home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 4. «Что за запах здесь, Присиль?»

Тут прибыла старая подруга маркизы, редко посещавшая в последнее время салон, графиня Анриетта де Верней, по мнению Реми де Шатегонтье, «живое ископаемое», «привидение с Гнилого болота», ибо старуха подлинно жила в недавно отстроенном квартале Маре. Графине было около восьмидесяти, но она, к удивлению завсегдатаев салона, не утратила многих вещей, коих обычно лишаются с юностью. У её сиятельства были свои зубы, она сохранила прекрасное зрение и слух, здравый смысл и доброе имя. Маркиза де Граммон как-то заметила даже, что Анриетта умудрилась не потерять и совесть, что было, разумеется, удивительнее всего.

Усевшись на самое удобное кресло, с которого она одним только взглядом согнала Бриана де Шомона, водрузив себе на колени корзинку, откуда тут же высунулась пегая собачья мордочка, старая графиня внимательно и пристально оглядела гостей маркизы, потом тихо спросила Присиль, кто этот прелестный юноша? Маркиза растерялась, но потом, проследив направление её взгляда, поняла, что спрашивает Анриетта вовсе не о молодом Робере де Шерубене, но об аббате Жоэле. Она тихо ответила, что аббат вообще-то итальянец из знаменитых Сансеверино.

Старуха не утратила с годами и память.

— Графы ди Марсико, род Анжерио, или Энрико, великого коннетабля Неаполя, или Галеаццо, великого скудьеро Франции? Это герцоги ди Сомма, принцы ди Бисиньяно?

Этого маркиза де Граммон не знала и просветить подругу не могла. Ей рекомендовал аббата герцог Люксембургский, чего же боле-то, помилуйте? Меж тем старуха властно подманила к себе отца Жоэля, подошедшего и склонившегося перед ней со спокойной улыбкой. Она повторила свой вопрос, интересуясь его родословной. Аббат застенчиво улыбнулся, недоумевая, откуда старуха знает итальянские генеалогии, но удовлетворил любопытство графини.

— Младшая ветвь рода ди Сомма, я — младший из младших, мадам.

— Кем вам приходится Луиджи, принц ди Бисиньяно, герцог ди Сан-Марко?

— Я младший сын его двоюродной сестры, его сын Пьетро Антонио — мне троюродный брат, — рассмеялся Сен-Северен.

Старуха внимательно разглядывала его через лорнет, словно изучала в лавке антиквара дорогую безделушку, и наконец, спокойно и веско проронила, словно вынесла вердикт:

— Вы просто красавец.

Жоэль смутился. Румянец проступил на его щеках сквозь тонкий слой пудры, он опустил глаза и совсем стушевался. Аббат не любил упоминаний о своей внешности — это словно приравнивало его к женщинам. К тому же он заметил, как болезненно исказились лица Камиля де Сериза и Реми де Шатегонтье.

— О, вы ещё и застенчивы… — насмешливо проронила старуха, — ну да ничего. Краска стыда — ливрея добродетели.

— Застенчивость — просто проявление его целомудрия, — издевательски бросил де Сериз.

— Скромность — лучшая приманка похвалы, — в тот ему проронил де Шатегонтье.

— Совершенство не нуждается в похвалах, дорогой виконт, — высокомерно проронила графиня, насмешливо окинув пренебрежительным взглядом самого Реми, словно говоря, что уж в нём-то похвалить нечего, — но я допускаю, что его стыдливость неотделима от нравственности. Человек, потерявший стыд, способен только на гадость, но мужчина с таким лицом на гадость, видимо, неспособен в принципе… — Старуха откровенно любовалась красотой священника.

Сен-Северен вообще-то не был застенчив. В обществе мужчин он чувствовал себя как равный с равными, в женском же окружении его приводили в смятение только откровенно похотливые взгляды иных особ. Но похвалы всегда смущали его, не доставляя ни малейшего удовольствия. Он торопливо перевёл разговор, поинтересовавшись мнением мадам Анриетты о недавно построенной резиденции принца Субиза.

— Я мало интересуюсь творениями рук человеческих, мальчик, но мне всё ещё интересны творения Божьи. Вы здесь — самое прекрасное из всех тех, что мне довелось видеть за последние четверть века. Многие женщины отдали бы свои лучшие бриллианты за такие ресницы… — Жоэль смутился ещё больше, а старуха лениво продолжала. — В последние десятилетия люди стали уродливее, красота… подлинная красота стала встречаться реже. Лица опустели, совсем опустели. Раньше в глазах иногда проступало небо, а ныне — всё больше — лужи. Впрочем, это, наверное, старческое. То же было и с госпожой де Вантадур, когда ей перевалило за девяносто. Она погрузилась в воспоминания о том, что было сто лет назад, а может быть — чего и вовсе не было, но не помнила, что ела вчера на обед. Но я пока не люблю вспоминать о былом, оно странно расползается для меня. Вы — иезуит?

Жоэль молча кивнул.

— Времена нынче искусительные…особенно для монахов.

Аббат проворчал, что для монахов неискусительных времен не бывает, чем рассмешил старуху. Но оставив смех, она тихо пробормотала, что ныне лишь горесть сугубая влечёт человека к Господу, и, заметив, как болезненно исказилось его лицо, умолкла.

Меж тем в гостиной завязался спор о преимуществах «Единственного наследника» Реньяра над новой пьесой «Заключенный и расторгнутый брак» господина Дюфреми, причём, голоса разделились. «Великий Вольтер говорит, что ум человеческий никогда и ничего благороднее и полезнее театральных зрелищ не изобретал как для усовершенствования, так и для очищения нравов…», «Дебют Лекена в «Комеди Франсез» — это событие! Он так блистателен в бессмертных вольтеровских «Заире» и «Магомете», да и у Лемьера в «Гиперместре», и в «Графе Уорике» Лагарпа — просто великолепен». «О, да он превзошёл Мишеля Барона! Воплощение гражданского пафоса и величественной простоты. А его костюмы, какая историческая точность!»

Однако с общим мнением был не согласен Тибальдо ди Гримальди.

— Пустой фигляр и жалкий имитатор. Совершенно не умеет играть.

— Господи, Тибальдо, как можно? Вы, я знаю, сведущи в искусстве и блистательны в оценках, но помилуйте, игру Лекена признают все! — маркиза была шокирована.

— Это не актёр. Это Лекен в роли Магомета, с тюрбаном на голове, закутанный в шелковые тряпки. Ни умения перевоплощаться, ни завораживающего мастерства жеста, ни таланта внушения. Мой конюх и тот сыграет лучше.

— Но его так хвалил принц Субиз…

Нижняя губа ди Гримальди презрительно оттопырилась — почище, чем у представителя габсбургской династии.

— Субиз хвалил и устрицы де Монтинеля, которые и в рот-то взять было невозможно! А эта история с офортом Рембрандта? Отсутствие вкуса — это инвалидность.

Де Конти согласно кивнул. Историю с офортом он не знал, на Рембрандта ему было плевать, но те ужасные устрицы! О, да, он их помнил. Грош цена таким ценителям! Все смутились и на некоторое время умолкли, но потом разговор завертелся вокруг двух прим «Комеди Франсез» Мари Дюмениль и Ипполит Клерон, давних соперниц, ненавидевших друг друга. По этому поводу банкир высказаться не пожелал. Мадам де Верней, когда к ней воззвали, как к судье, тоже лишь махнула рукой, обозвала актрисок шлюхами, и снова заговорила с аббатом:

— Здесь всё ничто и вертится вокруг ничего, все занимаются ничем и лепечут ни о чём, и вот с тех пор, как я, подобно вам, офранцузилась, который год развлекаюсь ничем. — Глаза старухи мерцали. — Но странно, однако. Зима на носу, а грозой пахнет. Вы чувствуете? — голос её стал ниже.

Аббат вдруг внимательно посмотрел на старуху, встретив твердый и осмысленный взгляд. Странно, но едва в салоне заговорили о театре, де Сен-Северен снова почувствовал что-то неладное, точнее, ощутил неестественное сгущение воздуха и пульсацию каких-то неуловимых токов, колеблющих пол. Опять потянуло чем-то смрадным, вроде погребной сырости, но аббат внушал себе, что это нервное и просто мерещится ему. Хотя, если вдуматься, Жоэль де Сен-Северен не мог быть назван нервозным или истеричным. Скорее, его можно было обвинить в некоторой отстранённости от мира, в хладнокровии и бесчувственности, в невозмутимом равнодушии к светским сплетням и замкнутости. Но сейчас странное ощущение было слишком отчетливо.

Мадам Анриетта, снова внимательно оглядев гостиную, помрачнела, окликнув подругу.

— Что за запах здесь, Присиль?

Маркиза пожала плечами. На её нос ничем не пахло.

Между тем спор гостей с театральных тем перешёл на околотеатральные, мужчины были в восторге от мадемуазель Тити, а дамы презрительно морщили носики. У её покровителя, герцога Шовеля, дурной вкус! Он просто глупец! Да, он весьма галантен, но выбрать эту замарашку…

— Что с того? У Шовеля, значит, все данные для успеха. Вольтер недаром говорит, «чтобы добиться успеха в этом мире, мало быть круглым дураком, нужно ещё иметь и хорошие манеры…» Не правда ли, мсье де Сен-Северен? — обратился к аббату герцог де Конти.

Аббат то ли удивился, то ли сделал удивлённый вид.

— Это он о себе? Ведь только он имеет успех на миллион ливров и не останавливается перед тем, чтобы получить его ещё на пару су… Но я не назвал бы его совсем уж дураком, он весьма находчив и иногда разумен, в равной степени не сказал бы, что его отличают безупречные манеры, он славится нетерпимой язвительностью и хамством…

Маркиза любила современные умные разговоры, но на сей раз беседа гостей показалась ей излишне колкой и слишком уж искренней, что оскорбляло правила хорошего тона, особенно когда высказался Реми де Шатегонтье. Она торопливо перевела разговор на завтрашний День поминовения, и тут Реми снова шокировал её полной убеждённостью в отсутствии нужды поминать кого бы то ни было. Бога-то всё равно нет.

Но шокировал Реми не только её.

— Ну как можно не верить в Бога, Ремигий? — изумлённо вопросил дю Мен, — разве вы не помните эту знаменитую историю с Жаном-Пьером Куртанво? Тот соблазнил свою собственную племянницу, — пояснил он, — привёл её на балкон в замке, и так увлёкся, что не заметил явных признаков ухудшения погоды. Небо заволокло тучами, сверкнула молния, прогремел гром — но Жан-Пьер не остановился. Тут молния сверкнула второй раз, ударив в башню над балконом. Она рухнула вниз и смела балкончик, где развлекался его сиятельство. Мадам Катрин де Куртанво восприняла это как знак Божьего суда, все остальные тоже, да и кто бы усомнился?

Реми де Шатегонтье кивнул головой.

— Этот случай не единственный, дорогой Анатоль, — согласился он, — мадам де Монфокон увидела в спальне крысу, испугалась, схватила щипцами горящую головню из камина и начала выгонять грызуна из будуара. И что же? Головня вывалилась, подпалила полог кровати, несчастная Эмилия задохнулась в заполненном дымом будуаре.

Мсье дю Мен был несколько ошарашен.

— Но причём тут Бог, Реми? Она же задохнулась…

— Как «причём тут Бог»? Крыса-то, слава Богу, спаслась… — ядовито проронил виконт.

— К чёрту вас с вашими шутками, Реми. Речь идет о каре Господней. А Николь де Лавардэн? Когда бешеный порыв ветра во время той, прошлогодней, бури опрокинул её экипаж в Сену, она сумела открыть дверцу кареты, выбраться из неё и выплыть на берег! И что же? Из дома на набережной какая-то кухарка, разругавшись с мужем, вышвырнула в окно бутылку вина, которую тот собирался распить с дружками. Бутылка свалилась на голову чудом спасшейся Николь и разбила ей череп. А за что? За беззаконное сожительство с тремя чужими мужьями!

Реми пожал плечами.

— Простите, Анатоль, но я знавал женщин и пораспутней Николь. Те, восемнадцать евреев, на которых упала башня Силоамская, не были грешнее всех во Израиле… Впрочем, не спорю, иногда Божий Промысел и вправду вторгается в дела человеческие. — Виконт плотоядно улыбнулся. — Достаточно вспомнить чёртова негодяя Жака Туана, егеря моего соседа по имению, графа де Шинона. Подлец увидел на скале в моём имении оленя и нагло подстрелил его, мотивируя это тем, что тот просто перескочил-де ограду. И что же? Возмездье за браконьерство не заставило себя ждать!!

Габриэль де Конти недоверчиво покосился на виконта.

— Только не говорите, ваша милость, что Туан промахнулся, он не мог manquer une vache dans un couloir! Быть того не может!

Виконт улыбнулся, хоть это его и не красило: во рту его милости недоставало клыка.

— Почему промахнулся? Попал. В итоге мёртвый олень свалился на него с трех туазов и зашиб мерзавца насмерть!!

Хоть Реми и несколько своеобразно понимал действие Промысла Божьего, все рассмеялись. Однако, мадам Присиль снова сочла, что беседа выходит за рамки хорошего тона, и любезно попросила графа Лоло де Руайана сыграть гостям «что-нибудь прелестное». Тот с готовностью отозвался и достал инструмент.

Брибри подвинулся поближе к исполнителю. В этом не было ничего, бросающего вызов приличиям: все знали, что де Шомон музыкален и к тому же, как признавался сам, черпает в музыке графа вдохновение. Вот и сейчас, пробормотав строчку из Ронсара: «Аполлонова лютня звучаньем чарует погруженный в мечтанья Аид…», барон весь ушёл с созерцание дружка и его лютни.

Лоло, надо сказать, играл божественно. Эфемерные образы, нежно-идиллические, завораживали изяществом, роились под потолочной лепниной, просачивались в щели окон, осыпались у замшелых стен охристой позолотой. Лицо де Руайана преобразилось, приобрело выражение почти возвышенное, и аббат Жоэль подумал, что инструмент этот воистину мистичен, недаром же на полотнах Беллини, Микеланджело, Караваджо, Сальвиати — везде, где люди и ангелы играют на лютнях, лица их невозмутимо задумчивы и отрешённо спокойны. Ведь даже дегенеративное лицо Руайана напоминало теперь лик ангельский…

Брибри слушал восторженно и что-то изящно чертил пером в памятной книжке. По окончании сонаты представил на суд Лоло новые строки, показавшиеся герцогу де Конти сущим бредом, но Камилю де Серизу и Ремигию де Шатегонье понравившиеся. Дю Мэн, который не мог срифмовать и двух строк, пришёл в неописуемый восторг. Аббат же счёл стихи талантливыми, но отвратительными.

…Замок гордый

уступом в реке и навершьем в небе

купает донжона гранитный гребень,

утлой лодчонкой правлю в стремнине дикой

в пучину спускаю невод, ввысь испускаю крики.

В алчном пожаре страсти сгорают пылкие стоны,

тонкие сети с плеском в глубоком затоне тонут.

Весла взрезают воду, душу кромсают плачи,

частые вздохи чаще

тончайших сетей рыбачьих…

Весла яростно рубят волн голубые грани,

я, из сил выбиваясь, пылом твоим изранен.

Бледный утопленник! — лягу в пучины чёрное днище —

меня в темноте желанный, спасительный жезл отыщет…

Бог весть почему, но все, кто слышали стихи, покраснели. Впрочем, всё, что писал де Шомон, несло отпечаток яркого дарования и смущающей двусмысленности. Говорил ли он о «воротах града Иерусалима, принимающих владыку», или о «чёрном бездонном колодце», на дне коего — «упоение гнетущей жажды», или о «скипетре царя, пронзающем мрак пещерный меж валунов округлых…», или описывал «жилища мрака, гроты, рудники, пещеры тёмные и хладные могилы…» — всем почему-то казалось, что он говорит непристойности, а аббат Жоэль и вовсе не мог отрешиться от мысли, что все эти цветистые образы являют собой мерзейшие аллюзии на богопротивный и противоестественный акт содомский. Похоже, банкир Тибальдо думал также и морщился, герцог оставался безучастен, но маркиза была в восторге.

Лоло окинул Брибри взглядом, от которого аббат внутренне содрогнулся, и снова заиграл.

Реми де Шатегонтье, прогуливаясь по гостиной, подошёл к Люсиль де Валье и что-то тихо спросил. Аббат заметил, что в отличие от других девиц мадемуазель никогда не шарахалась от уродства виконта, смотрела на него скорее с равнодушным вниманием и даже некоторым интересом. Сейчас, в ответ на слова его милости, она лишь вяло покачала головой и произнесла несколько слов, которые из-за звучавшей музыки разобрать было нельзя.

Аббат при этом удивился одному странному обстоятельству. Он посещал салон маркизы уже на протяжении полугода, приходил довольно часто, и часто слышал стихи барона де Шомона, иногда — по настойчивой просьбе маркизы — читал и Тибальдо ди Гримальди, временами кое-что сочинял и Руайан. Но никогда и ничего не писал Камиль де Сериз, а между тем они в былые времена были соперниками по перу. Он осторожно поинтересовался этим у маркизы де Граммон, но удивил её. Её сиятельство пару раз читал что-то, обронила она, но столь невыразительное и несколько… вульгарное, что больше она к нему с подобными просьбами не обращалась.

Аббат удивился тогда, но промолчал.

Тибальдо ди Гримальди, безупречно попадая в мелодический ритм Руайана, негромко бормотал:

De la d'estruction tout m'offre des images.

Mon oeil 'epouvant'e ne voit que des ravages;

Ici, de vieux tombeaux que la mousse a couverts;

L`a, des murs abattus, des colonnes bris'ees,

Des villes ambras'ees;

Partout les pas du Temps empreints sur l'univers.

И прикрыв глаза, начал гусиным пером дирижировать исполняемой Лоло новой увертюрой.

Люсиль де Валье вообще не любила музыку, тем более, в исполнении таких уродов, как Шарло де Руайан. Она придвинулась ближе к камину, протянув к нему руки, словно желая согреться, и вскоре ей удалось оказаться возле аббата де Сен-Северена, рядом с которым пустовало кресло. Старуха де Верней, заметив её ухищрения, усмехнулась, смутив аббата, а виконт проводил Люсиль взглядом, исполненным какой-то брезгливой скуки. Аббат с бесстрастным лицом гладил пальцами переплёт Библии: навязчивость Люсиль, особенно усилившаяся в последние две недели, тяготила. Что ей нужно, силы небесные?

Излишне длинные ресницы отца Жоэля были опущены, их тень ложилась на четко очерченные скулы. Девица в упоении разглядывала красавца аббата и боялась вздохнуть, представляя его в своей постели. Иезуит, не слыша ожидаемых заигрываний, поднял глаза на мадемуазель, без труда постиг её мысли, покраснел, и тем внимательнее стал прислушиваться к игре музыканта.

Старуха молча смотрела на них.

— Я обожаю лютню, — тихо и томно заметила, чуть наклоняясь к аббату, мадемуазель Люсиль, — а вы, мсье де Сен-Северен?

Аббат вздохнул. Девица так же любила музыку, как он — навоз и топкую грязь на улицах, но во лжи мадемуазель уличать было бессмысленно. Признайся он, что ему нравится музыка — надоедливая особа сразу утомит расхожими фразами о музыкальной гармонии, а если сказать, что он не любит лютню — может выйти и того хуже — Люсиль де Валье может предложить ему пораньше уйти, чтобы не слушать эти заунывные мелодии и прогуляться в Люксембургском саду… Аббат не любил выбирать из двух зол, предпочитая искать варианты пусть более сложные, зато беспроигрышные в перспективе. Он ответил, что не является меломаном, но прекрасное исполнение его сиятельства доставляет ему большое удовольствие и позволяет скоротать время до прихода мсье де Машо, с которым ему необходимо встретиться. Так, проскользнув гибким угрём между угрожавшими ему опасностями, де Сен-Северен приободрился, правда, ни на минуту не теряя бдительности.

Старуха усмехнулась.


Глава 3. «Этот подлец славится своим постоянством в любви к человечеству…» | Мы все обожаем мсье Вольтера | Глава 5. «Кошмарные новости…»