home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава вторая

Гостеприимство не слабеет

Кость шустро запрыгнул на козлы, бросив винтовку себе под ноги. Третий, так и оставшийся для Спартака безымянным, примостился рядом с ним, развернувшись вполоборота к заднему сиденью, на котором устроились Спартак с комендантом. Бричка покатила.

Спартак окончательно убедился, что не пройдет номер с лихим прыжком через невысокий борт брички – и зайчиком из-за тяжелой одежды и грузных сапог по редколесью не промчишься, и стрелков по его душу будет двое опытных, если даже не считать сопляка. Безымянный глаз не спускает, да и Панас, якобы небрежно держа пистолет на колене, не расслабляется: указательный палец возле спускового крючка, большой возле предохранителя. В два счета срежут, и хорошо еще, если наповал – а то и придется ползать в пыли раненым, враз превратившись в беспомощное создание, а эти будут гоготать...

– Жалованье большое? – спросил вдруг Панас.

– Что? – не понял Спартак.

– Я спрашиваю: платят хорошо? Воздушным офицерам? – В голосе коменданта звучало неподдельное любопытство. – Видел я летных немчуков, и американцев в штате Охайо – як сыр в масле катались, чистой воды шляхетство... Жалованье приличное?

– Мне хватает, – сказал Спартак.

– А сколько, если не военная тайна?

– Устрицами каждый день завтракал, – сказал Спартак хмуро. – А шампанским сапоги протирал для блеска.

– Я серьезно, не жартобливо...

– Вам-то зачем? В протокол допроса все равно не подошьешь.

– Ради общего познания жизни, – серьезно сказал Панас.

– Врете, дядьку, – сказал Спартак. – От жадности все. У вас вон нос побелел от жадности...

– Не от жадности, а...

Протарахтела короткая автоматная очередь – и Кость, нелепо взмахнув руками, кулем повалился с облучка. Безымянный успел взмыть на ровные ноги и даже вскинуть винтовку, разворачиваясь в ту сторону, откуда прозвучали выстрелы, – но вторая очередь сбросила его с брички, и он так же безжизненно грянулся оземь.

Спартак не рассуждал – некогда было. Он попросту ухватил левой рукой дуло пистолета, пригибая его вниз, а правой от всей души с превеликим энтузиазмом и готовностью вмазал коменданту по скуле – аж чавкнуло под кулаком. Быстренько выкрутил пистолет из сильных пальцев, пользуясь моментом.

Встрепенувшаяся было лошадка попятилась, храпя, на узде – или как там она именуется – повис человек в немецком маскировочном комбинезоне, с бело-красной повязкой на рукаве и болтающимся на плече незнакомым автоматом – короткий, с толстым дулом и горизонтальным магазином, а вместо приклада – выгнутая железная труба.

Еще двое, одетые точно так же, возникли у заднего колеса брички, один проворно выдернул за ворот все еще не очухавшегося Панаса, бросая наземь, а второй в полете добавил пану коменданту кулаком по роже. На Спартака это зрелище подействовало крайне умилительно: кто еще мог так вот обращаться с полицаями, как не...

Лошадь похрапывала, но стояла спокойно, человек в комбинезоне – рыжеватого оттенка, просторном – держал ее умело и цепко. Наклонившись, Спартак подобрал «парабеллум». Один из автоматчиков ухмыльнулся ему во весь рот и, демонстративно постучав себя кулаком по груди, выкрикнул:

– Америка – то бардзо добже! Америка – дир франд!

Второй тоже улыбался в шестьдесят четыре зуба, махал сжатым кулаком и выкрикивал что-то совершенно неразборчивое. Сразу видно было, что оба переигрывают, как плохие актеры, – из самых лучших побуждений вообще-то. Третий, не обращая на них внимания, нагнулся над лежащими, проверяя, как там с ними обстоит дело. Все трое были совсем молодыми парнями простоватого вида.

Теперь Спартак рассмотрел кокарду у них на фуражках – орел с поднятыми крыльями, упершийся лапами в нечто вроде полумесяца с большими буквами «WP». Тот же орел и те же буквы – на бело-красных нарукавных повязках. Причем орел, это сразу бросилось в глаза, был украшен короной. Довоенного фасона орелик, а значит, партизаны сии...

Появился четвертый, точно такого же облика, разве что автомат у него на шее висел немецкий, а в руке он держал большой незнакомый пистолет, чью марку Спартак с ходу не смог определить. Судя по тому, как подобрались пареньки, новоприбывший был определенно командиром.

Мимоходом улыбнувшись Спартаку – вполне дружелюбно, но коротко, – он прошел мимо, остановился над очухавшимся Панасом и, нехорошо сузив глаза, произнес:

– О, пане комендант постерунковы... Як ми бардзо пшиемне споткач пана...

