home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

Loading...


Глава вторая

Бонни однажды заявила, что застенчивость – не более чем форма высокомерия. Смотришь на такого застенчивого и диву даешься – до того накачан самомнением, что трясется над каждым словом, вместо того чтобы тихо-мирно нести себе вздор, как все нормальные люди. Переминается с ноги на ногу, пингвин надутый, словно кого-нибудь его терзания волнуют. Лично ее, Бонни, ни капельки не волнуют. Ее от них наизнанку выворачивает.

Все это она отпустила, бросая на сына недобрые взгляды из-под набрякших век, пока Роберт исполнял свои еженедельные обязанности мусорщика в ее плавучем доме. Крупица правды в ее словах есть, признал он, – та самая соленая крупица, что в состоянии разбередить застарелую рану.

Признать-то он признал, и все же перед морем лиц, выжидающе обращенных к нему, чувствовал что угодно, только не самомнение. Неловкость – это да, в унизительно-болезненной степени… Роберт сделал глубокий вдох. Попытался взглянуть на себя глазами экскурсантов. Выдохнул.

– Итак… С чего начнем? – С глубокомысленным видом он обошел стеклянную витрину – центральный экспонат зала Европы и Америки.

Может, зрители решат, что он полностью владеет ситуацией. Туристы послушно потащились следом. Толпа была разношерстной, как всегда: несколько старушек-итальянок, американцы со Среднего Запада, супруги из Норвича, громила-француз, интересующийся содержимым своего носа куда больше, чем викторианской мебелью и фарфором.

– Так… По правую руку вы видите дубовый буфет, великолепный образец мастерства Фердинанда Ротбарта, выполненный в стиле, известном под названием готический Ренессанс…

Зевки. Неприкрытые. Чувствуя, что и сам вот-вот зевнет в ответ, Роберт изобразил приступ кашля. Ни один из выжидающих взглядов тем не менее от него не отлепился. Еще бы: каждый из зрителей, расставшись с пятью фунтами, хотел выжать экскурсовода на полную катушку. Бывало, впрочем, и хуже – в тех случаях, когда среди туристов затесывался настоящий спец или просто любитель истории. Уж тут на него обрушивался шквал вопросов, рассчитанных на то, чтобы загнать в угол. Роберт продолжал лекцию; голос его жил собственной жизнью, выдавая нужные интонации помимо воли хозяина. Ду-ду-ду, ду-ду-ду. Жалко бедных слушателей, ей-богу.

– О мастерах Викторианской эпохи зачастую несправедливо отзываются как о подражателях. В самом деле, они многое заимствовали из других стилей, однако качество их творений, их ревностное внимание к мельчайшим деталям заслуживают всяческого уважения и сводят на нет подобную критическую оценку. Относительно недавно зародившийся средний класс изъявлял желание продемонстрировать свое богатство. Взгляните, к примеру, на бюсты мистера и миссис Тернер, которые чета заказала, чтобы оставить о себе память для потомства. Выполненные в античном стиле, кому-то они могут показаться чересчур напыщенными, однако супруги Тернер были…

– Кретинами.

– Прошу прощения?

– Кретинами, – повторила миссис-из-Норвича.

– Н-да, пожалуй, в чем-то вы правы. – Роберт глянул на часы, маячившие у него прямо перед глазами, на мощном запястье француза, чей указательный палец упорно исследовал глубины носа. – М-м-м… пройдемте дальше. Благодарю вас. Здесь представлен превосходный образец…

Нахальная реплика норвичской дамы задала тон экскурсии; с этого момента каждый из них будет считать своим долгом подрезать экскурсовода. Чья возьмет – вот о чем все они сейчас думают. Время пошло. Американка прищурилась в ожидании своего шанса; ход был Роберта, и он подчинился.

– Викторианским идеалом женской судьбы считались замужество и дом. Женщина обязана была хранить и оберегать моральные, духовные и семейные ценности. Она была… э-э-э… «ангелом в доме», как выразился Ковентри Пэтмор, поэт…

– Кто-кто?

– Пэт…

– Не! Она была… чего там за бред?

– О, вы об «ангеле в доме»?

Старухи, вздохнувшие было хором над Пэтмором, немедленно переметнулись на сторону противника и уставились на Роберта неприязненно-стеклянными глазами. Роберт приклеил к губам понимающую ухмылку: мы-то, мол, с вами знаем, что к чему, не при Виктории живем. Заокеанские глазки-щелочки извергали недобрый огонь: против вас лично я ничего не имею, но кто-то должен расплатиться за четвертую лекцию в день! Вздохнув, Роберт направил группу в столовую. Обеденная тема настраивает на более спокойный лад… Будем надеяться.

