home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4.4. Клитики и их позиция в высказывании

Неотвратимым образом исследование клитик не проходит без обращения к знаменитому «закону Ваккернагеля 1892 года», хотя, строго говоря, этот закон относится, скорее, к порядку слов и к фразовой интонации, о которой тогда имели представление весьма смутное.

Естественно, что в этом разделе обратиться к «закону Ваккернагеля», к одному из немногих «законов» лингвистики, и широко известных, не потерявших свою актуальность и злободневную дискуссионность[72], необходимо. К подробному рассмотрениию этого закона мы еще вернемся, а пока нужно сказать только, что основные проблемы при обращении к нему возникают по поводу того, является ли этот закон универсалией или существуют «не-ваккернагелевские» языки, является ли он законом «в диахронии», то есть двигаются ли языки (с разной скоростью) от «ваккернагелевского» состояния к «не-ваккернагелевскому», как сочетается для клитик закон об обязательности второго места в высказывании и стремление следовать за своим «хозяином» повсюду, где бы он ни был.

Но к этому можно добавить и другие исследовательские проблемы.

В частности, позиция каждой клитики в высказывании неотделима от позиций других клитик, если они представлены. Клитики, в соответствии со своей этимологией, «прилипают» друг к другу, образуя так называемые кластеры клитик, или, как удачно выразилась болгарская исследовательница, «клитични вериги» [Петкова-Шик 1997]. Они также имеют свою внутреннюю позиционную структуру: как бы «государство в государстве» внутри высказывания.

Наконец, во времена Ваккернагеля о существовании многоярусно устроенной фразовой интонации практически не подозревали или подозревали смутно, оперируя лишь понятиями «тон» для мелодики вообще и «интонация» для того, что мы сейчас называем «тональными акцентами» (об эволюции метатеоретического обращения к интонационным проблемам см.: [Николаева 2002]). Смутно это подозревал и сам Я. Ваккернагель[73]. Так, в одном месте своей статьи он пишет, что безударные слова тянутся на второе место (или, как поистине в духе времени, им сказано: an zweiter oder so gut wie zweiter [«на второе или на что-нибудь вроде второго»]). То есть свойство ударность-безударность он приписывает слову, а не фразе. См. у него о тенденции древних языков: Hinter das erste Wort des Satzes ein betontes zu setzen [«располагать ударное слово за первым словом предложения»], то есть, по его мнению, начало всегда ударно? Но далее он говорит о тенденции индоевропейского ставить глагол придаточного предложения (обычно предшествующего главному) в конец – wo das Verbum den Ton trug [«туда, где глагол приобретает тональное повышение»]. То есть тут уже говорится о фразе, а не о слове. Поэтому из его закона могут следовать две совершенно различные трактовки:

1) сами слова онтологически ударны или безударны, позиции сами по себе не имеют просодического наполнения, важна лишь последовательность «позиций», однако безударные слова «тянутся» именно к второй позиции;

2) интонация высказывания, более значимая (а сами слова не бывают ударными или безударными), устроена так, что после активного начала (то есть более громкого) наступает интонационный спад и потому слова во второй позиции слышатся более слабыми, то есть безударными, а сами они так квалифицироваться не могут.

Итак, можно суммировать противоречия, связанные с «законом Ваккернагеля» и потому затемняющие, на наш взгляд, картину в целом.

1. Клитики тяготеют к «хозяину». Если это так, тогда интонация фразы не имела бы «безударных позиций», а состояла бы только из полнозвучных фонетических слов. Например, А. Вейль, говоря о порядке слов в древних языках, считал, что основное свойство частиц – безударность: le seul effet du repos d’accent [«единственный эффект от них – это возможность для «акцента» отдохнуть»] [Weil 1879: 93].

2. Являются ли клитиками на самом деле «мелкие» безударные слова вроде бы, вот, еще и т. д.? Предположим, мы будем считать так? Считать их клитиками. Тогда, проще говоря, имеем ли мы право объединять клитики и частицы, трактуя «закон Ваккернагеля»? В таком случае эта проблема должна пониматься шире: в языковом лексиконе есть слова безударные и ударные.

3. Но ведь одни и те же частицы, как известно, могут быть и ударными, и безударными в зависимости от позиции в высказывании. Например, сравним два вот: Вот что случилось у нас вчера и Иду вот я по улице… В первом случае вот явно «ударное», а во втором – «безударное». Тогда, значит, на самом деле подобные слова расщепляются на две лексемы (см. подобную точку зрения: [Остроумов 1954]).

4. Однако существуют инициальные частицы, и в разговорной речи ударение падает на них. Они тоже могут быть «хозяевами». Значит, есть два рода частиц: внутренние и внешние (см. cходные мысли в: [Иванов 2004]).

5. Вообще, «закон Ваккернагеля» относится только к кластерам мелких слов или распространяется и на одно слово тоже? То есть какова его минимальная / максимальная протяженность воздействия?

