщить им, что нашел способ проникнуть во дворец.

— Не волнуйтесь, если я задержусь, — сказал он им. — Спите на той прогалине, которую мы видели за городом, чтобы я смог найти вас, если понадобится, а если нет, мы встретимся с вами утром на рассвете. Возьмите и сохраните мой кинжал.

И переполненный радужными надеждами, предвкушая свидание с принцессой, он отправился к месту встречи с Серой Газелью.


Служанка шла, на несколько шагов опережая Балама. Они проникли во дворцовый комплекс, и никто не обратил на них ни малейшего внимания. Серая Газель вручила ему большую корзину, покрытую тканью, как будто Балам был слугой-носильщиком. Юноша старался идти с опущенной головой и выражать своим видом безразличие, хотя его сердце билось учащенно.

Они вышли во внутренний дворик и пересекли его, чтобы войти в другую арку, с которой начинался новый коридор. Они дождались, когда он опустеет, хотя за некоторыми занавесками, закрывавшими проемы, которые они миновали, раздавался шум голосов. Балам подумал, что они все еще находятся в административной части дворца.

Свернув за угол, он увидел, что Серая Газель ускорила шаг и что их уже разделяло несколько метров. Но он не смог догнать ее. Из бокового помещения вышли два воина, преградив ему дорогу. Они направили ему в грудь обнаженные мечи. Он повернул голову в поисках пути отступления, но увидел лишь еще одну пару солдат, поджидавших его сзади. У него мелькнула мысль, не позвать ли девушку, которая уже скрылась в конце коридора, но он тут же понял, что это бесполезно: она заманила его сюда и передала в руки тех, кто сейчас угрожал его жизни.

Он открыл рот, чтобы изложить наспех придуманную причину, оправдывающую его присутствие здесь, но тут же замолчал. Из той же двери, откуда появились два воина, теперь вышел человек, которого он прекрасно знал.

Черный Свет посмотрел на него в упор. Балам хорошо помнил ледяной блеск этих глаз, которые, казалось, никогда не улыбались, но то, что он увидел сейчас, заставило его похолодеть. Взгляд сына Большого Скорпиона излучал такую ненависть, что молодой майя физически ощутил ее на себе.

— Вот как! — Голос Черного Света был таким же ледяным, как и выражение его лица. — Мало того что ты принял участие в заговоре, который твой король К’ан организовал против моего отца, так ты еще и стал шпионом в королевстве, являющемся нашим союзником. Воины, взять его!

Балам едва не набросился на него. Черный Свет был, по-видимому, невооружен и находился на расстоянии вытянутой руки, но в последний момент Балам догадался, что именно этого его соперник и ждал. Тогда у окружавших его мечников появится повод заколоть его.

Балам позволил двум воинам взять его за руки, в то время как третий занялся корзиной. Он почувствовал, как острие меча уперлось ему в спину. Когда его уводили, он подумал, что Никте, без сомнения, находилась в эти мгновения совсем близко, в какой-нибудь из этих бесчисленных комнат, но наверняка принцесса даже не догадывалась, что он рядом.

И ему стало очень больно.


Камера, в которую его бросили, была маленькой и пустой, если не считать грязной циновки у стены. Крепкую дверь заперли снаружи. На противоположной стене небольшое квадратное отверстие позволило Баламу увидеть кусочек звездного неба. Лунный луч отбрасывал на пол прямоугольник света. Окошко находилось высоко, выше уровня головы, и его размер не позволял думать о нем как о возможном пути побега.

Он сел на кровать, совершенно удрученный, понимая, что эта авантюра загнала его в ловушку. Он сознавал, что никто, кроме Черного Света и его приспешников, не знает, что он находится здесь, и проклинал себя за то, что не договорился со своими спутниками о каком-либо способе сообщить им о себе после того, как сказал им, что с ним все в порядке.

Снаружи тишина была полнейшей. Он уже провел несколько часов в камере, и вначале слышал шум человеческой деятельности, хоть и отдаленный. Теперь же город спал.

Ему не принесли никакой еды, даже не оставили сосуда с водой. Он подошел к двери и постучал в нее, пытаясь привлечь внимание кого-нибудь, кто находился по другую сторону, но никто не ответил.

Внезапно, несмотря на то что некоторое время он сидел с закрытыми глазами, пытаясь отвлечься от всего, что его окружало, он заметил, как в камере потемнело, будто огромная туча закрыла луну.

Он открыл глаза и посмотрел в маленькое окошко. Вначале он не сообразил, что взгромоздилось на подоконник, заслоняя лунный свет. Лишь приглядевшись, он понял, что видит.

На него смотрела огромная летучая мышь.


Балам держал в руках мешочек, который ночное животное принесло, сжимая в зубах. Он был изготовлен из оленьей кишки и запечатан воском. Внутри находилась жидкость, и юноша догадался, какая именно, еще до того, как открыл его.

Однако он не мог понять, как Белый Нетопырь узнал о его безвыходном положении и, что казалось еще более странным, о месте его заточения.

Летучая мышь уже улетела, так же молча, как и прилетела, но за эти короткие минуты, когда они были вместе, Балам разглядел в этих черных глазах всепоглощающую нежность, которую учитель к нему испытывал. Юноша заговорил, зная, что животное его понимало. Он сердечно поблагодарил за помощь и пообещал, что очень скоро они снова окажутся вместе. Он не пытался объяснить свое поведение, зная, что учитель никогда бы его об этом не попросил. Потом они оба молча смотрели друг на друга, и наконец летучая мышь взмыла в ночной воздух.

Молодой майя теперь думал о том, что он будет делать после того, как выпьет напиток, и даже засомневался, является ли это лучшим из решений. Как только его душа переселится в тело большого ягуара, он, вероятно, без труда сбежит отсюда, но его человеческое тело останется в этой камере, неподвижное, в полной власти заточивших его.

В конце концов он решил не опережать события и выпить напиток. Если его приемный отец появился здесь, чтобы принести ему напиток богов, несомненно, он счел это наилучшим для Балама. А халач виник редко ошибался.

Он аккуратно снял восковую печать с мешочка, и знакомый аромат растений ударил ему в ноздри. Он еще некоторое время сомневался, осматривая при этом маленькую камеру и запертую дверь. Наконец поднес мешочек к губам и не торопясь выпил жидкость с горьковатым привкусом, стараясь при этом вызвать образ бога Ягуара.

Вскоре знакомое ощущение захлестнуло его. Его дух покинул тело, чтобы упасть в глубокую пропасть, дна которой нельзя увидеть. Когда потеря сознания показалась уже окончательной, внезапно появился свет, хотя начиная с этого момента он уже смотрел на него нечеловеческими глазами.

Однако на этот раз Балам испытал глубокое изумление. Острый взор ягуара не увидел каменных стен, запертой двери и узкого окошка маленькой камеры, а лишь туманное пространство, у которого не было границ и в котором он словно бы парил, не чувствуя опоры для лап.

Даже так он мог двигаться без усилий в том направлении, в котором хотел, и, посмотрев направо, он увидел, как вдали что-то вспыхнуло зеленоватым светом. Чувствуя сильное влечение, он направился к этой вспышке и вскоре убедился, что это была маска в форме человеческого лица, сделанная из нефрита и казавшаяся невесомой в этом пустом пространстве. У него возникла настоятельная потребность направиться к ней и взять ее себе. Ничто в мире не казалось ему более важным в этот момент.

Но тогда же он убедился, что был не один. Появились еще две фигуры, и ягуар понял, ничуть не сомневаясь в этом, что они тоже собираются завладеть маской.

30

Пирамида Клана, древний город майя Караколь, 2001 год

Николь рассматривала изображения, которыми был покрыт маленький алтарь, и на некоторое время даже забыла, в каком месте находится и насколько бедственным является ее положение. Несмотря на слабый свет, исходящий от газовой лампы, она была поражена яркостью и красотой росписей. Эти рисунки сохранили на протяжении веков первозданную свежесть красок, навсегда погруженные в вечную тьму.

Она протянула руку с тайным желанием погладить их, но выучка археолога возобладала, и она отдернула пальцы с сожалением.

Рисунки явно были разделены на три группы: по одной с каждой стороны алтаря и третья в центре, на каменном столе, выше остальных. Хотя все рисунки были пестрыми, слева явно преобладал зеленый цвет, в центре — желтый и справа — красный. Каждая группа состояла из семи глифов, расположенных в два ряда: верхний ряд состоял из четырех рисунков, нижний — из трех.

Николь внимательно рассмотрела их, однако не смогла расшифровать их содержание. Она лишь сумела разобраться в том, что представлял собой первый глиф в каждой группе, поскольку видела их уже несколько раз. Чан К’у, Каб К’у и Ун Симиль, казалось, кивали ей в знак приветствия своими гротескными головами, вырезанными в профиль. Три бога снова собрались вместе, как в храме, затерянном в сельве.

Аугусто Фабрисио стоял возле нее, но она задала вопрос Ги Лаланду:

— Что обозначают глифы? Они могут навести нас на какой-нибудь след?

Француз пожал плечами.

— Я не нашел ничего. Спроси об этом Аугусто. Они подобны тем, которые находят во многих других местах. Это всего лишь восхваление богам и просьбы о благосклонности.

Фабрисио медленно кивнул, продолжая изучать рисунки на камне. Без сомнения, его тоже привлекла их необычайная красота.

Николь рассматривала глиф с изображением Чан К’у, бога Неба, с улыбкой вспоминая сон, в котором он явился поговорить с ней в обличье ягуара. Это был первый из семи глифов, составлявших центральную группу, расположенную на поверхности алтаря. Лицо бога было изображено на ярко-желтом фоне, доминировавшем в этом ансамбле.

Восстанавливая образ Чан К’у в своей памяти, она внезапно явственно вспомнила широкое ожерелье, которое носил бог в обличье ягуара в ее видении. Оно было цветным и представляло собой широкую ленту, окружавшую шею животного, а его оттенки соответствовали тем, что отличали рисунки на алтаре: зеленый слева, желтый в центре и красный справа.

Она вновь испытала уже знакомое ощущение, предвещавшее новое открытие. Совпадение цветов и их положения никоим образом не могло быть случайностью. Она хорошо помнила ожерелье Чан К’у (удивительно хорошо, подумалось ей) и могла легко восстановить его в памяти вместе со всем обликом короля сельвы. Ширина ожерелья увеличивалась книзу и уменьшалась по сторонам, и, таким образом, центральная часть желтого цвета, лежащая на груди животного, оказалась самой широкой. С каждой из трех полос свешивалось несколько подвесок в форме веретена, все они были черными. Николь еще раз изумилась четкости своих воспоминаний, поскольку могла точно назвать количество подвесок: три в зеленой части, пять в желтой и всего лишь две в красной.

— Мне кажется… мне кажется, я знаю, как действовать дальше, — прошептала она.

— Что ты придумала? — Аугусто Фабрисио все еще стоял рядом с ней.

— Если сработает, я вам потом все объясню, обещаю. — Девушка помнила, какое лицо было у Жана, когда она рассказала ему, что ей приснился говорящий ягуар, к тому же утверждавший, что он — бог, и ей не очень хотелось, чтобы это повторилось.

— Я нуждаюсь в вашей помощи, — твердо сказала она. — Подойди сюда, пожалуйста, Ги, и встань напротив правых глифов. Ты, Аугусто, встань с другой стороны, где зеленые глифы.

Оставаясь там же, где и была, перед маленьким алтарем, она вознесла истовую молитву к трем богам, прося их о помощи.

Француз поспешно приблизился к ней, как будто внезапно исчезла его прежняя вялость. Он посмотрел на девушку, прищурив глаза.

— Что ты нам приготовила на этот раз?

Свет газовой лампы освещал их сзади, и Николь почувствовала себя застигнутой врасплох, увидев три огромные тени на стене; они, казалось, наблюдали за ними. Тень Ги Лаланда полностью закрывала сейчас глифы, во главе которых стоял Ун Симиль, бог Преисподней.

— Не знаю, Ги. — Она постаралась произнести это равнодушно. — Возможно, ничего, но мы должны попытаться.

Николь снова протянула руку, и на этот раз она положила ее на глифы, точнее, на пятый по счету из расположенных на поверхности алтаря. Прикоснувшись к нему, она заметила, что он был очень холодным, хотя другого нельзя было ожидать.

— Аугусто, пожалуйста, положи руку на третий глиф рядом с тобой. А ты, Ги, — на второй из тех, что находятся возле тебя.

Николь даже не посмотрела на рисунок, который она почти полностью закрывала своей ладонью, и внезапно ей в голову пришла мысль, что она была обязана это сделать. Наитие длилось лишь мгновение, и она не смогла бы объяснить, что это означает. Николь глубоко вздохнула.

— На счет «три» нажмите на глиф. Я думаю, важно сделать это одновременно.

Несмотря на то что она предвидела нечто подобное, она удивилась, когда глиф под ее рукой глубоко ушел в поверхность алтаря. Даже не глядя на своих товарищей, она поняла, что их глифы тоже поддались нажиму, потому что при этом раздался глухой звук. Он был похож на тот, который они услышали в верхней комнате, когда плиты начали опускаться, однако на этот раз он прозвучал гораздо ближе.

И алтарь, на который Николь почти облокотилась, пришел в движение. Он стал перемещаться вправо, к тому месту, где находился Ги Лаланд, но настолько медленно, что француз смог полюбоваться его продвижением в течение нескольких секунд, прежде чем отойти в сторону.

Показался проем, в котором поначалу не было видно ничего, кроме тьмы, в той части стены, где раньше стоял каменный стол.

Когда движение наконец прекратилось, все трое бросились к этому выходу. Он был узким, но при этом открывал им доступ в мир с новыми возможностями.

Потом взгляды мужчин обратились к девушке, удивленные и непонимающие, но выражающие немое восхищение.

Несмотря на охватившую ее эйфорию, Николь решила объяснить им кое-что.

— Уверяю вас, в этом нет моей заслуги. Сейчас вам все станет ясно, но пока, Ги, принеси, пожалуйста, лампу. Посмотрим, что там, с другой стороны.


На некоторое время объяснения пришлось отложить, потому что теперь все трое осматривали новую комнату. Она оказалась меньше той, которую они покинули, и единственным предметом обстановки, достойным упоминания, была квадратная каменная плита шириной в полтора метра, лежащая в центре. Два желоба вели от нее к правой стене.