Рассказ о столовой мебели и приборах был в самом разгаре, когда на задворках группы возник шумок. Она. Намокшие под дождем короткие волосы прилипли к голове. Струйки воды стекали по щекам, на темно-синий плащ. Не открывая рта, она страдальчески морщила нос и хмурила брови – извинялась за опоздание сразу перед всеми. Роберт встретился с девушкой взглядом в тот миг, когда она языком поймала скатившуюся с носа дождинку. Девушка покраснела, румянец яркими пятнами лег на неестественно белую кожу. Глаза на бледном треугольном личике напоминали черные, глубокие впадины. Знатоком косметических хитростей Роберт никогда не был, но сейчас мог бы поклясться, что на этом тонком лице нет и намека на косметику. Но замер он с полуоткрытым ртом не столько из-за ее красоты, сколько от острого ощущения ее одиночества, отдельности среди толпы.

– Ну? Тут всё, или как? – подал голос американец.

– Не совсем. – Роберт махнул рукой в сторону двери. – Думаю, вас заинтересует комната Уильяма Морриса. Однако прежде предлагаю заглянуть в библиотеку… Против лестницы никто не возражает?

Старые леди первыми выкрикнули:

– Нет!

В голове Роберта мелькали странные мысли: ей бы пошла алая помада, стала бы хорошенькой. Нет – красавицей. Нет, скорее, очаровательной, но на снимках или портрете смотрелась бы великолепно. Треугольные лица – самые фотогеничные.

Судя по всему, ни в подземке, ни на улице девушка его не заметила. Роберт нащупал в кармане десятипенсовик, покрутил в пальцах. А монетка не подкачала; смешно, но он вдруг преисполнился энтузиазма. Теперь ясно, что девушка направлялась в музей, а на Кромвель-роуд ошиблась направлением.

Роберт спиной чувствовал, как она стряхивает дождевые капли с плаща. Несколько капель глухо упали на мозаичный пол зала Средневековья, он вычленил звук среди топота тринадцати пар разнокалиберной обуви. Преодолев первый пролей, он был вынужден вернуться за пожилыми леди – те свернули влево и сгрудились у статуи оседлавшего ослика Христа – поахать, а заодно и отдышаться перед подъемом.

– Все в порядке, леди?

– Прелестный ослик, правда?

– Определенно. Лестница направо. Прошу вас.

Она успела его обогнать. Тонкие лодыжки выглядывали из-под плаща; ноги уродовали грубые туфли с детскими пряжками по бокам. Даже поднимаясь по лестнице, она не вынимала рук из карманов, словно из опасения потерять плащ. Добравшись до верхней площадки, девушка обернулась, застав Роберта врасплох.

– Извините, я опоздала. Сначала заблудилась в метро, потом и на улицах.

Мягкий ирландский акцент. Глаза оказались синевато-серыми, дымного оттенка. Длинные ресницы слиплись от дождя, не от туши.

– Ничего страшного. Вы не так уж много пропустили.

– А вы… у вас каждую среду лекции? Я могла бы… могла бы, наверное, еще прийти…

– Да. Да, конечно. В следующую среду вам удобно? Боюсь только, не смогу вам сказать, какая будет тема. Если хотите, можно справиться на выходе у администратора.

Дымчатый взгляд погрустнел.

– О-о… Значит, лекции не всегда про викторианцев?

– Нет. Викторианская эпоха – это моя тема. Экспозиции музея охватывают гораздо бо… – Он оглянулся. Старушки вросли в пол вдоль перил, перманент к перманенту, как кочаны цветной капусты на грядке. – Налево, леди, прошу вас. – Подождав, пока они удалятся в указанном направлении, продолжил: – Кажется, в следующую среду по графику опять моя очередь. Точно, моя. Уверен.

Выслушав краткий рассказ о библиотеке, экскурсанты послушно выстроились в очередь – взглянуть в окошко запертой двери. Каждый увидел книги, чего и следовало ожидать от библиотеки. Американская миссис узрела полки, поразительно смахивающие на полки ее норвичской соседки. Вот только здесь их гораздо больше и обложки все такие чу-удные, да и комната, разумеется, раза в два выше соседского дома, но если отбросить эти мелочи – вместе со старинными конторками для письма, – то все точь-в-точь как у соседки в гостиной.