6. Как относиться к достаточно важному тезису Р. Якобсона о том, что в восточнославянских языках «закон Ваккернагеля» не «работает» для изменяемых (fl'echis) клитик из-за того, что в этих языках «свободное» ударение? См.: «Dans les langues slaves `a accent d’intensit'e libre, la r`egle de Wackernagel ne s’'etend pas aux mots enclitiques fl'echis»  [Jakobson 1962: 18] [«В тех славянских языках, где имеется свободное ударение, правило Ваккернагеля не распространяется на изменяемые энклитики»].

7. Наконец, в интонации фразы, например повествовательной, всегда ли «второе место» слабоударно или оно является таковым только в том случае, если имеются подходящие для этого «мелкие слова». Ведь существует же известное интонологам положение (указывать верифицирующую литературу здесь не имеет смысла: она слишком велика), что интонация повествовательного предложения в европейских языках напоминает «шляпу» – трапецию: a hat.

8. И в конце возникает самый простой вопрос – а что же такое это пресловутое «второе место»? Какова его линейная протяженность: сколько – слов? слогов? – оно захватывает?

Наконец, в зарубежном языкознании утвердилась также идея «движения» клитик (movement). Но и тут, как представляется, эта идея предполагает некий строго установленный строй из некли-тичных элементов, которые клитики нарушают, двигаясь в разных направлениях. Мы считаем эту заданность строя просто условностью метатеории и потому не пользуемся термином movement, полагая синтаксические структуры исходно равноправными.

Внутренняя структура кластеров клитик традиционно определяется последовательностью для прономинальных клитик, их отношением к предложным словосочетаниям и позицией по отношению к непрономинальным клитикам. Приведем примеры из болгарского языка:

Книгите му на Иво. Это: клитика в дательном падеже + предложная группа, имеет место редупликация; при этом референт должен быть не-генеричным:

Ана му помогна на съседа / на един съсед / *на съсед;

Новата му книга на поета / на един поетъ / *на поет.

Таким образом, в болгарском языке прономинальная клитика ви, му (дательный падеж) всегда является первой в цепочке, даже если далее представлена не предложная группа, а клитика винительного падежа:

Анна ви му го даде [Петкова-Шик 1997].

Кластерная комбинация Дат. + Акк. отмечается и для английского языка [Cardinaletti 1999]: *Mary gave John it / Mary gave me it.

В итальянском языке такой комплекс примыкает к глаголу, тогда в постпозиции клитики сливаются и имеют место кластерные сандхи: например, gli + lo = glielo.

a. Voleva darmelo.

b. Me lo voleva dare.

c. * Mi voleva darlo.

d. *Lo voleva darmi.

Во французском языке ситуация несколько иная. А именно: клитика 3-го л. в дат. пад. может следовать за клитикой в винительном, а клитика в 1-м и 2-м лицах – нет [Cardinaletti 1999:

69]:

a. Jean me / te / nous / vous / l’a donn'e;

b. Jean le lui / leur a donn'e.

Порядок цепи клитик в немецком языке обратный: винительный предшествует дательному падежу:

a. Ich habe es ihm gegeben;

b. Ich habe ihn ihm vorgestellt[74].

Анализируя славянские языки, М. Димитрова-Вулчанова [Dimitrova-Vulchanova 1999] вводит термин FRONT, о котором мы скажем далее, разбирая позиции клитик в высказывании. Этот термин кажется ей очень удачным, и он действительно удачен из-за некоторой своей туманности, благодаря которой исследователь избавляется от мучительного определения того, что такое первая позиция, по Ваккернагелю, равна ли она слову, интонационной единице, словосочетанию и т. д. Поскольку Димитрова-Вулчано-ва считает клитикой и вспомогательный глагол съм (в болгарском), и вопросительную частицу ли, то она выстраивает для болгарского клитичный кластер максимальной протяженности:

Li + CL + Aux + CL – Arg. Например:

а. Детето не си ли го виждал днес?

б. Чел ли си я тази книга?

В болгарском языке так же, как и в английском и отчасти французском языках, сохраняется порядок Дат. + Акк.:

На Иван книгата аз му я дадох.

Эта последовательность сохраняется с учетом сказанного нами выше о необходимости для объекта, редуплицируемого через клитику, быть определенным или специфическим; см.:

а. Чел съм я книгата;

б*. Чел съмя книга.

Спецификой сербского языка являются две характеристики, отличающие его от болгарского и македонского: во-первых, в сербском языке есть прономинальная клитика генитива, во-вторых, клитика аккузатива может входить также и в предложную конструкцию:

Маjка jе ово за те спремила.

И в сербском языке также представлена последовательность Дат. + Акк.:

Желим му га дати;

За му га желим дати.

Желим да му га дам;

Желим да му га да дам.

Как уже говорилось, порядок кластеров клитик неотделим от той позиции, согласно которой автор нечто считает или не считает клитикой, то есть ясно нужно понять, что во многом факты языкознания не отражают факты языка или не совпадают с ними. Так, наиболее подробный анализ клитик в румынском языке представлен Т. Н. Свешниковой [Свешникова 2003]. В целом Т. Н. Свешникова понимает класс клитик довольно широко, а именно: она вводит в него предлоги, союзы, местоимения, частицы. Но собственное ее исследование посвящено порядковой грамматике клитик с центральным показателем инфинитива – a и коньюнктива sa: de a nu se mai; sa u i le mai. Т. Н. Свешникова располагает все клитики по «порядкам» и, что важно, подчеркивает, что этот порядок не должен нарушаться [Свешникова 2003: 82—88]. Так, клитикой первого порядка является отрицание nu. Второй порядок – это личные безударные местоимения в дативе, подпорядком второго порядка являются возвратные местоимения в том же дательном падеже. На два подпорядка распадается и порядок три, в который входят личные безударные местоимения в аккузативе. Его подпорядком также является клитика – возвратное местоимение. Например, Refuza cu respect a se supune. Клитиками четвертого порядка Т. Н. Свешникова считает наречия: cam, mai, prea, tot и др.[75] Особенностью классификации Т. Н. Свешниковой являются классы с отрицательным показателем, то есть с минусовым порядком. В качестве показателей со знаком минус один (-1) выступают предлоги: de, ^in, la, pentru, p^ina, prin, spre. Ранг (-2) имеет только один предлог fara. Клитика минус 3 ранга – это отрицание nu, не совпадающее с отрицанием в ранге +1 и находящееся с ним в дополнительном распределении: оно сочетается с предлогом в отличие от первого, которое является отрицанием при глаголе. Но и в этом случае комплекс Датив + Аккузатив остается неизменным.

По нашему мнению, наиболее четко и строго теория «незнаменательных слов» (правда, без ориентации на точную дефиницию класса) разработана в монографии Т. В. Цивьян о синтаксической структуре балканского языкового союза [Цивьян 1979]. Ею вводится в метаописание некий класс Z («слова, принадлежащие к неполнозначным классам и изофункциональные им: артикли, предлоги, союзы, частицы, междометия, местоименные и глагольные клитики, некоторые группы наречий» [Цивьян 1979: 228]). Именно эти классы слов, по мнению Т. В. Цивьян, занимают фиксированное место в высказывании у языков Балкан, тогда как позиции знаменательных слов (в терминологии Т. В. Цивьян – это класс С) управляются иными законами, о которых мы сейчас не говорим. Существенно, что Т. В. Цивьян различает три важных синтаксических позиции: абсолютное место, относительное место и иерархическое место [Цивьян 1979: 231]. Абсолютное место – это начало или конец высказывания. Существует списочная заданность тех элементов класса Z, которые могут или не могут занимать абсолютную позицию. «Относительное» место – это то, что выше определялось нами как позиция по отношению к «хозяину». Иерархическое место – это взаимное расположение элементов в цепи Z. При этом, по мнению Т. В. Цивьян, за центр иерархии целесообразно принимать глагол, «так как именно вокруг него группируется максимальное число элементов с фиксированным местом: приглагольные и фатические частицы, союзы, междометия, клитики» [Цивьян 1979: 231]. Интересующие нас клитики описываются Т. В. Цивьян следующим образом: прономинальные рефлексивные клитики стоят обычно в препозиции, иные местоименные клитики – в постпозиции. Однако языки Балкан вполне допускают различия: так, в болгарском местоименные клитики могут находиться и в пре– и в постпозиции к глаголу, в македонском и новогреческом – только в препозиции, за исключением клитик при герундии и императиве, в лабанском и новогреческом при императиве и конъюнктиве имеется особая клитичная форма и т. д.

Наиболее важным считаю общий вывод Т. В. Цивьян, который не встречается в гораздо более поздних работах, специально посвященных клитикам. По ее мнению, «количество Z и функционально тождественных им лексем прямо пропорционально степени жесткости порядка слов. (…) Чем меньше в предложении элементов класса Z и больше элементов класса С, тем свободнее порядок слов и тем больше он определяется лексическими, семантическими и под. (а не формально-грамматическими требованиями)» [Цивьян 1979: 233].

Как кажется, этот вывод позволяет отличить немецкий язык (с фиксированным порядком слов) от русского, хотя прономинальных клитик, несмотря на все новейшие старания, нет в обоих языках. Немецкий язык, как известно, переполняет высказывание именно словами класса Z, но это сложные классы частиц, кластеры частиц, но не клитики (то есть релевантна именно Z-принад-лежность), что предопределяет, по Т. В. Цивьян, жесткость немецкого порядка слов.

Как уже говорилось выше, наиболее подробно описывает грамматики клитик Г. А. Цыхун [Цыхун 1968]. Естественно, что и он затрагивает вопрос о «правиле Ваккернагеля», как он его называет. По его мнению, из южнославянских языков в наибольшей степени подчиняются этому правилу языки сербский и хорватский. Восточная ветвь южнославянских языков отошла от этого правила. Г. А. Цыхун рассматривает эволюцию клитик по следующей шкале: лексикализованные и неграмматикализованные > делексикализованные и неграмматикализованные > делексикализованные и грамматикализованные. Однако он считает, что «правило Ваккернагеля» соблюдается и в именных группах, не включенных в высказывание, то есть лишенных фразовой интонации. Например, болгарские словосочетания майка ми; старата ми майка; старата ми мила майка сохраняют для клитики ми «ваккернагелевскую» позицию [Цыхун 1968: 123]. Это – неграмматикализованные болгарские энклитики. «Позиция «полуграмматикализованных» клитик, которые выступают в болгарском литературном языке в приглагольном употреблении то как проклитики, то как энклитики, является компромиссной с точки зрения двух тенденций, оказывающих влияние на расположение клитик в предложении: тенденции к закреплению местоименной клитики в препозиции непосредственно при глаголе (что связано с ее грамматикализацией) и тенденции к постановке клитики на второе место в предложении (что связано с ее неполной делексикализацией). В результате действие правила Ваккернагеля проявляется лишь в том случае, когда глагол, к которому примыкает клитика, выносится в начало предложения» [Цыхун 1968: 124].

По этому поводу можно лишь заметить, что абсолютное инициальное положение глагола также и в русском языке перетягивает на себя усиление фразово-интонационных параметров. В этом случае после глагола наступает интонационный спад и нечто, занимающее таинственное «второе место», произносится слабее. Например, Купи ему эту штуку, наконец!. Что же здесь, по «науке», оказывается «ваккернагелевским» кластером? ему эту штуку? Или другой пример: Любила очи я голубые, / Теперь люблю я черные. А где же именно в этих двух предложениях выявляется «ваккернагелевский» компонент: очи я? я? люблю я? Или за всем этим стоит некая совсем другая модель?

Г. А. Цыхун считает клитики в македонском языке грамматикализованными (делексикализованными) полностью. Их особенности: 1) возможность занимать инициальное место и 2) препозиция по отношению к глаголу. Что касается тесной именной группы в македонском, то здесь, по мнению Г. А. Цыхуна, ««нейтрализовались» две тенденции: тенденция к закреплению клитики при имени, что связано с ее грамматикализацией, и тенденция к постановке энклитики на второе место при именной группе (в соответстветствии с правилом Ваккернагеля)» [Цыхун 1968: 124]. И далее: «Итак, правило Ваккернагеля является актуальным для болгарского языка только в случае сохранения местоименными клитиками их энклитического характера. (…) В македонском литературном языке правило Ваккернагеля неприменимо к местоименным клитикам в приглагольном употреблении, так как здесь господствует проклиза. Оно неприменимо также и к энклитикам в приименном употреблении в связи с тем, что их позиция в именной группе зависит от позиции имени, с которым они жестко связаны» [Цыхун 1968: 125].

В диссертации А. Б. Борисовой [Борисова 2005] клитики рассматриваются на фоне общего анализа местоименной репризы как явления языкового употребления в целом. Материалом в ее работе служит новогреческий язык: представлены данные, так сказать, двойного характера: мариупольский диалект, изученный автором лично, и тексты греческих авторов Нового времени, в основном написанные на димотике. Автор различает три вида местоименного повтора: а) повтор прямого или косвенного дополнения, б) репризы – в той ситуации, когда дополнение стоит в препозиции к глаголу-сказуемому, а клитика располагается между ними, в) антиципации, когда дополнение стоит в постпозиции к глаголу-сказуемому, а клитика – в препозиции. Как и Г. А. Цыхун, А. Б. Борисова рассматривает свой материал на фоне других языков контакта, в частности балканских. Центр ее внимания – это недалеко еще пока зашедшая грамматикализация повтора на Балканах: «в болгарском и румынском языках прагматика доминирует над грамматикализацией, в албанском грамматикализация начинает доминировать над прагматикой, а в македонском грамматикализация полностью одержала верх над прагматикой» [Борисова 2005: 8]. Для нашей работы интересны ее выводы (хотя также достаточно важна и хорошо проделанная статистика употребления). Итак, как пишет А. Г. Борисова, не все может дублироваться через местоименный повтор. Или – что же может дублироваться через местоименный повтор, а что не может:

• не может дублироваться дополнение-рема;

• запрещено дублирование предложных групп;

• регулярна реприза прямого дополнения, являющегося темой предложения (но это зависит и от стилистического фактора);

• антиципация определенных именных групп, являющихся темой, не регулярна: ее функция – возвращение в дискурс «старой» темы или подчеркнутое введение новой;

• иногда возможен повтор неопределенных именных групп;

• повтор самих личных местоимений довольно нерегулярен;

• намечается тенденция к грамматикализации глагольных клитик, но пока еще сильное влияние на это оказывают стилистические и прагматические параметры [Борисова 2005: 30].

По нашему мнению, здесь было бы более интересно обратиться к другому общебалканскому процессу. А именно – к тем причинам, по которым в языках Балкан существует постпозитивный артикль. Поэтому клитика в приименной группе (необходимо напомнить, что во всех указанных выше языках речь идет о существительном определенном), особенно когда клитика при именах родства, может заменять (или дублировать) постпозитивный артикль. К сожалению, причины развития этой структуры находятся пока вне нашей компетенции, однако здесь также можно вспомнить членные формы русских прилагательных, где старъ + jь > старый в принципе следует той же тенденции, что и старата ми майка. Что касается «приглагольных» клитик, то в русском языке также царит некий хаос, например: Хотелось бы сегодня все-таки отдохнуть!, Пошел бы ты в магазин! и Я бы, пожалуй, выбрал для себя математику[76]. Принцип дистрибуции клитики (?) бы по синтаксической позиции здесь неясен.

Разумеется, в том многом, что связано с клитиками, остается неприкосновенным вопрос почему?

В частности, на самом деле остается неясной проблема, почему в одних языках клитика-дательный опережает по синтаксической позиции винительный, а в других – наоборот? Почему в русском и немецком языках не представлены клитики в том виде, в каком они существуют в романских и южнославянских языках? Существуют ли на самом деле «слабые» местоимения или это все те же «полные» формы местоимений, но помещенные в слабую фразовую интонационную позицию? Почему в немецком языке добавляется da к отделяемой приставке в конечной позиции и клитики ли эти darauf, dahin etc.?

Говоря более точно, ставятся четыре нерешенных вопроса:

1. Клитики. Что это такое? Это то, что не несет на себе ярко выраженного ударения[77], то есть феномен просодического плана, или это факт лексикографического плана: нечто сокращенное? или нечто незнаменательное? это то, что можно задать в словаре? или то, что возникает в тексте/речи?

То есть, иначе говоря, клитики – факт синтагматики или парадигматики ?

2. Что считать, обсуждая закон Ваккернагеля, вторым местом в высказывании? Например, Утомленное Солнце клонилось к закату. Где здесь второе место? И ослаблено ли оно?

То есть, существует ли закон второго, ослабленного интонологически, места в высказывании, состоящем из полнозначных знаменательных слов?

3. Почему все-таки говорят Je le vois, но Je vois Marie? Об особости синтаксиса клитик написано повсюду, но причины этой особости не раскрыты. По всей вероятности, это связано с тенденцией анафорики уменьшить по возможности расстояние анафоры и антецедента. Однако, проводя исследование в пределах одного высказывания, эту проблему решить нельзя.

4. Закон Ваккернагеля является справедливым для языков древних и постепенно прекращает свое действие? или это универсалия? Например, говоря по-русски Да я ему это сто раз объясняла, мы следует закону Ваккернагеля?

Говорить обо всей литературе, посвященной закону Ваккернагеля, просто невозможно. Этот обзор представлен в обстоятельной статье К. Г. Красухина [Красухин 1997], а также отчасти в его книге [Красухин 2004]. Наиболее простое и ясное на сегодняшнем этапе изложение закона Ваккернагеля можно найти в учебнике того же Красухина «Введение в индоевропейское языкознание» [Красухин 2004а]. Кратко его положения можно изложить следующим образом [Там же: 265]:

i. Закон Ваккернагеля относится к позднему периоду индоевропейского, так как он не приводит к редукции гласных в атонической позиции.

ii. Частицы второго места имели свой внутренний порядок. Из цепочек частиц возникали местоимения, а также некоторые именные формы.

iii. Но некоторые частицы могли занимать «плавающую» позицию.

iv. То есть частицы можно разделить на два класса: способные и не способные занимать тоническую позицию (то есть стоять на «ударном месте». – Т. Н.).

Типологии «ваккернагелевских» и «не-ваккернагелевских» языков посвящена докторская диссертация и монография А. В. Циммерлинга [Циммерлинг 2002]. Пересказывать подробно концепцию А. В. Циммерлинга – это значит подробно пересказывать монографию, насчитывающую около девятисот страниц. Привлекая огромное количество языков, А. В. Циммерлинг делит их на языки, точно укладывающиеся в «закон Ваккернагеля», и языки, имеющие свои особенности. Достоинством этой огромной работы, помимо прочего, является специальное выделение автором сентенциальных клитик, отличаемых им от клитик глагольных. Кроме того, важно, что автор не пользуется малопонятным термином «второе место», разъясняя закон Ваккернагеля, а формулирует его так: «все слабоударные слова в «ваккернагелевском языке» имеют тенденцию размещаться в спаде предложения» [Циммерлинг 2002: 68]. Существенно также и другое его определение: «Def 2: Язык считается «ваккернагелевским», если в нем нет более грамматикализованного механизма расстановки слов, нежели механизм размещения сентенциальных энклитик после первой ударной составляющей» [Циммерлинг 2002: 72]. Именно этот период – период действия и развития закона Ваккернагеля – К. Г. Красухин считает периодом развития сложных местоименных форм из клитических цепочек. В этот же период (или далее) одни элементы примыкали к знаменательному слову справа и становились постфиксами, а другие – слева и становились префиксами. В начале цепочки находился некий «барьер», например показатель негации, через который не могли переступить другие клитики.

Занимаясь в течение сорока пяти лет фразовой интонацией, я, к сожалению, не могу переступить через экспериментальные интонологические данные последних десятилетий и начать мыслить категориями эпохи Ваккернагеля. Поэтому обычно приводящиеся в статьях на эту тему сведения о том, что, например, греческое rig, будучи ударным, является вопросительным местоимением, а будучи неударным – неопределенным, воспринимаются мною так же, как ситуация с русским кто в высказывании Кто к нам пришел?, в котором осуществляется модель фразовой интонации с сильным подъемом в начале и потому Кто кажется нам «ударным», а во фразе (простореч.): Посмотри, не пришел ли кто, то же самое кто располагается на конце императивной (повествовательной) фразы с соответствующим интонационным понижением и потому воспринимается как неударное слово. То же самое можно сказать о так называемой «ударности-безударности» глагола-сказуемого в индоевропейском сложном предложении. Естественно, что располагающийся в конце clause глагол подпадал под действие восходящей интонации при незавершенности и воспринимался (а более правильно будет сказать, что он описывался лингвистами как «ударный», поскольку модель перцепции тех давних лет мы квалифицировать не можем). В это же время глагол, располагающийся в конце главного, то есть в абсолютном конце, также, естественно, подпадал под сильное интонационное понижение и потому воспринимался как «неударный». Вероятно, это понимал и сам Ваккернагель, писавший о конце придаточного «wo der Satz den Ton trug» [«то место, где осуществляется повышение тона у высказывания»], но в то же время говоривший о «безударных» словах.

И все-таки закон Ваккернагеля безусловно существует. Так, интересные подсчеты приводятся в диссертации М. Л. Кисилиера [Кисилиер 2003]. Сформулировав закон Ваккернагеля несколько по-своему, но удачно: «Полноударные синтаксические элементы в функции дополнения расставляются относительно глагола-референта исходя из других критериев, чем местоименные клитики» [Там же: 7]. М. Кисилиер исследует византийский памятник VII в. («Луг духовный» Иоанна Мосха), пользуясь понятием «колон» как операционной единицей для действия закона Ваккернагеля (так же колон выделяет и К. Г. Красухин). Автор очень детально рассматривает совокупность параметров, обусловливающих действие закона Ваккернагеля, и выдвигает как бы «обратную» точку зрения: этот закон действует при немаркированности элементов высказывания. Поэтому постпозицию полного местоименного дополнения он считает базовым порядком слов, а «препозиция местоименной клитики» обусловлена маркированностью. Далее местоименные клитики постепенно превращаются в глагольные.

Закон Ваккернагеля связывается и с правилами актуального членения высказывания на тему и рему [Dunn 1989]. По мнению Дж. Данна, позиция клитик (точнее, их функция) состоит в отделении темы (топика), которая с развитием языка становится все протяженнее, и тем самым закон Ваккернагеля постепенно теряет силу. Вслед за Б. Комри, Дж. Данн считает, что в высказывании существует некая «основная интонационная пауза». В древнегреческом языке сентенциальное ударение, по его мнению, было в начале предложения. Так, Дж. Данн изучил движение безударных клитик в греческом языке в диахронии: от Гомера до Евангелия от Матфея. При этом выяснилось, что этот сентенциальный акцент постепенно передвигался к концу предложения и в конце концов разместился на глаголе-сказуемом. Дж. Данн считает эту тенденцию неизменной и пишет, что «учитывая сложность истории древней Греции, множество миграций, войн и завоеваний, регулярность этого процесса поражает и кажется запрограммированной заранее. Неизбежен поэтому вывод, что причины лежат в самом языке. Поскольку греческий – это индоевропейский язык, подобной эволюции можно ожидать и в других языках индоевропейской группы» [Dunn 1989: 17]. Тогда, если принять позицию Дж. Данна, вопрос о «ваккернагелевских» и «не-ваккернагелевских» языках переходит из плоскости типологии в плоскость эволюции.

К этому примыкают и положения Вяч. Вс. Иванова о том, что в древних языках (он приводит примеры прежде всего из анатолийских языков, затем из австралийских, египетского языка и др.) предложение не двучленно, а трехчастно и «Те группы частиц, с которых начинается в них предложение, включают и первое слово, которое вводит предложение и может быть проклитическим» [Иванов 2004: 48—49].

Придерживаясь той кажущейся «странной» точки зрения, что многое в языках древнейшей структуры может быть обнаружено в современном русском, особенно в разговорном его варианте (просто «нормальная наука» изучает современные языки отдельно и древние отдельно, никогда их не сопоставляя), я выявила и описала такое же явление в русской устной речи [Николаева 1982/2004: 80—81]. См.: «Первой особенностью УНР (Устной Научной Речи. – Т. Н.) является акцентное выделение инициальных служебных слов». Например: Итак /значит / вот учитывая опыт или Но зато / ведь вы не можете себе позволить не прочесть и т. д.

Закон Ваккернагеля обычно связывается с таинственным «вторым» местом в высказывании. Между тем гораздо интереснее понять, что может быть первым в высказывании или, говоря точнее, что может быть перед так называемым «вторым». Таким образом, нужно различать феномен начала и феномен барьера. М. Димитрова-Вулчанова заменяет первую позицию не совсем ясным понятием FRONT. Он может быть заполнен негацией, может быть заполнен союзом, вводящим придаточное или главное. Если этого нет, он обязательно должен быть заполнен лексическими средствами. См. примеры из болгарского, для которого она выделяет четыре типа клитик:

1) прономинальные клитики в вин. и дат.;

2) рефлексивные клитики в вин. (се) и дат. (си);

3) вспомогательный глагол быть в презентных формах;

4) вопросительная клитика ли.

По мнению Димитровой-Вулчановой, именно отношение к FRONT отличает болгарский язык от итальянского, клитики которого тяготеют к финитному глаголу. Например, см. позицию FRONT в следующей фразе:

На Иван книгата съм му я върнал.

Или

Книгата даде ли му я?

Иначе говоря, клитики опережаются негацией, съм не-клитикой (то есть, формой вспомогательного глагола) и клитикой тоже, ште и под. Поэтому:

а. Аз съм му я бил дал книгата;

б. * Аз съм бил му я дал книгата.

Таким образом, для болгарского ею выводится общее правило [Dimitrova-Vulchanova 1999: 100]: «Enclisis arises only between a verb in FRONT and the Argument clitic(s) which occur right-adjacent to FRONT. FRONT allows only for non-finite verbs in coordination» [«Энклитики возникают только между глаголом, находящимся в позиции FRONT, и дополнением-клитикой, примыкающим к глаголу. Положение FRONT допустимо только для объединенных не-финитных глаголов»].

Македонский, по мнению того же автора, отличается от болгарского наличием еще одной клитики (условной семантики) би, а также клитикой – вспомогательной формой при будущем: к’е. Однако основной особенностью македонского, отличающей его от других славянских языков, является отсутствие обязательного лексического заполнения FRONT, что дает возможность клитикам выдвигаться вперед.

Сербский язык рассматривается как чистый «ваккернагелевский», несмотря на перифрастическую форму инфинитива:

Желим да му га дам,

Желим му га да дам,

а также возможностью для клитики в аккузативе помещаться в предложную конструкцию: Ма]каjе ово за те спремила.

Необязательность категории FRONT утверждается М. Димитровой-Вулчановой и для чешского.

Итак, подводя итоги, можно сказать о проблемах, которые не решены и будут не решены до тех пор, пока из пестрого ковра под названием «Клитики» не будут выдернуты и разложены по цветам отдельные нитки. А именно:

• Неясно вообще, что такое клитики и чем они отличаются от не-клитик? Поэтому неясно, как определить инвентарь клитик в данном языке? Например, почему славянское вопросительное ли объявляется клитикой, а же – нет?

• Неясно, чем различаются в принципе первое место и FRONT? И потому неясно, чем «ваккернагелевские» языки отличаются от «не-ваккернагелевских».

• Неясно, как соотносятся клитики между собой и как они описываются: как факт языкового словаря и просто как неударные слова в высказывании, которые могут управляться уже законами интонационного синтаксиса. В сущности, неударными и на втором месте могут быть слова самых разных классов.

• Неясно, как соотносится «ваккернагелевский» закон и теория актуального членения высказывания, особенно в тех случаях, когда предложение предстает цельным?

Все эти проблемы представляются не собственно языковыми, но кажутся возникшими последствиями явной таксономической неразберихи в сфере клитик, которая в свою очередь может объясняться робостью «нормальной науки», о чем говорилось в главе первой настоящей книги.

Что же касается остального, то можно говорить здесь о более или менее ясном и о неясном, но интересном.

Что ясно (хотя бы относительно)?

• Клитики являются центром вертикали, на одном конце которой находятся самостоятельные слова, а на другом – аффиксы и флексии.

• Ясны (более или менее) и всеми признаваемые так называемые прономинальные клитики и их статус.

• Ясно, что при определенной прагмасинтаксической нагрузке, а именно – противопоставление, выделение, подчеркивание по смыслу и под., могут употребляться только полные формы местоимений[78].

• Ясно, что синтаксис клитик и их позиции отличаются от синтаксического расположения знаменательных слов, выполняющих те же функции.

• Ясно, что клитики и их цепочки не могут передвигаться к началу предложения, минуя определенные «барьеры».

• Ясно, что типология клитических кластеров может (по языкам) различаться, хотя большинство языков тяготеет к последовательности (правда, прономинальных) клитик: Дат. + Акк.

Что же, на наш взгляд, является неясным, но интересным?

