home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

Loading...


4

Туркменистан

Мелисса первой в это холодное ветреное утро увидела представителей туркменской госбезопасности. Их грузовики плясали на экране ее цифрового бинокля.

Караван из четырех машин пересекал дно лежавшего внизу пересохшего водоема, примерно в четверти мили отсюда, направляясь прямиком к ним: один крытый джип и три внедорожника двадцатого века, выкрашенных в оливковый цвет, с эмблемами государства Туркменистан на боках.

Она не стала говорить «Черт побери». Но подумала это.

Они с Ньерцей остановили свой джип на самом краю крутого склона, перед ними лежало пересохшее озеро…

Полуразрушенная дорога, представлявшая собой не более чем широкую тропу, змеей сползала по склону на дно чаши водоема. Впереди, на той стороне, возвышалось подножие горы, где предположительно находился Старый Храм.

— Что там? — спросил Ньерца, снимая с себя запыленные ветровые очки, когда она оторвалась от бинокля. Холодный ветер с дождем хлестнул по ним.

— Четыре машины с государственными эмблемами. Судя по тому, что я смогла разглядеть, это команда агентов госбезопасности.

Грузовик проводников был припаркован сзади них — и она знала, даже не оборачиваясь, что это значило, когда они завели свой шумный мотор. Подвеска грузовика протестующе заскрежетала, когда они разворачивались.

Ньерца закричал им вслед, но голос выдавал его примирение с судьбой. Проводники бежали, бросив их на милость госбезопасности Туркменистана.

Они с Ньерцей не могли последовать их примеру. Ближайшая помощь, если она вообще была, ждала их в храме. Кроме того, Мелисса должна была доставить Маркуса туда, где ему могли оказать медицинскую помощь.

Ньерца пожал плечами и сел.

— От них все равно было немного пользы. — Взяв у нее бинокль, он сам посмотрел в него. — Да, похоже, вы правы — агенты ГБ на выезде… и они далековато выехали. Может быть, вам стоит попробовать еще раз выйти на связь?

— Только что пробовала. Ничего не выходит. Что-то блокирует соединение — или просто нет связи? Не знаю… Айра, наверное, волнуется. — Она повернулась, чтобы заглянуть на заднее сиденье, где, в устроенном ими гнезде из одеял, свернувшись клубочком, лежал Маркус. Она приподняла кусок брезента, закрывавший его от сырого ветра. Мальчика трясло, он был бледен и весь в поту. Его губы потрескались; глаза были приоткрыты, но не видели ничего — во всяком случае, в этом мире. Она налила на тряпку воды из пластмассовой бутыли и положила ему на голову. Она попыталась заставить его попить, но он оттолкнул бутыль. Ее живот сводило, ей хотелось крикнуть Ньерце: «Идите сюда и помогите хоть чем-нибудь!» Но она знала, что он и так делает все, что может. — Сколько отсюда до храма?

— Каких-нибудь тридцать миль. Но гэбэшники стоят у нас на дороге. Мы у них как на ладони. Вряд ли нам удастся их обойти — разве что мы их не интересуем. Но подозреваю, что это не так.

Она вздрогнула под очередной порцией ветра с дождем, хлестнувшего по джипу. Брезентовый верх джипа давно снесло.

— К тому же, — добавил Ньерца, — кажется, у нас кончается топливо.

Она постаралась сосредоточиться, внутренне отступив в сторону от своей тревоги.

— Почему мы сразу решили, что им нужны именно мы? Мы ничего не сделали. У нас нет никакого задания, которое могло бы их беспокоить.

— Вы говорите так, словно агенты госбезопасности в подобной стране способны действовать разумно или хотя бы целесообразно. Впрочем, как вы говорите, мы не знаем наверняка. Давайте продолжать путь, как если бы их присутствие совершенно нас не тревожило.

— Как знать, может быть, они смогут помочь Маркусу? Ньерца ничего не ответил на это.

Они спустились по тошнотворно извивающейся дороге к высохшему бассейну; дорога вела вниз, огибая острые глыбы камня, торчавшие тут и там среди чахлого кустарника. Агенты ГБ ждали их в том месте, где дорога выходила на дно бассейна, перегородив ее своими машинами. Ньерца притормозил, но оставил мотор работать. Четыре человека в камуфляже и ушанках на меху, все с оружием в руках, приблизились к джипу.

«Почему я вообще здесь? — подумала Мелисса. — У меня было видение Старого Храма. Ньерца тогда сказал: „Значит, нам нужно ехать туда. Йанан тоже это чувствует. Он посылает нас. И мальчика… особенно мальчика".

Зачем они привезли сюда Маркуса? Там, в Штатах, это казалось таким правильным, но сейчас…

Мы пропали… пропали. Это все были галлюцинации, а теперь мы пропали».

Ньерца посмотрел на нее.

— Не теряйте веры. Разве вы не помните Золото, и шар, и что случилось с Шеппардом, и как демоны обрушивались внутрь себя?

Она чуть было не ответила: «Мне казалось, что помню, но было ли это все на самом деле?» Вместо этого она пробормотала:

— Я была уверена в себе, когда чувствовала связь с Золотом… но сейчас все покрыто тьмой. Это как радиомолчание — как с нашими спутниковыми телефонами. Только это внутри меня… и я больше не знаю, что реально, а что нет, что было реально тогда — не знаю, чему верить.

— Я знаю, — тихо проговорил он, в то время как солдаты окружали джип. — Возможно, эта тьма демонического происхождения — а возможно, это просто ритм духа. Дух приходит и уходит в соответствии с собственным пульсом.

«Это, наверное, что-то наподобие Облака Неведения или Ночи Духа, о которой говорили христианские мистики, — подумала она. — Он отходит от нас, чтобы мы могли расти, как родитель, отступающий от ребенка, побуждая его к первым самостоятельным шагам».

«Или, может быть, — шепнул ей другой голос, когда люди вокруг джипа направили на него свои пистолеты, — может быть, это просто тьма. В конечном счете все приходит во тьму».

Командовал, по всей видимости, приземистый плотный человек, на плечах униформы которого поблескивало золото. У него были пышные усы, глаза прятались за темными летными очками. Он что-то сказал остальным на одном из диалектов Туркменистана, и двое из них подошли к джипу вплотную и заглянули в него — Мелисса ощутила запах их пота и въевшегося сигаретного дыма. Не увидев оружия, они отступили назад, жестом показывая командиру, что все чисто. Они встали поодаль, очевидно, пораженные видом хрупкой западной женщины, сидящей рядом с угольно-черным гигантом, настолько длинным, что он высовывался из-за лобового стекла своей машины.

Командир подошел с довольно дружелюбным видом. Ньерца встретил его широкой улыбкой и заговорил с ним по-турецки. Она достаточно часто слышала, как он рассказывает их легенду, так что уже различала значение некоторых слов: они были антропологами, приехавшими, чтобы исследовать Старый Храм. Ньерца бегло говорил на антропологическом жаргоне, и его речь звучала вполне убедительно.

Командир гэбэшников скептически улыбнулся. Он отрывисто произнес что-то, показав сначала на небо, а затем в глубь пустыни.

Ньерца недоверчиво рассмеялся и покачал головой, что-то коротко разъяснив командиру; его внешнее спокойствие оставалось непотревоженным. Повернувшись к Мелиссе, он начал переводить ей, осторожно выбирая слова на случай, если кто-нибудь из этих людей говорил по-английски:

— Как и во многих других странах, они покупают время на негосударственных спутниках наблюдения. С их помощью они выследили тех текке, которые показали нам дорогу, помните? Судя по всему, это были какие-то отщепенцы, кочующие бандиты. Они нападали на грузовики с припасами, направляющиеся к газовым месторождениям. Предполагают, что им платят зарубежные экологические террористы. Существование какой-либо связи здесь маловероятно, но тем не менее власти послали сюда этих ребят, потому что увидели, как мы разговариваем с бандитами — они подумали, что мы могли заключить с ними какую-то сделку. Он не знает, какая может быть между нами связь, но, мне кажется, полагает, что мы являемся их контактом с зарубежными экологическими группировками.

— Но здесь же нет никакой связи! Мы не имеем никакого отношения ни к чему подобному!

— Верно. Он приходит к поспешным заключениям. Но таков уж их метод.

«Да, такой у них метод, — подумала она. — То есть имеется в виду, что они обрушиваются, как молот, на любого, кто может представлять хотя бы отдаленную опасность для государства. Удушливое облако страха представляет собой эффективное средство устрашения».

— Хорошо, скажите им, что нам нужно найти помощь для Маркуса — может быть, он умирает!

Командир туркмен заговорил снова, склонив голову набок и глядя на них изучающим взглядом.

Ньерца устало ответил, покачав головой и показав на мальчика. Он говорил слегка в сторону, успокаивающе кивая Мелиссе. Она услышала слово «Гринпис».

— По-видимому, кочевники у кого-то доставали оружие. Он думает, не мы ли его им поставляем. В связи с этим он упомянул «Гринпис» — хотя они никогда никому не поставляли оружие, они абсолютно против насилия.

Мелисса почувствовала, как в ней поднимается тошнотворный гнев. Пока эти идиоты задерживают их, ее сын умирает!

— Мы антропологи! — внезапно сказала она командиру, сама удивленная тем, что слышит в своем голосе такое праведное возмущение, повторяя ложь Ньерцы.

— Остановись, прошу тебя, Мелисса…

Усатый заговорил снова. Солдаты подошли ближе и движением пистолетов показали им выходить, рывком распахнув дверцы джипа.

Мелисса поняла. Их собирались арестовать. Возможно, они отнимут от нее Маркуса.

Командир отрывисто что-то сказал. Ньерца сглотнул и сказал ей тоном выверенным и осторожным, предназначенным для того, чтобы насколько возможно подбодрить ее:

— Они хотят везти нас в Пашкир для допроса.

— О нет, это невозможно! Это слишком далеко! Нам нужно помочь Маркусу как можно скорее!

В этот момент к ним подъехал еще один незнакомец, совершенно другого сорта — в разбитом трехколесном электрическом драндулете, крыша которого представляла собой наклонную солнечную батарею. Это был крупнотелый высокий человек с вислыми седыми усами, длинными седыми волосами, крючковатым носом и большими свирепыми карими глазами, в пыльном тюрбане и черно-желтой просторной одежде, хлопавшей на ветру. Он выпрыгнул из своей машины, что-то крича на смеси турецкого и русского, а затем перейдя на английский:

— Уберите отсюда этих иностранцев! — Он широкими шагами подошел к джипу, размахивая руками, словно предупреждая о грозящей лавине. — Уберите их отсюда! Увезите их подальше! Нам здесь не нужны никакие антропологи! Они ходят и вынюхивают! Они печатают в своих книжках наши священные секреты! Они выискивают зарытые клады! У нас нет никаких кладов, у нас нет никаких древностей, кроме старых развалин, а они все приходят и приходят!