Роберт вежливо кивал. Остальные, следуя его указаниям, уже направились дальше по маршруту, в буфетную, воссозданную по старинным рисункам. Мистер-из-Норвича на полдороге затормозил, дожидаясь жену. Лысый череп, покорно ссутуленные плечи, толстые пальцы сунуты в прорези карманов. При виде экскурсовода удивленно моргнул. Подтянулся, в полной готовности по-мужски переглянуться с Робертом – мол, ох уж эта бабья наивность. Еще больше удивился, когда Роберт выразил свое восхищение умением их соседки подбирать книжные полки. И немедленно согласился с Робертом: видел эти полки своими глазами – высший класс. Супруга просияла.

В сервировочной комнате энтузиазм слушателей заметно подскочил. Роберт обратил внимание на выложенные плиткой пол, стены и потолок помещения:

– Идея состояла в том, чтобы в любое время при необходимости можно было вымыть любую часть комнаты. Стена позади вас выложена бело-голубой плиткой под делфтский фаянс. Каждая из плиток расписана вручную местными жительницами. Стоимость работ составила фунт за плитку, что по тем временам… Вижу, вы горите желанием перейти в комнату Морриса…

Шагнув следом за своей паствой, Роберт увидел ее у гигантской плиты из железа и меди. Узкая ладонь скользила по дверцам многочисленных духовок.

– Представляете, какое здесь стояло пекло, – сказал Роберт и пожалел: девушка подпрыгнула от неожиданности.

– У моей тети Брайди такая же. Меньше, конечно, но тоже очень большая и черная. Как эта.

– Правда? Должно быть, стоит целое состояние. В наши дни. – Он вовсе не собирался переводить разговор в материальное русло. Расстроился, решив, что упал в ее глазах. И удивился сам себе: не все ли равно, что она о нем подумает?

– О, она никогда ее не продаст. Не захочет. Да и не сможет. Наверху живет дядя Майки. На чердаке. – Она улыбнулась и последовала за группой любоваться очередным средневековым залом.

Роберту хотелось спросить, что это за дядя Майки такой и почему он живет на чердаке, но момент был неподходящий. Нетерпеливое шарканье и покашливание в коридоре взывали к действию. Совсем худенькая, думал он, шагая след в след за ней; лопатки торчат даже из-под плаща… так беззащитно и трогательно.

В комнате Морриса, во время недолгой лекции на тему о домашнем быте викторианских времен, ее глаза загорелись особенным светом. Речь Роберта была четкой и сжатой, он избегал терминов вроде «добродетель» и «мораль», считая, что они принижают эту уникальную эпоху. По его давнему и твердому убеждению, поколение викторианцев было неправильно понято и недооценено потомками. Финал своего рассказа он адресовал только ей, и ни разу – ни разу! – внимательный дымчатый взгляд не остекленел в столь знакомой ему утомленной снисходительности. Сторонний наблюдатель, пожалуй, решил бы даже, что девушка в восторге.

Речь наградили жиденькими вежливыми хлопками. Американская пара поинтересовалась, открыт ли Музей естественной истории по вечерам, а одна из перманентных старушенций попыталась сунуть Роберту пятьдесят пенсов и в ответ на его корректный отказ сообщила, что сорок пять лет проработала официанткой. И Роберту пришлось подчиниться неизбежному: старушка явно вознамерилась облагодетельствовать чаевыми весь Лондон.

Он охватил взглядом остатки своей группы. Она уже ушла. Разочарованно вздохнув, Роберт повернулся к двери как раз вовремя, чтобы заметить мелькнувший в коридоре хвост синего плаща. Синее пятно скрылось за углом, и Роберт, с извинениями бросив задержавшихся экскурсантов, поспешил следом. Девушка остановилась у стеклянного куба с Христом на ослике внутри. При виде Роберта улыбнулась, но тут же, о чем-то вспомнив, сдвинула брови:

– Я не поблагодарила вас за прекрасный рассказ. Так редко где-нибудь бываю, совсем разучилась себя вести.

Роберт мотнул головой, дернул плечами, взмахнул рукой – словом, проделал кучу ненужных телодвижений, чтобы показать ей, что извинения не требуются, благодарить не за что, а ее манеры выше всяких похвал. Спохватившись, что ведет себя как идиот, поскреб затылок и выдавил наконец:

– Не так уж я и хорош в роли экскурсовода.

– Вы думаете? Я в этом не разбираюсь. – Она не отрывала глаз от фигурки Христа.

– Нравится?

– Он здесь такой… добродушный… почти веселый, – задумчиво сказала она. – У нас дома он везде изображен очень грустным, страдающим за всех. И очень… худым, будто умирает с голоду.

– Дома? Так вы путешествуете?

– Нет-нет, теперь я здесь живу… в Лондоне. Уже пять с половиной лет.