— Она выходит на юг, не правда ли? — спросила Николь, указывая на стену, расположенную напротив небольшого проема, через который они вошли.

Аугусто Фабрисио кивнул.

— За ней должен находиться последний пролет лестницы, ведущей к вершине пирамиды. Странно, что воздух здесь не спертый, не так ли?

— Наверное, есть какой-то незаметный вентиляционный ход, — согласился французский археолог. — А возможно, следует поблагодарить богов…

Последнее предложение он произнес шутливым тоном, но никто из двух его товарищей даже не улыбнулся. Николь хотелось сказать: «Я в этом не сомневаюсь», но она лишь указала на плиту.

— Вам не кажется, что она прямо-таки просит, чтобы мы ее толкнули? По-моему, она может скользить по этим двум желобам.

Гватемалец встал на колени и толкнул плиту обеими руками. Та сдвинулась на несколько миллиметров, но стало очевидно, что потребуются большие усилия. Лаланд опустился рядом с ним и подмигнул ему.

— Давай, Аугусто, как раньше, на счет «три».

И снова уже знакомый звук трения камня о камень раздался в маленькой комнате. Его издавала не только плита, скользившая по полу. Другой, более низкий гул исходил от стены, ведущей в соседнюю комнату.

Когда плита остановилась, открывая круглое отверстие, все трое с ужасом увидели, что алтарь в другой комнате вернулся в первоначальное положение, закрыв при этом проход, через который они вошли.

— Каждый раз нас замуровывают все глубже и глубже, — проворчал Лаланд. — Клянусь вам, мне начинает надоедать созерцание исключительно каменных стен.

— Держу пари, что вход снова откроется. — Аугусто Фабрисио указал на плиту, которую они только что толкали. — Достаточно будет вернуть ее на место. Или наши друзья вызволят нас снаружи.

— Я предлагаю убедиться в этом позже. — Николь склонилась над обнаруженным ими люком и посветила в него фонарем. — Похоже, нужно спускаться дальше.

Мужчины подошли к ней и посмотрели вниз. Они увидели нечто похожее на колодец диаметром чуть более метра, спускавшийся в недра пирамиды. Луч фонаря достигал дна, находившегося — хотя это было непросто подсчитать — на глубине около шести метров. На одной из сторон круглой шахты выделялись канавки, которые можно было использовать как ступени, а рядом свисала толстая и прочная на вид веревка, надежно прикрепленная к стене. На выступающем крае колодца имелось нечто вроде ручки, позволявшей забраться в колодец, чтобы потом ухватиться за веревку.

— Похоже, спуск будет легким, — пробормотал гватемалец. — Но подъем?..

— Придется проверить это. — Николь повернулась к своему соотечественнику, и ее вопрос прозвучал почти как утверждение: — Ты будешь добровольцем, Ги?

Француз порылся в своем рюкзаке и достал оттуда моток веревки, тонкой, но крепкой.

— Посвети мне фонарем, пока я буду двигаться вниз. Потом на этой веревке вы спустите мне газовую лампу и рюкзак. — И добавил с оттенком превосходства, уже хорошо знакомым Николь: — Я вас жду внизу.

Спуск действительно оказался удобным для всех троих, и то, что они увидели на дне, снова добавило им оптимизма: ступеньки достигали пола, как и веревка, за которую можно будет держаться, — все это значительно облегчит подъем.

— Похоже, боги предусмотрели, что нам придется возвращаться, — с облегчением произнес Ги Лаланд. — По правде говоря, я уже начал в этом сомневаться.

В месте, в котором они находились, не было ничего удивительного. Круглая комната с низким потолком, в центре которого заканчивался колодец, имела только один выход: арку, ведущую в сторону северной стены. Подойдя к ней, они увидели коридор с заметным уклоном, проникающий в глубины пирамиды.

— Сколько газа осталось в твоей лампе? — спросил Аугусто Фабрисио, пристально всматриваясь в эту темноту, конца которой не было видно.

— На пару часов как минимум. Она была выключена почти все то время, пока я вас ждал. Но ведь у нас остались фонари, не так ли?

Гватемалец пожал плечами, глядя на Николь. Разумеется, оказаться без света во внутренностях этой тысячелетней пирамиды ему не хотелось.


— Я подумала, что это был всего лишь сон, — объясняла Николь, когда они шли по бесконечному коридору. — Тогда я не придала ему особого значения, хоть он и был на удивление реальным. Даже через несколько дней я смогла вспомнить подробности совершенно четко. И одной из таких подробностей было ожерелье Чан К’у, как я вам рассказывала, трехцветное и со странными подвесками. По правде говоря, я не знаю, что и думать.

— И что он тебе сказал? — с интересом спросил Аугусто.

— Что нефритовая маска снова откроется людям… — Она предпочла опустить прочие подробности сна, умолчав, например, о том, что только трое получат к ней доступ. — Но я хорошо помню, как он с серьезным видом добавил, что время маски определяем не мы, человеческие существа… Не знаю, что он имел в виду.

Спутники не успели ответить, потому что коридор закончился. Лампа, которую Ги Лаланд нес в руке, осветила новую арку в стене, служившую проходом в более открытое место. Они не догадывались, что их ожидало, но все же ускорили шаг.

Новый зал, в который они вошли, размерами превосходил пройденные ранее. Он был скорее длинным, чем широким, и пол в нем снова стал горизонтальным, в отличие от наклонного длинного коридора, который они только что миновали.

— Судя по всему, мы находимся у основания пирамиды, — сказал Фабрисио, направляя луч фонаря в сводчатый потолок высотой по меньшей мере четыре метра в центре, усиливавший ощущение открытого пространства.

Перед ними, возле арки, через которую они вошли, высились три полутораметровые каменные колонны, сужавшиеся в верхней части, покрытой резьбой. Расстояние между ними составляло примерно два метра. Им снова показалось, что три бога приветствуют их, но теперь Каб К’у, бог Земли, занимал центральное место, а по бокам располагались Чан К’у и Ун Симиль.

— Смотрите-ка, они не хотят, чтобы мы о них забывали, — с раздражением пробормотал Ги Лаланд, рассматривая глифы при свете лампы.

Он направился в другой конец зала, где среди теней просматривался выход. За резными колоннами пол стал неровным, словно состоял из отдельных фрагментов — плит различных форм и размеров.

— Спокойно, Ги! — Голос Аугусто Фабрисио прозвучал гулко, как в гроте, усиленный эхом, отразившимся от стен.

Француз резко остановился и повернулся к своему спутнику.

— Что происходит, Аугусто? Ты меня напугал.

— Подожди, подожди, не иди вперед! Я должен кое-что сказать вам.

Ги Лаланд и Николь ждали, когда маленький археолог заговорит.

— Вы знаете, мне тоже приснился один из богов, — сказал он тихо, как будто прося прощения. — Это был Каб К’у. И то, что он мне сказал, может иметь отношение к месту, в котором мы сейчас находимся.

31

Город майя Тикаль, 628 год н. э.

Баламу вскоре перестало казаться странным то, что с ним происходило. Даже камера, в которой он был заключен исчезла из его памяти. Он даже забыл Никте… и Белого Нетопыря… Только эта зеленая маска имела значение, хотя попытки приблизиться к ней были напрасными. Ягуар мог перемещаться в этом мире беспрепятственно, по своему усмотрению, как будто бы мягкий туман, окутывавши его, обеспечивал надежную опору для лап, но вожделенный предмет то приближался, то вновь удалялся вне зависимости от его стараний. Он словно измерял силы стремившихся завладеть им. Ибо другие существа соперничали с ягуаром: летучая мышь белого цвета и огромный скорпион тоже барахтались в тумане, а маска так же избегала их, как и Балама.

Молодой майя не сомневался, что тот же самый нетопырь совсем недавно сидел на подоконнике окошка его камеры и именно он передал напиток богов; это тело хранило дух его приемного отца, Белого Нетопыря. Но в тот момент все для него утратило значение. Его не интересовало, кто мог находиться под личиной скорпиона с ядовитым хвостом. В этой безграничной пустоте существовала только одна цель: завладеть маской.

Был миг, когда он подобрался совсем близко и решил, что вот-вот схватит ее. Она состояла из множества кусочков нефрита, сиявших собственным светом; глаза и рот были дырами, из которых на него смотрела тьма. Близость маски заставила его почувствовать величие власти, которую она излучала, и он понял, что тот, кому удастся завоевать ее, станет чем-то гораздо большим, нежели королем королей. Казалось, маска тоже рассматривала его провалами глазниц, а потом вдруг удалилась на большое расстояние, поэтому Балам не смог угадать, что за таинственная сила позволяла ей двигаться.

Потом он приблизился к скорпиону и удивился его невероятным размерам. Холодные глаза встретились с его глазами, и хвост насекомого вытянулся, готовый нанести удар, но, поскольку ягуар никак не отреагировал, он продолжил свою охоту за зеленой маской.

Как долго длился этот странный танец, Балам потом не смог определить просто потому, что привычное время казалось чуждым тому измерению, в котором они находились.

Маска будто играла с ними, то приближаясь к одному из них, то становясь недосягаемой для всех троих, чтобы потом вдруг застыть, словно в конце концов согласившись стать завоеванной.

И, как в случае с кокетливой женщиной, желание Балама завладеть ею становилось все сильнее.

Был момент, когда он почувствовал, что ему удастся сделать ее своей. Маска находилась близко, но как будто не обратила на него внимания, направившись в сторону нетопыря, подлетавшего к ней с тяжелыми взмахами крыльев.

Балам съежился, готовый прыгнуть, но в этот момент что-то ударило его сзади. Это был грубый толчок, удививший его и вызвавший острую боль в задних лапах. Потеряв равновесие и падая на спину, он увидел, что это скорпион напал на него. Без сомнения, он сообразил, что ягуар чуть было не достиг своей цели, и решил помешать ему любой ценой.

Маска заметила, что произошло, и удалилась прочь, но хуже всего то, что скорпион приготовился напасть на Балама, в то время как он оставался беззащитным. Хвост скорпиона раскрутился, и ядовитое жало нацелилось на ягуара. Тот приготовился защищаться, хотя и знал, что шансов у него практически нет.

И вдруг в этом странном мире появился кто-то еще. Он внезапно вырос между ягуаром и скорпионом. Последний в изумлении замер, чем воспользовалось незнакомое существо, оттолкнув насекомое от Балама.

Это была женщина, и несмотря на то, что она стояла к ягуару спиной, у того не возникло никаких сомнений по поводу ее личности: Синяя Цапля, маленькая племянница короля К’ана, напала на страшного скорпиона, чтобы дать Баламу возможность выжить.

Ягуар снова поднялся на все четыре лапы, но уже не успевал остановить безжалостную атаку насекомого. Его хвост с невероятной скоростью вонзился в тело девушки, и жало проникло глубоко в ее плоть. Рот Синей Цапли открылся в немом крике боли, и Балам понял, что в этом странном мире не существовало звуков.

Теперь уже ягуар набросился на скорпиона, изо всех сил ударив его лапой. Мощный толчок отбросил насекомое на несколько метров назад, и у Балама появилось время, чтобы помочь своей спасительнице. Синяя Цапля попыталась улыбнуться, чтобы скрыть боль, терзающую ее, в то время как одну руку она прижимала к ране, зияющей у нее в боку.

Балама охватила неудержимая ярость, и он повернулся к скорпиону, намереваясь разделаться с ним, но в этот момент ярчайший свет заставил всех остановиться.

У этого свечения не было конкретного источника, но оно было направлено на летучую мышь, находившуюся не очень далеко от них. Животное сияло в ореоле голубоватого света, окутывавшего не только его, но и нефритовую маску, которую оно сжимало в своих лапах. Летучая мышь и ее добыча были обращены лицом к ним, и черные провалы маски показались юноше глазами, смотрящими на него с немым упреком.

И время остановилось. Подобно занавесу, опускающемуся после представления, тьма внезапно завладела этим миром, и Балам вновь испытал уже знакомое ощущение падения в бездонный колодец.


И снова перед ним возникли стены камеры, залитые слабым лунным светом. Балам спросил себя, не было ли все происшедшее лишь сном, потому что за окном все еще синела ночь и светлый прямоугольник на полу оставался примерно на том же месте, где он его запомнил.

Но тут он почувствовал боль в позвоночнике, там, куда его предательски ударил скорпион, и он также совершенно четко помнил летучую мышь, держащую нефритовую маску. И выражение удивления и боли на лице Синей Цапли…

Он сказал себе, что должен выйти отсюда как можно скорее и выяснить, что случилось с девушкой. И ему также нужно было поговорить с Белым Нетопырем. И встретиться с Никте, дабы сказать ей, что с ним все в порядке. И что он ее любит…

Он снова в ярости прошелся по камере, понимая, что даже его огромной силы не хватит на то, чтобы выбить дверь, удерживающую его взаперти. Его человеческое тело все еще сидело на циновке, боком ко входу в камеру. Балам посмотрел на него и снова задумался о том, насколько же безвыходно его положение: даже если ягуару удастся сбежать, ему придется вскоре вернуться, чтобы вселиться в это неподвижное тело.

И он почувствовал, что впадает в отчаяние.

Но в это время какой-то шум заставил зверя насторожиться. Это были шаги нескольких человек, и они приближались к камере. Ягуар осмотрелся и в конце концов притаился возле двери так, чтобы она, распахнувшись, закрыла его собой.

32

Город майя Тикаль, 628 год н. э.

Шаги замерли перед камерой, и ягуар теперь знал, что за дверью стоят двое. Он смог различить кислый запах, присущий только человеческим существам.

Он услышал, как отодвинулся засов, и потом дверь открылась, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы позволить пришедшим заглянуть внутрь камеры. Потом тяжелая деревянная дверь продолжила свое медленное движение, пока проход не стал свободным.

Два человека возникли перед ягуаром, и, хотя они стояли к нему спиной, он без труда узнал одного из них: Черного Света он бы не перепутал ни с кем. Сопровождавший его воин мог быть одним из тех, кто задержал Балама. В руках у них были короткие мечи с обсидиановыми лезвиями, и они крепко сжимали их, готовясь нанести удар.

Некоторое время они пребывали в нерешительности. Без сомнения, их удивило отсутствие реакции у заключенного, но потом Черный Свет кивком указал на циновку.

И Балам понял, что он должен действовать немедленно, потому что на карту была поставлена его собственная жизнь, хотя его бездыханное тело и не осознавало этого.

