home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Где-то возле Джура Петар Коич заправил бороду в жилет и съел ужин в ресторане парохода «Делиград». Когда он вытер усы и заново расчесал бороду, она развевалась в темноте напротив пристани Пешта. Борода была красивая, длинная, золотистая. У Коича была привычка завязывать на ней по вечерам узелки, чтобы не забыть, что нужно сделать завтра, а утром их развязывать, и по расположению каждого определять, что он значит. Сейчас, однако, один узелок в бороде оставался неразвязанным уже целую неделю, и Коич никак не мог вспомнить, почему завязал его где-то там, в Вене.

«Что бы это могло быть? – ломал Коич голову бог знает который уже раз. – Возможно, что-то с дорожными сундуками?»

Он расплатился за ужин, записал, как обычно, сумму мелкими цифрами на ногте левой руки и осмотрел свои огромные, как гробы, сундуки.

Потом положил сплетенные руки под изголовье и пронес свою голову на подушке сквозь сон. Возле Белграда «Делиград» свернул вверх по течению в Тамиш, и утонувшие в реке ивы стали царапать днище парохода. Это разбудило Коича. Когда судно пристало и он вышел на палубу, облака едва не сбивали его с ног – так быстро и низко пролетали они над ним. Он высадился на панчевской пристани, таща сумку с саблями, такую тяжелую, что груз окончательно прогнал сон. Нанял покрытый лаком фиакр с сонными лошадьми и кучером с позавчерашней щетиной, и пробормотал, усаживаясь:

– К «Трубачу»!

Дорога закончилась, ногти и ладони Коича были полны записанных счетов, и он спешил все это с себя смыть и забыть. В гостинице «Трубач», где на втором этаже сдавали номера, а на первом кинозал сменил находившийся здесь некогда театр, он снял комнату с видом на площадь. На подоконнике лежала салфетка, Коич выпил на ней кофе, а потом какое-то время валялся, ожидая, когда начнется день и откроются лавки. Он лежал вымытый, ногти и резиновые манжеты были чисты, и его счета начинались сызнова. Он читал книгу, раскрыв ее на ладони и водя пальцем по странице, а потом достал дорожную шахматную доску, не раскладывая, придвинул к зеркалу и сыграл партию сам с собой. Половина доски была его, половина – того, в зеркале.

Когда на нижней панчевской (Даниловой) церкви пробило восемь, Коич поднялся и вышел на улицу. Облака следовали за ним по пятам, и он ступал по их теням перед собой. Он прошел мимо одной витрины, где на полу утюгами с длинными рукоятками разглаживали скатерти, а вместо абажура вокруг лампочки висел платок. Затем Коич миновал парк и оказался перед домом у магистрата со множеством окон и витрин на первом этаже. Во всех витринах вместо занавесок были знамена. Он сосчитал их, убедился, что число подходит, и начал заходить в магазины и арендовать витрины. Это было самой легкой частью работы, он справился с ней быстро, бросая перед собой короткие взгляды, точнее – половинки взглядов, способные достичь собеседника. Коич был по-прежнему медлителен, спичка догорала у него, прежде чем он успевал прикурить трубку, а время он мерил трубками: третья трубка – полдень, пятая – ужин. Еще в первую трубку Коич послал за сундуками, и тогда, в час, когда на улицах больше всего народа, во всех окнах большого дома у магистрата появилась и заблистала серебром и золотом военная форма, привезенная им из Вены. Там было восемь белых, шелковых, отороченных мехом доломанов в одном ряду, а рядом – восемь других мундиров, красных, обшитых золотом и осыпанных пуговицами. На тех и других были кружевные воротники и короткие сабли в кожаных ножнах с посеребренными наконечниками.