— У нас больной ребенок… — начала Мелисса.

— Я не могу заботиться обо всех больных детях! У нас здесь не госпиталь! Нам не нужны антропологи!

Командир, которого, как выяснилось мимоходом, звали Акеш, заговорил с разъяренным стариком на их диалекте. Пока они орали друг на друга, Ньерца, наклонившись, прошептал Мелиссе:

— Он спрашивает его, откуда старый суфийский дервиш может знать, что мы антропологи. Старик говорит, что прекрасно знает, кто мы такие: мы знаменитые антропологи, «известные» в худшем смысле этого слова, что мы постоянно шныряем вокруг и тревожим его покой. Он кричит, чтобы командир увез нас отсюда.

Акеш орал на старика: ему не нравилось, что им командуют. Резко повернувшись к Ньерце и Мелиссе, он что-то раздраженно сказал тоном, не допускающим дальнейшего обсуждения. Ньерца перевел:

— «Я приказал ему забрать вас в свой монастырь — это руины по ту сторону равнины. Он должен понять, что мы не так легко подчиняемся командам, отдаваемым старыми дураками в вонючих одеждах…» Что-то вроде этого… Он говорит, что пошлет с нами нескольких из своих людей, чтобы они присматривали за всем, пока он с остальными не найдет бандитов. Командир не очень понимает, что здесь происходит, но, — Ньерца улыбнулся, — он клянется, что докопается до самого дна.

Старик, услышав эти новости, снова возмущенно закричал, ругаясь на нескольких языках. Но не прошло и минуты, как уже вел свою развалюху впереди джипа и одного из внедорожников, показывая им дорогу к Старому Храму у подножия отвесной песчаниковой скалы.


Первое впечатление Мелиссы от храма было смутным — большая часть ее внимания была прикована к Маркусу, — но у нее осталось представление о многоярусном величественном сооружении, вырубленном в желтом песчанике прямо в толще скалы, частью действительно разрушенном, в других местах поддерживаемом деревянными балками, с пристроенным к нему небольшим сооружением из оштукатуренных бетонных блоков, очевидно, недавней постройки. Дым поднимался из трубы, сделанной из цемента и кирпичей; длинные тени скрывали источенные песком черты трехрукого божества — или демона, — вырезанного из целой глыбы в сорока футах над ними.

Затем они поспешили внутрь. Ньерца положил дрожащего мальчика на тюфяк в теплой комнате, освещенной только светильником и пламенем каменного очага, в котором горел природный газ. Трое гэбэшников остались ждать в передней комнате, где стены и пол были покрыты коврами в персидском стиле. Молчаливая пожилая женщина принесла им чай. Они шутили друг с другом и смеялись, довольные тем, что им досталось такое приятное задание — сидеть в уютной комнате, попивая чай.

Старик с ястребиным лицом и вислыми усами закрыл дверь внутренней комнаты, заглушив хриплые голоса стражей, и опустился на колени перед мальчиком.

Смущенная Мелисса с изумлением наблюдала за стариком. Выражение его лица сейчас было совершенно другим. Ничего, кроме мягкой озабоченности, не отражалось на нем, когда он потрогал лоб Маркуса, пощупал его пульс.

— Мальчик серьезно болен, — сказал он по-английски. — Похоже, что это какая-то форма холеры. Должно быть, он выпил что-нибудь не то. Но я думаю, что мы сможем его вылечить. Сейчас принесут лекарство.

Он бегло улыбнулся им кривой улыбкой и повернулся к более молодому человеку в современной военной форме и очках с металлической оправой, который поспешно вошел в комнату, неся нечто напоминавшее каменный кувшин. Он был наполнен черной жидкостью, в которой плавали какие-то неопределимые на взгляд комки. На стенке кувшина каллиграфическими буквами было вырезано слово «шар».

Маркус лежал, мотая головой в лихорадке, его глаза были закрыты.

Старик сел рядом с мальчиком и взял кувшин в руки; он подмигнул Мелиссе и закрыл глаза. Потом поднял кувшин, и его руки задрожали, когда что-то вышло из него, прошло сквозь его руки и вошло в кувшин. Темное вещество в кувшине, казалось, заплясало. Старик просто сидел… сидел на протяжении нескончаемой минуты и еще одной, держа в поднятых руках кувшин.

Из соседней комнаты донесся взрыв циничного смеха — кто-то из охранников отпустил шутку на туркменском. Этот неожиданный звук, казалось, подтолкнул Мелиссу к самому краю некого внутреннего горнила, о котором она не подозревала. Она почувствовала, что вот-вот упадет туда и сгорит дотла в страхе за Маркуса, в чувстве покинутости теми силами, которые до сих пор направляли ее жизнь. Ньерца похлопал ее по плечу. Тощий смуглый человек в хаки и очках продолжал стоять у двери, молчаливо наблюдая.

«Но я все же здесь, в том самом месте, куда мы стремились, проделав столь долгий путь, — сказала она себе. — Пока что мы в безопасности. Здесь могут помочь Маркусу. Возможно».

Или, возможно, старик был просто еще одним шарлатаном. Они встречались достаточно часто.

Затем старик открыл глаза и жестом приказал Мелиссе подойти и приподнять голову мальчика. Она неловко опустилась на колени рядом с сыном и обхватила его плечи, поднимая и придерживая безвольно болтавшуюся голову. Маркус застонал и едва приоткрыл глаза. Старик поднес открытый кувшин к губам мальчика, наклонил так, чтобы несколько чайных ложек жидкости попало ему в рот, — и мальчик отпрянул, кашляя, тряся головой, строя ужасные гримасы.

— Нет! Это… нет!

— Да. Тебе надо выпить это, мальчик, — мягко сказал старик. — Ты выпил что-то плохое; теперь выпей хорошее, пусть даже оно плохо на вкус. Так часто бывает.

— Нет! Мама, меня от этого стошнит!

— Скажите, пожалуйста, что это такое? — спросила Мелисса. Старик пожал плечами.

— Травы. Хорошие травы, настоянные. Долго объяснять.

— Маркус сказал больше, чем мы слышали от него за последнее время, — заметил Ньерца. — И это после нескольких глотков!

Она медленно кивнула.

— Маркус, прошу тебя. У нас нет времени добираться до больницы.

Маркус, извиваясь, попытался отодвинуться от кувшина, зажимая рот рукой.

— Нет!

— Хорошо, — сказал вислоусый старик. Он махнул молодому — его помощнику, как предположила Мелисса — и сказал ему несколько слов на своем языке. Тот улыбнулся и пошел к очагу, откуда принес старые кузнечные мехи с ручками. Глаза Маркуса широко раскрылись. Старик продолжал: — Хорошо, мальчик, — тебя зовут Маркус, верно? — тогда мы нальем лекарство сюда, в эту штуку, и… — он издал два крякающих звука, один за другим, — … и закачаем его тебе сзади. Для этого нам не потребуется твое сотрудничество. Давай, Хайрам, неси масло. Оно нам потребуется для того, чтобы ввести инструмент внутрь. Переверни мальчика на живот.

Все это он говорил с серьезным лицом, но Мелисса все же отчаянно надеялась, что он блефует.

Блефовал он или нет, однако это сработало. Маркус затряс головой и широко раскрыл рот. Все с тем же бесстрастным лицом старик поднес кувшин к губам мальчика, и Маркус принялся пить. Он давился, кашлял, но глотал, пока не выпил около половины темного отвара.

— Думаю, этого достаточно, — сказал старик. — Теперь обними мальчика и молись за него. Он будет спать.

Маркус вздрогнул всем телом и закрыл глаза. Он уже начинал расслабляться, прижавшись к ней.

Дервиш вновь подмигнул Мелиссе и махнул своему помощнику. Они поспешили прочь, унося кувшин с собой.

Мелисса озадаченно посмотрела на Ньерцу. Тот усмехнулся.

— Что, старику удалось и тебя одурачить, там, на дороге?

Она кивнула.

— Похоже, что так.

Ньерца прошептал:

— Он знал, что если покажет, что хочет взять нас сюда, то эти правительственные головорезы увезут нас с собой. Но если он потребует, чтобы нас забрали, они оставят нас ему. Он привык иметь с ними дело. Это тот человек, ради которого мы сюда приехали.


Пепельная Долина, Калифорния

Стивен стоял на краю грязного пруда, глядя на Смерть, которая плавала, медленно вращаясь, по покрытой пятнами поверхности воды. Две мертвые дикие утки, самец и самка, плавали на боку, уткнувшись носом в хвост друг другу, вращались в водовороте, словно изображая собой гротескный символ инь-ян. Мухи обсели их, словно смытые за борт матросы спасательный плот. Однако присмотревшись, он понял, что большинство мух тоже были мертвы.

Тучи сместились в сторону, а с ними и свет, так что поверхность болота отражала тонкий покров облаков, похожая на внутреннюю поверхность раковины. И казалось, что две мертвые птицы плавают в небе, словно некий позабытый древний символ космического разложения.

Стивен встряхнулся. «Возьми себя в руки, Стиви, малыш. Сконцентрируйся!» Он повернулся и посмотрел на Дикинхэма и Глинет.

Они были футах в пятидесяти от него, сидя на корточках на берегу пруда, возясь с оборудованием для отбора проб; оба были в резиновых перчатках, защищавших их руки до локтей, предотвращая контакт с зараженной водой.

Глинет подняла голову, когда он подошел, на ее лице была печальная улыбка.

— Похоже, эта штука работает, — сказала она сухо, поворачиваясь, чтобы посмотреть на воду, где плавали два краснокрылых дрозда, три стрекозы и лягушка, сплетясь друг с другом в сочетании, которого они никогда бы не потерпели при жизни. Животные погибли совсем недавно — не раньше, чем утренний дождь омыл поля, лежащие выше поймы, — и в воздухе висел лишь легкий запах разложения, к которому прибавлялся еще другой, возможно, от радужно поблескивающей маслянистой пленки, колыхавшейся на воде вокруг них.

— Да, работает отлично! — ответил Дикинхэм без иронии, очевидно, польщенный, поднимая мертвую стрекозу специальными щипчиками и помещая ее в пробирку. Пробирку он положил в красный пластмассовый контейнер, похожий на ящик для рыболовных снастей, который он поставил на приземистый валун около зарослей тростника.

— Я могу чем-нибудь помочь? — услужливо спросил Стивен.

— Сегодня только наблюдайте, — ответил Дикинхэм. — Эту работу надо выполнять с соблюдением определенных правил, иначе вы можете собрать «Дирван» на себя, и вам может стать… нехорошо. Завтра вы сможете помочь нам с остеризирующим сканером.

— С остеризирующим сканером?

— Да, это такое приспособление, которое крошит материал, делает из него пюре, как миксер — животных, растения, все вместе, — и сообщает, какие химические компоненты в них содержатся.

