home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Дегустатор

Я познакомился с Сефтоном Гамильтоном в конце августа прошлого года, когда Генри и Сьюзен Кеннеди пригласили нас женой на обед, устроенный в их доме на Уорик-сквер.

Гамильтон был из тех незадачливых людей, которые наследуют огромное состояние и ничего сверх того. Довольно скоро он смог убедить всех сидящих за обеденным столом, что у него не хватает времени на чтение и совсем нет времени на хождение по театрам. Все это, однако, не мешало ему высказывать мнение буквально обо всем и обо всех — от Шоу до Паваротти и от Горбачева до Пикассо. В частности, он выразил безмерное удивление тем, что безработные недовольны размерами пособия — ведь получают они лишь немногим меньше, чем он платит работникам в своем имении. К тому же, заверил он нас, эти деньги все равно уходят на лото и выпивку.

Кстати о выпивке: еще одним гостем на этом обеде был Фредди Баркер, президент Общества любителей вина, который сидел напротив моей жены и, в отличие от Гамильтона, почти все время молчал. Генри рассказал мне по телефону, что Баркеру удалось упрочить пошатнувшееся финансовое положение Общества и что он пользуется непререкаемым авторитетом в своей области — поэтому я так ждал этой встречи, надеясь почерпнуть кое-какие полезные для себя сведения. Всякий раз, улучив возможность вставить хотя бы несколько слов в застольную беседу, Баркер неизменно демонстрировал хорошее знание предмета. Он, несомненно, был бы завидным собеседником, возьми Гамильтон на себя труд немного помолчать.

Наша хозяйка подала на закуску шпинатное суфле, буквально тающее во рту, а Генри обошел стол, налив каждому вина.

Баркер поднес бокал к носу и внимательно прислушивался к аромату. «Вполне уместно в год двухсотлетия Австралии пить австралийское шабли такой выдержки. Несомненно, их белые вина скоро заставят французов призадуматься…»

— Австралийское? — недоверчиво перебил его Гамильтон, поставив свой бокал на стол. — Интересно, как это нация пивососов ухитрилась сделать что-то, хоть малость похожее на пристойное вино?

— Я полагаю, вы не станете отрицать, — начал было Баркер, — что австралийцы…

Не дослушав, Гамильтон перебил его: «Да уж, двухсотлетие… Будем говорить прямо: празднуют-то они двести лет условного освобождения под подписку о невыезде». Он один рассмеялся своей шутке и продолжил: «А я бы по-прежнему отправлял туда наших преступников. Может, половина из них и получила бы хоть какой-то шанс».

Похоже, что никто из сидящих за столом не усомнился в серьезности его намерений.

Гамильтон принялся прихлебывать вино, неуверенно, мелкими глотками, с видом человека, опасающегося, что его отравят. Попутно он пустился в разглагольствования относительно того, что судьи, по его мнению, слишком снисходительны к мелким правонарушителям. Я сделал над собой усилие и сосредоточился на еде, стараясь по возможности отвлечься от неумолчной болтовни моего соседа.

Я вообще люблю говядину по-веллингтонски, да к тому же Сьюзен умеет делать ее так, что слоеное тесто никогда не рассыпается под ножом, а мясо настолько нежно, что, прикончив первую порцию, всегда вспоминаешь Оливера Твиста и его неизменную готовность попросить добавки. Говядина по-веллингтонски помогла мне стерпеть трепотню Гамильтона. Он рассуждал о шансах Пэдди Эшдауна на возрождение либеральной партии и о роли Артура Скаргилла в национальном профсоюзном движении, причем не давал возможности никому вставить ни слова по существу; впрочем, Баркер все же сумел вклиниться, сделав тонкое замечание относительно качества кларета, поданного к мясу.

— Лично я не разрешаю своим работникам вступать в профсоюз, — заявил Гамильтон, одним глотком допив вино. — У нас, знаете ли, и без того строгая производственная дисциплина.

Он снова самодовольно рассмеялся и высоко поднял свой пустой бокал, как бы ожидая, что некая волшебная сила наполнит его до краев. В роли волшебной силы выступил Генри, с такой непринужденностью, которая посрамила бы Гамильтона — будь он только в состоянии хоть на что-то обращать внимание. Моя жена воспользовалась короткой паузой в разговоре и заметила, что профсоюзное движение возникло, по всей видимости, для удовлетворения реально существующих социальных нужд.