– А в Музее Альберта и Виктории раньше бывали?

– В первый раз выбралась, странно, правда? Каждую неделю обещаю себе: «Анжела, завтра ты пойдешь в музей А&В»! Но… знаете, как это бывает… Время бежит быстрее нас.

Уж это-то Роберт знал. Однако пять с половиной лет переплюнули бы любой его рекорд. Анжела.

– Вам бы целый день здесь провести, да не один… Анжела. – Он произнес ее имя с удовольствием. Анжела. Ей идет. – Сегодня мы и сотой доли не осмотрели.

– Мне вечером удобнее, – с сожалением шепнула она.

– А в выходные?

– Не получается. Я… как бы это…

– Работаете?

– Д-да. Можно сказать…

– Нелегкая у вас, судя по всему, работа, Анжела. Кстати, меня зовут Роберт.

Обменявшись с ней быстрым рукопожатием, Роберт облегченно вздохнул. Первые сложности позади, с именами покончено.

– Верно. Нет, не совсем. – Анжела, похоже, всерьез решала, трудная у нее работа или нет. – Но времени отнимает много.

– И чем вы занимаетесь?

Черт! Переборщил. Закусив губу, Роберт мысленно отпустил себе оплеуху. Она вновь вспыхнула, морщинка легла между бровями.

– Простите… это непозволительная настырность с моей стороны.

Красные пятна стали ярче.

– Нет-нет, вовсе нет. Я… я… служу… в социальной сфере.

– Нелегкий хлеб. – Роберт избрал суховато-официальный тон.

Сработало.

– Ну что вы, – скромно отозвалась Анжела. Румянец тускнел, отступая перед природной бледностью.

Роберт вздрогнул, сообразив, что молчание затянулось, а они все стоят, уставившись друг на друга. За это время он успел мысленно сделать набросок личика сердечком с ежиком темных волос.

Дальше что? Следует небрежно пригласить ее на чашечку кофе, мимоходом отпустив галантное замечание насчет ее драгоценного времени, которое она на него потратит. Точно. Именно так он и должен поступить. Роберт проглотил комок в горле.

Приподняв плечи, Анжела пятилась меленькими шагами. Секунда-другая – и исчезнет. Тонкая фигурка изогнулась в прощальном полупоклоне.

Роберт потер глаз, переступил с ноги на ногу и издал длинное «э-э-э-э-э», делая вид, будто разговор только-только прервался и продолжение следует. Снова сработало. Анжела замерла, выжидающе вскинув глаза.

– Если не ошибаюсь, вас интересует Викторианская эпоха?

– М-м-м… По правде говоря, я пришла сюда ради мамы.

– Понятно.

– Дело в том, что мама интересуется больше всех нас. Нет, мне, конечно, тоже интересно было. И раньше, и… теперь. Приду еще раз обязательно.

Дело в том, что мамина бабушка видела королеву Викторию, когда та приезжала в Дублин. Говорят, ее – в смысле, королеву Викторию – встречал весь город. Тогда моя прабабушка была совсем маленькой, но это был лучший день в ее жизни. Так она говорила. И еще она говорила, что королева вовсе не была такой уродливой, какой ее все расписывали. Она вообще очень много рассказывала о королеве, вот моя мама и начала читать о Виктории и ее временах все, что только можно было добыть. Понимаете? Я обещала маме сходить в музей и прислать буклет, открытки или еще что-нибудь… – Анжела опасливо глянула на часы: – Киоск уже, наверное, закрыт?

– Думаю, открыт… Скажите-ка, а почему ваша мама не?.. – Роберт умолк, закончив вопрос взглядом.

– Не приедет сюда сама? Боже, да никогда в жизни.

– Правда?

– Во-первых, на ней тетушки Брайди, Реджина и Мэйзи. Во-вторых…

– Дядя Майки. – Роберт воздел глаза к потолку.

– Точно. Наверху. Вернее, внизу… Но в другом доме. – Она тоже подняла глаза. Роберт воспользовался моментом:

– Вы бы не согласи… то есть… не найдется ли у вас минутки для чашечки кофе, Анжела?

Предложение, судя по румянцу, девушку смутило. Она еще раз прибегла к совету простеньких наручных часиков.

– Для кофе… поздновато. Я, пожалуй, побегу. Разве что… – Анжела в сомнении терзала зубами нижнюю губу. – Разве что в другой раз? Через неделю?

– Прекрасно. Отлично. В смысле… договорились. В среду. Замечательно. Прошу прощения, Анжела… вам в другую сторону. Киоск у самого выхода.


* * * | Ангел в доме | * * *







Loading...