— Ах да. Крокер говорил, что вы должны проверить, не распадается ли эта штука преждевременно, — сказал Стивен.

— Вот именно.

Глядя на мертвых животных, Стивен добавил:

— По мне, так она распадается совсем не преждевременно. Она определенно остается в системе и продолжает делать свое дело.

— Я, однако, не уверен, что ее концентрация остается на нужном уровне.

— На каких именно вредителей мы здесь ориентируемся? — спросила Глинет, выпрямляясь от своего устройства для отбора проб. — На москитов или «мотру»?

— О, на широкий спектр, — отсутствующе сказал Дикинхэм, записывая что-то в своем цифровом блокноте. — Это нечто вроде этих сверхмощных антибиотиков широкого применения, которые убивают только сельскохозяйственных вредителей, но не бактерии. Всяких ненужных жуков и животных я, разумеется, всегда рассматривал как своего рода, как бы сказать, болезни в сельскохозяйственном организме… Ну что ж, ладно. Поедемте в город позавтракаем.

«Ненужных жуков и животных?» — подумал Стивен. Одной из первых вещей, которые он выучил в колледже, было, что они почти все были необходимы тем или иным образом — для пищевых цепей, для биосферы. Но с тех пор он научился осторожно относиться к тому, чтобы делать подобные заявления в «Западном Ветре». Его ученые всегда были рады указать на гибкость природных процессов. Иногда, однако, он с беспокойством думал об этом — про себя.

Дикинхэм подобрал свой красный контейнер и пошел впереди них прочь от воды, хлюпая по грязной тропинке, ведущей между террасами рисовых полей над болотами. Стивен двинулся было следом, но задержался, привлеченный шорохом в тростниках и болотных зарослях камыша. С необъяснимым чувством радости он повернулся и принялся вглядываться в качающиеся тростники, через которые, по-видимому, пробиралось какое-то животное, пытаясь выбраться на свободу.

— Хотя бы что-то, — пробормотал он. Он не посмел договорить: «Хотя бы что-то здесь осталось в живых!»

Затем камыши на той стороне грязной канавы заплясали — и он увидел собаку, забрызганного грязью ретривера, с плеском выбирающегося вслепую из зарослей, покрывавших островок грязи на дальней стороне. Было что-то отчаянное в том, как ретривер рвался к ним, делая головой неестественные, судорожные движения, время от времени щелкая челюстями по воздуху. Обезумевшее животное пробилось к открытой воде, но, казалось, все равно вязло в иле, хотя такой большой ретривер, казалось бы, должен был уметь плавать как следует. Стивен увидел, что с его морды сочилась красная пена, а глаза покрывала молочная пленка, такая же, какую он видел у уток.

— Господи, — прошептал Стивен, отступая на шаг назад. — Она что, бешеная?

Глинет покачала головой, показывая на мертвых птиц.

— А они что, все были бешеные? Отнюдь.

Они с Глинет продолжали смотреть. Пес всхлипывал и кашлял, плавая по кругу, очевидно, сбитый с толку, с каждым движением лап слабея все больше и больше — и наконец, вздрогнув, оставил попытки плыть… и ушел под воду.

Стивен инстинктивно рванулся к канаве, словно желая войти в воду и вытащить больную собаку, — но Глинет, быстрым движением стянув с руки зараженную резиновую перчатку, настигла его и схватила за локоть.

— Нет-нет — не надо входить в эту воду!

Он поколебался, глядя, как бурлит вода на том месте, где утонул ретривер.

— Что она там делала? — спросил он вслух. — Мы же довольно далеко от домов.

— «Дирван-17» воздействует на центральную нервную систему. Думаю, он получил дозу где-то в другом месте, а сюда прибежал потом, когда уже ничего не соображал, — тихо проговорила Глинет хриплым голосом.

Собака внезапно возникла на поверхности — на боку, окостеневшая, пасть раскрыта, голова свернута набок — и принялась медленно плавать кругами, будто уже охваченная трупным окоченением, хотя она умерла всего лишь минуту назад. Она вращалась медленно, словно в патоке, бок о бок с мертвыми утками, мертвой лягушкой и мертвыми стрекозами.

Стивен, почувствовав тошноту, оторвал от нее взгляд и побрел вслед за Глинет по грязной тропинке. Лишь усилием воли он заставлял себя не пуститься бегом.


— Вы не голодны? — спросил Дикинхэм с удивлением, когда они остановили машину у раздаточного окошечка «Бурч-бургера».

— Нет, я, э-э… еще не переварил завтрак, — сказал Стивен.

— Я хочу сказать, если вы сомневаетесь в местной продукции, то эти закусочные привозят все из центра.

— Да нет, я просто…

— Я могу вам помочь? — В окошечке показался говорящий пластмассовый гамбургер.

— Да, — оживленно ответил Дикинхэм. — Один «срочбургер», двойной клубничный коктейль, чипсы и — Глинет, вам?

— Только кофе.

Они забрали заказ Дикинхэма и поехали в маленький парк, занимавший центр городка. Они сидели в арендованном «хаммере» на водородных аккумуляторах, Дикинхэм и Стивен спереди, Глинет на заднем сиденье. Дикинхэм принялся за еду, ведя отвлеченную светскую беседу о «Западном Ветре». Машина наполнилась запахами мяса.

Стивен осмотрелся вокруг: с этого наблюдательного пункта он мог видеть большую часть деловой части Пепельной Долины. Смотреть было почти не на что: маленькие магазинчики окружали квадратный парк размером с половину квартала, с высокими елями, ржавыми качелями и утоптанной детьми грязью. Здесь была бетонная баскетбольная площадка, вспучившаяся и потрескавшаяся от древесных корней, кольца были погнуты людьми, пытавшимися забросить мяч из прыжка, а также людьми, которые на них висели.

Магазины были рассчитаны на туристов, проезжавших здесь по пути к Маунт Шаста; здесь было несколько придорожных закусочных — «Венди», и «Бурчбургер», и «Соевое объедение», и «Японоквик». На улицах было неожиданно мало людей — маленький мальчик, рассеянно виляя, ехал на велосипеде по центральной линии улицы, его глаза были такими же рассеянными. Мимо проехала одна-единственная машина — двигаясь довольно быстро для такого небольшого городка, — и на глазах напрягшегося Стивена электрический седан чуть было не сбил мальчика, но в последний момент повернул, объехав его по кривой линии.

Мальчик на велосипеде никак не отреагировал.

Посреди парка стояло бетонное здание общественной уборной; на его задней стене кто-то изобразил демона, одного из семи кланов, искусно набросав пульверизатором его контуры яркой красной и зеленой красками — это был Зубач, если Стивен правильно помнил мифологию. Кто-то другой нарисовал поверх него красный христианский крест, словно пытаясь таким способом зачеркнуть, отменить его.

— Это еще что за чертовщина? — риторически вопросил Дикинхэм.

— Э-э… — начал Стивен, — полагаю, это осталось от…

Но Дикинхэм не слушал: он имел в виду нечто другое.

— А эти-то идиоты что здесь делают? — пробормотал он, выбираясь из машины. Он встал рядом, затем повернулся к ним лишь для того, чтобы рявкнуть: — Вы двое, оставайтесь здесь, пожалуйста, — мне надо переговорить с… — Не договорив, он захлопнул дверцу с таким стуком, что Стивен подпрыгнул.

Глинет со Стивеном обменялись озадаченными взглядами и посмотрели вслед Дикинхэму: он шагал напрямик, срезая угол парка, к большому белому фургону на солнечных батареях, стоящему к ним задом. Фургон был припаркован в переулке рядом со скобяной лавкой.

— Ах, вот он о чем, — сказал вполголоса Стивен, увидев, что Дикинхэм забарабанил в заднюю дверцу фургона. Она открылась, и из нее высунулись двое, сердито уставившись на него. — Какая-то машина компании.

— Мне кажется, это не совсем машина компании, — сказала Глинет.

Двое сердитых белых в фургоне были одеты в бесформенные зеленые джемперы и блестящие черные ботинки; у них были абсолютно одинаковые стрижки под машинку. Третий человек — краснолицый, длинноволосый, бородатый, неопрятно одетый и, судя по виду, пьяный — попытался вылезти мимо них из фургона. Двое в джемперах затолкали его обратно. В глазах пьяницы было что-то странное.

— Видите их номер? — небрежно спросила Глинет. — Такие номера — G244 — обычно встречаются на определенного рода правительственных машинах. Исследовательские работы Пентагона.

Стивен взглянул на нее.

— А вы-то откуда это знаете? Она пожала плечами:

— Я как-то искала материалы по программам военных исследований для научной статьи, которую писала. Эта информация была в Интернете. Я тогда едва не занялась правительственными химическими исследованиями вместо частных.

Сказав это, она быстро отвела взгляд, и Стивен подумал: «Она лжет».

Но ложь была предъявлена безупречно. Почему же он был так уверен в этом?

Он услышал стук захлопнувшейся дверцы и, выглянув из окна, увидел, что задняя дверь фургона была уже закрыта, сам фургон двигался прочь по переулку, а Дикинхэм возвращался к ним. Он открыл дверцу со стороны пассажира и протянул руку мимо Стивена к бардачку.

— Мне нужно взять сотовый на минутку… ага, вот он… — Дикинхэм ткнул пальцем в цифру быстрого набора и поднес телефон к уху. — Крокер? Почему эти ребята в зеленом уже здесь? Послушай, во-первых, нельзя же вот так, среди бела дня — и к тому же они забирают людей для… — Он замолчал, по-видимому, почувствовав, что Стивен слушает его. Холодно взглянув на него, Дикинхэм закрыл дверцу машины и пошел прочь, продолжая разговаривать и яростно жестикулируя.

— Что-то конфиденциальное, — тихо, словно бы про себя проговорила Глинет. — По-видимому, предполагается, что если мы не услышим ничего плохого, то не будем и говорить плохого. Мы учимся не видеть лишнего. Хотелось бы знать, можем ли мы чувствовать это?

Стивен взглянул на нее.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего, просто подумала вслух. Однако в обсерватории ходят слухи… — Она без выражения посмотрела на него. — Слухи, что «Дирван-17» — на самом деле никакой не пестицид.

— Что же это в таком случае?

— Не могу сказать. Люди, намекавшие мне на это, сами были довольно уклончивы. Однако знаете, ведь многие пестициды химически близки к нервно-паралитическим газам. Некоторые из них в основе своей первоначально и были такими газами: диазинон, например, который используется еще с прошлого столетия, представляет собой органофосфат, один из нейротоксинов, разработанных в течение Второй мировой войны. Я подумала, что, может быть…

Стивен воззрился на нее, затем, повернувшись, принялся рассматривать внутренность их «хаммера». Она подняла брови.

— Что вы ищете?