Он вмиг оценил положение и решил напасть сначала на воина, сопровождавшего сына Большого Скорпиона. Высокий и сильный, он мог стать серьезным противником, если его не захватить врасплох. Зверь почувствовал в своей пасти привкус, предвещающий близость боя, и с легкостью, изумившей его самого, набросился на свою добычу.

Через несколько секунд все было кончено: оба человека простерлись на полу камеры со свернутыми шеями. Черный Свет встретил свою смерть с выражением лица, отражавшим непонимание и страх; он бросил последний взгляд на неподвижное тело Балама. И лишь когда уже было поздно, он вспомнил о своем мече, однако тот так и не пригодился ему, атакованному неистовым зверем сельвы.

Ягуар смотрел на трупы, расхаживая кругами по камере, стараясь подавить свой инстинкт и забыть вкус крови, который все еще ощущал на языке.

Он выглянул за дверь, чтобы проверить, не идет ли кто-нибудь еще. Но он увидел только длинный коридор, по которому его сюда привели, и не было слышно шума, свидетельствовавшего о присутствии людей.

Если бежать, то сейчас. И он мысленно поблагодарил богов за ту возможность, которую они ему предоставили.

Он подошел к своему телу и успокоил свою душу, готовя ее к возвращению. Он старался не смотреть на себя, зная по опыту, что потом его будет преследовать неприятное, беспокоящее ощущение.

Вскоре уже человеческие глаза Балама осматривали знакомый интерьер камеры, пока его члены восстанавливали подвижность. От тела ягуара, как это всегда происходило, не осталось ни малейшего следа, хотя молодой майя уже воспринимал это как нечто само собой разумеющееся.

Он еще раз посмотрел на трупы и не испытал никакой жалости к Черному Свету. Ему не нужно было напоминать себе, что несколько мгновений назад принц вошел в эту камеру, намереваясь убить его, да и вообще, сыну короля Наранхо так и не удалось заставить Балама поверить в те теплые чувства, которые он якобы испытывал к нему.

Он убедился, что в мешочке, доставленном летучей мышью, еще осталось немного жидкости, и снова запечатал его восковой пробкой, а потом спрятал в своей одежде, предполагая, что, возможно, он ему еще понадобится.

Подняв с пола меч, принадлежавший воину, который сопровождал принца Наранхо, Балам подумал, не надеть ли и плюмаж, отличавший воина как члена Ордена Орлов Наранхо. Но затем решил, что лучше всего будет скрыться незамеченным и что ночью никто не будет всматриваться в цвета перьев, а кроме того, они могут привлечь к нему ненужное внимание.

Он дважды глубоко вздохнул, с силой сжал рукоятку меча и направился к двери. Стоя в коридоре, он попытался вспомнить путь, по которому его привели сюда. Ему придется пересечь дворик, прежде чем подойти ко входу во дворец. А там, без сомнения, будет часовой. Если кто-нибудь попытается задержать его, он побежит так быстро, как только сможет, рассчитывая, что близлежащие заросли послужат ему укрытием.

Царила полная тишина, подтверждая его догадку, что Черный Свет намеренно выбрал для его заключения уединенное и пустынное место.

Он уже находился там, где коридор переходил во дворик, освещенный лишь луной, когда увидел, что несколько человек пересекают его, приближаясь. Баламу показалось, что их было по меньшей мере трое, и вскоре он смог услышать их голоса, хотя они пытались говорить тихо. Они спешили, и встреча с ними казалась неминуемой.

Он посмотрел назад, намереваясь спрятаться в одной из комнат, выходивших в коридор, но вдруг замер, решив, что слух сыграл с ним злую шутку: один из голосов — а он бы узнал его среди тысячи — принадлежал Никте. Принцесса старалась говорить шепотом, но была слишком взволнована для этого, и Балам четко различал ее голос. И вот он увидел ее, залитую лунным светом, в центре дворика. Он уже не собирался прятаться, хотя и подавил свой первый порыв броситься к ней. Ее сопровождали мужчина и женщина, и через секунду он с отвращением узнал девушку, предавшую его. Служанка Никте следовала за госпожой, опустив голову и придерживая свою просторную юбку. На мужчине был головной убор воина, и размер его плюмажа говорил о том, что это один из начальников.

Балам сделал шаг вперед, зная, что может не бояться принцессы, и произнес ее имя со сдерживаемым волнением.

— Никте!

Девушка подняла руку к горлу, задыхаясь от сдавленного крика, а воин поспешно схватился за меч. Балам вспомнил, что тоже вооружен, и отшвырнул свой меч, протягивая руки к принцессе.

Никте жестом остановила воина, сопровождавшего ее, и бросилась навстречу Баламу, взяв его руки в свои.

— Так это правда! Слава богам, ты жив! — Она указала на служанку, стоявшую с опущенной головой. — Серая Газель только что мне во всем призналась, и я испугалась, что уже поздно… О Балам! Я бы не пережила, если бы с тобой что-нибудь случилось.

Ему захотелось обнять и поцеловать ее, сказать ей, что он сумел выжить только благодаря своей любви к ней, но понял, что сейчас не время. Глаза девушки говорили ему, что не нужно выражать словами то, что она и так хорошо знала.

— А Черный Свет? Кто тебя освободил?

— Никте, я жив потому, что умерли те, кто этой ночью хотел убить меня… и один из них был Черный Свет. Вы найдете их тела в камере, в которой меня заперли, в конце коридора. — Балам сделал паузу, глядя на воина, почтительно отступившего в сторону. — Черный Свет был гостем в этом дворце, и его отец, Большой Скорпион, находится сейчас в вашем городе. Мое присутствие здесь непросто объяснить, и оно создаст проблемы для твоего отца… и для тебя. Лучше мне исчезнуть, и как можно скорее.

Принцесса какое-то время обдумывала ситуацию и в конце концов кивнула.

— Ты прав, Балам. Времена трудные, все идет не так, как нам хочется. Серая Газель проводит тебя и поможет покинуть дворец. Никто не будет задавать тебе вопросов, если ты пойдешь с ней. И не беспокойся, — сказала она, видя, что юноша собирается возразить. — Она действительно раскаивается. Черный Свет использовал ее, чтобы следить за мной, и держал ее в страхе. А мы, — теперь она обратилась к воину, — пойдем вместе в дальнюю камеру. Я боюсь, что ночь будет длинной. — Она снова посмотрела на Балама и взяла его за руку. — Любимый, мы скоро увидимся. Ты даже не представляешь, как я этого хочу.

Несколько минут спустя молодой майя затерялся в зарослях. К счастью, он догадался хотя бы назначить место встречи двум своим товарищам по этой авантюре.

33

Пирамида Каана, древний город майя Караколь, 2001 год

— «Река, ведущая к маске, не станет видимой без вмешательства богов, и только следуя вдоль ее русла, вы сможете приблизиться к сокровищу». Странно, что я так хорошо запомнил эти слова. Сны обычно забываются…

— Я тоже хорошо помню свой, Аугусто, и видишь ли, у меня есть сомнения, что это был только сон. Как выглядел Каб К’у?

— Как летучая мышь. Большая белая летучая мышь. Единственное, что мне пришло в голову на следующий день, это мысль о том, какими глупыми бывают сны. Ах, Николь, и он также сказал нечто, весьма похожее на то, что ты услышала от Чан К’у: «Время маски определено и не может быть изменено». Не знаю, что и думать. У меня в голове все смешалось…

— Однако здесь нет никаких богов, кроме тех, что высечены на трех колоннах, — с сарказмом произнес Ги Лаланд, — и я не догадываюсь, как они смогут нам помочь.

— Посмотрим, сможем ли мы сдвинуть колонны, — сказала Николь.

— Еще какое-нибудь волшебное число?

— Ги! — Николь уже с трудом скрывала то, что ей до смерти надоело высокомерие Лаланда. — Именно эти волшебные числа, как ты их называешь, позволили нам добраться сюда. И скажу тебе, что я нахожу древних майя не просто изобретательными, но удивительно развитыми для того времени, когда, предположительно, была создана эта головоломка. Я бы на твоем месте относилась к ним с большим почтением.

— Ладно, ладно! — Француз поднял руки в знак капитуляции. В одной из них была лампа, и глаза его попали в полосу света. У Николь появилось ощущение, что это были глаза сумасшедшего. — Тогда говори нам, что делать, ты ведь эксперт.

— Давайте посмотрим, двигаются ли они. Я займусь вот этой, с Чан К’у, которая, похоже, нам уже знакома. А вы встаньте каждый перед остальными.

— Аугусто, я уступаю тебе Каб К’у, — сказал Ги Лаланд, указывая на статую, расположенную в центре. — Похоже, этот бог выбрал тебя. А мне остается Ун Симиль, повелитель смерти. Надеюсь, что в этот момент он не желает моей.

— Прямо под глифом на моей колонне есть зарубки, на которые можно поставить пальцы. На ваших тоже? — спросила Николь.

Мужчины кивнули.

— Я не думаю, что следует толкать их, — заявил Фабрисио. — Они закреплены слишком прочно. Лучше надавить вниз. Впрочем, не знаю…

— Попытаемся же! Мы на территории твоего бога, Аугусто, поэтому руководишь ты. — Николь посмотрела на него с улыбкой.

— Согласен. На счет «три».

И снова механизм, которому было несколько сотен лет, заработал, опуская три колонны. Послышался звук трущихся камней и шестерней, двигавших другие шестерни. Через отверстие, находившееся в стене рядом с колонной, помеченной глифом Ун Симиля, начала поступать вода, сначала медленно, а потом уже и мощной струей, как из крана с широким отверстием.

Никто из троих не шелохнулся. Они смотрели, как вода пробивает себе дорогу на неровной поверхности. Стало ясно, что пол, казавшийся им горизонтальным по сравнению с коридором, все же имел небольшой наклон, поэтому вода бежала к противоположной стене, туда, где ранее они заметили выход. Но вода бежала по извилистой линии, потому что пол, начиная с того места, где находились колонны, не был ровным, а представлял собой скорее сочетание отдельных блоков неправильной формы, чем однородную поверхность.

— Река! — воскликнул взволнованный гватемалец, потому что вода прочерчивала четкое русло, вьющееся змейкой на пути к выходу в глубине помещения. Порой казалось, что она останавливается, чтобы потом набрать еще большую скорость, минуя узкие места.

В конце концов напор иссяк и эта река высохла, однако влажный след на полу позволял определить совершенно точно, каким было ее русло.

— Это… непостижимо! — только и смогла проговорить Николь, которая все еще стояла, положив руки на зарубки колонны. — Откуда появилась вода?

— Без сомнения, из резервуара, наполняемого дождями, — ответил Ги Лаланд. — Мы должны поторопиться, прежде чем след высохнет.

— Нам нужно идти по реке. — Аугусто Фабрисио не мог скрыть своего волнения. — Каб К’у сказал следующее: «Только следуя вдоль ее русла, вы сможете добраться до маски».

— А что бы произошло, если бы мы этого не сделали? — Француз до сих пор высоко держал лампу, как бы стараясь получше осветить предстоящий им путь.

— Я предпочитаю не знать этого, а ты? — Николь вытянула руку с фонарем, направляя его луч на русло, по которому несколько мгновений ранее бежала вода. — Аугусто?

— Вперед, вперед!.. — Он задумчиво рассматривал дорожку, прочерченную водой на полу. — Пойдемте друг за другом, и постарайтесь не оступаться.

Гватемалец медленно двинулся по влажной тропе, вначале словно намечая каждый шаг, прежде чем сделать его. Потом, уже более уверенный, он зашагал быстрее, и вскоре они достигли противоположной стороны просторной комнаты. Все услышали вздох облегчения Николь.

Ее фонарь высветил внутреннюю часть арки, открывшейся перед ними: снова им нужно было идти по наклонному коридору.

Но теперь уже никто из них не сомневался, что с каждым шагом они становились все ближе к нефритовой маске.

34

Город майя Караколь, 628 год н. э.

Балам шагал в сторону Караколя так быстро, как только мог, с одной лишь мыслью в голове: Синяя Цапля. Он еще не знал, был ли эпизод с нефритовой маской реальным или только грезой, вызванной напитком. Хотя, как ему было известно, все, что связано с напитком богов, имело отношение и к реальности.

Белый Нетопырь наверняка избавит его от сомнений, и Баламу очень хотелось увидеть его. Летучая мышь ждала у входа в сельву и довольно долго сопровождала Балама и его воинов, следя за дорогой, но, когда они уже находились на безопасном расстоянии от Тикаля, покинула их, чтобы самостоятельно долететь до Караколя.

Три дня они провели в пути, спали только по необходимости и ели на ходу. Наконец, поднявшись на возвышенность, они смогли увидеть большую пирамиду Каану, устремленную в небо.

Балам, не теряя ни секунды, направился к своей подруге, но, когда он спросил о ней, войдя во дворец, его страхи начали подтверждаться.

— Она в своей комнате, — сказала кормилица, присматривавшая за ней с детства. — В постели — она очень больна. Только повторяет, что хочет тебя видеть.

Когда Балам вошел в ее комнату, сердце юноши сжалось. Синяя Цапля словно бы стала еще меньше, чем была, потеряв большую часть своего веса. Она была одета в белое, как и в момент столкновения со скорпионом, и ее лицо казалось прозрачным. Глаза девушки заблестели, когда она увидела Балама, а руки потянулись к нему, хотя даже такое простое движение потребовало от нее значительных усилий.

Юноша встал перед ней на колени и взял ее за руки, целуя при этом в лоб. Кожа Синей Цапли была очень холодной.

— Балам, — она говорила шепотом, и юноше пришлось прислушаться, чтобы понять ее, — я знала, что с тобой все в порядке, но должна была в этом убедиться. Тебе еще нужно столько всего сделать!.. Успокойся, — добавила она, заметив его тревогу, — Белый Нетопырь позаботился о том, чтобы я не чувствовала боли, и сейчас я не страдаю. Но мне трудно говорить, — добавила она через несколько мгновений, — и я лишь хочу слышать тебя. Расскажи мне что-нибудь, пожалуйста. О себе, о том, что ты делал после того, как ушел, о Никте…

Балам присел на маленький табурет, стоявший возле кровати, и, не выпуская рук девушки, сжимавших его пальцы, начал говорить. Синяя Цапля закрыла глаза, и на ее губах появилась улыбка. Он рассказал ей, как они завоевали город Наранхо, о бегстве Большого Скорпиона и его детей, о его безумном походе в Тикаль за Никте…

Чья-то ладонь легла ему на плечо, Балам повернулся и встретился взглядом с Белым Нетопырем. Он не заметил, как тот вошел.