Дальнейшее Спартак попросту не разобрал: сплошные «пши» и «пжи». Но вряд ли это была приятная светская беседа: лицо у лежавшего навзничь Панаса закаменело в смертной тоске – Спартак видывал такое выражение, когда человек оказывается нос к носу с костлявой бабусей, которая всюду шляется с косой...

Командир добавил что-то еще – короткое, презрительное. Наблюдая за ним, Спартак отметил для себя: «Порода...» У командира было классическое лицо белогвардейца из советских фильмов: узкое, сухощавое, аристократическое.

Панас, лежа на спине, неловко полез в карман, вытащил портсигар и протянул его стоявшему над ним партизану. Тот, чуть наклонившись, выдернул из пальцев коменданта тяжелую сигаретницу, так, чтобы не соприкоснуться руками, выпрямился.

И с холодным, непроницаемым выражением породистого лица поднял пистолет. Выстрел, другой, третий... Был человек, хоть и поганый, – и не стало человека. Впрочем, Спартака это печальное для кого-то событие нисколечко не огорчило.

Командир отдал какой-то приказ и запрыгнул в бричку рядом со Спартаком, все еще неуклюже сжимавшим в руке «парабеллум». Один из автоматчиков прыгнул на облучок и подхлестнул лошадь, а остальные моментально растворились в лесу. Бричка понеслась в прежнем направлении. Где-то неподалеку, Спартак слышал отчетливо, разгоралась пальба – одиночные винтовочные выстрелы, азартные автоматные очереди, солидное тарахтение пулемета.

Как раз в том направлении они и мчались. «Весело у них тут», – подумал Спартак, по-хозяйски пряча пистолет в карман. Поймав на себе взгляд командира, вполне доброжелательно ему улыбнулся.

Тот лихо отдал честь, бросив два пальца к козырьку украшенной коронованным орлом фуражки, четко выговорил:

– Ротмистр Доленга-Скубиньски, швадрон...

А дальше Спартак опять ничего не понял. Чтобы соответствовать моменту, он тоже отдал честь по всем правилам, но решил пока что излишне не откровенничать и пробормотал:

– Лейтенант Котляр... – и зашелся в натуральном кашле, притворяясь, что глотку у него напрочь забило пылью.

«Ротмистр, – подумал он, – надо же. Как в книжках. Надо полагать, довоенный ротмистр, а значит, возможны осложнения. Не питает ихнее довоенное офицерье особой приязни к Советскому Союзу, чего там...

И все ж таки спасибо тебе, бомбардир Павлов, за американский комбез – не то, право слово, болтаться бы мне на первой же попавшейся крепкой веточке: патроны наверняка пожалели бы, сучары...

Ну хорошо. А как дальше-то выдавать себя за американца? По-ихнему-то я ни бум-бум...»

Наступило неловкое молчание – ротмистр, несомненно, принимавший Спартака отнюдь не за советского летчика (те двое ведь не с бухты-барахты лепетали насчет Америки, видимо, комбинезончик распознали), английским явно не владел. Он только со слегка сконфуженным видом показал на Спартака пальцем, раздельно выговорил:

– Америка... – ткнул себя пальцем в грудь, сказал: – Польска... – и сцепил обе руки в братском пожатии.

Спартак с умным видом покивал, улыбаясь спасителю почти что искренне. Бричка вылетела на открытое пространство, справа показалась деревня. Там что-то нешуточно горело, над крышами вставал столб черного дыма, видно было, как мечутся люди. От деревни неслись еще две брички, набитые вооруженными людьми, а замыкала строй самая натуральная тачанка, запряженная парой, правда, не похожая на легендарные буденновские: облучок и открытая платформа, на которой установлен на треноге «Максим» без щитка. Пулеметчик в военной форме и каске незнакомого образца все еще палил по деревне – сразу видно, без особой стратегической надобности, просто не хотел упускать случая. И возница на облучке был в такой же форме, в начищенных сапогах – и у обоих бело-красные нарукавные повязки. «Серьезно у них тут все оборудовано, – отметил Спартак. – Форма, кокарды, все такое прочее...»

Брички припустили во весь опор – даже Спартаку, в здешних делах не смыслившему ни уха, ни рыла, моментально стало ясно на основе того, что он уже знал: он только что наблюдал лихой партизанский налет на сотрудничавший с оккупантами населенный пункт, а значит, надо побыстрее уносить ноги, пока немцы не очухались. Как можно было догадаться из слов Панаса, их гарнизон не так уж и далеко...

Его швыряло и мотало, бричку подбрасывало на колдобинах – гнали по бездорожью, напрямик, – но он был даже рад: при такой скорости и тряске ротмистру не до попыток наладить хоть какое-то общение, а значит, выяснение отношений откладывается... Спартак совершенно не представлял, какие уловки в его положении можно измыслить: разве что если объявится кто-то знающий немецкий, попытаться через него вкрутить командиру, что он, вообще-то, выполняющий особо засекреченную миссию американец... Вряд ли у них тут сыщутся знатоки английского, способные с ходу разоблачить самозванца.