— Камеры; может быть, один из этих летающих проекторов… их теперь делают такими маленькими. — Он вновь повернулся к ней, слегка смущенный. — Я подумал, что вы, должно быть, разыгрываете меня, и сейчас здесь снова появится Уиндерсон, спроецируется в нашу машину и скажет: «Так ты и на это купился, а, Стивен?» Или, может быть, он просто наблюдает.

Она пристально взглянула на него, потом пожала плечами и повернулась, глядя на Дикинхэма, возвращавшегося к машине.

— Я не разыгрывала вас; однако это были только предположения. Я хочу сказать, люди многое говорят. Меня это не очень-то беспокоит. В этой работе главное — не высовываться.

— Не высовываться? Да ведь… ведь если «Дирван-17» — нервный газ, то люди будут умирать прямо на улицах! Они… они же разбрызгивают эту гадость прямо рядом с городом!

— Я не думаю, что это именно нервный газ. Они также экспериментируют с… вообще-то мы не должны об этом говорить. — Она сменила тему. — Что вы думаете о своей новой должности?

— Что же это может быть за должность? — спросил Стивен, в то время как Дикинхэм с мрачным лицом влез обратно в машину.

— Ничего-ничего, — жизнерадостно сказала Глинет. Ее тон резко изменился в присутствии Дикинхэма. Она ухмыльнулась Стивену: — Вы еще не видели своего кабинета!

— Совершенно незачем иронизировать, молодая леди, — сказал Дикинхэм, пристегивая ремень безопасности. — Это всего-навсего уютное местечко в том здании, пристроенном к обсерватории, Стив. Оно, конечно, временное, но ведь и вся наша операция здесь временна.

— А что там было такое с этим фургоном? — спросил Стивен. Дикинхэм отмахнулся:

— Да это просто… одна из наших команд немного поторопилась.

— Мне показалось, что там кто-то — этот парень с длинными волосами — пытался выбраться наружу?

Дикинхэм завел мотор, но не трогался с места.

— А, это? Это просто один местный придурок, он влез в фильтрационный отстойнике «Д-17». Его надо детоксицировать, просто чтобы обезопасить себя. Не стоит, чтобы кто-нибудь… ну, вы понимаете. Он был пьян, вот и все — на самом деле он совсем не хотел убегать… Пожалуйста, передайте мне чипсы, хорошо? Да, так вот, возвращаясь к разговору о детоксикации — нам всем будет необходимо пройти определенные процедуры: обеззараживающий душ и все такое.

— Обеззараживающий душ? — с непроницаемым лицом спросила Глинет. — Странно.

Дикинхэм фыркнул и тряхнул головой.

— Да это делается сплошь и рядом!

— Мы что, подвергались какому-то опасному воздействию? — спросил Стивен, пытаясь говорить так, словно на самом деле его это не очень-то беспокоило.

— Нет-нет… просто стандартная процедура. Это часть того опыта, который вы должны здесь получить… все это часть нашей программы… Мы… — Он внезапно замолчал.

Через парк по направлению к ним выступала группа людей. Их вел человек в длинном черном пальто и заляпанных грязью ботинках, дико жестикулируя — человек с пузырем вместо головы.

Когда они подошли ближе, Стивен увидел, что пузырь на самом деле был прозрачным шлемом, словно игрушечные шлемы космонавтов, в которых иногда ходят маленькие дети. Только этот шлем не был игрушечным. Он уже видел нечто подобное прежде — в районах высокого загрязнения. Прямо под подбородком человека располагался фильтровальный элемент, отделявший токсины от воздуха и выводивший наружу излишки воды, предохраняя внутреннюю поверхность шлема от запотевания. Там был также усилитель голоса, чтобы можно было отчетливо слышать то, что говорит человек.

— Это что, один из этих новомодных шлемовых мобильников? — спросила Глинет.

Стивен знал, что она имеет в виду. Люди, желавшие говорить по мобильному телефону так, чтобы их не слышали, иногда носили шлемы. На стекло такого шлема немного выше линии взгляда говорившего выводилась электронная почта и тому подобное.

— Нет, — ответил Стивен. — Я совершенно уверен, что это шлем для фильтрации воздуха.

На человеке были также резиновые перчатки. Пятеро людей, идущих вслед за ним — две старые женщины, пожилой латиноамериканец и молодая парочка, не старше двадцати лет, — тоже были в перчатках и других, более компактных фильтрационных масках.

Человек в шлеме, по-видимому, заметив их «хаммер», изменил курс и направился прямиком к нему.

— Это помешанный, преподобный Энтони, — буркнул Дикинхэм.

— Если он помешанный, может быть, нам лучше предпринять стратегическое отступление? — предложила Глинет.

— Нет. Я хочу знать, что задумал этот сукин сын. Стивен взглянул на хмурящееся лицо Дикинхэма. Какое ему может быть дело до того, что задумал какой-то уличный сумасшедший?

Преподобный Энтони остановился, футов пять не дойдя до машины, он стоял спиной к той части затянутого тучами неба, которая скрывала солнце. Свет, просачивавшийся сквозь облака, преобразил пузырь его шлема в некое подобие нимба; он сердито смотрел на них сквозь стекло. У него была редеющая рыжая шевелюра, широкий подвижный рот и размытые усталостью голубые глаза — ширококостное лицо, которое, как предположил Стивен, когда-то было мясистым, а теперь выглядело истощенным. Он заговорил, тыча в их направлении резиновым пальцем и показывая дырки в зубах:

— Вы пришли, чтобы свидетельствовать о вашем Господине, не так ли? Что ж, я тоже пришел, чтобы свидетельствовать — так же, как и вы, друзья мои! Я свидетельствую о Господе Благом, и только о Нем! А в чью пользу ваше свидетельство, скажите-ка, Западные Ветреники? — Он говорил с гнусавым южным выговором, возможно, луизианским.

Дикинхэм фыркнул и наполовину опустил стекло со своей стороны,

— Мистер Перри Энтони — я чуть было не назвал вас «преподобный», но потом вспомнил…

Уличный проповедник неожиданно затих.

— … вспомнил, что вас — как это у вас называется? — расстригли, так, кажется? — насмешливо продолжал Дикинхэм. — Ваша церковь выгнала вас вон. Что у вас там случилось? Вы слишком подружились с церковными служками? Или, может быть, с чьей-нибудь женой?

— Они назвали меня еретиком, друг мой, — преподобный Энтони говорил тихо, но его голос, усиленный электронным устройством, звенел от напряжения, — потому что я говорил, что демоны не были пришествием Последних Времен, потому что я говорил, что они были творением рук человеческих. Потому что я говорил, что это и были люди, люди, объединившиеся с демонами! — Его голос становился громче с каждой фразой. — Потому что я говорил, что Проклятый Дух оказался достаточно умен, чтобы действовать через людей, и что люди оказались достаточно низки, чтобы делать его работу, и им даже не потребовалось особого поощрения! И позже, когда церковники поменяли свою историю, когда правительство заплатило им, чтобы они убедили нас, что все это были галлюцинации, — да, сэр, я обвинил их!.. Ибо демоны поистине были обманом — но были они и правдой, и они бесновались в нашем мире! Я свидетельствую истину! Многочисленны лжепророки — но мало тех, кто говорит в духе! И я сказал тем, кто стоял выше меня, что они спят — спят и грешат в своем сне, друзья мои! — Он подчеркивал каждую фразу взмахом кулака в воздухе. — И они объявили меня сумасшедшим из-за того, что я требовал от них пробуждаться каждое утро, из-за того, что я кричал на улицах: проснитесь! проснитесь! день выбора всегда перед вами, и КАЖДЫЙ ДЕНЬ — ЭТО ДЕНЬ СУДА!

Дикинхэм хохотал, мотая головой. И тут раздался громкий шлепок по капоту их машины: большая чайка — они находились в каких-то десяти милях от побережья — упала на них с неба. Птица билась в предсмертной агонии, отчаянно хлопая по капоту переломанными скособоченными крыльями, из ее открытого клюва сочилась кровь.

— О Боже, — выдохнула Глинет.

Последователи Энтони отступили назад, ахая и взволнованно переговариваясь. Энтони указал пальцем на умирающую птицу.

— Я свидетельствую о Господе Благом! Узрите! Отравители, служа своему темному господину, отравляют мир — так же, как грех отравляет их собственные души, они распространяют яд по всему миру, и благословенное творение Господа Благого чахнет и умирает!

Стивен уголком глаза увидел какое-то странное движение — это была белка на стволе одного из деревьев в парке. Она цеплялась за ствол когтями передних лап, но остальная часть ее тела дергалась в судороге. Как-то умудрившись зацепиться задними лапками, она продвинулась на несколько футов вверх, потом остановилась, яростно затрясла головой — и упала, дергаясь в смертельных конвульсиях на траве у подножия дерева.

— Дикинхэм, — прошептал Стивен, — сделайте одолжение: поднимите, пожалуйста, стекло.

— УЗРИТЕ! — вскричал бывший преподобный Энтони, поворачивая рычажок усилителя на своем шлеме, так что его голос загремел, отдаваясь по всему парку, словно глас Господень. — Сказано: «ПО ПЛОДАМ ИХ УЗНАЕТЕ ИХ!» Ибо они отравляют Землю! Узрите!

Дикинхэм ухмыльнулся проповеднику — улыбка вышла натянутой, похожей на оскал черепа, — показал ему палец, включил передачу и поспешно поехал прочь.


И только этим вечером, оставшись один со своим ноутбуком в отведенном ему кабинете в «Лысом Пике», Стивен откровенно спросил себя, зачем Глинет понадобилось так открыто делиться с ним слухами насчет «Дирвана-17». Она была его ассистенткой — неужели она не боялась увольнения за то, что позволяет себе распространяться о таких вещах? Могло ли быть так, что ее специально приставили к нему, чтобы проверить его лояльность? Может быть, они подозревали его в излишнем мягкосердечии?

Эти вопросы бурлили в его мозгу, когда он просматривал материалы, которые она прислала ему — файл, перекачанный с ее наладонника…

«В 1931 году Рокфеллеровский институт медицинских исследований проводил опыты по инъекции людям раковых клеток. Работавший в институте доктор Корнелиус Роудс позже разработал для армии США оборудование для ведения биологической войны. Еще позже, работая в Комиссии по атомной энергетике, он являлся инициатором экспериментов по радиационному облучению, проводившихся на солдатах, а также на пациентах гражданских госпиталей — люди, на которых проводились исследования, имели лишь смутное представление или вовсе не имели представления о том, чему подвергаются.

В 1932 году в Лаборатории по изучению сифилиса в Таскеджи 200 чернокожих с диагнозом сифилиса не были оповещены о диагнозе и лишены надлежащего лечения. Их использовали как объекты лабораторных исследований по изучению развития заболевания. Все они умерли от сифилиса, хотя могли быть успешно вылечены.

В 1946 году пациенты сети госпиталей для ветеранов были употреблены для медицинских экспериментов. Ученым было предписано при их обсуждении употреблять термины «исследования» или «наблюдения» вместо «эксперименты».