— Она уже не слышит тебя, сын мой. Синяя Цапля ушла в то место, которому принадлежит.

Балам посмотрел на девушку. Выражение ее лица не изменилось, но она не двигалась. Хотя ее пальцы все еще сжимали руки юноши, он смог забрать их, не встретив сопротивления. Бледное лицо Синей Цапли казалось лицом богини, высеченным из камня и озаренным мягким светом.

Балам почувствовал, что на глаза ему набежали слезы. Потом он закрыл лицо руками и громко разрыдался.

— Моя вина тоже велика. — Халач виник нежно сжал его плечи. — Никогда я не смогу привыкнуть к смерти любимых людей. Но знай, что Синяя Цапля не принадлежала полностью нашему миру, как и ее бабка Нефритовые Глаза. Поэтому они обе покинули нас еще молодыми — мир богов с нетерпением ждал их возвращения.

Балам позволил своему приемному отцу помочь ему подняться, а затем осторожно вывести его из комнаты. Юноша постарался не оглядываться назад, чтобы живой образ Синей Цапли навсегда сохранился в его памяти.


— Она отдала за меня жизнь. — Балам наконец нашел время, чтобы побыть наедине с Белым Нетопырем, и чувствовал себя подавленным, — а она была гораздо лучше меня. Такие люди, как она, должны жить вечно, чтобы мы, остальные, могли подражать им.

— Синяя Цапля жива, не сомневайся в этом, но на другом уровне существования. И я уверен, что она будет продолжать заботиться о тебе. — Шаман улыбнулся, что случалось с ним крайне редко.

— Но как она там оказалась? Я имею в виду…

— Борьбу, которую мы вели за маску? Очевидно, что боги не предусматривали ее присутствия, но если Синяя Цапля смогла появиться там, то лишь потому, что они ей позволили. По крайней мере, Чан К’у и Каб К’у. Я полагаю, что Ун Симиль помешал бы им, если бы это было в его власти, но мы никогда не сможем прочесть мысли богов. С тех пор как ты ушел в Тикаль, Синяя Цапля думала только о тебе, постоянно спрашивала, не получили ли мы известий. Не сомневаюсь, что у нее было какое-то предчувствие и она предполагала, что тебе грозит опасность. Именно она сообщила мне три дня назад, что твоя жизнь висит на волоске, и точно описала мне место, в котором ты находился. Я никогда не видел ее такой взволнованной, — продолжал Белый Нетопырь, глядя, как Балам смахивает слезы с глаз. — Я приготовил напиток и отправился искать тебя. Хорошо, что усталость проходит, когда покидаешь тело летучей мыши, потому что лишь боги знают, как много я летал в последние дни.

— Учитель… — Юноша заколебался, прежде чем закончить фразу. — А что произошло с маской?

Халач виник посмотрел на него и ответил не сразу.

— Ты имеешь право знать это. Маска могла стать твоей. Ты наверняка задумывался об этом, как и я. В том чуждом нам мире не было ничего важнее этой маски. — Шаман словно восстанавливал этот эпизод в своей памяти. — Важнее, чем самое драгоценное сокровище или самая желанная женщина… Мне даже показалось, что я умру, когда я понял, что ты вот-вот ее схватишь, и наоборот, несколько секунд спустя никакое счастье не могло сравниться с тем моментом, когда она стала моей. Завладев ею, я ощутил, что на меня переходит ее громадная мощь, и я решил, что я — бог. Да, Балам, что я — бог. Тебе это покажется нелепым, — продолжил он после паузы, — но, испытывая ту эйфорию, я вспомнил историю маски, которую я тебе поведал и которую ранее мне рассказала королева Нефритовые Глаза. Я не сомневался, что именно меня выбрал Каб К’у, бог Земли, считавший, что не стоит передавать столько власти смертным людям, и я понял, что он не ошибся в выборе. Власть должна оставаться прерогативой богов, а мы будем довольствоваться их благосклонностью. Все вы уже покинули тот мир, или, по крайней мере, я не мог вас видеть, и вдруг я решил, что мне не нужна маска. И я выпустил ее, — закончил он внезапно.

— И ты ее больше не видел?

— Нет, но видел Каб К’у. Когда я летел сюда, расставшись с вами, я присел на дерево, потому что мне нужно было поспать. Я очень устал. И бог вмешался в мой сон. Я думаю, что это произошло на самом деле, хотя с богами трудно быть в чем-либо уверенным. Они имеют обыкновение пользоваться снами, чтобы поговорить с тобой.

— И что он тебе сказал?

— Что они решили подождать некоторое время и затем снова сделать маску доступной для людей. Не знаю, для них, возможно, это игра. — Белый Нетопырь пожал плечами. — Он дал мне очень точные указания, как подготовить место, в которое ее поместят. И сказал мне, что они будут давать нам инструкции по мере того, как мы будем продвигаться вперед.

Балам с удивлением посмотрел на своего учителя. Он говорил с ним о своих беседах с богами, как будто это было чем-то заурядным; но юноша ни на миг не усомнился в серьезности его слов.

— Теперь я должен пойти к Чальмеку, — сказал Балам. — Он, как никто, страдает из-за смерти Синей Цапли. Он был очень влюблен в нее.

— Мы все были в нее влюблены в некотором роде, — согласился Белый Нетопырь. — Она жила только ради других. Я бы сказал, что такое почти невозможно встретить. А ты знаешь, Балам, — он сменил тему, увидев, что лицо его ученика снова стало грустным, — скорпион, который предательски напал на тебя, живет здесь, в нашем мире, как ты и я. Он был, без сомнения, избранником Ун Симиля.

— Ты знаешь, кто это?

Халач виник кивнул.

— Покинув твою камеру, я сел на ближайшее дерево, чтобы понаблюдать, не понадобится ли моя помощь. На этом же месте я появился вновь, когда закончились наши приключения с маской. И тогда я его увидел. Под покровом тьмы скорпион полз ко дворцу. Я уже собрался взлететь, чтобы наброситься на него, но понял, что еще не время доводить дело до конца, хотя он мне очень не нравился. Тогда я стал следить за его продвижением и увидел, как он проник в здание. Сидя на окне, я заметил, как это насекомое приблизилось к неподвижной фигуре, слилось с ней, а потом исчезло. Без сомнения, этот человек также хорошо знает секрет напитка богов. Видишь ли, Балам, избранник Ун Симиля мне хорошо известен.

Юноша внезапно понял, что он тоже прекрасно знает, кого имеет в виду его учитель. Или, по крайней мере, догадывается…

— Король?

— Да, Балам. — Белый Нетопырь одобрительно кивнул. — Король, мотивами которого всегда были предательство и коварство. Король, окропивший свои руки кровью, завладевший чужим троном.

— Большой Скорпион, король Наранхо, — юноша произнес это имя тихо. — И возможно, сейчас он уже знает, что это я убил его сына.

— Не случайно все мы носим имена животных, в которых воплощаются эти три бога, хотя, может быть, имя, данное тебе при рождении, было другим. — Шаман посмотрел на своего ученика. — А твое нынешнее имя выбрал я в тот день, когда тебя нашли в сельве…

— Это мое имя, поскольку другого я не знал. И ты навсегда останешься моим отцом. Не сомневаюсь, что твой выбор был правильным.

Белый Нетопырь посмотрел на юношу, прежде чем продолжить. В его глазах светилась любовь.

— Король, лишенный трона, больше никого не интересует. И я сомневаюсь, что в Тикале его высоко ценят. Король К’ан намеревается потребовать его выдачи. Посмотрим, Балам, посмотрим.

35

Пирамида Каана, древний город майя Караколь, 2001 год

Николь жестом остановила Ги Лаланда, который уже собирался войти в новый коридор, открывшийся перед ними.

— Одну минуту, Ги, Аугусто. Давайте остановимся, чтобы подвести итог пройденному нами.

Француз поначалу заколебался, но в конце концов повернулся к Николь, пожимая плечами. Он смотрел на нее с отвращением.

— Ладно, не думаю, что несколько секунд после стольких веков ожидания могут иметь значение. Чего ты хочешь?

— Убедиться в том, что мы все трое понимаем, что происходит, и выяснить, есть ли у нас согласие по поводу того, как мы должны действовать дальше. Думаю, вы поняли, что понадобились три человека, чтобы дойти сюда. Глифы первого зала разделены так, что один человек не смог бы нажать одновременно на два из них, и то же самое касается трех колонн, которые мы только что сдвинули.

— Правильно, — согласился Ги, — но вспомни: когда вы спускались на плитах, я уже находился внизу. Для этого первого шага хватило и меня одного.

— Да, но если бы мы не появились, та комната стала бы твоей могилой. — Николь решила, что ей уже здорово надоел ее соотечественник. — Этот факт лишь укрепил мою уверенность в том, что ничто сейчас не является случайным. Вышло так, что в результате стечения странных обстоятельств мы находимся внутри пирамиды, в то время как выход заперт.

Ги Лаланд сделал жест, как бы говоря: «Ну и что?»

— Да, Ги! — Фабрисио поддержал девушку. — Я тоже об этом подумал, и, клянусь тебе, у меня мурашки бегают по коже. Нас трое, и богов тоже трое. И больше нас не станет. Похоже, мы избраны каждым из них. Если бы не сон Николь, мы бы еще находились наверху в ожидании, когда снова заработают плиты, чтобы выйти наружу.

— А без твоего сна, Аугусто, мы бы не знали, что делать с руслом, даже если бы вдруг нам удалось заставить реку течь. — Она улыбнулась гватемальцу. — Тебе тоже снился сон с богом, Ги? Тебе приснился… Ун Симиль? — Она произнесла это имя почти со страхом.

Лаланд снова пожал плечами.

— То, что вы говорите, просто замечательно, и мы могли бы потратить часы, ходя по кругу, но я предлагаю вам спокойно обсудить это позже, когда все будет кончено. Сейчас для нас важно завладеть маской.

— Если мы ее найдем. Но прежде чем продолжить, я бы хотела иметь уверенность, что мы будем заодно. До сего момента было необходимо, чтобы мы работали в команде, так и должно продолжаться.

Николь и Фабрисио посмотрели на французского археолога, а тот сделал двусмысленный жест.

— Все это звучит несколько мелодраматично, тебе не кажется, Николь? С тех пор как мы вылетели из Парижа, мы все делали вместе, и я не вижу причины что-либо менять. — Повернувшись, он вошел в коридор, вытянув вперед руку с лампой, чтобы она освещала ему путь.

Девушка и гватемалец посмотрели друг на друга, и Николь нахмурила брови. Ей очень хотелось сказать своему соотечественнику, что вот уже несколько дней как он действует по своему усмотрению, но она промолчала. Потом они с Фабрисио вошли в коридор, не желая оставаться в темноте.


Она была там. Все еще вдалеке, но, несомненно, это была она. Коридор привел их в зал, похожий на тот, который они недавно покинули, и в нем, как в главном помещении святилища, находилась маска. Несмотря на то что ее окутывала слабая дымка, зеленое сияние притягивало к себе их взгляды. Она лежала на каменном выступе, напомнившем Николь алтарь маленького храма, в котором началось их приключение. Увидев ее, девушка почувствовала, что нет ничего более важного в мире и она должна сделать все, чтобы завладеть ею. Ее спутников посетила та же самая мысль, и девушке даже не нужно было смотреть на них, чтобы убедиться в этом. Хотя маска была еще далеко, она увидела, что ее глаза и рот были всего лишь темными дырами, придававшими ей зловещий вид. Но все равно она казалась невероятно прекрасной, и Николь поняла, что должна завоевать ее только для себя, что она не намерена ни с кем ее делить.

Ги Лаланд первым рванулся к ней. Николь лишь упрекнула себя за то, что не опередила его. Она и Аугусто Фабрисио двинулись вслед за французом, хотя и знали, что не смогут догнать его.

Но он сам внезапно остановился, глядя сначала вниз, а потом по сторонам, как человек, лихорадочно ищущий спасения.

Девушка поняла, почему он так себя вел, подойдя поближе: глубокая пропасть с гладкими стенами пересекала комнату от одной стены до другой, преграждая им путь. Маска оставалась недостижимой.

Француз посмотрел на Николь, и она увидела глаза грабителя, готового на все. Но ей хватило здравого смысла признать, что ее взгляд, скорее всего, выражает те же чувства.

— Это безумие. — Голос Аугусто Фабрисио показался им далеким, словно доносившимся из другого измерения, но ему удалось на мгновение отвлечь их от борьбы. — Полагаю, маска влечет вас точно так же, как и меня, но мы ни в коем случае не должны допустить, чтобы она заставила нас утратить разум.

Николь посмотрела на него с удивлением: как мог этот человек говорить о разуме, если ему предоставлялась возможность стать богом? Если в нескольких метрах от него находился предмет, способный наделить его такой властью, о которой до сих пор никто и не мечтал? Ибо с момента, когда она увидела маску, войдя в этот подземный зал, Николь знала, что ее обладатель будет держать мир в своих руках. Она не смогла бы объяснить, почему она в этом уверена, но не сомневалась, что так оно и есть.

— Прошу вас, давайте вместе подойдем к ней и признаем, что ее находка стала успехом всей команды, — продолжил археолог. — Чтобы никто не подумал, что маска принадлежит только ему, как бы она нас не очаровывала…

Ги Лаланд презрительно усмехнулся, прежде чем ответить.

— Пока что она ничья и останется таковой, если мы не найдем способ добраться до нее. Есть идеи?

Николь вдруг поняла, что этот маленький человек с большими усами был прав и что она сама чуть было не поддалась безумному порыву, овладевшему Лаландом и вызвавшему у нее отвращение. Она с нежностью посмотрела на гватемальца.

— Я согласна с тобой, Аугусто. — Она включила фонарь, чтобы осмотреться.

Зал был очень похож на тот, который они недавно миновали, за исключением того, что здесь не могла проложить свое русло река, чтобы указать им дальнейший путь. Потому что ее воды упали бы в пропасть, открывшуюся перед ними. Луч фонаря нащупал дно, но спуск ничего бы им не дал, поскольку стенка с противоположной стороны была совершенно гладкой. Таким образом, только мостик или полная экипировка скалолаза позволили бы им перебраться на другую сторону.