Ну а потом-то что? Ладно, не найдется у них знающих английский... А дальше? А что там «дальше» – просить, чтобы переправили на восток, к линии фронта – мол, у него есть приказ в случае, если собьют, пробираться к передовым советским частям, как-никак СССР и США – союзники. В конце-то концов, ничего подозрительного, это самый короткий путь, не пробираться же «сбитому американцу» в Англию через всю оккупированную гитлеровцами Европу? Вот то-то и оно...

Ротмистр временами все так же доброжелательно ему улыбался, хотя от тряски улыбка превращалась в гримасу – и Спартак отвечал столь же дружескими гримасами. Настроение у него если и улучшилось, то ненамного: слышал краем уха об этих «коронованных», вражье натуральное, не лучше немцев...

Повозки вдруг без команды рассыпались в разные стороны, и вскоре Спартак уже не увидел ни одной. Судя по тому, как четко и слаженно это было проделано, явно была предварительная договоренность порскнуть в разные стороны в условленном месте.

Кучер натянул вожжи, и все попрыгали на землю – Спартак последним. Они остановились псореди дикого леса, произраставшего на пересеченной местности.

Ротмистр улыбнулся ему, развел руками: мол, ничего не поделаешь, переходим в пехоту. Спартак понятливо кивнул.

Они шли по чащобе чуть ли не полчаса: Спартак мог определить время, потому что комендант и его бандиты не позарились на изделие первого часового завода имени Кирова с поцарапанным стеклом. Часишки, действительно, выглядели хуже некуда, но Спартак к ним привык как к талисману, еще с Финской, и потому не собирался менять ни на какие роскошные трофейные.

Дикие были места, но совершенно безопасные, судя по тому, что его спутники двигались без особых предосторожностей, почти как на прогулке. Щебетали птицы, насквозь незнакомо – хотя что он, горожанин, понимал в лесных птахах? – чащоба была пронизана солнечными лучами, пахло хвоей и смолой, и казалось, что никакой войны нет вовсе...

Потом идиллия кончилась. Послышался резкий короткий окрик, и шагавший впереди автоматчик выкрикнул столь же короткое слово – вероятно, пароль, поскольку с той стороны больше не последовало реплик. Сопровождавшие Спартака еще более ускорили шаг с видом людей, наконец-то вернувшихся домой, или, учитывая партизанские реалии, в надежное убежище.

Впереди, на обширной поляне, показался двухэтажный кирпичный домик с высокой острой крышей, похожий на маленький замок из сказки. У него был определенно вальяжный вид, и Спартак недоумевающе покрутил головой: совершенно ясно, что места эти изначально были дикой и необитаемой чащобой, вон какие-то лиственные деревья вокруг. Значит, не могло тут быть ни города, ни деревни, ни даже дворянского имения: домик вовсе не выглядит остатком чего-то более крупного, сразу видно, что он так и стоял с самого начала сам по себе, в одиночку. Что за чудеса буржуазного мира?

Несколько человек встретили их у крыльца – разномастно одетые, но все с одинаковыми повязками на рукавах и орлами на головных уборах. Судя по их поведению, определил Спартак опытным глазом кадрового военного, старше ротмистра по званию или положению тут никого не было – такие вещи сразу просекаются. Видно было, что они помирают от желания кинуться с расспросами, но ведут себя согласно субординации.

Зато на него таращились с простодушным удивлением детей, оказавшихся перед клеткой экзотического павиана в зоопарке. Ротмистра опять-таки не осмелились расспрашивать, но за спиной Спартака кто-то тихонько задал вопрос одному из приехавших с ними автоматчиков, и тот ответил так же тихо. Среди потока шипящих Спартак расслышал уже знакомое – что-то насчет «американьскего бомбовца».

Внутри обстановка не напоминала ни сельский домик, ни даже хорошо обставленную квартиру – они оказались в декорациях какой-то пьесы о старинной жизни: обшитые темным деревом стены, тяжелая древняя мебель, оленьи, кабаньи и медвежьи головы на стенах, лестница с вычурными балясинами, сабли и чертовски старомодные ружья развешаны во множестве...

Ротмистр жестом любезного хозяина показал направо, и Спартак направился туда. Следом за ними никто не пошел – ротмистр на ходу, не останавливаясь и не поворачивая головы, отдал какие-то приказы, и прочие улетучились. «Ага, – сказал себе Спартак. – Ну, эти дела мы знаем: загнивающее буржуазное общество, пропасть, отделяющая офицерский корпус от рядовых... Аристократ хренов. Попался б ты году в тридцать девятом соответствующим органам, не форсил бы этак вот...»