В 1947 году Комиссия по атомной энергетике США выпустила документ высшей степени секретности под номером 07075001, в котором открыто упоминалось, что эта организация начинает впрыскивания доз радиоактивных веществ неоповещенным «двуногим и лабораторным мышам»… В этом же году ЦРУ начало исследования ЛСД в качестве возможного оружия. Мощное наркотическое вещество вводилось людям либо не знающим об этом, либо не имевшим четкого представления о связанном с этим риске — риске, хорошо известном руководителям эксперимента.

В 1950 году министерство обороны начало взрывы атомных бомб — и наблюдения за людьми в населенных пунктах, расположенных с подветренной стороны от взрыва, с целью изучения проистекающих от этого заболеваний и уровня вызванной радиацией смертности. По всей видимости, министерство обороны отдавало себе отчет в том, что последует некоторое увеличение подобных последствий среди американских граждан, проживающих с подветренной стороны от взрыва.

В 1950 году ВМФ США намеренно высвободили с кораблей облако бактерий, так что его должно было снести на Сан-Франциско. Город был поставлен под наблюдение специальных приборов, которые можно было в безопасности просмотреть позже, чтобы выяснить, насколько далеко распространилась инфекция. Значительное количество жителей Сан-Франциско оказались жертвами заболевания, внешне напоминавшего пневмонию.

В 1951 году министерство обороны начало собственные открытые испытания бактерий и вирусов, возбуждавших болезни. Испытания продолжались вплоть до 1969 года. Позднейшие исследователи полагают, что люди в районах, расположенных вокруг мест испытаний, подверглись их воздействию — никто не знает наверняка, сколько заболело и умерло в результате этих испытаний.

В 1953 году при испытаниях возможностей химического оружия армия США распространила облака цинко-кадмиевого сульфида над различными городами, включая Виннипег, Сент-Луис, Миннеаполис, Форт Вэйн, долину Монокаси в Мэриленде и Лисбург в штате Вирджиния. Долгосрочные последствия этих испытаний для здоровья граждан не определены.

Также в 1953 году армия и ЦРУ предприняли ряд экспериментов по изучению распространения микроорганизмов, переносимых воздушным путем, подвергнув тысячи жителей Нью-Йорка и Сан-Франциско воздействию бактерий Serratia marcescens и Bacillus glogigii.

В 1953 году американская разведка запустила проект МК ULTRA, включающий в себя испытания наркотических веществ и биологических агентов, которые могли бы быть использованы для контроля сознания и операций над психикой. В этом проекте иногда в качестве лабораторных крыс использовались люди, не знающие об этом. Существует по крайней мере один хорошо задокументированный случай, когда испытуемый совершил самоубийство в результате этих испытаний. Существуют свидетельства, что были и другие подобные случаи.

В 1956 году армия США выпустила москитов, зараженных желтой лихорадкой, в Саванне, штат Джорджия, и Эйвон-Парке, штат Флорида. Армейские агенты представлялись правительственными сотрудниками здравоохранения, выполняя серию тестов по проверке действия возбудителей заболевания на ничего не подозревающий жертвах…

В 1965 году разведка приступила к проекту МК SEARCH, представлявшему собой попытку контролировать поведение людей с помощью воздействующих на сознание наркотических веществ…

В 1966 году ЦРУ инициировало проект МК OFTEN, программу, тестирующую токсикологические последствия определенных наркотических веществ на людях — и на животных; экспериментаторы не проводили больших различий…

В 1966 году армия США распространила Bacillus subtilis variant niger в значительной части системы метрополитена Нью-Йорка. Армейские ученые бросали электрические лампочки с бактериями на вентиляционные решетки, подвергая воздействию бактерий около миллиона граждан. Электрические лампочки использовались, по-видимому, как маскировка — будучи замеченными, они скорее всего были бы проигнорированы в отличие от лабораторных колб…

В соответствии с «Милитари ревью» за ноябрь 1970 года, двумя годами раньше Соединенные Штаты интенсифицировали разработки так называемого «этнического оружия», предназначенного для избирательного уничтожения этнических групп, восприимчивых к нему вследствие генетических отличий…

В 1977 году сенаторам на заседании сообщили, что 239 крупнейших и более мелких городов были произвольно подвергнуты воздействию биологического оружия в соответствии с программой, начатой в 1949 году».


И так шло все дальше и дальше, через все 1990-е и первую декаду двадцать первого столетия… Стивен покачал головой и коснулся пальцем клавиши, чтобы уничтожить файл.

— Стивен?

Он обернулся — перед ним был Уиндерсон. Стивен подвинул стул так, чтобы загородить Уиндерсону экран своим телом. Что, по-видимому, было ошибкой: Уиндерсон тут же взглянул в направлении экрана, словно заинтересовавшись, что Стивен мог скрывать от него.

«Это же смешно», — подумал Стивен. Но не отодвинулся от экрана.

— Просто проверка. Я не хотел пугать тебя, Стиви, малыш.

Сквозь тело Уиндерсона просвечивала стойка со скоросшивателями. Стивен увидел, что голограмма рябит от интерференции.

— Вы не испугали меня. Рад вас видеть. Я надеюсь, вам не станет плохо от этого мигания, босс, — добавил Стивен, нервно пытаясь пошутить.

— Что? А, мое изображение не в порядке? Ха! Ну да ладно, малыш, расскажи-ка лучше, как прошел твой первый день в поле?

— Э-э… восхитительно.

— «Дирван-17» весьма эффективен, не правда ли?

— Да, можно сказать, что так.

— Не слышится ли мне некая неопределенность в этом ответе? Знаешь, мы вообще-то надеемся, что ты скоро начнешь выдавать идеи относительно маркетинга этого продукта. Сразу же после небольшого вторжения в психономику, я имею в виду.

— Маркетинга? А… ах да, конечно. Я уже, э-э… думал об этом.

— Больше никаких опасений? Я хочу сказать — насколько я помню, вначале тебя заботило, не создаст ли он для нас плохую рекламу.

— Н-ну что ж… это, конечно, немного проблематично. Насколько я понял, какое-то его количество снесло сегодня на город. Это не должно создать больших проблем — но там было несколько людей в противогазах.

— Ну да, конечно. Там есть несколько задвинутых, которые любят драматизировать. Мы распрыскивали рядом с городом, ветер снес немножко в ту сторону… В любом случае ты должен всегда смотреть на картину в целом, Стивен. Наше общество насквозь пропитано так называемыми токсинами. Некоторые из них действительно токсичны — но вот и в миндале есть совершенно естественные цианиды, а в апельсинах от природы присутствует мышьяк. Тело само избавляется от них, это происходит само собой.

Стивен был знаком с этим тезисом. Здравый смысл подсказывал контраргумент: остаточные токсины, естественно находящиеся в продуктах, встречаются в них в почти нераспознаваемых количествах, к тому же человеческое тело больше приспособлено отфильтровывать одни токсины, чем другие.

Однако, желая играть с группой, он ответил:

— И, разумеется, можно сделать так, чтобы пестициды распадались после того, как произведут начальное действие. Некоторые из них.

— Вот именно. Совершенно верно. И то, что мы испытываем вначале, совершенно не обязательно должно быть окончательной концентрацией — мы можем развести его в сотни раз. Очень возможно. Если вначале мы и напортим где-нибудь, то в конечном счете все окажутся в выигрыше. Это как с плотинами. Тебе, может быть, придется затопить несколько симпатичных долин, но зато ты снабдишь энергией миллионы людей.

Стивен кивнул. Он недоумевал, зачем Уиндерсону понадобилось тратить время на то, чтобы оправдывать перед ним «Дирван-17». Он был уверен, что руководитель компании обычно не церемонится с большинством своих сотрудников. Это даже несколько польстило ему — словно бы Уиндерсон считал его особенно ценным кадром.

Какая-то часть его знала, что он глотает все это, потому что это приносит ему удовлетворение. Этакий абстрактный транквилизатор.

Но ведь это была его работа — он должен был найти способ выжить в ней.

Словно почувствовав направление его мыслей, уиндерсонова проекция продолжала:

— Мы живем в жестоком мире — перед нами серьезные соперники. Как со стороны людей, так и со стороны природы. Природа постоянно пережевывает нас челюстями миллионов насекомых. Пестициды находятся среди единственных средств защиты, какие у нас есть.

— Конечно, я знаю, — сказал Стивен, чувствуя себя немного лучше.

То, что он увидел сегодня, взволновало его больше, чем он осознавал.

И преподобный Энтони. Он, конечно, сумасшедший — но он говорил очень убежденно.

— Я просто даю тебе пищу для размышления — может быть, тебе удастся использовать это где-нибудь при маркетинге. Помню, когда я был мальчишкой, я видел по телевизору рекламу доброго старого «Рейда»: «Убивает наповал!» Вот это был стиль! Понимаешь ли, мой мальчик, ведь корпорация — это не ее продукция. Совершенно не важно, что мы производим. Мы развиваемся разносторонне — и собираемся продолжать этот процесс в будущем. То, что действительно имеет значение, — это… это организм нашей корпорации. И то, находимся ли мы или нет в гармонии с этим организмом.

— Организм? — Стивен осознал, что не должен выглядеть удивленным. — Да, разумеется, если ты включен в корпорацию, ты получаешь — что? Целое, которое больше, чем сумма его частей. Организация — и организм… Я хочу сказать — это близкие понятия…

«Ну вот, — подумал он, — кажется, я начинаю молоть чепуху».

— О, здесь больше, чем это, Стивен, мальчик мой, — продолжал Уиндерсон, засовывая голографические руки в голографические карманы. — Вернемся немного назад, к концу девятнадцатого века. Верховный суд вынес решение — в данном случае оно было в пользу некой железной дороги — о том, что корпорации должны рассматриваться как имеющие те же права и привилегии, что и отдельные граждане. Их сочли настолько же реальными, как и человеческие существа, юридически. Разумеется, они обладали гораздо большей силой, чем отдельные человеческие существа. И это было поворотным пунктом: мы начали думать о корпорациях по-другому. Сначала они стали просто большими семьями, а потом они стали сущностями. Они зажили своей собственной жизнью в смысле более буквальном, чем ты можешь себе представить, Стивен. В астральном мире корпорация является живым существом… но ты узнаешь об этом больше, когда начнешь изучать психономику.

— Я… с нетерпением ожидаю этого. — Вот и все, что Стивен смог из себя выдавить. А что еще можно ответить, когда тебе говорят, что «в астральном мире корпорация является живым существом?»

Уиндерсон несколько раз кивнул с серьезным видом, потом посмотрел на что-то, чего Стивен не мог видеть.

— Ну ладно — я просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке. Возможно, сегодня вечером, попозже, у нас будет для тебя еще одно поручение. Так что, может быть, еще увидимся. А сейчас мне пора. Тут мне звонят из… бог мой, из Туркменистана! Можешь себе представить? Всегда что-нибудь новенькое!