— Здесь на полу есть плита с глифом Чан К’у! — Аугусто Фабрисио отошел в сторону, рассматривая пол в свете своего фонаря.

Его спутники подбежали к нему, чтобы увидеть лик бога, который, казалось, смотрел на них с пола. Глиф был довольно большим и находился в центре плиты, выделявшейся среди остальных.

— Значит, если здесь есть Чан К’у, — пробормотала Николь, направляя луч своего фонаря на высеченное изображение, — остальные двое вряд ли ушли от него далеко…

36

Город майя Наранхо, 628 год н. э.

К’ан II выглядел великолепно в своем королевском наряде: высокий, могучий, величественный. На нем была мантия из разноцветных перьев, а на голову он водрузил атрибут королевской власти — диадему бога У’уналя с тремя остриями в форме цветка, напоминавшую всем, что монарх наделен сверхъестественной природой богов.

Король восседал на троне, стоявшем на возвышении — просторном помосте, который выстроили в цитадели Наранхо на Большой площади, где совсем недавно защитники города капитулировали перед войском Караколя.

Площадь была забита до отказа, как и улицы, прилегающие к ней, потому что на этой публичной церемонии монарх собирался сообщить о своих замыслах относительно завоеванного города, и ожидалось также, что назовут имя того, кто сменит низложенного короля, Большого Скорпиона.

Большинство горожан не испытывали ничего к своему бывшему правителю, потому что их жизнь проходила вдалеке от дворцовых интриг, однако их влекли сюда естественное любопытство и желание, чтобы новый король стал гарантом мира, которого все желали.

К’ан II, осознавая это, хотел выслушать и взвесить мнения, прежде чем принять решение. Давление со стороны Тикаля и Калакмуля уже проявлялось посредством различных каналов, и король знал, что будет непросто удовлетворить две великие державы. Караколь являлся союзником Калакмуля, но Тикаль был расположен гораздо ближе и давал почувствовать свой вес. Кроме того, произошло событие, которое король пока не знал, как оценить, положительно или отрицательно с точки зрения интересов своего города: король Тикаля, Череп Зверя, умер, и его старший сын, Высокий Олень, занял его трон. Новый монарх был братом принцессы Никте, и благодаря Баламу король знал, что отношения между братом и сестрой были хорошими, но он также осознавал, что интересы государства могли оказаться важнее братской любви, какой бы сильной она ни была.

К’ан II уже обратился к народу, и его мощный голос слышали все. Он говорил о мире и согласии, а толпа отвечала одобрительным гулом.

— Гнев Караколя поднялся не против этого города, который сегодня меня принимает, — сказал он, — а против Большого Скорпиона. Король-предатель намеревался снова завладеть тем, что ему не принадлежало, сея смерть и ложь, но боги этого не позволили. И Большому Скорпиону пришлось поплатиться за это.

Он добавил, что новый король Наранхо должен быть человеком, способным поддерживать мир, которого все желают.

— Человеком, который не пресмыкался бы ни перед кем и не имел бы других интересов помимо благосостояния этого города, — закончил он, явно намекая на Тикаль и Калакмуль.

Трон окружали люди, имевшие какое-либо отношение к правительству метрополии. Некоторые были преданными слугами Большого Скорпиона, хотя сейчас лезли вон из кожи, чтобы доказать обратное, а другие — просто чиновниками высокого ранга. Жрецы различных культов стояли рядом, однако жрецы Тлалока отошли назад, стараясь не привлекать к себе внимания.

На виду зато оставались два военачальника. Оба надели свои лучшие наряды и одним своим присутствием вызывали у зрителей трепет. Улиль не покидал город со дня его завоевания, в то время как Кос взял на себя ответственность за соблюдение его войсками условий почетной капитуляции. Они еще больше сдружились за эти двадцать дней, и жители Наранхо часто видели их гуляющими вместе.

Возле них находились Белый Нетопырь и Балам. Юноша пытался следить за происходящим, хотя его мысли были далеко отсюда. Мысли о Никте и Синей Цапле заставляли его погружаться в себя, и он держался отчужденно со дня своего возвращения в Караколь и до того момента, когда Белый Нетопырь настоял на том, чтобы он присоединился к делегации, направлявшейся в Наранхо: шаман не хотел, чтобы его ученик оставался наедине со своими печальными думами.

Балам больше не получал сведений о Никте после их короткой встречи в коридорах дворца Тикаля, однако юноша понимал, что обязанности принцессы заставили ее задержаться в городе. И все же он не мог отделаться от мысли, что они расстались навсегда.

Что касается Синей Цапли, Баламу казалось, что он никогда не сможет привыкнуть к тому, что больше ее не увидит, и, думая о ней, он каждый раз испытывал сильную боль, хотя эти воспоминания имели сладостный привкус ностальгии. Он пытался представить девушку в царстве богов, где она дарила им радость своей улыбкой, и хотел верить Белому Нетопырю, утверждавшему, что там она продолжает заботиться о них, своих друзьях.

Молодой майя окинул взглядом площадь, переполненную людьми, и в памяти всплыл тот день, когда он принял участие в своей первой военной операции. Он пытался воскресить картины прошлого, вспоминая, как он шел по пятам за Улилем, и они возникали перед его мысленным взором, но смутные и нечеткие, словно чуждые ему. По окончании короткой битвы он понял, что храбрость — это всего лишь твердое решение довести до конца то, что ты намеревался сделать, но в данном случае казалось, что кто-то другой предопределил события.

К ним подошел дворцовый распорядитель, только что объявивший о появлении Человека с Высоким Жезлом. Это был пожилой человек с совершенно седыми волосами, ступавший медленно, но в его голосе еще было достаточно силы, чтобы завладеть вниманием присутствующих. Его взгляд сначала остановился на Белом Нетопыре, а затем на Баламе.

И тут он внезапно остановился с выражением глубокого изумления на лице.

Балам заметил, что привлек внимание распорядителя, и удивился, что тот смотрит не на лицо, а на его ноги. Он тоже посмотрел вниз и понял, что именно пробудило любопытство этого пожилого человека.

Юноша был одет в белую короткую тунику с красной каймой, оставлявшую открытой верхнюю часть ног и позволявшую рассмотреть татуировку на его бедре.

Лучистое солнце и убывающая луна составляли рисунок, который рос вместе с ним, становясь менее четким с течением времени, но пока еще вполне различимым.

— Могу я спросить вас, господин, — произнес дворцовый распорядитель гораздо тише, чем тогда, когда он обращался к толпе, и Балам различил в его тоне неподдельное уважение, — при каких обстоятельствах вам сделали эту татуировку?

— Спросить-то вы можете, но боюсь, что мой ответ вас не удовлетворит. Когда мой отец спас меня в детстве, — добавил он, показывая на Белого Нетопыря, — она у меня уже была.

— Означает ли это, — распорядитель склонил голову в знак почтения, — что халач виник вас усыновил и вы не знаете своих настоящих родителей?

— Да, это так. — Балам ответил сухо, потому что так и не понял, почему этот человек интересуется его персоной. Белый Нетопырь стоял рядом, прислушиваясь к разговору.

— Я прошу вас великодушно простить меня, господин, но ваши ответы очень важны для меня и для города Наранхо. И возможно, для вас тоже… Позвольте мне спросить, сколько вам лет.

— Когда мы нашли его в сельве возле безжизненных тел его родителей, ему было не больше двух лет, — послышался глухой голос Белого Нетопыря, — и с тех пор прошло еще восемнадцать лет.

Человек снова посмотрел на лицо Балама с величайшим удивлением, словно на призрак. После этого он потряс юношу до глубины души, встав на колени и взяв его за руку.

— Они были не вашими родителями, господин, а двумя преданными слугами короля Ах Восаля и его супруги по имени Красный Цветок. Королевская чета решила отослать вас из города, в то время как Большой Скорпион уже почти захватил дворец, ломая сопротивление их воинов. Я был там, когда все это происходило, а также когда вам делали эту татуировку.

Человек с Высоким Жезлом тем временем начал свою краткую речь, но запнулся, увидев странную сцену, разыгравшуюся в нескольких метрах от него. Дворцовый распорядитель стоял на коленях перед юношей и держал его за руку. Человек с Высоким Жезлом вспомнил тот день, когда войска Караколя вошли в Наранхо и этот юноша спросил с явным беспокойством, где находится принцесса из Тикаля. Рядом с ними стоял халач виник из Караколя, которого он давно знал и к которому испытывал глубокое уважение.

Затем он увидел, как дворцовый распорядитель жестом попросил его подойти. Зрители, окружавшие помост, заметили, что происходит нечто странное, и толпа зароптала.

Человек с Высоким Жезлом повернулся к королю Кану, поклонился, прося прощения, и подошел к распорядителю.

Тот поднялся с колен, взял его за руку и отвел в сторону, после чего долго ему что-то рассказывал шепотом на ухо.

На Балама снова пристально посмотрели сверху вниз, и Человек с Высоким Жезлом сделал шаг вперед, чтобы разглядеть татуировку, но проявляя при этом величайшее почтение. Он тоже взглянул на юношу как на привидение, а потом поклонился, прежде чем вернуться на свое место.

— Жители Наранхо! — Его голос не был таким мощным, как у дворцового распорядителя, но его слышали все, потому что на площади воцарилась полная тишина. — Боги проявляют перед нами свои желания самыми разными способами, и сейчас они выразились предельно ясно. Восемнадцать лет назад Большой Скорпион стал нашим королем, заняв место Ах Восаля. Сегодня боги хотят, чтобы другой человек надел диадему У’уналя и правил нашими судьбами от его имени. Король К’ан II в своей великой мудрости сказал нам, что их волю следует выслушать и повиноваться. И эта воля была выражена так недвусмысленно, что не оставляет нам ни малейшей возможности в ней усомниться. — Он сделал паузу, лишь подчеркнувшую всеобщее молчание. — Единственный ребенок мужского пола короля Ах Восаля и королевы Красный Цветок, пропавший восемнадцать лет назад, которого мы считали мертвым, появился снова именно сегодня, здесь, под покровительством богов, правящих нашими судьбами. У нас есть новый король! — В его голосе почувствовалось волнение. — Род Ах Восаля продолжает жить! Воздадим же почести нашему королю Баламу Кимилю! — Последние слова Человека с Высоким Жезлом, правой рукой указующего на молодого майя, потонули в радостных возгласах, раздавшихся во всех уголках Большой площади.


На город опускался вечер, а Балам пребывал в состоянии полного оцепенения. Он осознавал лишь, что Белый Нетопырь не покидал его ни на мгновение, и это было очень приятно его сердцу. Шаман с самого первого момента понял, каково было состояние его души, и превратился в щит, встав между своим учеником и всеми, кто хотел дотронуться до него, чтобы получить благословение нового короля.

Не все жители города помнили Ах Восаля, но они все-таки слышали о нем и о том, как он утратил трон и жизнь из-за Большого Скорпиона. История его двухлетнего сына, которого так и не нашли, успела позабыться, но теперь она вернулась, наделав еще больше шума. Никто не сомневался в божественном вмешательстве, и люди уже начали говорить, что их новый король находится под особым покровительством богов.

Балама отвели в один из покоев дворца, и там он принял короля К’ана II и главных чиновников Наранхо. Он поговорил со всеми, хотя и не отдавал себе полностью отчета в том, что делал.

Человек с Высоким Жезлом и распорядитель дворца по очереди рассказывали ему историю его бегства на руках у двух слуг его родителей. Они были мужем и женой; она прислуживала королеве Красный Цветок. Потайной ход, которым королевская чета отказалась воспользоваться для своего собственного спасения, позволил им добраться до сельвы незамеченными. Тогда оба чиновника в последний раз видели Балама… до сегодняшнего дня.

Именно его мать придумала сделать ему татуировку; это произошло незадолго до того зловещего дня. Изобразили солнце и луну, поскольку Красный Цветок хотела отдать его под покровительство богов дня и ночи.

Более всего удивило юношу странное совпадение имени, данного ему родителями, с именем, выбранным для него Белым Нетопырем: Балам Кимиль. Это еще больше укрепило уверенность в том, что будущий король находится под особым покровительством богов, распоряжающихся судьбами людей, особенно бога Ягуара.

— Я не хочу быть королем, отец, — сказал он Белому Нетопырю, когда в конце дня они остались вдвоем. — Ты, зная меня, должен понять это. Меня никогда не готовили к подобной роли, и мне не нравится решать, что должны делать другие люди. Теперь я знаю, кто были мои родители, но я их не помню, и единственный город, который я считаю своим, — это Караколь.

Халач виник какое-то время молча смотрел на него, размышляя над словами, которые он только что услышал. Жалкое подобие улыбки смягчило черты его лица.

— Конечно же, я тебя хорошо знаю, Балам. Прошло уже много лет, и мы с тобой были рядом каждый день, пока я смотрел, как ты растешь. Я следил за каждым твоим шагом с тем же вниманием, какое я бы уделил собственному сыну, но его у меня никогда не было. И к тебе я относился так же строго, как относился бы к нему. Поэтому я знаю, что ты никогда не отступал, какое бы сложное задание я перед тобой ни ставил, и что ты никогда не останавливаешься на полпути.

Белый Нетопырь положил руки на плечи своего ученика.

— Все случившееся за последние дни настолько невероятно, — продолжал он, — что нам будет тяжело найти этому объяснение. Только боги могут понять это. А их желание, если ты спокойно обдумаешь все, представляется совершенно ясным. Ты должен стать новым королем Наранхо, дорогой сын. Кроме того, я знаю одного человека, — глаза шамана озарила улыбка, — который сумеет существенно упростить твою задачу.

37

Пирамида Клана, древний город майя Караколь, 2001 год

После того как Аугусто Фабрисио обнаружил изображение Чан К’у, им было нетрудно найти глифы, представлявшие каждого из трех богов. Плиты, на которых были высечены эти глифы, находились возле пропасти, разделявшей комнату на две части, и располагались на расстоянии нескольких метров друг от друга. Чан К’у слева, Каб К’у в центре и Ун Симиль справа. В данном случае никто не сомневался, что эти каменные прямоугольники, расположенные на полу, были предназначены для запуска нового механизма, который позволил бы им перейти на другую сторону.