Они вошли в небольшое помещение с камином – Спартак впервые в жизни видел настоящий камин не в музее, – с той же старинной мебелью и обшитыми резными панелями стенами.

Следуя кивку хозяина – ротмистр вел себя именно как хозяин, – он уселся за неподъемный стол, воровато оглянулся, на миг представив себя героем пьесы из жизни сметенных историей эксплуататорских классов, – если приглядеться, увидишь в темноте зала зрителей.

Никаких зрителей не оказалось, конечно. Это был не театр. Ротмистр, прекрасно ориентировавшийся среди всей этой пошлой роскоши, достал из высокого шкафа темную бутылку, два металлических бокальчика (судя по тяжелому стуку, с каким они опустились на стол, именно металлических), наполнил их. Приглашающим жестом указал Спартаку на один.

Ну, тут уж упрашивать не приходилось. Коснувшись губами содержимого, Спартак определил по запаху и вкусу, что это не вино, а скорее нечто вроде коньяка, – и моментально осушил свой бокальчик. Ротмистр выпил примерно так же. Взглянул на Спартака и улыбнулся чуть беспомощно, так, что понять его было легче легкого: ну и как же нам, друг ситный, прикажешь общаться, если ты по-нашему ни бельмеса, а я по-американски ни слова не знаю?

– Может быть, вы по-немецки говорите? – с надеждой спросил Спартак, разглядывая свой стопарь.

На нем, никаких сомнений, красовался тот же герб, что и на портсигаре. Ага, кое-что начинает проясняться и складываться в картинку...

– А вы – говорите? – изумленно воскликнул ротмистр на неплохом немецком, пожалуй, даже лучшем, чем немецкий Спартака.

– Особая группа, – сказал Спартак веско. – Нас специально учили.

– Прекрасно, – обрадовался ротмистр. – А я уж было приуныл, решив, что нам придется пока что объясняться жестами... Как вы себя чувствуете, лейтенант?

– Не особенно хорошо, – искренне сказал Спартак. – Ну, вы понимаете...

– Да, конечно. Прекрасно понимаю, что вам пришлось пережить. Остальные, надеюсь, успели выпрыгнуть?

– Не все... – сказал Спартак. – Что это за место?

– Наш охотничий домик. Нашего семейства, я имею в виду.

«Ах, вот оно что, – подумал Спартак. – Графья недорезанные, будем знакомы...»

– Сейчас принесут что-нибудь поесть, – сказал ротмистр. – Не откажетесь?

– Не откажусь, – кивнул Спартак.

У него создалось впечатление, что ротмистр чего-то напряженно ждет, и уж никак не такого пустяка, как жратва, которую должны доставить, надо полагать, на столь же роскошном подносе. Стопари то ли позолоченные, то ли – очень может быть, судя по весу – целиком из золота. С приятностью разлагаются графья, этакие бури над Европой крутятся, а охотничий домик по-прежнему цел...

Ну, так что же делать? Может, приложить этому экспонату со свалки истории по башке и, не мудрствуя, выскочить в ближайшее окно? За ним будет погоня, конечно – но убегать от партизан совсем не то, что от немцев, никакого сравнения... Рискнуть? Тут должны быть и какие-то другие партизаны, которые как раз Москве подчиняются...

– Вам не жарко в этой одежде? – любезно спросил ротмистр. – Снимайте и располагайтесь без церемоний, вы у друзей. Мы – Армия Крайова. Доводилось слышать, надеюсь?

Спартак молча кивнул. Он и в самом деле слышал краем уха от особистов, что именно эту армию следует избегать, как черт ладана, поскольку тут все сплошь реакционеры и антикоммунисты.

– Ничего, – сказал он. – Мне что-то зябко...

Глупо было думать, что кадровый вояка – а у ротмистра все повадки кадрового – не опознает с ходу советское обмундирование...

Открылась резная дверь, вошли еще несколько человек. Спартак повернулся и уставился на них во все глаза без всяких церемоний, как и полагалось любопытному американцу. Один – ничего особенно сложного, верзила с не отягощенной интеллектом физиономией. Второй, хотя и с коричневой кобурой на поясе, явно интеллигент – щупленький и лысенький, с замашками закоренелого штатского. Третий...

Вот третий Спартаку сразу не понравился, с полувзгляда. Вроде бы обыкновенный мужичок средних лет и ничем не примечательного облика, этакий скучный бухгалтер – но и в колючем взгляде, и в кислой роже есть нечто специфическое, заставлявшее вспомнить, если применительно к родным реалиям...

Интеллигент, уставясь на Спартака, протрещал какую-то длиннющую фразу на совершенно непонятном языке. Не разобрав ни словечка, Спартак промолчал – а что еще оставалось делать. Лысик произнес еще что-то, не менее длинное, замолчал, растерянно пожал плечами, оглядывая окружающих с недоуменным видом.

– Что, ни слова не понял? – послышалось сзади.