— Вздор, мадам, — заявил Гамильтон. — При всем моем уважении к вам, никто же ведь не сомневается, что профсоюзы — это главный фактор, приведший к упадку Британии. Их не интересует ничего, кроме собственных делишек. Только взгляните на Рона Тодда и на все его фокусы…

Сьюзен начала собирать тарелки и по ходу дела незаметно толкнула Генри локтем, чтобы он немедленно переменил тему разговора.

Между тем на столе появился торт-безе с малиновой начинкой, глазированный густым ягодным соусом. Казалось, рука не поднимется на такую красоту, но Сьюзен аккуратно разрезала его на шесть частей и щедро оделила нас, как нянюшка своих подопечных, а тем временем Генри откупоривал бутылку сотерна 1981 года. Баркер самым натуральным образом облизнулся в предвкушении удовольствия.

— Да, вот еще что, — не унимался Гамильтон. — Премьер-министр набрала в кабинет слишком много слабаков, и мне это не нравится.

— А кем бы вы их заменили? — спросил Баркер невинным голосом.

Думается, Ироду не составило бы труда убедить названных Гамильтоном джентльменов, что избиение вифлеемских младенцев вполне укладывается в рамки программы регулирования рождаемости.

Я снова постарался сосредоточиться на кулинарных достижениях Сьюзен, тем более в конце обеда предстояло еще одно удовольствие: чеддер. Достаточно было его только попробовать, чтобы убедиться: это сыр с фермы братьев Элвис в Кейнсхеме, графство Сомерсет; ведь у каждого из нас есть свой конек, и мой конек — чеддер.

К сыру Генри подал портвейн, ставший украшением трапезы. «„Сандеман“ 1970 года», — сказал он вполголоса Баркеру, наполняя его стакан.

— Да, конечно же, — отозвался Баркер, поднося стакан к носу. — Я бы и сам догадался. Настоящий «Сандеман», с его типичной теплотой и достаточной крепостью. И добавил: — Надеюсь, Генри, вы заложили немного на хранение. Когда вы с ним состаритесь, он станет еще лучше на вкус.

— Считаете себя вроде как специалистом по винам, а? — задал Гамильтон свой первый за весь вечер вопрос.

— Не то чтобы специалист, — медленно сказал Баркер, — но я…

— Вы — одна шайка-лейка. Пустозвоны, и все тут, — перебил его Гамильтон. — Нюхают себе вино, взбалтывают, пробуют на вкус, сплевывают, а потом начинают разглагольствовать. Да еще разные словечки — теплота, крепость… Так я и поверил. Нет, меня голыми руками не возьмешь.

— Кто бы пытался, — многозначительно сказал Баркер.

— Да вы весь вечер только и старались запудрить нам мозги. Со всеми этими «Разумеется, я бы и сам догадался…» Ну, чего там, признайтесь…

— Я вовсе не имел в виду… — начал было Баркер.

— А я имел в виду, — заверил Гамильтон. — И могу доказать. Если захотите.

Пятеро гостей уставились на шестого в полном недоумении, и я, впервые за весь вечер, растерялся: что же будет дальше.

— Говорят, — продолжил Гамильтон, — что моя усадьба славится своим винным погребом, одним из лучших во всей Англии. Там есть вина, заложенные не только моим отцом, но и отцом моего отца. У меня, правда, не хватает времени продолжать традицию…

На это Баркер кивнул головой, как бы желая сказать, что здесь он вполне верит собеседнику.

— Но мой дворецкий превосходно знает мои вкусы. И я, стало быть, приглашаю вас, сэр, на ланч. В субботу, только не в следующую, а через одну. Я выставлю четыре бутылки превосходного вина из моего погреба, а вы их назовете. И предлагаю пари, — заявил он, пристально глядя на Баркера. — Пятьсот фунтов против пятидесяти — заманчивые условия, согласитесь, — что вам не удастся назвать ни одной.

И он с вызовом уставился на уважаемого президента Общества любителей вина.

— Сумма настолько велика, что я даже не представляю себе…

— Струсили, Баркер, а? Так вы не только пустозвон, вы к тому же и трус.

После неловкой паузы Баркер ответил:

— Ладно, если вы этого хотите. Похоже, я просто вынужден принять ваш вызов.

Гамильтон самодовольно ухмыльнулся.

— Генри, вы тоже приходите, — сказал он, повернувшись к хозяину дома, — будете свидетелем. И почему бы вам не прихватить этого сочинителя, — добавил он, кивнув в мою сторону. — Во всяком случае, он наконец-то получит подходящий сюжет. Так, для разнообразия.

Ясно было, что о наших женах речь вообще не идет. Мэри улыбнулась мне не без издевки.

Генри бросил на меня обеспокоенный взгляд, но я кивнул в знак согласия: мне было интересно, чем кончится эта история.

— Прекрасно, — сказал Гамильтон, вставая со стула; при этом он, похоже, так и не вспомнил о заткнутой за воротник салфетке. — Жду вас, всех троих, в Сефтон Холле, в субботу через неделю. Скажем, в половине первого?

И он отвесил поклон Сьюзен.

— Боюсь, что вряд ли смогу разделить вашу компанию, — отозвалась она, решительно давая понять, что вовсе не рассчитывала, будто приглашение распространяется и на нее. — По субботам я обычно навещаю маму.

Гамильтон помахал рукой на прощание с таким видом, что не осталось ни малейшего сомнения: чьи-то там планы его совершенно не интересуют.

После ухода странного гостя мы сидели в тишине, пока наконец Генри не нарушил молчание.

— Я должен извиниться за все произошедшее, — сказал он. — Его мать — старинная приятельница моей тетки, и она уже несколько раз просила пригласить его в гости. Похоже, что таких смельчаков, как я, не так уж много…

— Ничего страшного, — сказал Баркер после паузы. — Сделаю все, что в моих силах. Постараюсь вас не подвести. А в знак признательности за ваше замечательное гостеприимство… Может, вы оба окажете мне честь и не станете занимать субботний вечер? Дело в том, — пояснил он, — что неподалеку от Сефтон Холла имеется деревенская гостиница «Герб Гамильтона», и я давно уже собирался там пообедать. Меня заверили, что кормят там более чем сносно, а их винный погреб…

Он запнулся на секунду и докончил:

— Эксперты считают, что тамошнее вино — выше всяческих похвал.

Мы с Генри с удовольствием приняли приглашение.


На протяжении следующих десяти дней я думал о Сефтоне Гамильтоне и о предстоящей поездке со смешанным чувством опасения и предвкушения. Субботним утром Генри повез нас в Сефтон Парк, и мы прибыли туда немногим позднее половины первого. Собственно, мы подъехали к массивным кованым воротам ровно в двенадцать тридцать, но еще семь минут у нас ушло на то, чтобы доехать до усадьбы.

Внушительная дубовая дверь распахнулась прежде, чем мы успели постучать, и нас впустил высокий элегантный человек во фраке, крахмальной сорочке со стоячим воротничком и при черном галстуке. Это был дворецкий Гамильтона, Адамс, который провел нас в зал для дневных приемов. В огромном камине горело целое бревно. Над камином висел портрет человека, недовольного, судя по выражению его лица, всем на свете. Я предположил, что это дед Сефтона Гамильтона. Другие стены украшали внушительный гобелен с изображением битвы при Ватерлоо и огромная картина маслом — сюжет времен Крымской войны. Зал был беспорядочно заставлен старинной мебелью, а из произведений скульптуры имелась греческая статуя дискобола. Оглядевшись, я пришел к выводу, что наш век представлен здесь только телефонным аппаратом.

Сефтон Гамильтон ворвался в залу подобно шторму, обрушившемуся на злосчастный приморский городок. Он тут же стал спиной к камину, да так, что едва ли не полностью перекрыл поток теплого воздуха, и мы это сразу почувствовали.

— Виски! — рявкнул он вошедшему вслед за ним дворецкому. — Баркер, как насчет виски?

— Нет, спасибо, — ответил Баркер с едва уловимой улыбкой.

— Ага, — сказал Гамильтон, — бережем свои вкусовые сосочки? Чтоб были почувствительнее?

Баркер не ответил.

Прежде чем пригласить гостей к столу, Гамильтон сообщил, что площадь всего имения составляет семь тысяч акров и что он может похвастаться лучшими охотничьими угодьями в стране — если не считать Шотландии. В Сефтон Холле имеется сто двенадцать комнат, и в некоторые из них он не заходил еще с детских лет. Площадь крыши равняется полутора акрам — эта цифра особенно хорошо запечатлелась в моей памяти, поскольку именно таким был размер моего сада.

Напольные часы в углу зала пробили час дня. «Время начинать состязание», — заявил Гамильтон и решительно направился к двери, подобно генералу, уверенному, что войско, не раздумывая, последует за ним. И мы проследовали в столовую по коридору протяженностью не менее тридцати ярдов. И сели вчетвером за дубовый стол XVII века, за которым могло бы свободно разместиться не менее двадцати обедающих.

В центре стола красовались два графина георгианского стиля и две бутылки без этикеток. В первой бутылке было белое вино, в первом графине — красное, во второй бутылке — тоже белое, но более насыщенного тона, и во втором графине — красное, с рыжевато-коричневым оттенком. Перед каждым из четырех сосудов лежали белые карточки, и возле каждой карточки — тонкая пачка пятидесятифунтовых банкнот.

Гамильтон сел на свое место во главе стола, а мы с Баркером — лицом к лицу, в центре, напротив вина, так что Генри ничего не оставалось, как занять оставшееся место, на противоположном от хозяина конце стола.

Дворецкий позади Гамильтона, на расстоянии не более шага от спинки стула. По его кивку вошли четыре ливрейных лакея, неся первое блюдо. Перед каждым из нас появился глиняный горшочек с запеченной рыбой и креветками. Адамс, повинуясь кивку хозяина, взял первую бутылку и наполнил бокал Баркера. Баркер подождал, пока дворецкий, обойдя стол, нальет вина всем остальным сотрапезникам, и только после этого приступил к ритуалу дегустации.

Сначала он взболтал вино кругообразным движением, внимательно его рассматривая. Затем поднес бокал к носу и сделал короткий вдох. Чуть поколебавшись и с выражением удивления, набрал немного вина в рот.

— Хм, — сказал он наконец, сделав глоток. — Признаюсь, непростая задача.

Он снова принюхался, чтобы проверить свои ощущения. Затем окинул нас взглядом и с удовлетворенным видом улыбнулся. Гамильтон внимательно смотрел на него, чуть приоткрыв рот, но не произнося ни звука.

Баркер сделал еще один маленький глоток.

— Монтань Тет де Кювей 1985 года, — объявил он с уверенностью знатока. — Розлив Луи Латура.

Мы все посмотрели на Гамильтона, сидевшего с видом хмурым и недовольным.

— Верно, — сказал он. — В самом деле, розлив Латура. Только это все равно что сказать: кетчуп розлива Хайнца. А насчет года вы ошибаетесь, уверяю вас. Потому что мой отец умер в 1984 году.

Гамильтон оглянулся и бросил взгляд на дворецкого, как бы в ожидании поддержки. Выражение лица Адамса оставалось непроницаемым. Баркер перевернул карточку и прочел написанное: «Шевалье-Монтраше ле Демуазель 1983 года». И в изумлении уставился на карточку, явно не веря своим глазам.

— Вес не взят. Осталось три попытки, — провозгласил Гамильтон, демонстративно не обращая внимания на реакцию Баркера.

Лакеи собрали посуду после рыбного блюда и подали слегка приваренных куропаток. Пока сервировали гарнир и соус, Баркер не сказал ни слова. Он не отрываясь смотрел на стоящие перед ним две бутылки и графин и, казалось, не слышал, как хозяин дома называл Генри имена гостей, собирающихся приехать на следующей неделе на первую охоту сезона. Список гостей в целом соответствовал предложенному Гамильтоном составу идеального кабинета министров.

Баркер отщипнул пару кусочков куропатки, ожидая, когда Адамс наполнит наши бокалы. Потерпев неудачу в первом испытании, он почти не притронулся к рыбе и только мелкими глотками пил воду.

— Мы с Адамсом потратили почти все утро, выбирая вина для нашего маленького пари, — сказал Гамильтон. И добавил, не пытаясь скрыть своего торжества: — Будем надеяться, в этот раз вам повезет больше.

Баркер снова взболтал вино круговым движением. На этот раз вся процедура заняла у него больше времени. Он несколько раз вдохнул аромат вина, прежде чем поднести бокал к губам и сделать первый маленький глоток.

Его лицо озарилось улыбкой немедленного узнавания, и он сказал не колеблясь:

— Шато Ля Рувьер 1978 года.

— На этот раз год вы назвали правильно, но недооценили вино.

Баркер тотчас же перевернул карточку и с выражением недоверия прочел: «Шато Лафит 1978 года». Даже мне известен был этот кларет, один из лучших в своем роде. Баркер погрузился в глубокое молчание и стал отщипывать кусочек за кусочком от куропатки. Гамильтон наслаждался вином и, в еще большей степени, результатом первых двух таймов. «Сто фунтов в мою пользу и ничего президенту Общества любителей вина», — счел он нужным напомнить нам. Мы с Генри, смущенные, пытались хоть как-то поддержать разговор, пока не сервировали третье блюдо — лимонное суфле с добавкой лайма, весьма далекое от шедевров Сьюзен как по виду, так и по тонкости вкуса.

— Ну как, продолжим? — спросил Гамильтон уверенным тоном. — Переходим к третьему испытанию?

Адамс взял графин и стал наполнять наши бокалы. Я удивился, увидев, что, наливая Баркеру, он пролил немного вина.

— Неуклюжий болван! — рявкнул Гамильтон.

— Примите мои извинения, сэр, — сказал Адамс. Он стер салфеткой несколько винных капель со столешницы, глядя при этом на Баркера с выражением отчаяния — явно не по поводу пролитого. И пошел дальше вокруг стола, не произнося ни звука.

Снова Баркер совершил свой ритуал: взболтал вино, вдохнул аромат, сделал глоток. В третий раз ритуал длился еще дольше, и все это время Гамильтон нетерпеливо барабанил своими толстыми короткими пальцами по дубовой столешнице.

— Это сотерн… — начал Баркер.

— Любой дурак скажет вам это, — перебил Гамильтон. — Я хочу знать год и производителя.

Чуть поколебавшись, Баркер сказал ровным голосом:

— Шато Гиро 1976 года.

— Ну что ж, в постоянстве вам не откажешь, — заметил Гамильтон. — Очередной раз неверно.

Баркер схватил карточку и в полном недоумении прочел: «Шато д'Икем 1980 года».

Это вино мне никогда не доводилось пробовать, хотя название я и встречал — оно обычно завершает карту вин в самых дорогих ресторанах. Невозможно было понять, как Баркер мог ошибиться и не узнать этот шедевр виноделия.

Баркер резко повернулся к Гамильтону, явно желая возразить, и тут он — одновременно со мной — увидел, как внушительного вида почти двухметровый Адамс, стоя за стулом своего хозяина, буквально трясется от страха. Я подумал: если бы Гамильтон вышел на минуту, можно было бы спросить дворецкого о причине его испуга, но владелец Сефтон Холла, находясь в пылу охотничьего азарта, явно ни на секунду не собирался вставать из-за стола.

Баркер пристально посмотрел на дворецкого и, осознав, в каком состоянии тот находится, отвел взгляд; более он не участвовал в разговоре, пока, минут через двадцать, не настало время портвейна.

— Последний шанс, — сказал Гамильтон, — и возможность избежать полного разгрома.

Была подана сырная тарелка, и каждый из нас выбрал себе по вкусу; я сохранил верность чеддеру, хотя — и я мог бы заверить в этом Гамильтона — его чеддер точно был не из Сомерсета. Я бросил взгляд на Адамса — тот был бледнее своей туго накрахмаленной сорочки и, казалось, вот-вот упадет в обморок. Но все обошлось, дворецкий разлил портвейн и вернулся на свое место, за хозяйским стулом. Гамильтон, похоже, просто не заметил ничего необычного.

Баркер сделал несколько глотков портвейна, на этот раз безо всяких ритуальных действий.

— Тейлор, — сказал он.

— Согласен, — отозвался Гамильтон. — Но поскольку во всем мире существуют лишь три пристойных поставщика портвейна, главный вопрос здесь — это год, и вы, мистер Баркер, как человек, занимающий столь высокий пост президента Общества любителей вина, должны это знать не хуже моего.