Николь несколько раз попыталась заставить себя сосредоточиться на том, что она делает, поскольку все ее внимание притягивал волшебный объект, внешне хрупкий, от которого ее отделяло десятка два метров. Она подумала, что с такой силой, наверное, пение сирен манило Одиссея. Очарование маски полностью завладело Николь. Ее барабанные перепонки звенели от приглушенного гудения, руки и лицо горели, словно в лихорадке, дыхание участилось. Она с трудом отвела глаза от зеленого сияния маски, которая, казалось, смотрела на нее черными провалами глазниц.

У нее больше не оставалось сомнений в том, что тот, кому удастся положить свои руки на маску, получит неслыханную власть над миром. Он станет богом и, возможно, достигнет бессмертия…

Ги Лаланд тоже был вне себя. Он двигался как робот, в его глазах отражалось безумие. Он все время поворачивал голову то к глифу на полу, освещаемому лампой, то к нефритовой маске, так что она вертелась, как у китайского болванчика. И лишь гватемальский археолог не утратил хотя бы внешних признаков рассудка, несмотря на то что тоже время от времени бросал на маску короткие взгляды.

В конце концов заговорил именно он. Его голос дрожал, видимо, под воздействием гипнотического влияния маски.

— Я полагаю, что каждый из нас должен встать на одну из этих плит. Я не знаю, каков будет результат, но если нам удастся завладеть маской, мы должны помнить, что пришли сюда вместе. Она… порабощает нас.

Как будто в ответ на его слова нефритовая маска усилила свое свечение, которое теперь стало похоже на зеленые вспышки, на что археологи не могли не обратить внимания. Николь снова остро ощутила, что ничто в этом мире не имеет для нее значения, кроме этого таинственного предмета. Аугусто и Ги внезапно показались ей незнакомцами… или, что еще хуже, врагами, от которых ей следовало избавиться. Во взгляде своего соотечественника, в упор направленном на нее, девушка увидела лишь холодную ненависть и высокомерие. Но это не удивило Николь: ее собственный взгляд вряд ли излучал что-либо другое.

Аугусто Фабрисио между тем занимался своим делом, внимательно изучая пол, однако девушка была уверена, что и его поглотила общая напряженная атмосфера.

— Николь, — сказал гватемалец, — стань на Каб К’у, он находится возле тебя. Ты, Ги…

— Я займусь Ун Симилем. — Француз подошел к своему коллеге, разглядывавшему плиту с изображением бога Преисподней. — Мне кажется, мы поладим.

Аугусто Фабрисио пожал плечами и сделал шаг назад, словно стараясь держаться подальше от Ги Лаланда.

— Очень хорошо, — кивнул он, — тогда я останусь с Чан К’у. Если, конечно, ты не хочешь оставить его себе, Николь.

Девушка ответила так сухо, что сама удивилась:

— Мне все равно. Давайте поторопимся.

Все трое заняли места перед большими плитами с изображениями соответствующих богов. Аугусто Фабрисио остался слева, Николь — в центре, а француз — справа. Около шести метров отделяло каждого из них от другого.

— Хорошо, тогда больше не ждем. — Гватемалец говорил нараспев. — Вперед!

Сначала ничего не изменилось, но очень скоро они заметили, как плиты, на которых они стояли, начали опускаться в пол. И уже привычный звук трущихся друг о друга каменных блоков начал заполнять комнату. Николь беспокойно оглядывалась, пытаясь угадать, как именно новый механизм позволит им перейти на другую сторону.

И вот она увидела это, хотя игра теней и света, создаваемая лучами фонарей, не позволяла отличить реальное от воображаемого.

Прямо перед тем местом, где находился Ги Даланд, дно пропасти устремилось вверх. Поднимающаяся часть была не более метра шириной и состояла из блоков, отличающихся формой и размерами, но она выдвигалась, пока не достигла другой стороны широкого провала.

Николь посмотрела перед собой, ожидая появления такого же мостика, но его не было. Она направила фонарь туда, где стоял гватемальский археолог, но и там дно пропасти оставалось неподвижным.

И тогда хриплый крик вырвался из ее горла — она поняла, что Ги Лаланд получил огромное преимущество. Их разделяло всего лишь несколько метров, но этого оказалось достаточно, чтобы сделать его недосягаемым. И она не сомневалась в том, что француз не станет их дожидаться.

Она соскочила с плиты, надеясь таким образом остановить механизм, но уже было поздно. Каменный мостик находился всего лишь в метре от пола, и Ги Лаланд прыгнул на него. На мгновение показалось, что он не сможет удержать равновесие и упадет на дно, но он устоял, вцепившись руками в камень. Затем он поспешно пересек пропасть и оказался на другой стороне.

Николь опустила руки, понимая, что маска для нее потеряна. Ги Лаланд даже не подумал оглянуться. Он поставил свою лампу на пол, прежде чем спуститься на каменный мостик, но сияния, исходившего от нефритовой маски, было достаточно, чтобы осветить ему дорогу. В нескольких метрах от пьедестала, на котором она лежала, он замедлил шаг и двигался дальше с благоговением, словно боясь спугнуть свою удачу. Николь увидела, как он склонил голову, протягивая руки к маске…

А маска как будто разглядывала того, кто должен был стать ее новым господином, — в глубине ее пустых глазниц вспыхнул белый свет, окутавший французского археолога. Удивившись, тот на мгновение замер с протянутыми руками, но колебался он недолго. Через несколько секунд он уже сжимал маску в руках, подняв ее без видимого усилия. Она была размером с человеческую голову, и когда Ги повернул ее, чтобы рассмотреть, Николь заметила, что сзади она вогнутая.

Ги рассматривал ее какое-то время, а затем повернулся, чтобы взглянуть на своих спутников. Тогда он сделал два шага вперед и поднял свой трофей над головой.

Девушка поняла, что маска состоит из маленьких кусочков нефрита, скрепленных так искусно, что издалека казалось, будто она имеет гладкую поверхность.

— Ко мне тоже приходил бог, — сказал француз с такому злобой, что, казалось, это был не его голос. — И обошлось без глупостей. Его сообщение было очень простым: «Я — Ун Симиль, и тот, кто примет мою сторону, станет господином маски».

После этого Ги Лаланд словно забыл о них, сосредоточившись на предмете, который держал в руках. Он поднес маску к лицу и принялся внимательно рассматривать черные провалы, обозначающие то место, где должны быть глаза.

— Это… это чудесно! — Теперь он говорил тише, как будто обращаясь к себе самому. — Абсолютная власть… все равно что стать богом. Да… стать богом… стать богом… Я — бог!

Николь ощутила горький вкус поражения, пребывая в полном отчаянии. Ей захотелось пересечь каменный мостик и наброситься на своего соотечественника, чтобы отобрать у него этот предмет. Сейчас она отдала бы все, что угодно, ради того, чтобы завладеть маской. Но тут она увидела, что каменные блоки, поднявшиеся со дна пропасти, вернулись на свое место. Нефритовая маска снова стала недосягаемой.

Когда она вновь посмотрела на Ги Лаланда, ей показалось, что этот человек вдруг затрясся, продолжая сжимать в руках маску, словно им овладела какая-то сила, но вскоре Николь поняла, что она тоже двигается. Начал дрожать пол помещения, в котором они находились.

Дрожь все усиливалась, и она чуть было не потеряла равновесия. И шум, сначала глухой, все нарастал, пока не заполнил все пространство, как будто он исходил из тысячи мест одновременно.

Чья-то рука сжала ее руку, потянув к себе. Николь почти забыла, что Аугусто Фабрисио тоже находился в этом зале, но сейчас она увидела его рядом с собой. Он пытался вывести ее отсюда, крича:

— Беги, Николь! Беги, ради бога! Это землетрясение!

Девушке не хотелось покидать Ги Лаланда и маску, но новый толчок все же заставил ее бежать. Сверху начали падать камни.

Они без труда добрались до коридора, ведущего в помещение, которое они миновали, следуя по руслу реки, и тут Николь остановилась на мгновение, чтобы оглянуться назад.

То, что она увидела, заставило ее закричать и протянуть руки к цели, ставшей теперь недостижимой. В дальнем конце зала сверху обрушились огромные блоки, и Ги Лаланд был погребен под ними. Француз ничего не сделал, чтобы защитить себя. Когда потолок обвалился на него, он все еще сжимал маску, пристально глядя в ее пустые глазницы.

Аугусто Фабрисио тоже остановился, но затем начал торопить ее, умоляя бежать дальше. Оказавшись на середине узкого коридора, они услышали за своей спиной сильный грохот; земляной пол, на котором они стояли, содрогнулся: зал, служивший пристанищем маске, перестал существовать.

Они вошли в помещение, где текла их путеводная река, однако сейчас от нее не осталось и следа. Луч фонаря Николь лихорадочно скользил по полу, пока она пыталась обнаружить хоть какой-то след влаги, но так и не смогла увидеть его. Землетрясение не прекращалось, и камни снова начали падать вокруг нее.

И опять гватемалец с силой потянул ее за руку.

— Мы должны бежать дальше, Николь. Беги, беги как можно быстрее!

И оба помчались сломя голову в сторону выхода, контуры которого нечетко вырисовывались на другой стороне зала. Сойдя с того места, которое, как они помнили, было концом русла, они почувствовали, как пол стал медленно опускаться, и почти сразу же они услышали позади сильный грохот. Огромный известняковый блок упал сверху, полностью перекрыв коридор, ведущий к маске. Они посмотрели друг на друга, не говоря ни слова: то же самое произошло бы, если бы по дороге к ней они сошли с намеченного пути.

Толчки стали ослабевать. Они заметили также, что оглушительный грохот начал постепенно затихать. Вскоре они обнаружили, что и пол под ними перестал двигаться, хотя все еще ощущали некоторую неуверенность, как будто их тела привыкли к тряске и теперь чувствовали себя неуютно.

Они уже добрались до комнаты с колодцем, и Николь почувствовала огромное облегчение, увидев в шахте свисающий конец веревки, которой они пользовались при спуске. Толчки полностью прекратились, и в этом месте вообще не было никаких следов землетрясения.

Оба остановились одновременно, изнуренные быстрым бегом; их сердца бешено бились. Впервые Николь осознала, что они чуть было не погибли и что Ги Лаланда настигла его судьба.

Аугусто Фабрисио, видимо, думал сейчас о том же. Он нежно взял Николь за запястье.

— Еще одно усилие, Николь. Ни о чем не беспокойся.

Она ласково посмотрела на маленького человека с огромными усами и дружелюбным выражением лица, который озабоченно заглядывал ей в глаза, пытаясь при этом улыбаться, чтобы подбодрить ее.

— Аугусто… Ги…

— Да, я знаю. Ты только подумай: когда потолок обвалился, он думал, что он бог. Именно это нам всем хочется чувствовать в момент смерти. И… еще одно, Николь.

— Да?

— Это всего лишь интуиция, но я полагаю, что пока мы не должны говорить остальным, что Ги был с нами. Никто не знает, что он ждал нас внутри пирамиды. И думаю, что лучше оставить все как есть.

— Почему?

— Не знаю. Предчувствие… — В его глазах сверкали веселые искорки. — Как бы там ни было, мы сможем сообщить об этом в любой момент.

Благодаря веревке и ступенькам, выдолбленным в стене, подъем оказался нетрудным. Выбравшись наверх, они посмотрели на камень, сдвинутый ими, чтобы открыть колодец и при этом запереть отверстие, через которое они вошли, разумеется, не желая того. Тогда Николь уверила себя, что если вернуть камень на место, выход снова станет доступным, но сейчас ей стало интересно, что они будут делать, если этого не произойдет.

— Помоги мне, Николь. — Аугусто Фабрисио, похоже, не стал терзать себя напрасными сомнениями и присел на корточки за камнем, готовый толкать его.

Плита легко поддалась их попыткам вернуть ее на место, закрыв отверстие колодца. Чуть позже они увидели, как проем, отделявший их от комнаты с алтарем, начал открываться. Скрежет камней при скольжении на этот раз доставил Николь огромное удовольствие.

И она чуть было не расплакалась, когда увидела перед собой лицо Жана. Ее жених поднял руку к глазам — его ослепил свет фонарей, направленных археологами в сторону выхода из помещения, которое едва не стало для них ловушкой.

— Николь? Это вы? Я ничего не вижу…

— Да, Жан! — Она подбежала к нему, встала на колени, чтобы обнять его через узкий проем, и громко разрыдалась.

— Успокойся, Николь, успокойся. — Жених нежно прижал ее к себе. — С тобой все в порядке, правда?

— Да, да… Но там было…

— …много волнующего. — Аугусто Фабрисио завершил ее фразу, перебираясь вслед за Николь в соседнюю комнату.

— Мы не знали, где вы. — Жан помог девушке подняться. — Когда нам наконец удалось спуститься, мы оказались в пустой комнате… Вас и след простыл.

— Сейчас мы вам расскажем. Все было… так странно. — Гватемалец улыбнулся молодому архитектору.

— Я вижу… а еще лучше слышу, что с вами все в порядке. — Наверху раздался голос Хулио Риверы, и они увидели его лицо, показавшееся в одном из прямоугольных проемов в потолке, которые образовались после того, как плиты снова опустились. Оттуда лился слабый свет. — Есть новости о маске?

— Может быть, она все еще находится внутри пирамиды, Хулио, но в любом случае она погребена под тоннами камней. В какой-то момент потолок обрушился. Нет возможности продолжать наши поиски. Жаль…

— Да, жаль… — разочарованно протянул мексиканец. — Ладно, поднимайтесь и расскажите нам все.

Веревочная лестница висела в одном из проемов, ведущих в верхнюю комнату. Жан натягивал ее, пока Николь с археологом поднимались. Последним вскарабкался он сам, причем с удивительным проворством.

Поднявшись наверх, девушка немедленно вышла на верхнюю эспланаду большой пирамиды, чтобы вдохнуть вечерний воздух. Она никогда не думала, что обычные солнечные лучи могут подарить такое ощущение блаженства. Она обхватила себя руками и заметила, что дрожит.

— У нас тоже есть новости. — Жан прижал ее к себе, нежно целуя. — По правде говоря, много всего произошло за последний час.

Николь и Фабрисио повернулись к нему, заинтригованные. Девушка была рада, что ей представилась возможность отложить на время рассказ о случившемся. Хулио Ривера присоединился к группе и стал тоже слушать, в то время как Пьер стоял в стороне, положив камеру на землю. Николь не знала, снимал ли он ее возвращение из глубин пирамиды, однако в данный момент этот вопрос ее не слишком волновал.