Петар Коич окинул их взглядом и вернулся в гостиницу, на сей раз – на первый этаж, в кинозал. Там уже, как было условлено, убирали сиденья и готовили белую и красную краску, чтобы красить пол. Коич с удовлетворением посмотрел на происходящее и вновь поднялся в свой номер. Он ел пищу, приготовленную только на птичьем жиру, и до сих пор, как когда-то, держался во сне за подушку своей матери, как за спасательный плот. Он переоделся, засунул платок под воротник, так как знал, что придется потеть, взял кожаный футляр с выкройками и посмотрел в окно. Нанятый помощник портного уже был на улице и прохаживался так, будто перескакивает через годы. Коич проверил адреса, по которым послал письма из Вены, и записал их на ногтях левой руки. Он не любил, когда при нем упоминали много имен, потому что на имена у него была плохая память. Из коробочки табачного цвета он достал визитку и отправил гостиничного посыльного предупредить о посещении. Начинался более сложный этап дела, отмеченный второй трубкой.

Помощник закройщика Коста Сарич из Верхнего переулка шел впереди и звонил в дверь или стучал дверным кольцом, а Коич стоял в задумчивости и ждал, когда откроют ворота. На небе было много облаков, в голове у него – много мыслей, и все это перемешивалось. Звонок слышался где-то в глубине дома, скорее на другой улице, потом кто-нибудь выходил по мощеному двору или бросал парню ключ из окна.

«Мудрость – это то же кровообращение. Она помещается не в мозгу, а в сердце, это – ее истинный орган, здесь она очищается, как кровь, но при помощи иного дыхания… Но если дыхание претворить в мысль, освободится такая энергия, которая сможет поменять глаза местами…»

Перед ними была изогнутая кочергой улица, и на ней – ворота братьев Николич. Дома был только младший, Алекса. Он стоял у окна, и в тот момент, когда вошел Коич, схватил, как хватают муху, воробья, слетевшего на подоконник поклевать крошек. Алекса победно обернулся к Коичу, протянул птицу в ладони, сжав ее так, что она запищала.

– Дай десятку, тогда отпущу! – сказал он гостю и своей огромной ручищей стиснул пичуге лапку, готовый ее сломать.

Коич смотрел на Алексу и едва узнавал его руки, широкие, как лопаты, затвердевшие на полях сражений, – руки, на которые самому Алексе, как он рассказывал, за восемь военных лет ни разу не удалось поглядеть. А потом, вернувшись в свой дом в Панчево, он сел за стол, увидел их, не узнал и жутко испугался.

Лапка хрустела, птица отчаянно пищала, Коич вытащил десятку и протянул один ее край Алексе. Другой край он держал до тех пор, пока хозяин не освободил воробья; наконец они сели.

– Вы не изменились, господин Алекса, – сказал гость, передернув плечами так, что они коснулись ушей.

– Конечно нет, – согласился хозяин. – Меня каждый раз, только икнуть вздумаю, задница за горло хватает. Так что ты, Коич, предлагаешь?

– Естественно, тот же чин, что у вас был в армии, – успокаивал Коич собеседника, продлевая свой взгляд настолько, чтобы он достиг помощника закройщика. – И оружие, как в армии. Полевые пушки на колесах. С сиденьем, разумеется!

Тогда была подана голубиная печенка, тушенная в кислом молоке с перцем, и Алекса Николич задал решающий вопрос, вопрос о цвете.

– Знаешь, неудобно как-то, – говорил он, засунув палец в ухо, – я недавно из Галиции. На зубах еще грязь скрипит, я и сейчас от страха согласные забываю, а по пятницам мне снится, что кто-то замахивается на меня саблей. Там до сих пор рубятся русские – белые и красные, хотя война закончилась, в газетах полно об этом, так что мне не все равно, какой цвет я выберу.

– Выбирайте сами! – ехидно ответил Коич, глядя, как артиллерийский капитан Николич подкладывает ему на тарелку голубиной печенки.

«Сапоги и те умнее его!» – подумал Коич и вздрогнул, ибо вспомнил, что так ругала его собственная мать. «Ботинки и те умнее тебя!» – говорила она Коичу, который сейчас разглядывал свои новые, только что купленные в Вене ботинки.

– Белый! – решил за себя и за брата Алекса Николич и отлил немного вина из своего бокала Коичу.

– Превосходный выбор, господин Алекса, – пробормотал Коич и развернул выкройку белого мундира артиллерийского капитана.

– Однако здесь есть один щекотливый момент. Как и на настоящей войне, один из вас двоих может быть устранен с поля боя.

– Как это? Разве заранее известно?

Коич закусил губу и быстро ответил:

– Конечно нет, и не может быть известно. Но все может случиться и следует ко всему быть готовым.

– Год запаздывает, дорогой Коич, господин октябрь вооружился до зубов, если пережили казаков, переживем и ангину! Снимайте мерку, господин Коич, снимайте!

Помощник закройщика Коста Сарич устремился к господину Алексе, засунул ему портновский сантиметр между ног, где всегда тепло, и дело двинулось.

Снаружи пошел снег, и Коич вспомнил, что его ботинки, сделанные по новейшей моде, оставляют за собой след в виде монограммы владельца. Он оглянулся и к своему изумлению вместо своих инициалов «ПК» увидел на снегу совершенно незнакомые «ММ». Они виднелись совершенно отчетливо как доказательство того, что ему упаковали не ту пару ботинок.

– Кто знает, может, это и к лучшему! – пробормотал Коич и направился к доктору Читинскому.

В гостиной дома д-ра Читинского было одно окно, состоящее из пяти частей: передняя смотрела на Тамиш, две боковых – вдоль улицы, верхняя – на снег и дождь и пятая, на уровне локтя, – вниз, чтобы видеть, кто звонит. В этом пятом окошке и возник д-р Читинский в шляпе, надвинутой на глаза, будто он боялся, что дьявол заметит крест у него на лбу. Про д-ра Читинского говорили, что он моет голову мочой, чтобы лучше росли волосы. И впрямь, между его редких прядей, облепивших голову, как паутина, вдруг в тридцать с чем-то лет проросла короткая и жесткая, словно чужая, щетина, и теперь у него было две разновидности волос. Пробор, проходивший между ними, делил жизнь д-ра Читинского на две части. Известной всем тайной было то, что он давно и безнадежно заглядывался на Ленку, дочь вдового торговца Шварца, которая сходила с ума по какому-то офицеру – кусала губы, чтобы покраснели, и щипала, чтобы зарумянились, щеки всякий раз, когда слышала под окном стук лошадиных копыт. Вообще говоря, Читинский стал врачом следующим образом.

Разразилась война, был 1914 год, его вызвали на комиссию, мобилизовали в австрийскую армию и отправили в Галицию. Там в одно прекрасное утро он сдался красным казакам и пошел к ним добровольцем. Когда война закончилась, товарищи, чистя ружья лимоном и сплевывая жеваный табак на раны, сказали ему:

– Не иди ни в Россию, ни во Францию – ты слишком молодой. Там следующие сорок лет у власти будут те, кто вел и выиграл войну, то есть сверстники твоего отца. А тем, чьи отцы победили, тяжело – никогда мир не будет принадлежать им! Поезжай в Германию, она войну проиграла, там понадобятся молодые, те, кто не виноват в поражении, а отцы там уже не поднимутся. Не везде мир остается молодым…

Читинский послушался их, уехал в Германию и закончил медицинский факультет. Где-то в Вене на лотерее он получил главный выигрыш – одну молодую немку. С ней и медицинским дипломом Читинский вернулся в Панчево. Он открыл врачебный кабинет, а Ковачка, как звали пришелицу, – ателье. Д-р Читинский был уже в возрасте, когда выросла Ленка Шварц, и он из-за нее принялся растить описанным способом новые волосы.

«Двумя зубьями хочет землю боронить», – злословили о его поздней любви, а он повязывал галстук под рубашку на голую шею и каждый полдень сидел у окна и смотрел, как аисты перелетают Тамиш и их тени затмевают их яркие отражения в воде.

– Вы выглядите так, словно вас жирным паром кормят, дорогой Коич, – говорил он своему старому знакомому. – Какого черта с вами происходит?

Перед ним на столе стоял графин с вином, красным, как глаза ангорского кролика, и лежала доска с шахматными фигурами. Коич отставил ладьи[24] и пешки и сказал, что их он обеспечил.

– Остались еще офицеры[25] и конница. Причем красная конница! Никто не соглашается. Слишком напоминает, черт бы их побрал, газетные сообщения. Если бы костюмы уже не были заказаны, я бы сменил цвет! А теперь ничего не поделаешь…

И Коич осторожно посмотрел на складки домашнего халата хозяина. Ему казалось порой, что в складках одежды можно увидеть скрытые буквы, и поэтому он по складкам читал надписи, которые движения тела оставили на пальто или рубашке, обнаруживая сокровенную мысль того, на кого они были надеты.

– А какие у вас конники? – спросил д-р Читинский.

– Треуголка, красный или белый доломан, косица до шеи, галстук, на галстуке – часы; жилет посыпан пряностями, светлый. Сапоги и книга за обшлагом.

– Книга? – удивленно спросил д-р Читинский.

– Да, у каждого участника будет книга по его выбору. Это предложение одного переплетчика, который сам будет офицером. Не знаю, правда, каким, потому что никто еще не решился на красное.

– Считайте, что первый у вас есть, – весело ответил д-р Читинский и подвинул коня на доске. – Я согласен войти в состав красной конницы и найду вам остальных кавалеристов – еще одного красного и двух белых. Заранее могу сказать, кто какой цвет выберет. Впрочем, это неважно. А королей и королев[26] нашли? Вот где клочки по закоулочкам пойдут!

– Нет, и, признаться, даже не знаю, к кому обратиться.

– Ну, прежде всего спросите Срдановича и Шварца. И только если они откажутся, ищите дальше. Иначе вас ни Сава, ни Дунай потом не отмоют. Знаете, как говорят – кого бешеная собака укусит, тот должен в сорока домах хлеба откусить. Вы, Коич, – как раз такой случай. Удачи вам!

Спускаясь по деревянной лестнице, которую каждый год смолили, Коич думал, что у доктора дурной глаз, будто его два срока грудью кормили, и потирал руки, потому что, как ему показалось, дела наконец пошли. Он заглянул в суд и попросил выделить восемь молодых писарей для белых пешек. Красную сторону он рекрутировал из приказчиков ремесленных лавок и рабочих стекольной фабрики.

Потом Коич отправился в ателье Ковачки посмотреть ленты, позументы и кружева, приготовленные для новых мундиров, и остался доволен. Он с удивлением смотрел на эту маленькую мастерскую, в которой, как было известно в Панчево, для одного знатного господина устраивались тайные послеобеденные сеансы. Гость садился в кресло, полное белых фарфоровых зубов, а Ковачка и кто-нибудь из ее молодых клиенток, нанятых для этого случая за хорошие деньги, под музыку из граммофона снимали друг с друга все, начиная с гребня в волосах и кончая чулками. Затем они одевались, натягивали перчатки и кланялись гостю, а тот протягивал им руку, чтобы наградить и чтобы они поцеловали ему кольцо.

Коич вышел из мастерской Ковачки, протиснувшись между колючих верхушек декоративных пальмочек, иголки которых, чтобы не поранить посетителей, были воткнуты в их же собственные листья.

Он вернулся в гостиницу «Трубач» и прилег передохнуть после обеда. Он чувствовал вино под веками, которые становились перед закрытыми глазами попеременно, с ударами сердца, то красными – когда кровь приливала, то белыми – когда отливала.

Он встал возбужденный и в полумраке нащупал, как рану, узелок в бороде. Еще раз попытался вспомнить, по какому поводу его завязал, но как только зажег свет, действительность прогнала все посторонние мысли. Пора было идти на ужин к Срдановичам. И Коич очутился перед нужным ему домом раньше срока, вертя вокруг пальца часы на цепочке. Наверху, в освещенных комнатах, уже сидели за столом и держали пари, какой колокол первым пробьет пять – на верхней церкви или на башне в Нижнем переулке. Тамиш пенился где-то в тумане, в этом году последнюю рыбу ловили, ударяя ядовитыми прутьями коровяка по воде, а в окнах мерцали свечи, ибо проходила армия. Коич попил пива у Вайферта, заметив, что вместо содержимого охлажден стакан, нахмурился и пошел к Срдановичам.

Срдановичи появились в Панчево при странных обстоятельствах.

«Ударишь палкой по терновнику, а из него цветы лезут», – таков был единственный комментарий старого Срдановича к необычному происшествию, приведшему их сюда. Было так: дети у них родились до переезда в Панчево, и никогда они в этом городе не бывали, как вдруг в один прекрасный день их четырехлетняя дочка заявила родителям, что у нее в Панчево есть дом, а в нем живут ее муж и ребенок. Родители посмеялись, но она описала дом с железной оградой и большими воротами, с садом позади, вдоль реки. Когда они, скорее в шутку, согласились и отправились на фиакре в путь, девочка указывала им дорогу сначала до парома на Дунае, потом до Тамиша и привезла в Панчево. Они ехали через город, она показала им дом, и тут родители перестали смеяться. Постройка полностью соответствовала описанию, а девочка выскочила из экипажа и крикнула:

– Вы идите в дом, а я через сад…

Говорят, Срданович пришел в такой ужас, что дал обет, если все кончится благополучно, до конца жизни бриться топором…

Было видно, что в доме долгое время жил больной, потому что в саду, вместо фруктовых, были посажены деревья, способные лечить через воздух. Дом принадлежал тогда, да и позже, вплоть до Второй мировой войны, видному торговцу Шварцу, который говорил, что не люди зарабатывают деньги, а деньги – людей. Его дочери Ленке было тогда, как и девочке Срдановичей, четыре года, и она только что осталась без матери. Неожиданных посетителей Шварц встретил с удивлением, а дочка Срдановичей подошла к нему и представила его родителям:

– Это мой муж…

Старик решил, что ребенок не в себе, но тут девочка спросила:

– А что ты делаешь с деньгами, которые мы спрятали в столовой под порогом?

Шварц на миг потерял дар речи, так как они с покойницей женой действительно спрятали там деньги.

– Ты их тратишь? – спросил ребенок.

– Трачу, – ошалело ответил Шварц.

– Зачем тратишь? Мы же вместе их скопили и договорились не трогать, а оставить Ленке на приданое!

Потом младшая Срданович обняла Ленку так, будто она не ее ровесница, а в самом деле дочь, приласкала и поцеловала. Она потребовала от родителей переехать в Панчево. Срдановичу это было по душе, потому что ситуация на границе, которая проходила тогда по реке, его устраивала, и таким образом семья переселилась. С тех пор Ленка Шварц и младшая Срданович стали неразлучными подругами. Непонятный случай в доме больше не вспоминали, однако сохранилась история и странное прозвище дочки Срдановичей еще с детских лет – Фрау Шварц.

«Смотрите, что-то тут нечисто! Бегает за ней, будто грудь ищет», – шушукались о Ленке Шварц, когда видели двух девочек вместе. Они же, не обращая внимания на людей, де

Дом Срдановичей стоял на углу напротив «Трубача», огромный, с просторными комнатами, застланными несколькими коврами сразу.

По полкам блестели корешками книги, полные начинки. Из каждой торчали разнообразные закладки – газетные вырезки, засунутые за обложку, мелко исписанные шелковые ленточки, игральные карты, заложенные между страницами, маленькие книжки, втиснутые в рот большим томам. Тусклый свет позолоченных названий – руда, впечатанная в кожу, заклейменные мертвые животные, которым человек дал свой язык. Про Срдановичей говорили, что они умеют читать одну книгу с помощью другой.

Когда Коич очутился за столом, один, без помощника закройщика, и глаза у него косили больше, чем обычно, он готов был, как только подали голубцы, сквозь землю провалиться. Знал, что все думают, пока он наполняет тарелку: «Смотрит на капусту, а вылавливает мясо!»

О деле он заговорил под конец, когда после жареного поросенка подали индюшиные грудки, чтобы облегчить трапезу. Совершенно случайно оказавшийся на ужине фотограф Ронаи упомянул о мероприятии. Коич смутился и начал издалека:

– Конечно, – говорил он, и взгляд его обрел полную длину, – большим делом было бы, если бы господин Срданович решил участвовать. Разумеется, я не имею в виду офицеров и тому подобное. Господин Срданович может выбрать роль короля, а королеву, без сомнения, сыграет госпожа Срданович. Сиденья обеспечены – кресло с подлокотниками и на колесиках для короля, а для королевы – полукресло в старонемецком стиле, которое тоже можно двигать, не вставая с него.

– Ерунда! Это не для папы с мамой, – перебил Коича молодой Срданович и начал крошить хлеб в стакан с вином. – Мы с сестренкой купим два билета. Лучше пришлите завтр

У младшего Срдановича подбородок был такой мощный, что раздирал воротники, и рубашки, надев три раза, приходилось выбрасывать. Он любил повторять загадочную фразу: «Чужого не хотим, своего не имеем!» и сейчас смотрел на отца с уверенностью, что его предложение будет принято, потому что отец делал все, как сын скажет, и письменный прибор на столе молодого господина был тем местом, где решались все более или менее важные вопросы в доме и хозяйстве Срдановичей.

– Конечно, – ответил хозяин, слегка удивленный.

– Какой цвет изволите выбрать для костюмов? – вмешался Коич, боясь лишний раз вздохнуть, чтобы не испортить в решающий момент всего дела.

– А какие у вас есть? – спросил старый хозяин. – Разве могут быть какие-то другие, кроме черного и белого, как у ворон?

– Будут красный и белый! – выпалил Коич и посмотрел на свои исписанные ладони. «Молчание объединяет, – думал он в смятении, – слова выражают мысли в состоянии раздробленности, фразы – это разбитые зеркала, через трещины которых вытекло изображение; начав говорить, мир в тот же миг распадается и дробится на множество творений… Слово – это точка, где ствол начинает ветвиться…»

Хозяин выглядел так, будто у него от смеха разболелся живот.

– Почему именно эти цвета?

– Понимаете ли, черное – это не совсем то, мы ведь не на похоронах. Какая особа прекрасного пола захотела бы появиться в черном? Согласитесь, так повеселее…

– А тебе известно, – спросил фотограф Ронаи, – что означают эти цвета?

– Известно, – оживился Коич, переплетя пальцы и спрятав исписанные ладони. – Черный цвет – старейший и содержит в себе все остальные цвета; он находится под знаком Сатурна и обозначает ветер и смокву. Белый цвет – под знаком Юпитера, дьявол превращается только в белые предметы. Наконец, красный цвет – это власть, он находится под знаком Солнца, обозначает померанец и символизирует огонь. Короче говоря, черный, белый и красный – это взрослые, совершеннолетние цвета; остальные – дети.

– Я не об этом, – заметил хозяин, тяжело дыша и выдувая усы из ноздрей.

– Он спрашивает, что пишут об этом цвете в газетах, – насмешливо добавил молодой Срданович.

– Знаете, господин Срданович, – быстро ответил Коич, – к чему ломать над этим голову? Орех, брошенный в Дунай под Белградом, окажется в Черном море на третий день к вечеру. Ну и что нам Черное море, а мы – ему? Вы просто выберите цвет себе по душе, и я буду счастлив.

– Пускай сестренка решает. Какой цвет она выберет, такой и я, – выпалил, как из ружья, младший Срданович и засмеялся, заметив, что цвета могут быть весьма поучительны.

Девушка ничего не ответила, ее талия стала еще тоньше, она задумалась, словно не могла забыть материнское молоко, и вдруг рассмеялась. Удивительный румянец разлился по ее лицу снизу вверх, окрасил лоб и ушел под волосы. Она сказала, что, разумеется, выбирает красный цвет, и все быстро распрощались с Коичем, решив вопрос в мгновение ока. Его проводили до дверей комнаты, словно спеша от него избавиться. Коич слетел вниз по каменной лестнице, вылизанной, как корка хлеба, и повернул к дому Шварца, счастливый, что больше не придется навязывать красное. Только на улице он заметил, что держит в руке стакан с вином, который забыл оставить в комнате. Не зная, что с ним делать, Коич вылил вино, вернулся во двор и поставил его на окно, после чего направился к Шварцу. По дороге он посмотрел на одну звезду и подумал, что его взгляд будет лететь к ней и когда он давно будет мертв.

Шварцы, отец и дочь, действительно не имели ничего против того, чтобы поделить между собой роли белых короля и королевы. Их родственник д-р Стеван Михаилович, вдовец, оказавшийся у них в гостях, согласился на роль белого кавалериста и сразу же купил билет. Однако у Ленки были особые пожелания. Во-первых, ей потребовалось платье с кринолином, сшитое, как положено: корсаж на шнуровке, юбка до пят, под ней – два проволочных обруча. Во-вторых, она желала знать, будет ли участвовать молодой Чирилов, поручик, ее жених. Он заходил к ним, но ничего не сказал. Коичу пришлось врать Ленке, что Чирилов уже купил билет и, разумеется, будет на ее, белой стороне. Это ее успокоило, и отец с дочерью неожиданно смягчились по отношению к гостю.

Его посадили в кресло с пуговицами, над очагом висели весы с насыпанными в них сушеными травами, а в свечах в форме румяных яблок с фитилем-черенком все глубже тонуло пламя. Это означало, что время визита ограничено и что свет свечи предупредит посетителя о том, что пора уходить. Пока Ленка стояла перед гостем, на ее белой коже в ушах, ноздрях, между губ виднелись темные округлые дырочки. И точно так же, словно две дыры, темнели на ее лице глаза. Семь черных отверстий смотрели на него, как семь ночей недели. Перламутровые пуговицы размером с небольшие блюдечки, длинное ожерелье, заправленное за пояс, на конце ожерелья – крохотный блокнотик в коже, куда Ленка записывала слова, которые понимает ее собака. Волосы у нее были густые – так что она спала без подушки, – зачесанные налево и привязанные к левому плечу.

Она предложила гостю вино и печенье в виде крестиков.

Потом подошла к стенному шкафу, отворила двустворчатую дверцу, и за ней открылось окно, полное птиц и цветов. Коич сидел и почти ощущал в себе два сердца – сердце и его тень, одно гнало по телу красную, а другое – белую, лимфатическую, кровь. Он сидел и ощущал, как пламя тонет в восковом яблоке, смотрел на Ленку и терпел на затылке взгляд д-ра Михаиловича, Ленкиного родственника. Взгляд был не особенно длинный (д-р Михаилович страдал глазами), но тяжелый, как цепочка от часов. От этого взгляда Коич чувствовал себя, как между двумя хлебами на перекрестке. И действительно, он ел крестообразное печенье…

Потом Ленка подошла к столу и в миске с медом, где записывали имена посетителей, написала ручкой вилки имя Коича. Визит закончился. Расстались так – Ленка взяла пальцами кончик бороды Коича и поцеловала, не спуская глаз с гостя. А ее отец ухватил его под пальто за пояс над брючным карманом и, удерживая рядом с собой, проводил вниз по лестнице.

«Кто победит?» – спросили его в дверях оба, но он принялся отнекиваться, вертеть головой и клясться, что заранее это не известно, что сабля – оружие обоюдоострое и что победителя определит игра.

Коич вернулся домой печальный, и уши тянули его вниз – роли распределились не совсем так, как он в глубине души надеялся. Ему хотелось, чтобы на месте Шварца – старого вдовца, массивного, как лестница, – оказался он сам в роскошном мундире белого короля, под руку с Ленкой. Вместо этого он ощущал себя переполненным, как вином, темным цветом глаз д-ра Михаиловича. Коич подошел к погруженной в темноту гостинице. Только на первом этаже, в ресторане, горел тусклый свет. Там вокруг перевернутого стола сидели три офицера и играли в карты. На три ножки стола были надеты их фуражки, к четвертой прилеплена свеча, и воск капал с нее на карты. По бокалу вина игроки держали между ног, а в перевернутые стаканы звонили, когда выпадал козырь. Коич заглянул в окно и узнал поручика Чирилова. Тот проигрывал и уже в третий раз снимал сапог, чтобы достать из него червонец. Несмотря на молодость, седая прядь делила его волосы надвое, пересекала, будто продолжаясь, брови и усы и, вероятно, шла далее своим путем через волосатую грудь поручика. Говорили, что он отморозил на марше пальцы и теперь не может сложить кукиш.

Коич толкнул ногой дверь, она отозвалась где-то вверху колокольчиком, привязанным, точно пес, за веревку. Вошел и поздоровался с офицерами. Совсем недавно, у Шварцев, Коич взял правды в кредит и солгал, будто уже разговаривал с поручиком Чириловым, а теперь хотел воспользоваться случаем, чтобы действительно это сделать.

– Господам, конечно, известно: вот уже три дня только и говорят что о будущем представлении в благотворительных целях…

– Молчать! – прикрикнул на него Чирилов и вновь потянулся к сапогу. Потом налил большой бокал вина, повернулся к Коичу и силой заставил того выпить.

Глядя на поручика Чирилова сквозь стекло и вино, Коич вдруг побледнел: он вспомнил, что упустил одну из самых важных в этом деле вещей – не позаботился о запасной красной королеве. Он начал лихорадочно прикидывать, можно ли в последний момент исправить упущение.

– Не желают ли господа принять участие в своих собственных чинах, но в более красивой форме? – поспешил спросить он присутствующих. – В великолепных белых или пурпурных мундирах – кому какой понравится! В ботинках на пуговицах и вязаных чулках по колено, в длинном жилете и доломане с бахромой. Соблаговолите определиться с цветом, и помощник закройщика придет завтра утром в казарму снять мерку с ваших мундиров, только рукава выверните.

– Я за белый, естественно, – сказал один из офицеров, тот, что выигрывал. – Он означает землю, яблоня – символ белого цвета.

– А я против! – бросил Чирилов упрямо, продолжая проигрывать.

– А кто будет играть? – спросил третий офицер, и Коич ответил слегка дрожащим голосом:

– Миша Величкович и Конда-младший.

– Мой выигрыш! – заметил офицер и бросил карту, которая брала прикуп. – Мне тоже белый мундир!

Коич поклонился, неслышно выскользнул на улицу и заказал у Ковачки еще одно платье, точно такое же, какое уже было сшито для красной королевы. Затем отправился в гостиницу и тщательно сбрил там свою красивую бороду. Опять наткнулся на узелок, махнул рукой и спрятал прядь с узелком в карман. Теперь, без бороды, он мог исполнить роль запасной красной королевы. Коич лег на прохладные, чуть влажные простыни, глаженные на полу утюгами на длинных рукоятках, и уснул. Как обычно, он не видел снов, только слова, ясные и отчетливые, слова, которые кто-то ему говорил, будто диктовал, и утром какое-то время он помнил их, но сон быстро поблек, словно цвета на только что выкопанном ларце, как только на него упадут взгляды и свет.

Проснулся Коич рано. Лежал на спине, глядел в сумерки, которые светлели и шептали, и чувствовал себя как никогда одиноким и косоглазым больше, чем другие. Мимо проходили какие-то несвежие дни, портились один за другим, а неделя в конце заплесневела и ни на что не годилась. Трубы где-то в стенах дрожали и гудели, как пароход, на котором он прибыл из Вены, неся в себе тайну: финал шахматной партии с живыми фигурами. Этот финал знал только он, и один старинный дебют, известный триста лет назад, когда шахматы еще назывались «затрикион», был тщательно им изучен, ходы выписаны и готовы к тому, чтобы их прочитали. Так называемые игроки Величкович и Конда-младший должны были следовать заранее предписанным ходам. Судьба фигур и его сограждан, которые эти фигуры выбрали, была предопределена три века назад, и единственным отличием было то, что костюмы теперь – не черные и белые, как у ворон, а красные и белые.

Коич встал с постели, заглянул через зеркало в комнату, растерялся оттого, что у него больше нет бороды – лицо показалось ему красивым, но каким-то мягким и нежным, захотелось его погладить. Он зажмурился и сказал самому себе:

– Умойся сперва, даст тебе Бог завтра новую грязь!


Теразие | Русская борзая (сборник) | cледующая глава