И он исчез.

«Действительно ли он исчез?» — усомнился Стивен. Ведь Уиндерсон мог подсматривать за Стивеном, когда хотел. Может быть, он и сейчас смотрит? Повернувшись, Стивен как можно быстрее, пытаясь не выглядеть так, словно он скрывает что-то, уничтожил странное письмо Глинет. Он выключил компьютер и подумал: «А теперь я выпью чашечку кофе».

Но не двинулся с места. Он не встал из-за стола. Просто сидел, уставившись в пустой экран и грызя костяшку пальца. Он думал.

Зачем, во имя всего святого, Глинет послала ему этот файл? Что с ней такое стряслось?

Неожиданно охваченный клаустрофобией, он почувствовал себя запертым в этой маленькой кабинке. Он встал и пошел по пустому, залитому светом коридору к кафетерию в поисках кофе.

Он ощутил запах гардений еще до того, как увидел Жонкиль. Повернувшись, он увидел ее в дальнем конце кафетерия, она сидела спиной к нему, глядя в окно — хотя вряд ли можно было много разглядеть во тьме снаружи.

Люди, глядящие в непроницаемую тьму, на самом деле глядят внутрь себя, предположил он.

На ней был светло-серый костюм. Короткая куртка была перекинута через спинку стула. Резкий свет кафетерия вспыхивал на ее белой шелковой блузке. Он сразу понял, что это Жонкиль, по рыже-золотому водопаду волос у нее на плечах.

Он двинулся к ней, потом остановился, не желая испугать ее.

— Эй, — тихо позвал он.

Она обернулась через плечо. Даже оттуда, где он стоял, были видны следы слез.

— Привет. — Она отвернулась и вытерла глаза. — Иди сюда, выпей шоколада.

Он подошел и остановился рядом с ее столиком.

— Я тут искал кофе… Вы в порядке?

Она сглотнула и заглянула в свою пластмассовую чашку.

— Я… — Она пожала плечами. — Да, все нормально.

— Вы говорите «нормально». А я вот что-то не очень уверен, что это нормально. Могу я чем-нибудь помочь, Жонкиль? Я понимаю, что едва вас знаю, но все же…

— Это очень, очень приятно, что ты так говоришь. Я не очень-то умею скрывать такие вещи, но… честно говоря, я не могу сейчас об этом говорить. — Она отхлебнула горячий шоколад и состроила гримаску. — Пенка. Гадость.

— Вообще-то я не ожидал увидеть вас здесь, на Лысом Пике. Я не знал, что это ваш… не знаю, мне казалось, что вы работаете где-нибудь в тронном зале замка, так сказать. Мы то здесь в основном крестьяне. — Он взглянул на нее и засмеялся. — Но вы здесь, правда? А то мне только что нанес визит Уиндерсон — вот только его на самом деле там не было.

— Его метод держать людей начеку. Ты ведь не серьезно спрашиваешь, здесь я или нет?

Она повернулась, чтобы посмотреть на него, и он чуть не упал в глубокие голубые глаза. Он ощущал тепло ее тела.

— Да нет, вы определенно здесь.

— Но я не хочу здесь быть. Я хочу быть в своей дурацкой маленькой клетушке и пить коньяк. — Она встала и надела куртку.

— Вы остановились здесь, в обсерватории?

— Здесь довольно далеко до приличного мотеля.

— Ну, в Пепельной Долине что-нибудь нашлось бы, я думаю.

Она взглянула на него так, словно хотела убедиться, что он говорит серьезно.

— О нет, там я не стала бы останавливаться. — Она пожала плечами. — Итак — ты идешь или нет?

— Э-э… а куда?

— Пить коньяк, разумеется. Ты хотел мне чем-нибудь помочь. Можешь выпить со мной. Это мне поможет.

Не дожидаясь его ответа, она скользнула мимо него к двери, покачивая сумочкой. Он последовал за ней, двигаясь словно во сне.

«Не обманывай себя, Стивен, — говорил он себе. — Ты не такой счастливчик».

Сотней неуверенных шагов позже он стоял рядом с ней, пока она отпирала дверь в маленькую комнатку наподобие спальни. Здесь едва помещались огромная кровать, туалетный столик, открытый шкафчик с висящим внутри мешком для одежды и стоящим на полу чемоданом и стол со стоящим на нем закрытым ноутбуком и лампой на гибкой шее, которая была здесь единственным источником света. Рядом с ноутбуком стояла бутылка настоящего коньяка и два бокала. О том, что бокалов было два, он задумался только долгое время спустя.

В настоящий момент его ум был полон зрелищем того, как она снимает с себя куртку и бросает ее на спинку стула.

— Закрой дверь. У нас не так много этого добра, чтобы делиться с Дикинхэмом и остальными идиотами, — сказала она.

Он затворил дверь. Не желая показаться претендующим на слишком многое, садясь на ее кровать, он неловко стоял посреди маленькой комнатки. Он сложил руки на груди — потом, чувствуя, что это выглядит несколько недружелюбно, засунул их в карманы.

Она вытащила пробку, налила каждому из них по полбокала и подняла на него взгляд в притворном отчаянии.

— Во имя неба, сядь же наконец! Когда ты стоишь, эта крохотная комнатушка кажется еще меньше.

С колотящимся сердцем он присел на краешек ее кровати и принял бокал. Она уселась рядом, поставив бутылку так, чтобы было недалеко тянуться, и откинулась на стенку.

— Чин-чин! — сказала она, подняв свой бокал, и отхлебнула большой глоток. — Ух ты! Стивен, клянусь тебе, отличная штука. Из личных запасов Дейла. Французские виноградники, без химикатов.

«Без химикатов? — подумал он. — Уиндерсон предпочитает без химикатов?»

Коньяк оказался действительно превосходным, но очень крепким: с одного глотка голова у него закружилась.

— Оу! Крепкая штуковина.

— А какой смысл в слабых?

Ища тему для разговора, вспоминая старое правило относительно того, что «с женщинами нужно говорить о них самих», он заметил потрепанную книжку в кожаном переплете, торчавшую из бокового кармана ее открытого чемодана.

— Вы берете с собой книги в дорогу? Я тоже. Это художественная книжка или…

— Это? Нет. Не художественная. А ты что читаешь в дороге?

У него сложилось отдаленное впечатление, что она меняет тему.

— Я? Я люблю старые романы. Такие, знаете, с характером. Вроде старых детективных романов двадцатого века. Дэшиел Хэммет. Или рассказы К. С. Форестера о Горацио Хорнблоуэре, исторические.

— Выглядит как бегство в реальный мир — или в тот мир, который люди считают реальным. От чего ты бежишь?

— Ох, когда я был еще маленьким… ну, в общем, это связано со всей этой психономикой. — Возможно, это был удобный момент, чтобы узнать побольше по части психономики. Возможно, она будет более откровенной теперь, после нескольких глотков.

Но на самом деле он не хотел думать об этом. Он хотел наслаждаться тем, что находится здесь, в этой маленькой комнате, и пьет коньяк вместе с девушкой, при взгляде на которую у него слабеют колени.

Она сбросила туфли. Маленькие белые ножки, крохотные белые ступни. Выкрашенные красным ногти.

— Тебе нравится мой лак? Почти как пожарная машина. Меня вдохновил один фильм с Мэрилин Монро.

— Да. Яркий цвет.

Она снова отхлебнула из бокала.

— Цвет почти такой же, как у твоего лица.

Было похоже, что с каждым глотком она все больше набиралась дерзости.

Он рассмеялся, надеясь, что это звучит убедительно.

— Что, я красный? А может, это выпивка? А так ли это существенно? — Он пытался изобразить беспечно-шутливый тон. Он пытался припомнить Ноэля Коуарда [52], которого читал в школе.

Она отхлебнула еще глоток, потом вытащила две подушки из-под белого покрывала и затолкала их между своей спиной и стенкой. С блаженным вздохом откинулась назад — и вытянула ноги, положив их ему на колени. Его эрекция была мгновенной.

— Мы забыли о тостах, — проговорил Стивен, пытаясь найти какую-нибудь тему, которая не была бы просто ответом на то, что говорила она. — За что мы выпьем? За «Западный Ветер»?

— Нет. Не сегодня. Как насчет… за жизнь? Пусть это будет долгая жизнь!

— Отлично. За жизнь! За долгую жизнь!

Они выпили. Потом они снова наполнили бокалы и выпили еще. Он чувствовал теплоту и погруженность в настоящий момент. Сейчас для него не было ничего за пределами этой маленькой комнаты, ничего, кроме него и Жонкиль.

Внезапно он осознал, что позволил своей левой руке опуститься на ее колено. Ее кожа была гладкой и теплой. Но он был уверен, что у него потная ладонь. Он думал, чувствует ли она его неослабевающую, почти болезненную эрекцию сквозь ткань брюк.

«Еще один тост, — подумал он. — Будь обаятельным».

— На самом деле, — сказал он, — черт с ней, с долгой жизнью — давайте лучше выпьем за вечную жизнь! Почему бы и нет?

Жонкиль как-то странно посмотрела на него. С кривой улыбкой она проговорила:

— Действительно, почему бы и нет? И залпом осушила свой бокал.

Она согнула правую ногу — его рука лежала на ее левой, — и это движение сдвинуло ее юбку вверх, открывая почти все бедро и белый треугольник трусов.

Несколько удивленный, он убрал руку с ее ноги. Она спросила:

— Почему ты не возьмешь стакан в левую руку? Он засмеялся немного пьяным смехом.

— Зачем? Что, коньяк так вкуснее?

Она вскинула голову и прикрыла один глаз.

— М-м-м, думаю, да.

Комната начинала кружиться — совсем чуть-чуть. Он переложил бокал в левую руку и отпил.

— Странно. Так действительно кажется вкуснее!

— Просто так ты обращаешь больше внимания на вкус. — Она заново наполнила его бокал; он почти моментально отпил половину. Она добавила: — Но я имела в виду, что если ты возьмешь коньяк в левую руку, то сможешь положить правую на мою ногу. Правой будет удобнее пробираться вверх, понимаешь?… Закрой рот — ты разинул его, словно рыба.

— Правда? — Он нервно рассмеялся, смущенно улыбнулся и вернул правую руку на ее ногу, позволив ей медленно скользнуть вверх по бедру. Кожа ее бедра казалась несколько более влажной. Его ладонь сжала ее плоть; кончики его пальцев, казалось, впивали чистую, трепещущую энергию ее тела.

— Этот свет на столе, — сказала она, — он режет мне глаза. Не мог бы ты повернуть лампу к стене? Она гибкая.

Он встал и немедленно обнаружил, что более пьян, чем думал. Комната закачалась вокруг него. Он сфокусировал взгляд на лампе и двинулся к ней так твердо, как только мог.