Спартак машинально кивнул – и только в следующую секунду сообразил, что вопрос был задан по-русски. Его прямо-таки в жар бросило. Чуя, что дела оборачиваются нехорошо, он резко опустил руку в карман.

Могучий удар сзади по шее сбил его из кресла на пол – так и грянулся левым боком, что твой царевич-королевич из сказки, только, понятное дело, ни в какого ясного сокола не превратился, а тихонько взвыл от неожиданной боли.

Сознания он не терял, и разлеживаться долго не пришлось – верзила навалился, прижимая руки к потемневшему паркету, а тот, с колючими глазами, вмиг выхватил из кармана «парабеллум», быстро охлопал Спартака по всему телу и, отступив на шаг, распорядился без малейшей теплоты в голосе:

– Вставай, большевичок, не притворяйся, что тебе томно...

Спартак поднялся, покряхтывая – и вновь уселся без приглашения. Тут же за его креслом встал верзила.

– Боюсь, наши отношения принимают неожиданный оборот... – сказал ротмистр уже откровенно неприязненно.

– Что же это за американец, который ни словечка не понимает по-английски? – хмыкнул Колючий, усаживаясь рядом со Спартаком. Двумя пальцами взял его за запястье, приподнял и опустил. – И какой же американец будет расхаживать с погаными советскими часиками на руке? И, наконец, носить под комбинезоном советскую форму?

«Вот оно что, – подумал Спартак. – Кто-то из ихних наблюдал за сценой у самолета, видел, как те скоты с меня комбинезон стащили, и что под ним оказалось, тоже видел... Те, что шлепнули коменданта, этого не знали, но потом-то выяснилось...»

– Ну, что скажете? – усмехнулся ротмистр. – Забавно, но я и сам не подозревал сначала. Но потом, когда увидел ваши убогие часы с четкой советской надписью, когда у вас из-под комбинезона выглянула классическая совдеповская гимнастерка... Ну а пан капитан, – он кивнул на Колючего, – довершил картину... Что скажете?

– А что тут сказать? – пожал плечами Спартак и демонстративно потер ушибленную шею. – Лейтенант военно-воздушных сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Чего тут стыдиться? Вы что, за немцев?

– Против, – спокойно сказал ротмистр. – Из чего вовсе не вытекает, что вы оказались среди друзей. Боюсь, все обстоит как раз наоборот.

– А чего ж коньячком поили? – ехидно поинтересовался Спартак.

– Из уважения к вашему статусу военного летчика, несомненного офицера, – сухо сообщил ротмистр. – Я и перед расстрелом вам непременно налью, могу заверить. – Он встал, повелительно бросил что-то по-польски остальным и, не оборачиваясь, вышел.

Капитан тут же по-хозяйски разместился на его месте и, чуть воровато оглянувшись на дверь, налил себе до краев, выплеснул в рот. Блаженно зажмурился – и тут же уставился на Спартака прежним колючим взглядом:

– Его сиятельство, господин граф, холера ясна, не желает пачкать об тебя свои благородные ручки. Аристократия, что поделаешь... Зато я, сразу тебе скажу, большевистская морда, подобных дурацких предрассудков лишен. Если понадобится, я тебе самолично кишки вытяну через жопу прямо здесь. Соображаешь?

– А по какому, собственно, праву? – спросил Спартак, прекрасно соображавший, что терять в его положении нечего, а потому и не собиравшийся ползать на коленях перед этой мразью.

– Я – начальник контрразведки округа, – сказал капитан без всякого выпендрежа. – Имею право поступать со сволочью вроде тебя, как требует ситуация. Почему летал в американском обмундировании?

– А вот это, дядя, совершенно не твое дело, – сказал Спартак. – Американцы – наши союзники, если у них будут претензии, перед ними, в случае чего, и отвечу. Или они тебя уполномочили представлять тут их интересы? Если так, бумагу покажи...

– Ты бы язычок прикусил, сволочь. Я же из тебя и в самом деле могу ремней нарезать столько, что на роту хватит...

– А на каком основании? – повторил Спартак. – Вас я не задевал. И с вами не ссорился. Я бомбил немцев. Слышали что-нибудь про такую штуку – антигитлеровская коалиция? Вот ее я, так уж вышло, и имею честь в данный момент представлять. Так сложилось. А вы кого представляете, нелюбезный пан капитан?

Он откровенно хамил еще и оттого, что хотел проверить собеседника – как будет себя вести. И тут же убедился, что собеседник ему попался, пожалуй, из особенно опасных: капитан не вскочил с кресла, не стал махать кулаками и оскорблять. Он сохранял полнейшее хладнокровие. Разглядывал Спартака холодно и брезгливо.

– Я имею честь представлять Польшу, – заявил он, на сей раз не без патетики. – Ее народ, правительство, вооруженные силы.