— Здесь была полиция, полиция Гватемалы. — Николь не поняла, зачем Жан уточнил это, но потом сообразила, что Караколь принадлежит Белизу. — Я полагаю, что они до сих пор стоят там, внизу. — Он указал на подножие большой пирамиды. — Они обнаружили труп в джунглях, неподалеку от Наранхо, возле того места, где мы разбили свой лагерь. Это был труп Хорхе, нашего водителя. Ужасно… Находка опровергает наше предположение о том, что он причастен к похищению Ги.

— Полицейские были не очень-то любезны, скажем прямо, — добавил Хулио Ривера. — Они подозревают нас не только в убийстве, но и в похищении. Об исчезновении Ги они узнали от нас и нас же обвинили в том, что мы это замалчивали. Только записка, содержащая угрозы в его адрес и требование немедленно покинуть территории майя, их несколько успокоила. Но я не думаю, что они позволят нам уйти просто так.

— Я поговорю с ними, — сказал Аугусто Фабрисио. — Я знаю полицейских, которые патрулируют Петен, и я — друг их майора. Они не должны нас ни в чем обвинять: мы не знали, что Хорхе мертв, а о Ги нам ничего не известно, ведь мы только предполагаем, что он побывал здесь. — И Аугусто как бы случайно встретился с Николь взглядом. — Нетрудно будет объяснить, почему мы молчали о случившемся.

— Но теперь я не могу понять, — пробормотал Хулио Ривера, ни к кому не обращаясь, — кто похитил нашего друга… И откуда похитители узнали, что мы явимся сюда, в Каану…

Николь и гватемальский археолог одновременно пожали плечами.

38

Город майя Наранхо, 629 год н. э.

Белый Нетопырь смотрел, как по большой улице, ведущей к площади Наранхо, к нему приближалась шумная процессия, и испытал приступ ностальгии.

Он вспомнил себя ребенком, одетым в яркий праздничный наряд, смотревшим на плывущий мимо паланкин, в котором сидела та, которая вскоре должна была стать его королевой. Ему тогда исполнилось всего девять лет, а прекрасной девушкой была Нефритовые Глаза, принцесса из Калакмуля, прибывшая сюда, чтобы выйти замуж за Йахав Те К’инича.

Сейчас история повторялась, и другой празднично украшенный паланкин нес ту, которая, как Нефритовые Глаза когда-то, собиралась стать в скором времени супругой короля.

Нынешняя принцесса ни в чем не уступала той, что осталась в памяти Белого Нетопыря, и к обеим шаман испытывал нежные чувства.

Никте, принцесса Тикаля, приехала в город Наранхо, чтобы выйти замуж за молодого короля Балама Кимиля.

Никогда еще город майя не выглядел таким праздничным, как в этот день. Каждый из его жителей пожелал принять участие в украшении улиц и зданий, и это великолепие запомнилось надолго. И уже давно горожане так не радовались тому, что им сулило будущее: боги вернули им короля, которого они считали пропавшим, и молодой монарх уже успел доказать, что его основным интересом является благосостояние народа.

Но у жителей Наранхо была и другая причина, чтобы чувствовать себя счастливыми и с надеждой смотреть в будущее. Они прошли нелегкий путь к миру, через долгие годы войн и напряженной борьбы за власть. Союз между их королем и принцессой Тикаля открывал новые перспективы, которые совсем недавно казались немыслимыми: Наранхо и Караколь стали теперь городами-побратимами и даже отношения между Тикалем и Калакмулем наладились после того, как был заключен этот брачный договор. Действительно, казалось, что боги договорились между собой отныне дарить народу майя лишь свою благосклонность.

Высокий Олень, ставший королем Тикаля после недавней смерти его отца, прибыл на свадьбу своей сестры и молодого Балама Кимиля. Он уже два дня находился в городе, и все это время не покладая рук налаживал дипломатические контакты. Сейчас он наблюдал за свадебной процессией, стоя рядом с К’аном II, королем Караколя. Вожди обоих городов, стоящие рядом и дружелюбно беседующие… Этим зрелищем горожане все никак не могли налюбоваться вдоволь.

Большой Скорпион, низложенный король Наранхо, был выслан в Калакмуль и заключен под стражу. Высокий Олень принял половинчатое решение, несмотря на сильное давление эмиссаров К’ана II в Тикале, требовавших, чтобы его отправили в Караколь и казнили. Калакмуль согласился держать его в заточении вдалеке от города, в котором он когда-то правил, и не давать ему новой возможности прийти к власти.

Большая площадь и все улицы, ведущие к ней, были забиты людьми; воинам, стоящим по краям дороги, вдоль которой двигалась Никте, с трудом удавалось сохранять проход для нее достаточно широким.

К многочисленному населению Наранхо присоединилась и представительная делегация города Караколя. Для гостей выделили просторный участок в сельве, где они разбили лагерь. Вот уже два дня жители обоих городов братались во время торжественных церемоний, подготовленных городом-хозяином, чтобы отметить бракосочетание нового короля.

Паланкин Никте уже достиг подножия акрополя, и Балам помог невесте выйти, взяв ее на руки. Будущая королева была вся в белом, и халач виник вспомнил, что королева Нефритовые Глаза выбрала тот же цвет, однако, в отличие от предыдущей королевы, Никте вплела в свои длинные волосы множество пестрых маленьких цветков. «Невеста прекрасна», — подумал шаман.

Молодая пара начала подниматься на акрополь, где должна была проходить церемония, а радостные возгласы зрителей все усиливались.

Именно Белому Нетопырю предстояло объявить их мужем и женой по обычаю предков народа майя. Хотя он был жрецом города, которому теперь никто из молодоженов не принадлежал, все знали, что только он достоин совершить этот обряд. А если кто-нибудь думал иначе, то не осмеливался высказаться вслух.

Шаман надел простую длинную тунику неброской расцветки, потому что не хотел затмевать главных героев сегодняшнего праздника. Но все равно его высокая фигура, ожидающая молодых на террасе акрополя, выглядела впечатляюще.

Приветственные возгласы превратились в восторженный рев по мере того, как пара поднималась по лестнице, на вершине которой их ждал Белый Нетопырь. Девушки в ярких нарядах разбрасывали цветы на их пути.

И вдруг халач виник понял, что на празднично украшенной платформе он стоит не один. Посмотрев направо и налево, он не увидел никого, хотя чувства его предельно обострились.

Внезапно он понял, почему смог услышать их голоса, хотя они жили только в его мыслях. Нефритовые Глаза и Синяя Цапля захотели присоединиться к церемонии, и теперь были там, с ним, ожидая появления Балама и Никте.

В этот момент он также осознал, что его жизнь в этом мире подходит к концу. Но для него это не имело ни малейшего значения.

Тот, кто столько лет был его приемным сыном, и принцесса Никте уже находились возле него, и Белый Нетопырь с распростертыми руками шагнул вперед, чтобы обнять их.

39

Самолет, летящий из Мехико в Париж, 2001 год

Николь с грустью взглянула на экран, указывавший положение самолета на длинной траектории предстоящего перелета, и ей показалось, что оно едва ли изменилось с тех пор, как она смотрела на него в последний раз. Ей никогда не удавалось заснуть на борту самолета, и самое большее, на что она была способна, — это чуткий сон, который неизбежно вызывал у нее ноющую головную боль. Кроме того, она находилась в душевном состоянии, не имевшем ничего общего с тем, в котором она пребывала всего несколько недель назад, когда совершала путешествие в противоположном направлении.

«Всегда лучше уезжать, чем возвращаться», — подумала она с раздражением.

Возле нее Жан пытался развлечься, читая книгу, которую он купил в аэропорту. Пьер и Стан, работники Французского телевидения, сидели через несколько рядов за ними, и оба признались, что не имели ни малейших проблем со сном, где бы им ни приходилось засыпать. «Особенности профессии», — сказал Пьер, пожимая плечами.

С ними не было того, кто уже никогда никуда не полетит, — Ги Лаланда. Девушка чувствовала, как у нее внутри что-то сжималось при воспоминании об археологе и о событиях, закончившихся столь трагически. Особенно тяжело было сознавать, что она не имеет права рассказать кому-либо о смерти француза, и к тому же приходилось демонстрировать заинтересованность, когда речь заходила о его исчезновении. Кроме нее и Аугусто Фабрисио только Жан был в курсе происшедшего, однако Николь думала, что, возможно, гватемалец тоже поделился с кем-нибудь этим секретом.

Она рассказала своему жениху правду той же ночью в Караколе, после того как ей самой и Фабрисио удалось сбежать из этой ужасной ловушки. Она не могла перестать думать о том, что произошло с ней, если бы она первая схватила маску… и мгновение спустя ощутила бы, как обрушивается на нее гнев богов. Однако Николь была убеждена, что Ги Лаланд даже не догадался об этом. Образ ее соотечественника, поглощенного созерцанием маски в тот момент, когда потолок зала падал на него, видимо, навсегда останется в ее памяти.

Весь вечер того дня в Караколе, после спуска с пирамиды Кааны, они отвечали на вопросы гватемальских полицейских, однако Николь и Фабрисио подготовили свою версию, которую приняли и остальные члены экспедиции: они не знали, где находится пропавший археолог.

То, что произошло на самом деле, они вскоре выяснили, однако ни с кем не смогли поделиться своими выводами. Кровь, найденная на прогалине, принадлежала не Ги, а Хорхе (этот факт подтвердился несколько дней спустя), и вся история с похищением была всего лишь фантазией больного разума француза. Возвращаясь ночью от лестницы Наранхо, он, должно быть, услышал, как Хорхе разговаривал по радио на прогалине, наверное, докладывая о ходе поисков маски человеку, на которого он работал (был ли это Флоренсио Санчес или кто-то другой, теперь об этом уже никто не узнает). Лаланд всегда носил при себе заточенный мачете, которым пробивал дорогу в сельве. Судя по всему, он набросился на проводника и убил его. Все остальное лишь демонстрировало, как далеко зашло его безумие или же ужасное природное равнодушие: он сочинил рассказ о похищении и затем отправился в Караколь с намерением забрать маску себе и ни с кем ею не делиться.

«Но боги не позволили этому случиться», — подумала Николь, поглядывая на положение самолета на экране. Эта мысль вызывала у нее тяжелое чувство. Ее образование и научная деятельность не давали ей поверить в сверхъестественное вмешательство, и поэтому она не могла даже вообразить трех богов майя, играющих с людьми и нефритовой маской. Однако для всего происшедшего оказалось непросто найти разумное объяснение и существовало множество фактов, противоречащих каким-либо логическим умозаключениям. То, в каком великолепном состоянии сохранились все археологические памятники, приведшие их к «небесному дворцу», казалось невероятным. Непостижимой представлялась и высокая степень сложности механизмов, дававших им возможность перемещаться внутри пирамиды.

Но прежде всего, как постоянно повторяла себе девушка, не было объяснения необычайным снам, в которых им являлись боги. Каждый из них выбрал себе человека, который должен был представлять его. У Николь не было сомнения, что с Ги Лаландом тоже происходило нечто подобное, на что он прозрачно намекнул незадолго до своей смерти. Ун Симиль, бог Преисподней, даже подсказал ему, что он первым доберется до маски.

Ведь без этих снов они никогда не смогли бы дойти до зала, где лежал этот предмет.

Или все было просто нагромождением невероятных случайностей?

«Время маски определяете не вы, люди» — эту фразу Чан К’у, услышанную во сне, Николь не забыла и то и дело возвращалась к ней, пытаясь разгадать ее смысл. Аугусто Фабрисио признался, что тоже получил подобное сообщение от Каб К’у. «Время определено и не может быть изменено» — так или подобным образом высказался его бог.

«Вероятно, то же происходило у Ги с Ун Симилем, хоть он нам этого не открыл», — подумала она.

Единственное упоминание о сроках они нашли на стенах храма в начале своего приключения. Там было написано, что маска будет сокрыта до тех пор, пока не пройдет почти два миллиона дней с момента, когда, согласно верованиям майя, был создан мир, в котором мы живем.

«Это соответствует 5114 годам и нескольким месяцам», — сказала себе Николь, вспоминая это число. И подсчет был прост: поскольку наш мир был создан, по мнению майя, в августе 3114 года до Рождества Христова, «дар богов» должен был снова стать доступным людям в конце 2000 года.

«Я думаю, что не случайно мы получили известие об этой могущественной маске в начале 2001 года, когда исполнился срок, указанный богами», — сказал тогда Хулио Ривера.

И внезапно Николь вздрогнула. Жан, сидящий рядом с ней, заметил это, оторвал взгляд от книги и взглянул на нее с удивлением.

— Я, наверное, сейчас скажу глупость, но это было бы объяснением… Ну да, конечно, это все объясняет! — Она разговаривала сама с собой, вперив взгляд в спинку переднего кресла. Потом она повернулась к жениху и пристально посмотрела на него.

— Напомни мне, Жан. Нулевого года не было, правда же?

— Нет, мы уже обсуждали этот вопрос в начале тысячелетия. Это то же самое, что считать груши. Тебе ведь никогда не придет в голову назвать первую грушу нулевой?

— Значит, после первого года до Рождества Христова последовал первый год после Рождества Христова, не так ли?

— Ну да, но я не понимаю…

— Жан, смотри! — Николь была очень взволнована. — Один пример: с марта пятого года до Рождества Христова и, предположим, до марта третьего года после Рождества Христова, по нашим расчетам, прошло пять плюс три — итого восемь лет.

Жан кивнул, не понимая, к чему клонит девушка.

— А вот и нет! — Николь хлопнула ладонью по ручке, разделявшей два кресла. — Прошло семь лет, точно так же, как с первого года до Рождества Христова до первого года после Рождества прошел бы год, а не два!

Архитектор захлопнул книгу и задумался над тем, что сказала ему невеста. Вскоре он заподозрил, что выражение его лица, должно быть, кажется глуповатым, и постарался скорчить серьезную мину. Он стал считать по пальцам и остановился на семи.

— Есть… Ты права. Я никогда об этом не думал, но это так. Ты совершенно права, дорогая. — И он посмотрел на нее, как бы спрашивая: «Ладно, и что?»

— Поэтому, если отсчитать 5114 лет от 3114 года до Рождества Христова, мы получим конец 2001 года, а не 2000! — В ее тоне слышалось теперь скорее огорчение, чем триумф.

Жан внезапно все понял и издал сдавленное восклицание.

