home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 2. «Отцы-иезуиты могут гордиться тобой, мой милый Жоэль…»

… Но вот сквозь сон Жоэль почувствовал, что кто-то осторожно прикасаясь к плечу, пытается разбудить его.

— Мсье аббат, проснитесь, — голос дворецкого проник под тяжёлую пелену сна, — к вам пришли.

Жоэль с трудом разомкнул сонные, набрякшие веки, поднялся на локте, щурясь, взглянул на Галициано и тут в свете ночника увидел у входа чуть пошатывающегося, сильно осунувшегося, совсем не похожего на себя Анри де Кастаньяка. Аббат глубоко вздохнул, и торопливо поднялся, набросив поданный дворецким халат. Он сделал несколько осторожных шагов навстречу ночному гостю и оказался в его объятьях: несчастный Анри бросился ему на шею, обнял и залился слезами.

Анри де Кастаньяка Жоэль де Сен-Северен знал около года, тот был главой церковного совета прихожан Сен-Сюльпис. Не нужны были годы, чтобы отметить кристальную порядочность Анри, истинную веру и благородство натуры. Мадемуазель де Валье, не любя жениха, была пристрастна и несправедлива. Да, ноги де Кастаньяка прямыми назвать было трудно, зубы не блистали красотой, но широко расставленные голубые глаза вовсе не косили, и лицо, хоть и некрасивое, было достаточно благообразно. Во всяком случае, думал Жоэль, вспомнив виконта де Шатегонтье, ему попадались мужчины и поуродливей.

Сейчас, заботливо обнимая несчастного, отпаивая его торопливо поданным Галициано вином и пытаясь успокоить, аббат лихорадочно размышлял. Сам он считал случившееся кошмаром, но если этот кошмар развернуть к Анри — он оборачивался милостью Провидения, спасшей благородного человека от брака с хладнокровной потаскухой. Но не это занимало мысли аббата. Анри сказал, что его известили о случившемся, когда он был в Шуази, и просили около девяти утра прибыть в полицию. Туда же обещал приехать и Тибальдо ди Гримальди. Но Кастаньяк, которому описали, что сталось с его наречённой, умолял Жоэля поехать с ним, откровенно боясь не справиться там с собой и даже не скрывал своей слабости. Он не выдержит, просто не выдержит этого!!..

Анри трясло.

Жоэль кивнул, сам же задумался о том, насколько быстро полицейские смогут выяснить, что мадемуазель перед исчезновением провела битый час у него? Галициано впустил её, но, видимо, не запомнил. Но на чём она доехала? Кучер… дворецкий… Франческо Галициано аббат доверил бы неподписанный вексель и пачку ассигнаций, но не стал бы уговаривать скрыть визит к нему неизвестной особы, тем более, что не знал, ждала ли её карета.

Значит, визит скрывать нельзя.

У него всегда была в запасе благая возможность сослаться на «печать молчания». Мадемуазель приезжала исповедоваться. Но это не должно застать врасплох Кастаньяка… Аббат в данном случае застревал между двумя грехами — Сциллой откровенной лжи и Харибдой унижения ближнего, и, не колеблясь, выбрал первое, решил солгать и даже сразу отпустил себе оный грех, ибо скорее наложил бы на себя руки, чем рассказал Анри, что его невеста была готова наградить его рогами ещё до алтаря и закинуть ножки, о которых, надо полагать, мечтал Кастаньяк, ему, Жоэлю, на плечи. Сказать Кастаньяку правду было немыслимо.

Да бессмысленно к тому же. Во-первых, за своё распутство мадемуазель, видит Бог, своё уже получила, и даже с избытком, во-вторых, о мертвых дурно не говорят, и, в-третьих, никакая взаимная симпатия, подобная той, что связывала их с Кастаньяком, полагал аббат, не выдержит такого испытания, и не важно, оказался твой приятель Иудой или святым Иосифом. Первое было бы предательством, второе — жестокой демонстрацией оказанного ему предпочтения и унизительным для Анри пренебрежением тем, что ему было дорого, и это последнее, по мнению аббата, могло быть хуже первого.

Мысли аббата текли теперь размеренно и спокойно. Нужно сказать Анри, что его благочестивая невеста приходила к нему с духовными затруднениями, связанными с… желанием сменить храм, или недоумениями по поводу своих молитвенных упражнений… Стоп. И об этом она пришла поговорить в полночь? Этому не поверит даже полицейский сержант…

Однако, надо было определиться. Ложь должна быть скучной и бесцветной, лишённой даже тени интереса. Решено — Люсиль де Валье приезжала к нему посоветоваться об искушениях и снах, преследовавших её в последнее время и особенно усилившихся накануне свадьбы. О таком любая сентиментальная девица придёт посоветоваться с духовником даже на бдении. Да, в это поверить можно.

Аббат приободрился.

— Крепитесь, Анри, бедная девочка… Я не сказал вам, она ведь приходила ко мне… Вы помните, Галициано, — обратился он к дворецкому, — три дня назад, вечером, ко мне на исповедь приходила невеста несчастного господина де Кастаньяка. Вчера обнаружили, что она погибла…

Галициано побледнел, как смерть.

— Это… это то, о чём вы вчера говорили?…Ещё одна жертва ужасного маньяка?

Аббат кивнул.

— Мы должны сообщить об этом в полицию, к делу это, разумеется, отношения не имеет, но кто знает, что может помочь.

Анри поднял к Жоэлю заплаканное лицо.

— Люсиль… — он прижал ладонь ко лбу, — Боже, как в голове-то всё путается… Вы говорите, Жоэль, она приходила к вам незадолго… — Он содрогнулся, — но зачем?

— Она говорила, что ей снятся странные сны. Приехала исповедаться.

— Небесная, чистая душа… — Анри снова зарыдал, рухнув, как подкошенный, на кровать Жоэля.

Аббат, сжав зубы, чтобы лицо не перекосило судорогой стыда и боли, вздохнул, приказал Галициано принести нюхательную соль для Кастаньяка и фляжку коньяка для себя. Полуночник, взобравшись на каминную полку, внимательно смотрел зелеными глазами на хозяина, не понимая причин внезапного пробуждения аббата и всей этой предутренней возни. «Что случилось?» — казалось, спрашивали кошачьи глаза и Жоэль, вздохнув, погладил дымчато-чёрную спинку. Увы, объяснить произошедшее коту было также сложно, как Кастаньяку — подлинную причину визита Люсиль.

Между тем рассвело. Пора было ехать. Анри с трудом встал на ноги. Он не был труслив, но предстоявшее ему в полиции требовало не смелости, но стойкости духа, а её ему сейчас куда как недоставало. Роковое известие совсем убило его, разрушило надежды на счастье, просто подкосило. Он бездумно, не рассуждая, ринулся к аббату Жоэлю, просто чувствуя, что это — единственная опора в обрушивающемся вокруг него мире. Он считал Сен-Северена человеком чистым, но только сейчас в полной мере ощутил его духовную мощь — Жоэль одним прикосновением утишал горе сердца, одним присутствием успокаивал скорбную душу.

Они направились в полицию в карете де Кастаньяка, у подъезда столкнулись с банкиром Тибальдо и герцогом де Конти. Тибальдо ди Гримальди, похоже, провёл ночь за коньяком с герцогом, но выглядел достаточно бодро.

Труп несчастной жертвы злобного маньяка лежал в полицейской мертвецкой за конюшней. Едва сняли простыню, как банкир и герцог в ужасе попятились, потом отвернулись и торопливо отошли, а несчастному Анри не помогло и присутствие аббата. Он медленно осел на пол и потерял сознание. Жоэль же де Сен-Северен, к его собственному изумлению и к удивлению полицейских, сохранил не только твердость духа, но и незыблемую телесную крепость. Он передал нашатырную соль сержанту, пытавшемуся помочь де Кастаньяку, сам же внимательно разглядывал тело Люсиль, то, что ещё недавно предлагалось ему на весьма выгодных для него условиях. Лицо девицы было синюшным, под глазом на скуле багровел кровоподтек. У Розалин такого не было. Ниже подбородка на шее и теле кожи не было. Не было и тех частей, что отличают женщину от мужчины. Больше того — с верхних частей ног были срезаны значительные части плоти, а те, что оставались на скелете, были похожи на куски вареного утиного мяса. Судя по всему, тело было облито чем-то, вроде кислоты. Были и другие детали, при указании на которые морщились даже полицейские чины, и из которых аббат Жоэль заключил, что девица, жаждавшая блудных утех, перед кончиной их получила сполна…

Аббат тихо поинтересовался у высокого сержанта, о каком кощунстве говорилось, когда был обнаружен первый труп?

— На спине девиц негодяй вырезает кресты…

Отца Жоэля передернуло.

Неприязнь и презрение к юной мерзавке до сих пор поддерживали дух аббата в равновесии, но едва он взглянул на стонущего Анри, сердце Жоэля заболело. Банкир попросил разрешения глотнуть свежего воздуха, и был выведен герцогом де Конти на двор. Вскоре к ним присоединились и остальные. Банкир поморщился, когда речь зашла об организации похорон, но мсье де Кастаньяк не успел стать мужем мадемуазель, и потому эта неприятная процедура была обязанностью опекуна. Было видно, что Тибальдо тяжело. Его светлость герцог де Конти проявил себя истинным другом, заявив, что все заботы возьмёт на себя, сейчас же пошлёт за Камилем де Серизом и за Ремигием де Шатегонтье, он просил их помочь, они оба здесь совсем неподалеку, у Робана, один съездит на кладбище и все устроит с похоронными принадлежностями, другой позаботится об отпевании, а сам он, Габриэль, будет распорядителем похорон. Банкир растроганно кивнул.

— Благодарю вас, Габриэль, благодарю вас….

Его светлость спешно отправил слугу с поручениями.

Между тем предстояло выяснить последовательность событий. Сержант полиции Филибер Риго уже допросил портниху мадемуазель, успел побывать в театре и даже побеседовать с подругами Люсиль. Теперь предстояло свести имеющиеся сведения воедино. Картина получалась следующая: мадемуазель де Валье покинула гостиную мадам де Граммон в сопровождении подруг — Авроры де Шерубен, Женевьевы де Прессиньи и Мадлен де Жувеналь. Все девицы были едины в свидетельстве о том, что возле Королевского моста мадемуазель покинула их, сказав, что намерена посетить мадам де Виэль, свою тетку. Однако, Флора де Виэль категорически утверждает, что в тот вечер племянница к ней не приходила, да и не обещала прийти вовсе. Слова мадам подтвердили и лакеи, и камердинер, и дворецкий.

В эту минуту в комнату вошли Реми де Шатегонтье и Камиль де Сериз.

Лейтенант полиции поприветствовал гостей и продолжил. Накануне мадам Флора чувствовала себя неважно, она давно и безнадежно больна, приходил доктор, и вся челядь не знала покоя, все были на ногах.

— Приди мадемуазель Люсиль к мадам де Виэль, её, конечно, заметили бы. Затем через час с четвертью мадемуазель в наёмной карете приезжает к своему опекуну, — мсье Ларро отвесил поклон в сторону банкира. — Вы отвезли её домой, и это подтвердили только горничная и привратник, — кухарка на этот вечер была отпущена. И Дениз Лани, горничная, и Жюльен Ренан удостоверили, что мадемуазель приехала поздно, была в гневе. Ренан рассказал, что мадемуазель оттаскала горничную за волосы и ударила её по щеке, придравшись к какой-то провинности. Мадемуазель Лани сказала только, что госпожа была сильно не в духе и вскоре приказала ей убираться вон. — Анри де Кастаньяк оторопело выслушал это свидетельство, но ничего не сказал. — Привратник запер дверь, и направился к себе в подвал, а Дениз ночевала, как всегда, на мансарде. Утром дверь оказалась закрытой, но не запертой, засов был отодвинут, а мадемуазель исчезла. Таким образом, мы не знаем, где провела мадемуазель больше часа после полуночи, и куда она ушла после того, как отпустила слуг. Это неизвестно. Ни у портнихи, ни в театре она не показывалась, сержант ручается за это.

— Нет-нет, это известно, — слабый голос Анри де Кастаньяка был еле слышен, — расскажите же им, Жоэль.

Аббат де Сен-Северен сообщил инспектору, что упомянутая особа после полуночи была у него. Все обернулись к аббату. Он не знает, сообщил отец Жоэль, в какое время она пришла, это может сообщить его дворецкий, Франческо Галициано. Они не договаривались о встрече, и по возвращении от маркизы де Граммон ему было сообщено, что некая женщина дожидается его в гостиной. Мадемуазель была обеспокоена тягостными предчувствиями перед своей свадьбой, задала несколько духовных вопросов и исповедалась. Вскоре она покинула его дом и направилась, как он понимает, к своему опекуну.

— Сказала ли она что-нибудь, что проливало бы свет на её гибель? — полицейский задал этот вопрос осторожно и весьма вежливо, отдавая дань уважения не столько духовному сану, сколько аристократической красоте и изяществу аббата и его полному спокойного достоинства поведению, — ведь мсье де Сен-Северен был единственным, кто вёл себя в мертвецкой как мужчина.

Аббат вздохнул.

— Думаю, что если я даже нарушил бы тайну исповеди и сообщил вам каждое слово, сказанное мадемуазель, вы едва ли извлекли хоть что-либо полезное. Она собиралась замуж и не ждала смерти.

— Согласен, — густым баритоном устало подтвердил Тибальдо ди Гримальди, — дорогой мы разговаривали о деталях свадебной церемонии, она спрашивала, приглашать ли на свадьбу старую графиню де Верней и посылать ли приглашение герцогу д'Арленкуру, интересовалась меню свадебного ужина. Никаких странностей я не заметил.

— Простите, мсье ди Гримальди, — в тоне полицейского снова звучало уважение, но теперь оно относилось к дорогому сюртуку банкира с шитым золотом позументом по краям обшлагов и драгоценной бриллиантовой булавке в шелковом галстуке, — а не заметили ли вы того раздражения в мадемуазель, о котором говорят слуги?

Банкир задумался.

— Нет, не заметил. Люсиль всегда умела владеть собой, но челядь за людей не считала. Если у неё было дурное настроение, я бы об этом не узнал. Буду откровенен с вами, лейтенант. Я — старый холостяк, и просьба моего приятеля Таде де Валье стать опекуном его дочери была мне в тягость. Если бы её тетка была покрепче здоровьем… — он вздохнул. — Я не умею находить общий язык с девицами её возраста. Я никогда не претендовал на её откровенность, да и не знал бы, что делать, реши она открыть мне душу. Я следил, чтобы ей аккуратно выплачивались причитающиеся проценты с её капитала, раз в неделю заезжал осведомляться, как дела, иногда покупал билеты в оперу. Все остальное время она была предоставлена самой себе, но я не слышал о мадемуазель ничего компрометирующего и потому считал Люсиль особой весьма здравомыслящей. Она согласилась вступить в брак с Анри де Кастаньяком, человеком безупречной репутации, и это решение очень подняло её в моих глазах. Но мне трудно ответить на ваш вопрос о женских чувствах. Повторяю, я в них не разбираюсь.

— Простите, мсье, а кто унаследует её капиталы?

Банкир остался безмятежен.

— Капиталы? Дело в том, что состоянию де Валье были нанесены значительные увечья ещё в предыдущем поколении, и хотя Таде де Валье делал много, чтобы спасти оставшееся, но… Капитал мадемуазель исчислялся суммой в восемьдесят пять тысяч ливров. Это и было её приданое. Да ещё — вы же были в доме? — эта старая развалюха на углу улицы Сен-Луи-ан-Л'Иль и набережной Анжу. Если бы брак состоялся, и мадемуазель стала бы женой Анри — он бы все и унаследовал, однако, и таково было распоряжение покойного отца мадемуазель, в случае, если она не выйдет замуж и умрёт до совершеннолетия, наследником этих денег являюсь я. При этом, — он усмехнулся, глядя в лицо полицейскому, — моё личное состояние далеко превышает три миллиона ливров, и эти деньги можно либо потратить на булавки, либо пустить на благотворительность. Это вообще не деньги.

Полицейский опустил глаза и кивнул. Было понятно, что он уже наводил справки о финансовом состоянии присутствующих. Он знал, что банкир — богач и скопидом, у которого, что называется, «снега зимой не выпросишь», положение же его банка весьма стабильно, он ^etre comme un coq en p^ate, что до остальных, то Кастаньяк — выдвинулся сам, но сегодня — второе лицо в министерстве финансов, присутствующий здесь герцог де Конти от денег просто лопается, да и этот красавчик-аббат из какого-то старинного итальянского рода тоже ни у кого взаймы не просит, имеет собственный дом и держит свой выезд, говорят, будущее светило Церкви. Когда ему это сообщили, лейтенант презрительно поморщился, но сейчас, увидев аббата, морщиться перестал.

— Что ж, господа, я благодарю вас. Тело можно забрать уже сегодня. Если что-нибудь выяснится, мы известим вас. Со своей стороны прошу, если станет известно хоть что-либо новое о судьбе мадемуазель, — сообщить нам немедленно.

Все поднялись, Анри де Кастаньяк тихо сказал Жоэлю, что ему надо в Шуази, тот кивнул и ответил, что доберётся домой сам. Он уже заметил на набережной свободного извозчика, и тут услышал сзади стук копыт, скрип рессор и насмешливый, вкрадчивый голос Камиля де Сериза:

— Отцы-иезуиты могут гордиться тобой, мой милый Жоэль. Значит, девица приходила исповедоваться, да? Просто прелестно! Полночная исповедь, как романтично. Как же ты сохранил целомудрие, а? — Граф рассмеялся, щелкнул пальцами, и карета понеслась вдоль реки.


Глава 1. «Вполне разумная и весьма здравомыслящая девица…» | Мы все обожаем мсье Вольтера | Глава 3. «Великое преимущество сословия монашествующих…»