Спартак сказал почти без иронии:

– Вам, конечно, виднее, но мне вот казалось, что нет тут ни правительства, ни армии...

Вот теперь капитана проняло. Он выпрямился, будто шомпол проглотил, отчеканил:

– Запомни, красная сволочь: у нас есть все. И правительство, и армия, и система образования, и много чего еще. Все есть, ты уяснил? Подпольное, правда, но это не меняет сути дела.

– Поздравляю, если так, – сказал Спартак. – Значит, вы – против немцев...

– И против вас – тоже. Для нас, знаешь ли, все едино – что Гитлер, что Сталин. И чем быстрее ты это уяснишь, тем легче тебе будет. Шанс у тебя, скажу честно, имеется. Дохленький шанс, но все же лучше, чем ничего...

– И в чем он заключается?

– В том, что будешь считаться не бандитом, неведомо откуда взявшимся, а военнопленным. На военнопленных, как известно, распространяются некоторые привилегии. Жить, одним словом, будешь. А может получиться и наоборот, если начнешь фордыбачить. – Он неприятно улыбнулся. – Если тебя что-то не устраивает, имеешь полное право жаловаться хоть антигитлеровской коалиции, хоть Сталину в Кремль... если доберешься.

– А интересно, где русский так хорошо выучил?

– Профессия такая, – усмехнулся капитан уголком рта. – Нужная и необходимая человечеству, никто без нее обойтись не может... Ну, что надумал?

– А что тебе надо, вообще-то?

– Дурака не разыгрывай. От военнопленных всегда, во все времена требовалось одно – информация. Я тебя буду подробно и обстоятельно допрашивать, а ты будешь отвечать со всем усердием. И не воображай, что мы до этого не сталкивались с птичками вроде тебя и не сумеем распознать вранье... Тебе все понятно?

«Чего ж тут непонятного, – подумал Спартак. – То, к чему ты меня сейчас склоняешь, именуется предательством Родины и нарушением воинской присяги. Так это и называется вполне официально, чего ж тут непонятного...»

Он прикинул шансы – и пришел к выводу, что шансы имелись. Не особенно большие, но все же...

Кое-какие наметки плана начинали складываться в голове. Для уточнения некоторых деталей он повернулся к верзиле, нелепым монументом возвышавшемуся за его креслом, поинтересовался:

– Ты бы не мог на пару шагов отодвинуться? А то луком прямо в затылок дышишь...

Верзила смотрел на него в некотором недоумении. Капитан тут же вмешался:

– По-русски он не понимает совершенно, так что разговаривать с ним нет смысла. Пусть стоит, где стоит, так надежнее. Ну?

– Что – ну?

– Говорить будем?

– О чем?

– Обо всем, – терпеливо сказал капитан. – Дисклокация части, вооружение и все прочее, характер выполнявшегося задания... Это – для начала. Ну, а потом неизбежно всплывет еще масса вопросов о деталях, частностях и тонкостях. Я не намерен играть с тобой в психологические поединки, ни смысла нет, ни времени. Или ты запоешь, как тенор на сцене «Ла Скала», или я тебя отведу в менее комфортабельное помещение и побеседуем там вовсе уж не ласково. Могу тебя заверить со всей определенностью: здесь никто твою болтовню о пролетарской солидарности и прочих глупостях слушать не станет. Здесь совершенно другой мир, мальчик. И если уж ты сюда попал, играть будешь по нашим правилам. Знаешь пословицу насчет устава и чужого монастыря?

– Слыхивал.

– Ну так как?

– А если все же пристукнете потом?

– Тебе, сволочь, дает честное слово польский офицер, – надменно сказал капитан, вздернув подбородок. – Будешь говорить, гарантирую жизнь, – он усмехнулся. – Тебе и самому никак не захочется назад, если выложишь все, что от тебя требуется. Советы тебя за такое по головке не погладят, сам прекрасно понимаешь... – он вытянул указательный палец, целя в Спартака. – Хоп – как врага народа... Правильно?

– Правильно, – угрюмо согласился Спартак.

Он слегка сгорбился в тяжелом кресле, еще раз прикинув вес этого самого кресла, прислушался к сопению верзилы за спиной, чтобы не случилось промаха. Затея была рискованная, но лучше рискнуть, чем окунуться в дерьмо повыше макушки...

– Ну что, мы договорились?

– Придется, – сказал Спартак. – Коньячку налей ради оживления беседы.

– Не заслужил ты пока что сорокалетнего коньячку из графских подвалов, ну да знай мою доброту...

Когда капитан потянулся за бутылкой, уведя взгляд в ее сторону, Спартак резко ударил локтем, почти без замаха – целя промеж ног своему конвоиру. Отчаянный вопль за спиной тут же показал, что он не промахнулся. Не теряя времени, Спартак шумно отпихнул тяжелое кресло, рыбкой метнулся через стол в отчаянном прыжке. Полетели со стола бутылка и стопарики – а следом за ними и сбитый Спартаком на пол капитан.

Навалившись, Спартак обстоятельно сграбастал местного энкаведешника за глотку и приготовился давануть как следует. Капитан, ошеломленный внезапной переменой ролей, слабо ворочался под ним, в точности как стеснительная девочка, пробовал орать, но не выходило...

Удар обрушился на затылок, и в глазах замелькали искры, созвездиями и галактиками. Спартак повалился лицом вниз, ощущая, как капитан проворно из-под него выворачивается.

Сознания он не потерял, но на какое-то время выпал из суровой реальности, колыхаясь в некоем полуобмороке. Чувствовал, как разъяренный капитан пинает его от души, ругаясь, судя по интонациям, во всю ивановскую, но ничего не мог сделать.

Удары прекратились. Он полежал еще, потом оперся руками на паркет и сел. Капитан стоял поодаль, остывая от столь внезапных переживаний.

– Дурак, – сказал он почти спокойно. – Думал, я с типчиком вроде тебя буду говорить, не приняв мер предосторожности?

Спартак, помотав головой, огляделся. Верзила все еще пребывал в полусогнутом положении, зажав обеими руками ушибленное место и шипя сквозь зубы от боли, а рядом с ним стоял еще один, незнакомый, выглядевший гораздо более хватким и проворным. За его спиной часть обшитой резными панелями стены была открыта, как дверь – да это и была дверь потайного хода. «Замок с привидениями, – зло подумал Спартак. – Потайные ходы, скелеты фамильные...»

– Знаешь, надоел ты мне, – сказал капитан, зло щурясь. – Я все-таки профессионал. А жизненный опыт учит: гонористый тип вроде тебя обязательно будет врать и изворачиваться... Есть, конечно, надежные способы, но в данной ситуации они не подходят. Очень трудно будет проверить твою брехню. Да и не генерал ты, в конце концов, – мелочь летучая... Вставай. Пошли во двор. Если я тебя тут пристукну, его сиятельство будет потом ворчать, что ему изгадили паркет, по которому как-то ступал сам император Франц-Иосиф... Беда с сиятельными... Ну, пошли к стеночке. Или тебя волочь придется? – он гнусно ухмыльнулся. – Вообще-то не имею ничего против. Приятно будет посмотреть, как ползешь и за сапоги цепляешься... Сволочь краснопузая...

– Не дождешься, жандарм... – прохрипел Спартак и, собрав все силы, рывком поднялся на ноги.

Его тут же повело в сторону от пронзительной боли в затылке – третий, столь неожиданно появившийся на сцене, вмазал ему рукояткой пистолета, каковой и сейчас покачивал в руке, наблюдая за Спартаком с холодным любопытством. Тоже ждал унизительной для советского офицера сцены. Нет уж, такого удовольствия он им не собирался доставлять...

Хлопнула дверь. Спартаку показалось сначала, что у него перед лицом неизбежной смерти начались видения – говорят, бывает, – но походило это скорее на доподлинную реальность. Перед ним стояла Беата, та самая чаровница из Львова, живая и реальная, по-прежнему обворожительная до того, что сердце перестало биться – разве что на ней вместо нарядного платья была кожаная куртка с повязкой на рукаве и отутюженные армейские бриджи, заправленные в высокие сапоги. И кобура с «парабеллумом» красовалась на поясе.

Вот теперь ему стало по-настоящему горько и уныло. Со смертью он уже как-то незаметно смирился, от судьбы не уйдешь, но совершенно невыносимой была мысль, что его поведут к стенке на глазах львовской прелестной незнакомки. И, что еще сквернее, она, быть может, и позлорадствует вместе со всеми...

– Какая встреча, панна Беата, – сказал он, галантно раскланявшись, отчего в затылке вновь рванула колючая боль. – На войне, как на войне... То есть – не гора с горой... В общем, вы неизменно очаровательны...

Она широко раскрыла бездонные синие глазищи:

– Пан Котляревский?!

– Собственной скромной персоной, – сказал он хмуро.

– Что вы тут делаете?!

– Да как вам сказать... – пожал плечами Спартак. – Я тут пролетал по делам, бомбил немцев. Сначала немцы сбили, а теперь вот эти расстреливают. И, самое обидное, совершенно непонятно за что.

Она повернулась к капитану. К немалому изумлению Спартака, тот оставил прежнюю фанаберию и держался не то что предупредительно, а, полное впечатление, приниженно. На непонятный вопрос девушки он ответил обстоятельно, многословно, судя по интонациям, не ставил в известность, а докладывал. Завязался разговор, из которого Спартак, естественно, не понял ни словечка – один раз, правда, мелькнуло уже знакомое «бомбовец», но больше ничего не удалось разобрать.

Беата сказала что-то резко, повелительно. Капитан вроде заспорил. Она, похоже, цыкнула...

И капитан сдался. Морда у него была недовольная, но сразу ясно, что вынужден подчиняться: сердито фыркнул, вздохнул, косясь на Спартака с видом обиженного ребенка, которому злые взрослые не дали разломать великолепную игрушку, махнул рукой, и троица покинула комнату.

Задумчиво покачав головой, Беата прошлась по комнате – поскрипывали начищенные сапоги, – притворила дверь потайного хода, присела на краешек тяжелого кресла и, досадливо морщась каким-то своим мыслям, бросила:

– Садись, что ты стоишь, как засватанный... Они тебя били?

– Не без того, – сказал Спартак. – Но я тоже успел...

Она сказала что-то на родном языке.

– Что?

– Дети малые, чтоб тебе было понятно, – перешла она на русский. – Мальчишки с улицы... Значит, это ваш самолет сбили под Бедронками?

– Я в здешней географии не силен, – признался Спартак. – Бедронками – это что?

– Бедронки – это деревня. Немцы там поселили украинцев. Сволочь. Полицейские.

– Согласен, – сказал Спартак. – Мне они тоже сразу показались законченной сволочью... Послушай, до чего же ты красивая даже в наряде... Какая же ты красивая...

– Что? – удивленно спросила девушка.

– А впрочем, красивая – не то слово. Обворожительная. Ослепительная. Если бы ты меня полюбила, я бы горы свернул...

– У тебя все в порядке с головой?

– Абсолютно, – сказал Спартак. – Понимаешь, мне просто нечего терять. Если уж вы меня все равно сейчас шлепнете, то какой смысл держать мысли при себе? Ваш капитан – гнида дешевая, зато ты – невероятно обворожительное создание... Можешь не верить, но это единственное обстоятельство, которое меня с вашей бандой примиряет...

– Мы – не банда! – ее глаза от гнева стали почти черными. – Мы – армия сопротивления.

– Извини, – сказал Спартак. – Охотно верю. Вот только отдельные экземпляры портят всю картину – я, понятно, не о тебе...

– Ну, их можно понять, – сказала Беата. – Есть к вам кое-какие старые счеты и претензии...

– А я-то тут при чем?

– Да при том хотя бы, что ты – офицер советской армии.

– Знаешь, я с вами в тридцать девятом не воевал, – сказал Спартак. – Исключительно с немцами... да. Еще и с финнами. И, положа руку на сердце, в гости к вам не набивался. Даже если бы я знал, что это ты тут, внизу, все равно пролетел бы мимо... Так мне что, все-таки к стеночке проследовать?

– Не говори глупостей, – поморщилась она. – Справедливости ради, я тебе кое-чем обязана... И весьма существенным. В общем, расстреливать тебя я, конечно, не дам...

– А они тебя послушают? – с искренним любопытством спросил Спартак. – Капитан мне показался страшно несговорчивым человеком, к тому же он тут шишка какая-то...

– Ничего. Да будет тебе известно, этот капитан как раз мне и подчиняется.

– Ого, – сказал Спартак. – А ты, часом, не генерал?

– Майор. Но я стою по служебной лестнице повыше капитана...

– Контрразведка?

– Именно. – Она уперлась локтями в стол, положила подбородок на сцепленные пальцы и уставилась на Спартака с непонятным выражением. – Не хватало мне лишних хлопот... Ну что прикажешь с тобой делать?

– Расстрелять.

– Я серьезно. Никто не возьмет на себя такой труд – вести тебя к линии фронта. Мы с вашим Сталиным в серьезных разногласиях, уж извини. А сам ты далеко не уйдешь... Без знания языка и реалий... Пристукнут где-нибудь. Есть, конечно, эти... – она сделала гримаску, – московские. Но и с ними никто не будет связываться... Вот что мне с тобой делать? Ладно, перед командованием я тебя отстою. А потом? Ну что ты на меня так уставился? – она чуточку покраснела. – Как будто мы на балу...

– Ничего не могу с собой поделать, честно, – сказал Спартак. – Хотя ты, как только что выяснилось, по званию старше...

– Я серьезно. Идет война. Каждому приходится занимать какое-то место...

– Вот тебе и выход, – сказал Спартак. – Есть у вас местечко для человека, который хочет бить немцев? Желательно, конечно, поблизости от тебя, ну тут уж как повезет... И я – серьезно. Чихать мне, с кем вы там в ссоре, а с кем – в дружбе. Сейчас у меня жизненное призвание такое – бить немцев. А вы, ребята и девчата, как-никак в первую очередь бьете немцев... Хорошее занятие, правильное. Готов примкнуть. Есть опыт.

– А тебе можно верить? – спросила она очень серьезно.

Он медленно кивнул, не отводя от девушки взгляда.


Глава первая Хваленое польское гостеприимство | Второе восстание Спартака | Глава третья Дан приказ ему – на запад...