• Вопрос о том, почему в ряде языков употребляются только «полные» формы местоимений, например в русском, немецком, а в других языках той же семьи представлены и клитики?

• Вопрос о том, почему синтаксис клитик отличается от синтаксиса полнозначных слов? Возможно, что здесь работает «второй» закон Ваккернагеля, о котором обычно забывают, а именно: короткие слова во фразах и словосочетаниях обычно стремятся опережать длинные.

Итак, после всего вышесказанного, можно ли нам в свою очередь предложить некие критерии отличия клитик от не-клитик? На обсуждение предлагаются следующие три критерия.

1) Клитики не должны быть обязательны. Например, можно сказать Майка му беше и Майка беше. Поэтому не-клитика – артикли, предлоги.

2) Клитики не должны входить в слово, а только примыкать к нему. Поэтому не-клитики суффиксы и префиксы.

3) Клитики не должны употребляться самостоятельно. Например, нельзя ответить: му, или же, или ли. Но можно: да, даже, но и т. д. То есть я предлагаю отделить клитики от частиц. По нашей классификации партикул, частицы (состоящие из одной партикулы или нескольких) могут употребляться самостоятельно. Они могут быть ударными и безударными в зависимости от интонационной установки и фразовой позиции.

В заключение, исходя из предложенного рядом авторов детального анализа материала (особенно, южнославянского), позволю себе высказать некую гипотезу, отчасти полемизирующую с объяснением Р. Якобсона о том, почему в русском языке употребляются полные формы местоимений. На мой взгляд, дело здесь коренится не в наличии свободного ударения, а в выражении категории определенности / неопределенности. Вероятно, эта ктаегория охватывала словосочетание в целом. Поэтому неслучайно прономинальная клитика появлялась в болгарском после определенного референта, то есть там, где определенность уже была выражена. Употребление клитики при именах родства также связано с этой категорией, как ее составная часть. Естественно, что при цельном, то есть нечленимом высказывании необходимость в клитике отпадает. В русском же языке, где нет артикля, но определенность выражается более сложными способами, определенность именного сочетания «прячется» внутри него, входя в полное местоимение. Например, сочетание мать е + го или е + го мать выражает определенность через все ту же индоевропейскую частицу е. Неясным остается только, почему произошел переход русского языка от общеславянской клитичности к указанному особому состоянию. В настоящее время это явление, конечно, грамматикализовалось.

Уже после написания настоящего раздела вышла в свет книга А. А. Зализняка, посвященная анализу текста «Слова о полку Игореве», решающая многие поставленные здесь вопросы или, во всяком случае, их проясняющая [Зализняк 2004]. В этой книге А. А. Зализняк прежде всего делит клитики по рангам, а именно: ранг с числом Х + 1 всегда стоит правее клитики с рангом Х. Вводится следующий перечень клитик, встречающихся в «Слове» (в скобках указывается их ранг): же (1), ли (2), бо (3), ти (4), бы (5), ми, ти, ны (6), мя, ся (7), еси, (8). Существенным достоинством и свежестью концепции А. А. Зализняка является ясное понимание о преобладании закона Ваккернагеля относительно клитик в живом языке и минимизации его действия в письменных памятниках, особенно старославянских и ранних церковнославянских. В берестяных грамотах (а задача А. А. Зализняка в этой книге – сравнить язык «Слова» с живым языком XII века, что до его исследований ранее было невозможно) представлена препозиция ся в 50 % примеров. (В настоящее время ся естественным образом считается «приклеенным» к глаголу справа.) Но для нашей работы замечательным является не столько доказанный А. А. Зализняком факт соответствия «Слова» ваккернагелевским законам своего времени, сколько ясное определение той линейной речевой единицы, в рамках которой этот закон осуществляется или не осуществляется. А. А. Зализняк вводит понятие тактовой группы [Зализняк 2004: 54], эта группа содержит основное слово (базис), к которому могут примыкать проклитики (слева) и энклитики (справа). В особых частных случаях базисом может стать и проклитика (см. выше подобные мысли и у других авторов). Таким образом, проклитики двуфункциональны. Важным в концепции А. А. Зализняка является понятие ритмико-синтаксического барьера, через который клитики переступать не могут (например, таким барьером является обращение). Далее А. А. Зализняк вводит алгоритмизированную систему правил, опирающуюся на перебор возможностей позиций ся по отношению к разрядам (их 8) ситуаций, которые так или иначе связаны с препозицией или постпозицией ся.

Существенно для нас то, что А. А. Зализняк прямо показывает эволюцию позиционных возможностей клитик, тогда как большинство авторов, указанных выше, не касаются вопроса об историчности закона Ваккернагеля и представляют его действие «как бы» в синхронии.

Принципиально новая по методам работа А. А. Зализняка, вероятно, объяснит ряд непрозрачностей в позиции клитик и в других языках и текстах.


4.3. Клитика и ее «хозяин» | Непарадигматическая лингвистика | * * *