— Наша лодка входит в бурные воды, — пробормотал он. Она услышала и засмеялась. Он повернул абажур так, чтобы свет падал на стену, погрузив комнату в полумрак.

Пробравшись обратно к кровати, он увидел, что она поставила свой бокал на пол и расстегивает блузку.

— Этот чертов бюстгальтер меня убивает. Я в нем не могу дышать. Ты мне не поможешь?

Он тоже поставил свой бокал на пол и завозился с застежкой лифчика, располагавшейся спереди, между чашечками, и в конце концов умудрился расстегнуть, чтобы не ущипнуть ее.

— Хороший мальчик, — хрипло выдохнула она, поднимая к нему лицо. Он наклонился, чтобы поцеловать ее.

Поцелуй был долгим, ее губы, казалось, растворились в его губах. Потом она положила руки ему на затылок, притянула его лицо к своей полной груди и застонала.

— Мне сегодня грустно, — прошептала она, прижимая его лицо к ложбинке между своими грудями. Он вдохнул запах ее кожи — ее духи, ее мускус. — Сделай так, чтобы мне стало лучше… Сделай так, чтобы мне стало лучше, Стивен.

Каким-то образом она выбралась из юбки и нижнего белья, не отрывая его лица от ароматного, соблазнительного мира своей кожи, не мешая ему исследовать языком упругость, электрическую напряженность ее сосков. Каким-то образом она без помех содрала с него одежду, и он буквально нырнул в самую ее сердцевину, и лишь сладкая отстраненность, данная ему алкоголем, не позволила ему извергнуться слишком быстро. Он потерялся в ней, и это было ключом, открывавшим двери в комнаты внутри тайных комнат внутри других тайных комнат. Они занимались любовью по меньшей мере час, а потом он соскользнул в темные воды сна, погрузившись без малейшего плеска.


Стивен услышал женский голос. Он принадлежал не Жонкиль.

— Теперь они готовы для вас, мистер Исскэррот.

Стивен резко сел в кровати — и пожалел об этом. Похмелье тут же отомстило ему за внезапность движения.

— Ох-х… черт. — Его рот был сух как наждак; кожа лица на ощупь казалась отвратительно маслянистой. У него не было опыта в питье.

Он оглядел комнату. Жонкиль не было.

Шкаф был открыт; ее сумка исчезла. Ее одежды не было. Ноутбука не было. На столешнице губной помадой была написана записка: «Ранняя встреча. Скоро увидимся. Ж.»

Он посмотрел на часы. Семь утра. Надо выпить аспирина, прежде чем выходить на свет.

Он натянул брюки; голова пульсировала. Ему отчаянно хотелось воды. Неужели она привыкла столько пить? Очевидно, да.

Рассеянно натягивая на себя грязную одежду, он недоумевал, что могла значить предыдущая ночь. Он занимался любовью с Жонкиль, и это было нечто весьма мощное, по крайней мере для него. Имело ли это такое же значение и для нее? [Была ли она настолько же привычна к подобной близости, как и к питью?

— Теперь они готовы для вас, мистер Исскэррот.

Кто-то что-то сказал? Он был уверен, что слышал, как кто-то… ему показалось, что это похоже на голос Латиллы. Возможно, это осталось от сна. Ему очень хотелось, чтобы Латилла оставалась где-то там, далеко, чтобы она не вмешивалась в его сны.

Но, возможно, кто-то был здесь; возможно, кто-нибудь что-нибудь произнес рядом с дверью. Знал ли кто-нибудь, что он провел эту ночь с Жонкиль?

Он подошел к двери, открыл ее, выглянул наружу и посмотрел в обе стороны.

— Эй! Здесь есть кто-нибудь?

Он услышал мужской смех из маленького уголка в конце ряда спален, где стояли кофейные столики. Крокер. Если он пойдет пить кофе, он столкнется с Крокером. Он определенно не хотел сейчас разговаривать с Крокером. Тот был из людей, которые высмеивают тебя каждым своим словом, но никогда не переступают границу настолько, чтобы ты мог призвать их к ответу.

Он медленно побрел к кафетерию, надеясь раздобыть воды. Может быть, у кого-нибудь найдется аспирин.

Жонкиль. Она наполнила все его чувства этой ночью. Он начинал ощущать сквозь недомогание от похмелья другое недомогание, эмоциональное. Проснуться вот так, одному, было ужасно. Записка выглядела совсем безличной.

Что она чувствует по отношению к нему? Они знают друг друга так недавно — однако занятия с ней любовью, уж наверное, сломали лед, черт побери!

Свет в кафетерии был слишком ярким. Он с радостью заплатил бы сотню долларов за пару темных очков.


Почти четырнадцатью часами позже, с приходом темноты, Стивен надел пальто и шляпу и вышел в коридор, ища ближайший выход. Он провел весь день и часть вечера, набрасывая идеи для маркетинга «Д-17». Он никак не мог отделаться от впечатления, что это была просто черновая работа, не имевшая никакого отношения к тому, чего хотел от него Уиндерсон. Из-за этого он не получил удовлетворения от работы.

Больше того, Жонкиль так и не позвонила ему, не показалась. Начать с того, что она так и не объяснила, зачем вообще приехала на Лысый Пик. Может быть, она приезжала, чтобы повидаться с ним?

Найдя наконец дверь, он вышел в ветреную ночную мглу.

Он глубоко вдохнул и поймал себя на том, что думает, можно ли ощутить вкус тьмы, вдыхая ночной воздух — странная мысль, в которой не было никакого смысла.

Он пересек поле между старой обсерваторией и тем местом, где стоял, глядя на долину у себя под ногами, когда прибыл сюда. Трава обтирала о брюки влагу недавнего дождя, пока они не начали прилипать к телу и царапать его икры.

Он подумал, не позвонить ли ей, но что-то в ее краткой записке подсказывало, что она предпочла бы сама связаться с ним. Так почему же она не сделала этого? Может быть, он не понравился ей в постели? В тот момент на это было не похоже. Ее швыряло по постели так, словно она каталась на русских горках, стеная от многочисленных оргазмов.

Но может быть, она не хотела продолжать этого. Ее что-то угнетало. Он оказался под рукой, чтобы помочь ей забыть об этом, что бы это ни было. Но это еще не значило, что он был подходящим человеком для серьезных отношений.

«Посмотри правде в глаза, — сказал он себе. — Ты не так уж хорош собой и к тому же занимаешь низкую позицию на тотемном столбе корпорации. У тебя даже нет акций компании. Ты был просто подходящим кусочком, чтобы пожевать ночью».

Он яростно пнул высокий стебель. Она была талантливым руководителем, ей платили в черт знает сколько раз больше, чем ему; вряд ли она в ближайшее время даст ему возможность произвести на нее впечатление. А если он всерьез начнет игру с племянницей босса и у него ничего не выйдет — это будет также и концом его карьеры.

А вдруг при встрече она поведет себя так, словно ничего не случилось? Как ему реагировать на это?

Он подошел к краю обрыва. Но на этот раз он смотрел вверх, на звезды и луну. Ветер уже разорвал облачный покров и теперь раздвигал занавес для небесного представления. В рваной раме черных туч звезды мерцали бело-голубым светом. Он попытался вспомнить, как называются созвездия, на которые он смотрит, но они все казались ему незнакомыми. Луна висела низко, в ее холодном свете лохматые тучи казались плотными и черными.

В конце концов, почти с неохотой, он опустил взгляд на Пепельную Долину.

Огни были собраны в гроздья и протягивались пунктирными линиями вдоль улиц, намечая жилые кварталы. Он подумал, что некоторые части города кажутся более темными, чем должны быть в это время суток. Однако в другой стороне, в северной части города, кипела подсвеченная прожекторами деятельность. До него издалека доносился рев бульдозеров; насколько он мог разглядеть, там строили дорогу. Они работали ночи напролет, прорезая новую, прямую как палка артерию, выходящую из города — и еще одну, наклонно подходящую к первой, так что они сходились, образуя острый угол. Угол, указывавший прямо на него. И на дальнем конце города, прямо с противоположной стороны от первой площадки, были еще прожектора, в которых клубился сизый дым дизельных моторов. Еще одна дорога.

Зачем им понадобилось затевать такие трудоемкие работы посреди зимы, ночью, иногда даже под дождем, только ради этих дорог?

— Теперь они готовы для вас, мистер Исскэррот.

Он обернулся, почти подпрыгнув, чувствуя себя так, словно его поймали за чем-то, чего он не должен был делать.

— Я не хотела вас испугать, — сказала Латилла. Пожилая женщина, с колоколообразной прической, с ящеричьими глазами под капюшонами век, смотрела на него не мигая — по крайней мере так показалось Стивену. На ней было шерстяное пальто и резиновые галоши. Она подошла к нему, встав настолько близко, что он чувствовал запах кофе в ее дыхании. Внезапно она улыбнулась, вопросительно склонив голову на один бок. — Мне кажется, я готова просто прыгать от возбуждения, глядя на проект мистера Уиндерсона. Он настолько впечатляет, не правда ли?

— Э-э… господи, Латилла, я даже не знал, что вы здесь — то есть, я хочу сказать, в обсерватории. Мистер Уиндерсон послал вас в такую даль? Ой — ведь он, должно быть, тоже здесь, правда?

— Нет, лично он не прибыл. Может быть, он спроецируется попозже. Они готовы для вас в обсерватории.

— Готовы для меня?

Она кивнула, прибавив лишь:

— Можете голову поставить, что готовы! — Она была не склонна давать объяснения. Но мгновение спустя, словно ей внезапно пришла эта запоздалая мысль, подмигнула ему.

«Моя политика, — с кривой ухмылкой подумал он, — делать вид, будто я знаю, что делаю. Лучше придерживаться ее».

Он кивнул и улыбнулся, жестом предлагая ей вести его. Она повернулась, и они пошли обратно в главное здание обсерватории.

Они прошли через открытую и подпертую заднюю дверь, войдя в свет и спертое тепло, вниз по изогнутому коридору к комнате с телескопом. Здесь Латилла взяла у него шляпу и пальто и указала ему на телескоп.

Огромное помещение было еще сумрачнее, тусклее, чем на протяжении дня; единственный свет в гулкой промозглой обсерватории исходил сверху, из-под телескопа: конус света из какой-то лампы на телескопе горел желтым, как кошачий глаз, над тем, что походило на операционный стол, но без капельниц и мониторов, которые он почему-то ожидал увидеть. Кто-то выступил из тени, войдя в конус света и забравшись на металлическую платформу рядом с операционным столом, — человек в белом лабораторном халате, в очках с половинной оправой, бледный, с залысым лбом.

Стивен огляделся вокруг, надеясь увидеть Глинет, сам не зная, зачем ищет ее, почему он хочет, чтобы она была здесь. Однако в помещении не было никого, кроме Латиллы и отдаленно знакомого человека, стоявшего над ним.