— Время маски! Ты хочешь сказать…

— Оно еще не настало, Жан. Еще не настало.

Какое-то время они молчали, возможно, представляя себе то, что могло произойти, если бы они подождали еще несколько месяцев. Затем Николь покачала головой, понимая, что это было невозможно.

— Их последняя загадка, Жан, — сказала она с грустью. — Она присутствовала там с самого начала, а мы на нее не обратили внимания. И их совершенно не волновало, что мы могли погибнуть, так и не заполучив маски. — Николь была совершенно подавлена. — Знаешь, я ненавижу этих богов. Не знаю, существуют они или нет, и мне неизвестно, имели ли они какое-либо отношение к финалу всей истории. Но я их ненавижу.

Жан взял ее за руку и нежно сжал пальцы. Николь взглянула на него с благодарностью, но улыбка ее была печальной.

Приложение Цивилизация майя

Очень часто мы идеализируем людей или явления, о которых имеем мало сведений, особенно если им было суждено рано или неожиданно исчезнуть. На протяжении веков такое часто случалось с личностями, чьей наибольшей заслугой была смерть в юном возрасте, возможно, после того, как они пообещали сделать многое, но сделали совсем мало. Наоборот, если существование какого-либо феномена завершается естественным образом, им могут восхищаться или воспевать его, но вряд ли будут боготворить.

Нечто подобное можно сказать и о цивилизации майя. Ее внезапный финал в IX столетии н. э. и немногочисленность истинных знаний о ней привели к тому, что во многих аспектах ей была дана завышенная оценка.

Для того чтобы цивилизация процветала, необходим не просто контакт с соседями, необходимо также располагать оперативными способами свободного сообщения, облегчающими доступ к основному архиву успехов, достигнутых человечеством.

Трудности передвижения, создаваемые сельвой, а также примитивная система письменности этого народа препятствовали свободному развитию.

Но следует воздать кесарю кесарево — майя обладали огромными познаниями в одной конкретной сфере и, соответственно, во всем, что имело к ней отношение. Эта сфера — астрономия.

Их звездочеты точно определили продолжительность солнечного года, даты солнцестояний и равноденствия, орбиты таких планет, как Венера, и могли предсказывать затмения. Возможно, однообразная среда, в которой находились майя, заставляла их смотреть на небо в поисках более просторного мира.

Как писатель, я могу только радоваться тем неясностям и пробелам, которые имеются в наших сведениях об этой цивилизации. Они позволили мне сочинять, не отклоняясь от принципа, который я сам для себе установил: ссылаясь на исторические события, я стараюсь быть максимально точным по отношению к фактам. При этом на протяжении всего повествования я старался передать мое впечатление — разумеется, субъективное — о том, что мог представлять собой мир майя в те периоды истории.

Упомянутые в романе короли, как и династическая борьба отдельных городов, существовали в действительности, в частности извечное соперничество между Тикалем и Калакмулем и их стремление заключать союзы (всегда непостоянные) с близлежащими городами. Подлинными являются, опять же в рамках наших скудных знаний, модель общества майя, их верования и обычаи, а также обширный пантеон, включающий в себя весьма капризных богов. Космологическая концепция Вселенной майя именно такова, как о ней здесь рассказывается. Мир, с которым мы знакомы, не был первым, до него существовали три мира, и конец света майя наметили на тринадцатый бак’тун с момента его начала (13 периодов по 144 000 дней, соответствующих приблизительно 394 годам). Эта дата — 23 декабря 2012 года. Будем надеяться, что они ошибались.

Война между Караколем и Наранхо в начале VII века н. э. была более продолжительной, чем о ней рассказывается в книге, и закончилась триумфом первого города, опиравшегося на поддержку Калакмуля. Поверженный король, как здесь и рассказано, был сослан в этот город и заключен в тюрьму, где умер несколько лет спустя.

Что касается внезапного конца этой цивилизации с тысячелетней историей, когда все их города были покинуты жителями, ученые все еще не знают, что именно произошло, но все больше специалистов приходят к выводу, что это случилось не по одной-единственной причине.

Племена майя зависели во всем от своего окружения и, как следствие, от климатических условий. Сельва, конечно же, облегчает существование, но только не городам с населением свыше ста тысяч жителей, как это было у майя.

Низменность в центре полуострова Юкатан состоит из известняка, покрытого очень тонким слоем плодородной земли. Система земледелия (кукурузные поля) основывалась на сжигании стерни, оставшейся после сбора урожая, и в итоге земля становилась непродуктивной всего лишь через несколько лет. Земледельцам приходилось перебираться в места, все более отдаленные от городов.

Тикалю удалось в конце концов подчинить себе Калакмуль в их почти бесконечной борьбе за превосходство, и в IX веке его владычество в мире майя было неоспоримым.

В этой ситуации несколько лет засухи могли привести к всеобщему краху. Люди голодали, правление Тикаля, возможно, было деспотичным, а надменный класс жрецов, должно быть, вымогал больше, чем жители были готовы отдавать. Вполне вероятно, что народное восстание положило конец миру, требовавшему от них того, чего они выдержать не могли.

Нет сомнений в том, что в кровавом восстании полегла большая часть населения. Выжившие покидали города майя в поисках такого же ненадежного укрытия на побережье.

Прожорливая сельва за короткое время отвоевала то, что было отобрано у нее ценой огромных усилий. И эти горделивые города, построенные из легко разрушающегося известняка, были окончательно поглощены джунглями, и поиск их стал делом безнадежным.

Цивилизация умерла, но родила легенду.

Примечания

1

Названия городов майя, а также географические и административные наименования приводятся в современном написании с целью облегчить читателю их поиск. (Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.)

2

См. роман «Satanael» того же автора (Martinez Roca: Мадрид, 2004).

3

Лаон — небольшой город в Пикардии, в 130 км. от Парижа, в котором есть кафедральный собор XII–XIII веков, построенный в том же готическом стиле, что и Собор Парижской Богоматери. (Примеч. пер.)

4

Сен-Жермен-ан-Лэ — один из западных пригородов Парижа, где живут наиболее состоятельные жители. (Примеч. пер.)

5

Чикле — сок сапотилового дерева. (Примеч. пер.)

6

Осколок керамики или известняка, на котором египтяне обычно чертили планы, писали рецепты или заметки.

7

Даю, чтоб и ты дал (лат.). Пословица, намекающая на то, что ничего просто так не делается. (Примеч. пер.)

8

Говард Картер — выдающийся английский археолог и египтолог, раскопавший гробницу Тутанхамона. (Примеч. пер.)

9

Вайеб, или девятнадцатый месяц календаря майя хааб, состоял всего лишь из пяти дней, завершающих год, который, включая остальные восемнадцать месяцев по двадцать дней каждый, насчитывал, таким образом, 365 дней.

10

Белый нетопырь — cak mcoo’mc на языке майя. Апостроф в словах майя указывает на то, что при произношении в этом месте нужно делать паузу.

11

Два календаря майя, астрономический, или хааб, состоявший из 365 дней, и ритуальный, или цольк’ин, включавший 260 дней, совпадали через 52 солнечных года (минимальный общий множитель для обоих чисел). Этот период времени считался циклом жизни человека.

12

Бокс Сас на языке майя.

13

Чак Дсек (Большой Скорпион), король Наранхо с 610 года н. э.

14

Эк’ Пульяк (Звездочет) или Ах К’иноб (Господин Дней) — обращение майя к астрономам.

15

Балам Кимиль — Вечный Ягуар.

16

Гражданское лицо, исполнявшее обязанности мэра в городах майя. Он размечал и распределял земледельческие участки среди семей, выступал как судья в спорах и устанавливал порядок церемоний. Символом его власти был длинный жезл с верхушкой в виде головы змеи, увитый лентами, концы которых горожане брали в руки и целовали, когда он проходил мимо.

17

260 дней ритуального календаря (цольк’ин) были результатом комбинации периодов по 13 и 20 дней, имевших у майя религиозное значение. Каждый из этих дней имел свой знак (бакаб), соответствующий и посвященный какому-нибудь сверхъестественному существу. Случалось так, что день цольк’ин, соответствующий первому дню года, совпадал с началом одного из восемнадцати месяцев астрономического календаря (хааба), каждый из которых состоял также из двадцати дней. Майя давали новому году название этого начального дня (знак «носитель года»). То, что в последнем астрономическом месяце вайебе было только пять дней, приводило к тому, что следующий год начинался с другого ритуального дня, отличающегося от предыдущего «носителя года» (счет перескакивал через пять месяцев). По истечении четырех лет бакаб снова повторялся, так что только четыре из двадцати литургических дней могли совпасть с первым днем астрономического года. В интересующее нас время четырьмя возможными знаками были акбаль, ламат, бен и эцнаб, которые не всегда были одними и теми же на протяжении истории королевств майя, потому что астрономы, знающие, что год длится несколько больше 365 дней, вносили корректировки через определенные периоды времени.

Каждый ритуальный день и его соответствующий знак, или бакаб, помимо религиозных и эзотерических характеристик имел определенный номер и цвет. В первый день года торжественная процессия доставляла к главному входу в город и устанавливала статую, соответствующую знаку «носитель года», каждый раз новую.

18

Белый Нетопырь ссылается на то, что начальным днем’ этого астрономического года (626 н. э.) был день акбаль и таким же должен быть первый день каждого из оставшихся восемнадцати месяцев астрономического календаря. Следующий год, поскольку в месяце вайебе насчитывалось только пять дней, будет годом ламат — по названию того ритуального дня, который совпадет с первым днем нового года.

19

К’ин Ахав — Господин Солнце, Дающий Жизнь. Ночью он исчезал на западе и двигался по потустороннему миру, чтобы вновь показаться на следующее утро, капризный и непредсказуемый, позволяющий кукурузе расти или сжигающий ее своими испепеляющими лучами.

20

Здесь: пожалуйста(фр). (Примеч. пер.)

21

Копаль — благовония, сделанные из древесной смолы и используемые во время культовых церемоний индейцев майя.

22

Приблизительно 1,5 км.

23

Каждый чаак отвечал за одну из сторон света и облачался в соответствующий цвет. Лишь от их настроения зависело, будут ли дожди обильными или же засуха станет терзать народ майя.

24

Фактически речь идет о вассальных отношениях. Калакмуль и Тикаль, наиболее могущественные города-государства, на протяжении так называемого классического периода (250–900 н. э.) постоянно заключали союзы с более мелкими королевствами майя, чтобы укрепить свое господство. Караколь, например, был союзником Тикаля до 562 года, но после войны, в которой его поддержал Калакмуль, он перешел к нему в зависимость. Наранхо же, город, расположенный рядом с Караколем, в 610 году, наоборот, переметнулся от Калакмуля к Тикалю.

25

Майя считали, что мир был создан в 3114 году до н. э. в четвертый день ахав 8 кумк’у.

26

Бак’тун — период, состоящий из 400 тун, по 360 дней каждый. Два бак’тун примерно равны 789 солнечным годам.

27

Приблизительно 2762 солнечных года.

28

Непрерывный календарь майя, в котором год следует за годом с начала эры, похож на современный.

29

Во многом похожие на египетские иероглифы, глифы были письменностью майя, предназначенной для образованных классов и жрецов. Глифы обозначали имена, места и даже могли составлять примитивные фразы.

30

Майя вели счет в двадцатеричной системе, используя точки (обозначавшие единицу) и тире (обозначавшие пятерку). Так, число девятнадцать обозначалось с помощью четырех точек и трех тире. Двадцать — одной точкой, но на втором уровне и нулем (у которого был свой особый глиф) на первом уровне. А пятьдесят один, в свою очередь, обозначалось двумя точками на втором уровне (два раза по двадцать) и одной точкой и двумя тире на первом уровне (одиннадцать).

31

Начиная с этого момента (0.0.0.0.0 при длинном счете) майя добавляли по единице за каждый прошедший день, создавая таким образом непрерывный календарь, третий в их сложной системе счисления времени.

32

Меретсегер — древнеегипетская богиня с головой в виде кобры, покровительствовала строителям гробниц.

33

Король Тикаля (592–628 н. э.).

34

Как уже говорилось выше, речь идет о государственном чиновнике с функциями, похожими на функции наших мэров.

35

Пирамиды, замыкающие Большую площадь с востока и с запада, не были достроены до начала VIII века.

36

У’уналь — бог королевской власти, воплощением которого считались короли.

37

Это имя на языке майя означает «цветок».

38

Йаш Ээб Шоок пришел к власти в 78 году.

39

Наиболее отличившиеся воины получали особый титул воителя и носили соответствующие атрибуты.

40

Племена майя называли цветущей смертью жертвоприношение богам.

41

В 374 году н. э. Сийак К’ак’, вождь тольтеков, прибывший из Теотиуакана, могущественного города в центре Мексики, пришел к власти в Тикале, что стало апогеем торговой и культурной экспансии теотиуаканцев на территорию майя. Тикаль превратился в колонию могущественного северного города, все более влиятельную в этом районе Юкатана.

42

224,7 дня. Когда Венера скрывалась за Солнцем, майя считали себя свободными от ее влияния.

43

Дожди длились с мая по ноябрь с перерывом в августе.

44

Эскисучиль — дерево с очень ароматными цветками, сильно почитаемое майя и сейчас почти исчезнувшее.

45

Это любовь (фр.). (Примеч. пер.).

46

Географический север (точка, через которую проходит земная ось) не совпадает с магнитным (точка, через которую проходит ось магнитного поля); расстояние между ними может быть значительным, и со временем оно меняется.

47

Город майя Наранхо не пощадили ни время, ни грабители развалин. Одно из наиболее сохранившихся строений — это лестница, ступеньки которой покрыты надписями.

48

К’авииль — бог перемен и видений.

49

У’уналь — бог королевской власти.

50

Полученный путем ферментации сока американской агавы, октли (испанцы называли его пульке) имеет сильные опьяняющие свойства.

51

Каждый новый год в тот период, когда происходили эти события, могли именовать акбаль, ламат, бен и эцнаб, взяв название первого дня этого года, и такое же название имело каждое первое число девятнадцати месяцев астрономического календаря.

52

Презрительное название граждан США в странах Латинской Америки (Примеч. пер.).

53

Это слово на языке майя означает «сокол».

54

Улиль имеет в виду бескровное соперничество между членами различных военных орденов.

55

Мой друг (фр.). (Примеч. пер.)


home | my bookshelf | | Маска майя |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу