home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9

Тьма была пропитана вонью.

Воняло прелой соломой, каменной пылью, дерьмом, застарелым потом, тухлятиной, плесенью, мышами, ржавым железом. А когда наступало время кормежки, добавлялся еще аромат отрубного хлеба и нагретого воска. Детина, приносивший еду, держал оплывшую свечку, и ее дрожащее пламя казалось ослепительно ярким. Ясень, отвыкший от света, щурился и моргал; глаза слезились.

Тюремщик был огромен и неуклюж — гора дурного мяса, длинные руки и пудовые кулаки, которыми, наверно, можно свалить быка, а то и стену пробить, если хорошо постараться. Правда, злостью верзила не отличался — скорее, напоминал по характеру трехлетнего малыша. Лицо имел соответствующее — пухлые губы, рот приоткрыт, а взгляд удивленно-радостный, как будто в соседней камере поселился бродячий цирк и показывает бесплатные фокусы.

С трудом протиснувшись в дверь, здоровяк опускался на корточки рядом с Ясенем и, кроме хлеба, выкладывал из корзинки несколько вареных картофелин, репу, да еще побитые яблоки — их в этом году уродилось столько, что девать было некуда, даже пленникам что-то перепадало.

Посуды не полагалось. Громила сгружал свои разносолы прямо на подгнивший тюфяк и поощрительно гукал — очевидно, желал приятного аппетита (говорить членораздельно он не умел). После чего забирал поганое ведро и отваливал. В общем, служба у парня была не сахар; Ясень даже сочувствовал временами.

В этой клетушке без окон Ясеня держали уже пару недель. Может, и больше — трудно судить, если не видишь, как день сменяется ночью. Притащили сразу после солнечной пытки. Отцепили тогда, помнится, от стены и сразу накинули на шею петлю. Стянули потуже, чтобы дыхание перехватило, дали пинка и погнали, как скотину, по темному коридору. Завели сюда и приковали снова. На этот раз, правда, не так жестоко, всего лишь цепь на лодыжку. Так что можно даже прогуливаться — из угла в угол, от тюфяка к ведру и обратно.

Тянулись дни, но про него как будто забыли. Ничего не требовали, вопросов не задавали. Ясень терялся в догадках, перебирал в памяти детали последнего разговора, но ничего путного не придумал. Иногда его накрывало бешенство; он вскакивал, остервенело дергал толстую цепь, колотил ногой в стену (до двери было не дотянуться), возводил многоэтажные матерные конструкции, но облегчения это не приносило. Ясень утомлялся, садился в угол и обессиленно затихал.

На исходе первой недели он начал бредить. Во мраке вдруг возникали цветные кляксы, висели перед глазами, колыхались, словно медузы. Золотистые мотыльки роились под потолком. В ушах стоял комариный писк, звенели далекие колокольчики, чей-то голос вещал размеренно, четко выговаривая слова, но смысл ускользал в последний момент.

Потом сознание прояснялось, и Ясень думал о Звенке. Пытался представить, где она сейчас и что делает, но получалось плохо. Вместо хохотушки-невесты перед ним возникала Криста. Аристократка подмигивала ему, дразнилась, показывая змеиный язык, а потом ее окутывал смерч из воды и крови. Над ручьем рассыпалось эхо: «Найди меня, Ясень. Это бывает…»

Он силился понять, что она имела в виду. Значит ли это, что Криста все-таки осталось жива? Или она хотела сказать, что не надо бояться смерти? Словно предвидела, чем закончится беседа Ясеня со жрецом. Как там сформулировал светлый брат? «Сначала вы должны умереть». Ну, а этот-то к чему клонит? «Сначала», ишь ты. А что потом?.. Оно конечно, с такой диетой, как здесь, загнуться недолго. Но тогда уж проще было бы совсем не кормить. Тьма, зачем его здесь держат, в конце концов?

И правда, тьма. Смрадная, гнилая, паскудная…

Лязгает снаружи засов. Дрожит огонек свечи, почти угасает в протухшем воздухе. Чего тебе, кабан жирный? Отстань, дай подумать спокойно. Сосредоточиться надо, понял? Мозгами пораскинуть — мне умный человек посоветовал. Ты вот знаешь, пенек, что твари из тени следуют друг за другом? Одна уходит, другая лезет, пепел ей в зенки. Чего им надо, как полагаешь? И задуй уже свой огарок, глаза болят…

Течение тут спокойное, тихое. Медуза, вон, колышется еле-еле. Мерцает, щупальца тянет. Ну да ладно, они в Серебряной бухте не ядовитые. И вообще, не до медуз сейчас. Прилив идет, двенадцатая волна. Из южной башни лучше всего смотреть, которая над обрывом. Да, вон оттуда, с верхней площадки… Что? Криста, говори громче, ветер шумит. И еще колокольчики эти, откуда они здесь, не пойму… Нет, это не рассвет еще, успокойся. Не будет сегодня рассвета, ясно?.. Не спрашивай. А что — солнце? Век бы его не видеть…

Ну, чего ты морщишься? Сама подумай — светит и светит, надоело уже, сил нет. А здесь хорошо — приятная тень, густая. Куда ты спешишь все время? Давай посидим, отдохнем спокойно. Я уже забыл, как это бывает…

…Ясень проснулся и не сразу понял, что изменилось. Потом сообразил, наконец, что больше не лежит на тюфяке с соломой, а занимает вертикальное положение и при этом не может пошевелиться. Похоже, его снова притащили в комнату для допросов и пристегнули к стенке. Вот только он совершенно не помнил, как все происходило. Наверно, следовало обеспокоиться этим фактом, но он ощущал только вялое недовольство — не дали досмотреть сон.

— Ну вот, — произнес во мраке знакомый голос, — другое дело. Продолжим, юноша. Вы не против?

— Соскучились, светлый брат? — осведомился Ясень. — Никак без меня не можете? Как вы две недели продержались, не понимаю.

— Шестнадцать дней, — уточнил собеседник. — Вы немного со счета сбились.

— Прошу прощения, расслабился. Обстановка располагает.

— Я знал, что вам понравится.

— Простите, что повторяюсь, но к чему этот балаган?

— Поверьте, это было необходимо, — жрец шагнул ближе, и Ясень ощутил аромат дорогого мыла. — Вам надо было кое-что вспомнить. Кое-что очень важное. И, по-моему, у вас получилось. А теперь, не сочтите, пожалуйста, за бестактность…

Он наклонился к уху пленника и тихо, но отчетливо произнес:

— Зачем вы пришли из тени?

— Чего? — переспросил Ясень.

— Не спешите, — сказал жрец терпеливо. — Подумайте хорошенько. Или, может быть, хотите подсказку?

Линзы, передающие свет, на этот раз были настроены по-другому. В подземелье проник единственный луч, не толще гвоздя. Он уперся Ясеню в грудь и медленно пополз вверх. Остановился, достигнув ложбинки под кадыком. Ясень почувствовал жжение, запахло паленой кожей. Боль нарастала с каждой секундой; он застонал, стиснув зубы, а потом из горла вдруг вырвался сиплый сдавленный рык.

— Вот, уже лучше. Зачем ты выполз из тени?

— Да пошел ты, — прохрипел Ясень и уточнил, куда.

Предстоятель кивнул, словно принял к сведению. Луч погас, и снова стало темно. Ясень судорожно дышал. Собеседник вежливо сделал паузу, потом сообщил:

— Как вы понимаете, это только начало. Последняя проверка, если угодно. В ближайшие часы вам будет очень нехорошо. Я пока ухожу, но мои люди, естественно, за вами присмотрят. Позовут меня, когда вы дозреете…

— Послушайте, — сказал Ясень, сдерживая себя, — вы делаете ошибку. Этот знахарь, старая сволочь, написал какую-то хрень, а вы поверили на слово. Я ему ноги поотрываю…

— Да на здоровье, — сказал предстоятель. — Но это позже. Сначала закончим дело.

— Что там было, в письме?

— Я же говорил — ваша смерть.

Он вышел, лязгнул засов, и солнце вернулось. Уже не луч, а снова поток, шквал золотого света с примесью гнили. Ясень зажмурился, но сияние проникало сквозь веки. Боль стала видимой, превратившись в тысячи раскаленных крупинок, которые неслись сквозь багрово-желтую мглу, впивались в лицо, раздирали кожу. Ветер-свет разрывал его на куски; разум стонал в горниле солнечной вьюги.

Вьюга и пепел…

Человек на стене вдруг замер, перестал конвульсивно дергаться.

Мысль была простая и четкая.

Огонь не может причинить ему вред, потому что давно поселился в нем. Надо было просто об этом вспомнить.

И отныне не забывать.

Прежнего Ясеня больше не существует. Он сгорел еще там, на поле, где тоже мела метель. А его тело, память и мысли достались новому Ясеню, который познакомился с Кристой, попался в плен и висит сейчас, прикованный к стенке.

Наверно, жрец имел в виду нечто совсем иное, но подсказал идею — умри, если хочешь отсюда выйти. Точнее, вспомни, что давно уже умер.

…Двое тюремщиков, сидевших возле двери, вздрогнули, когда пленник поднял голову к свету и растянул губы в мертвой улыбке. Глаза раскрылись, и оттуда хлынул огонь. Вспыхнули волосы, загорелась одежда, лопнула кожа. Тошнотворный дым заполнил подвал. Пламя изменило оттенок, стало пурпурным, и оковы начали плавиться, как восковые свечи. Человек в огне рывком отлепился от стенки, шагнул вперед.

Двое у двери не поддались панике. Переглянулись коротко, после чего один, ни слова не говоря, выскочил в коридор, чтобы привести помощь; другой потянул из ножен клинок. Живой факел остановился напротив, повел плечами, словно проверяя подвижность. Языки пламени побледнели, нехотя улеглись. Теперь казалось, что фигура облита застывающей лавой — оранжевое на черном.

Бывший пленник с нечеловеческой быстротой метнулся вперед. Уклонился от удара мечом и выбросил руку, сминая чужое горло. Мерзко захрустело, и охранник безвольной куклой упал на пол.

…Ясень стоял над трупом, прислушиваясь к себе. Боль не ушла, но уже не рвала на части, а стала ноющей, словно бы застарелой. Кожа постепенно принимала нормальный цвет. Огненный шторм рассеялся; вместо него между полом и потолком кружился лиловый пепел. Или, скорее, зола, горелая пыль — хлопья были мелкие, как песчинки. Солнечные лучи, пробившись сквозь эту взвесь, падали на стену, где остывали разорванные оковы. Свет по-прежнему казался резким и неприятным, но уже не мог ослепить.

Человеческие чувства, вроде бы, возвращались. Во всяком случае, Ясень сообразил, что стоит совершенно голый, если не считать слоя копоти и обугленных лоскутов, оставшихся от одежды. Прикинул, не позаимствовать ли штаны у задушенного тюремщика, но вместо этого поднял меч. Времени уже не было, в коридоре загрохотали шаги.

Дверь распахнулась, и что-то влетело внутрь — блестящий предмет, размером с горшок. Оказавшись в потоке света, он словно бы замедлился, завис в воздухе, и Ясень невольно уставился на него. Эта штука была как ситечко из чайного сервиза для великанов; яркие блики играли на сетчатой полусфере, подмигивали загадочно.

Дубинка просвистела над головой — Ясень пригнулся в последний миг. Сообразил мельком, что «ситечко» просто отвлекало внимание, пока враги врывались в подвал. Они действовали умело, окружали со всех сторон. Будь на его месте обычный пленник, его задавили бы через пару секунд — как тогда, на берегу ручья.

Но сейчас все иначе.

Ясень видел — лиловая пыль, клубящаяся вокруг, затрудняет нападавшим движения. Дубинки замедляются, будто бы залипают — совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы вовремя уклониться.

Без клинков, значит? Живым хотят взять?

Ну-ну.

Ясень увернулся еще раз, взмахнул мечом и, не дав противнику отскочить, развалил ему череп надвое, словно тыкву.

…Выйдя во двор, Ясень огляделся в некоторой растерянности. Он почему-то считал, что темница находится непосредственно под зданием храма, но это оказалось не так. Тюрьма стояла отдельно. Впрочем, по виду это была и не тюрьма вовсе, а нечто вроде небольшого амбара. Он предназначался, видимо, исключительно для того, чтобы замаскировать вход в подвал. Вокруг располагались хозяйственные постройки.

Прежде чем вылезти из подвала, Ясень снял-таки одежду и обувь с одного из мертвых бойцов. Клинок, естественно, тоже взял. Осталось только рожу отмыть от копоти.

Во дворе возились несколько человек, но никто из них не проявил интереса к Ясеню. Похоже, они не знали, что скрывает «амбар». То есть, обслугу внутрь не пускают — за исключением детины с лукошком, который ничего рассказать не сможет. Ну, что ж, очень предусмотрительно.

Плескаясь у колодца, он прикидывал, как действовать дальше. Местность была смутно знакомая — окрестности Белого Стана. Кажется, храм тут где-то неподалеку, примерно в получасе езды. Охранники, могли послать кого-то с вестью, что пленник освободился. Пока гонец туда доберется, пока обратно — время в запасе есть. Хотя четверть часа примерно уже прошла…

Ясень не собирался снова лезть в драку. После вспышки ярости, которую он испытал в подвале, волной накатила слабость. Шестнадцать суток на голодном пайке не прошли бесследно. Он понимал — сейчас ему не удастся опять загореться лиловым пламенем. Он выжат досуха. Если вдруг нападут бойцы, отбиться не сможет. А на цепь он больше не хочет.

Надо линять отсюда. А потом, отлежавшись, искать ответы на все вопросы. Почему его назвали тварью из тени? Что от него хотел жрец, любитель разговоров с намеками? И вообще, как ему, Ясеню, дальше жить?

Но в данную секунду главный вопрос — где его жеребец? Предстоятель, вроде, обмолвился, что Черного не убили. Ну, если так, тем хуже для них. За перерожденным конем никто не угонится.

Заметив среди построек конюшню, Ясень быстро пошел в ту сторону. И буквально нос к носу столкнулся с верзилой, что приносил еду. Здоровяк, уставившись на него, издал озадаченное мычание. Морду перекосило от мощной работы мысли.

— Что, опять с отрубями? — спросил Ясень, заглядывая в корзинку. — Хоть бы разок колбасы притащил, кабан. Ладно, давай, что есть. И не ходи туда больше, понял? Некого там кормить. Наелись уже, от пуза…

…Черный лежал в углу. Почуяв хозяина, поднял голову, но вместо ржания издал только слабый хрип. Глаза его почти не светились — казалось, в полумраке едва тлеет остывающий уголек. Бока тяжело вздымались, ребра проступали сквозь шкуру.

Ясень молча сел рядом.

Он уже понимал, что случилось. Коня одурманили («мертвой росой», скорее всего — самый надежный способ), чтобы тот не бросился на защиту хозяина. Но через какое-то время Черный пришел в себя и, надо думать, рассвирепел. А рассвирепевший перерожденный — жуткое зрелище, на привязи не удержишь. Жеребец наверняка чувствовал, что Ясень где-то недалеко, и рвался на выручку, сходя с ума от бессилия. Пришлось опять усыпить, потом еще и еще. Две недели «мертвой росы» — такое вынести невозможно. Удивительно, как он жив до сих пор…

Ничего нельзя было сделать.

Конь глядел на него.

— Прости, — сказал Ясень, доставая клинок.

…Пегую кобылу, взятую со двора, он загнал еще до захода солнца. Слез и тут же забыл о ней. Прошел пешком еще с четверть лиги, но голова кружилась, и подгибались ноги. Он добрел до края редкого леса, сполз в неглубокий овраг, засыпанный пожухлой листвой, и тень, шепча колыбельную, накрыла его своим одеялом.


предыдущая глава | Дурман-звезда | cледующая глава