Стивен обнаружил, что застыл посреди комнаты, уставившись вверх, на человека, стоявшего на металлической платформе у подножия телескопа.

— Стивен Искерот, я полагаю, не так ли? — произнес человек; его голос звучал металлически-гулко в пространстве обсерватории. Он лучился патентованно-фальшивой оживленно-приветственной улыбкой.

— Кажется, вы уже знакомы с профессором Дином, — сказала Латилла, помолчав и показывая на человека в халате. — Вспоминаете — Гаррисон Дин? Мы называем его Г. Д.

— Ах да! Мы встречались один раз, мимоходом.

— Насколько я понимаю, вы познакомились с моим отцом, Джорджем Дином, — сказал сверху Г. Д. Стивен кивнул.

— Да, вроде того. — Стивен улыбнулся, взбираясь по металлическим ступенькам на платформу, и спросил небрежным тоном: — Итак, Г. Д., ничего, если я попрошу вас, э-э… пояснить мне, что мы, собственно, должны здесь делать?

— Вас не проинструктировали? — Г. Д. казался искренне изумленным. — Ах да, Дейл же говорил, что график сдвинулся. Что-то насчет людей в зеленом… Да, так вот — сегодня вас ждет первый эксперимент для Организации Джорджа Дина. Ваш первый непосредственный контакт… с психономикой.

Он отступил назад, чтобы Стивен мог видеть операционный стол. Только сейчас Стивен в первый раз осознал, что конус света исходил не из какого-то источника, присоединенного к телескопу, — он выходил непосредственно из окуляра. Свет каким-то образом профильтровывался через прибор из ночного неба снаружи.

В воздухе возникло возмущение, замутнившее детали обстановки сзади, и появился Уиндерсон, улыбаясь Стивену. Это была воодушевляющая улыбка, улыбка, исполненная надежды; улыбка, говорившая: «Не разочаруй меня, ты ведь для меня как сын».

Стивен кивнул.

— Думаю, нам стоит… приступить к делу. Что бы это ни было.

Однако он не двигался с места.

— Ну и ладненько, как любил говорить кот Феликс [53], — произнесла Латилла, крепко беря Стивена за руку. — Лучше поскорее начать. Прямо сюда.

Чувствуя оцепенение в теле, Стивен послушно тронулся к операционному столу в конусе холодного света.


Пепельная Долина

Поздний вечер. Душно так, что саднит в гортани.

Бонни Халперн сидела на ступеньке крыльца своего маленького домика в Пепельной Долине. Она совершенно не думала о мертвой девочке, лежавшей в колыбельке.

Ей, наверное, должно было казаться странным и ужасающим ее безразличие к тому, что ее маленькая дочка лежала в доме мертвая. Однако она была несколько далека оттого, чтобы чувствовать удивление.

Хорэс этим утром не пришел домой. Она пыталась сообразить, что это значило. У нее было какое-то расплывчатое ощущение, что это должно было что-то значить. Она пыталась думать о девочке. Что-то болело внутри нее, и это должно было иметь какое-то отношение к девочке — но между тем местом, где болело, и ее сознанием не было связи. Она знала, что оно было где-то там, но не могла сама почувствовать его. Словно она была разрезана на кусочки, как паззл, и кусочки не очень хорошо подходили друг к другу. Они едва-едва вообще соединялись.

На ней была только ночная сорочка на голое тело и шлепанцы. И ничего больше. В обычном состоянии она никогда бы не вышла на крыльцо в таком виде. Но сегодня это не имело значения.

В доме звонил телефон. Бонни знала, кто это: ее босс, Ларри, хотел знать, почему она не на работе, почему не обслуживает посетителей в его заведении неподалеку от Шасты. Он звонил ей с самого утра. Она слышала его голос, оставляющий сообщения на автоответчике — с каждым звонком они становились все более гневными.

Она могла бы поднять трубку и сказать ему: «Привет, Ларри, малышка Розали умерла. Умерла в девять с половиной месяцев. Вчера я любила ее, но сегодня мне наплевать на то, что она умерла среди ночи без всякой причины. Мой муж ушел. На это мне тоже наплевать. Если бы ты был здесь, я бы, наверное, избила бы тебя».

Нет, слишком много беспокойства — идти к телефону и говорить все это.

Она встала и посмотрела вокруг; ее глаза горели. Она плотно зажмурила их и потерла веки, потом посмотрела еще раз, пытаясь разглядеть улицу. Какую-то ее часть она видела, а какую-то нет. Улица была похожа на большую цветную фотографию, из которой кто-то вырезал отдельные куски. Улица выглядела разбитой, фрагментарной — и она чувствовала себя такой же, как улица.

Бонни видела маленькую обсаженную соснами боковую улочку, на которой она жила, ведущую к городской площади с парком посередине, где раньше росли ели. Вчера их все срубили. Но ведь и дома по той стороне улицы тоже вырезали — там, где должны были стоять дома, теперь было пульсирующее серое ничто. Какая-то часть улицы перед ней находилась на своем месте, а другая часть отсутствовала.

Она слышала зов. Он был слишком низкого тона, чтобы его можно было слышать, но она чувствовала его своими суставами.

Зов проник в нее лихорадочной дрожью, словно озноб, приходящий перед приступом горячки; он наполнил ее чресла и пустоту в центре ее существа своим горячим, блаженным присутствием. Теперь она чувствовала себя завершенной и была благодарна за это чувство. Зов сказал ей, чего он от нее хочет, и она повиновалась, ни секунды не колеблясь. Все что угодно, лишь бы удержать это внутри. Теперь ей было намного, намного лучше.

Она встала и вошла в дом, подошла к колыбельке и подняла мертвое тельце Розали за пухленькую, еще мягкую ручку. Мягкую — но теперь холодную. Она вернулась на крыльцо, держа мертвое дитя за крошечное запястье, покачивая ею, как дамской сумочкой. Один из ее зеленовато-голубых глаз был открыт, другой закрыт, словно у сломанной куклы.

Бонни сошла по двум ступенькам на тротуар и пошла по улице. Она увидела, что миссис Шнайдер смотрит на нее из венецианского окна своей гостиной. Старая седая миссис Шнайдер — на ней был бумажный респиратор, и она подняла руку к своему респиратору и покачала головой, глядя на Бонни и ее дитя. Потом задернула шторы.

Бонни шла посередине улицы, следуя за вибрацией своего зова. Он шел откуда-то из центра города. Может быть, из парка. По мере того как она приближалась к его источнику, зов становился сильнее и сильнее.

Теперь она видела других, идущих в ту же сторону, — мужчин и женщин. Двое были голыми, большинство были одеты так, как одевались обычно; еще несколько человек волокли мертвые тела. Один мужчина тащил за собой тело своего десятилетнего сына. Она знала их обоих, хотя не могла сейчас припомнить имен. Женщина волокла тело своего мертвого мужа. Оно выглядело так, словно передняя часть черепа была вмята внутрь сильным ударом.

Толпа становилась все больше и больше; люди выходили из домов и присоединялись к процессии. Это была молчаливая демонстрация, никто ничего не говорил, они просто шли вперед; все выглядели какими-то удовлетворенными, а некоторые даже плакали от счастья.

Были здесь и другие, в униформах, каких она никогда раньше не видела: люди в противогазах. Они не присоединялись к процессии. Они просто наблюдали.

Процессия продолжала двигаться к центру города. Никто не шел слишком быстро или слишком медленно.

Кто-то закричал: «Нет, нет, нет, милый, нет, не надо, нет!» — крики доносились из небольшого многоквартирного дома на углу. Затем они смолкли.

Они прошли еще один квартал и вышли на площадь в центре города. Бонни раскачивала маленьким тельцем Розали в такт движению процессии. Пеленки Розали размотались и висели, наполовину оголив тело. Ее кожа начинала синеть.

Они вступили на улицу, подходившую к парковой общественной уборной. С других сторон появились две другие процессии. Через улицу были дома, они горели.

На улице уже было несколько человек. Большинство их были мертвы. Демонстранты клали на землю рядом с ними новые тела, улыбались, некоторые нежно похлопывали своих мертвецов. Потом она увидела мистера Гаррисона — кажется, его так звали? Он держал скобяную лавку.

Мистер Гаррисон из скобяной лавки, удобно ухватив новенький плотницкий молоток с круглым бойком, подошел к коренастой мексиканке лет сорока, которая обычно присматривала за детьми фермеров, когда они работали в поле, и принялся молотить ее по голове — методично, тюк, тюк, тюк, рассеянно улыбаясь.

Когда она умерла, он оттащил ее к общей куче. Какой-то голос грохотал из белого фургона, припаркованного на боковой улице. Усиленный громкоговорителем, голос выкликал какое-то имя на языке, которого Бонни не знала. Но каким-то образом она знала, что это имя того, кто позвал ее сюда.

Вибрация, призвавшая их сюда, теперь стала слышимой. Это было ритмичное биение, которое заставляло их всех приседать и вновь выпрямляться в медленном, спонтанном групповом танце, образуя круг вокруг кургана тел. Бонни танцевала медленно, размахивая мертвой девочкой для равновесия.

Над курганом Бонни видела лицо. Казалось, что оно складывается само собой из дыма горящих домов. Чем больше она смотрела, тем более определенным оно становилось. У него был огромный зубастый рот, а его глаза…

Но тут она услышала, как кто-то хрипло выкрикивает ее имя. Она опустила глаза и увидела своего мужа, Хорэса; он лежал на животе у подножия кургана мертвых тел. Но он не был мертв. На нем был промасленный рабочий комбинезон, но ботинки он где-то потерял. Он пытался выползти из кучи тел, и она видела, что он борется с голосом, с вибрацией, с зовом.

Бонни подошла к нему, размахивая ребенком. Она уронила девочку на землю перед его лицом. Он подполз к ней, разевая рот, словно кукла. Кукловод был немым.

Хорэс протянул руку к девочке, и в то же время Бонни упала на колени. Она протянула руки к его шее и начала душить его. Он был слишком слаб, чтобы защищаться.

— Это тебе, — сказала она лицу, формировавшемуся над курганом мертвых тел. — Прошу тебя, дай мне снова это чувство… Это тебе… тебе…

Бонни продолжала сжимать шею мужа еще несколько минут после того, как он умер. Потом она посмотрела вверх и увидела мистера Гаррисона, стоящего над ней со своим молотком.

— Это тебе, — произнес мистер Гаррисон. Он обращался не к Бонни.

Он с силой опустил молоток на ее лоб, и она упала в дыру, которая проходила через весь мир, — и эта дыра, поняла она, была ртом, и этот рот поглотил ее.

Она слышала, как кто-то думает. Он думал не на ее языке, но она все равно понимала его.

«Искорка, искорка, искорка, о, если бы только она осталась со мной!»

Затем последовала вспышка черного света. После этого Бонни стала так же мертва, как мертвы все люди во все времена.


предыдущая глава | Демоны. Ползущие | cледующая глава







Loading...