Фредди кивнул в знак согласия и твердо сказал: «Тысяча девятьсот семьдесят пятый», а затем быстрым движением перевернул карточку.

Я тоже смог прочесть, пусть и вверх ногами: «Тейлор 1927 года».

Баркер, как и в предыдущий раз, резко повернулся к нашему хозяину, который буквально трясся от хохота. Дворецкий впился в Баркера затравленным взглядом. Баркер, после секундного колебания, достал из внутреннего кармана чековую книжку и заполнил чек на имя Сефтона Гамильтона и на сумму 200 фунтов стерлингов. Поставил свою подпись и без единого слова передал чек хозяину дома.

— Но это всего лишь половина дела, — напомнил Гамильтон, наслаждаясь каждым мгновением своего триумфа.

Баркер встал и после неловкой паузы произнес:

— Я — пустозвон.

— Именно так, сэр, — подтвердил Гамильтон.


По прошествии трех, самых неприятных, пожалуй, часов в моей жизни, мы покинули дом Гамильтона. Мы с Генри молчали, чувствуя, что следует предоставить возможность Баркеру первым отреагировать на ситуацию.

— Боюсь, джентльмены, — нарушил он, наконец, молчание, — что я не смогу составить вам компанию в течение нескольких ближайших часов. С вашего позволения, я немного прогуляюсь. Мы встретимся в «Гербе Гамильтона» около половины восьмого. Стол накроют к восьми.

Он попросил Генри остановиться, вылез из машины и пошел по узкой сельской тропинке. Мы не тронулись с места, пока Баркер не скрылся из виду.

Несомненно, я сочувствовал Баркеру, хотя все произошедшее и привело меня в замешательство. Как мог президент Общества любителей вина допустить столько грубых ошибок? Ведь мне, например, достаточно прочесть одну страницу Диккенса, чтобы понять, что это не Грэм Грин.

Подобно доктору Ватсону, я терялся в догадках.


Мы сидели у камина в баре «Герба Гамильтона», где Баркер и нашел нас около половины восьмого. Прогулка явно пошла ему на пользу, и он пребывал в хорошем расположении духа. Разговор зашел о пустяках, и никто ни словом не упомянул о случившемся.

Несколько минут спустя, повернувшись, чтобы взглянуть на старинные часы над дверью, я заметил Адамса, дворецкого Гамильтона, сидящего у стойки и погруженного в серьезный разговор с хозяином «Герба». Я бы не обратил на них особого внимания, не будь у дворецкого такой же затравленный вид, что и сегодня днем. Его собеседник тоже выглядел встревоженным, будто инспектор акцизного управления только что уличил его в недоливе.

Хозяин, взяв несколько экземпляров меню, подошел к нам.

— В этом нет никакой необходимости, — сказал Баркер. — Ваша репутация — самый верный залог. Вверяем себя вам и с удовольствием отведаем то, что вы нам предложите.

— Благодарю вас, сэр, — сказал хозяин и протянул Баркеру карту вин в кожаном переплете.

Баркер взял карту, внимательно ознакомился с ее содержанием и широко улыбнулся.

— Думаю, мы положимся на ваш вкус и при выборе вин, — сказал он. — Мне почему-то кажется, что вы сами знаете, что именно я хотел бы заказать.

— Разумеется, сэр, — сказал хозяин, взяв карту вин из рук Фредди.

Я был до крайности заинтригован, памятуя о том, что Баркер никогда прежде не бывал в этом месте.

Хозяин направился на кухню, а мы продолжили нашу беседу ни о чем. Через четверть часа он вернулся:

— Стол накрыт, джентльмены.

В зале было не более десятка столиков, и только наш был еще не занят — лишнее свидетельство популярности заведения.

Выбор хозяина — консоме и утка, нарезанная тонкими ломтиками, — заставлял предположить, что он знал о нашей недавней плотной трапезе в Сефтон Холле.

У меня вызвало удивление и то, что все вина были поданы в графинах; я было даже предположил, что хозяин остановил выбор на вине своего изготовления. Однако, попробовав их одно за другим, я понял, что, даже на мой неискушенный вкус, они значительно превосходят все, что нам сегодня довелось пить у Гамильтона. Баркер смаковал буквально каждый глоток, а по поводу одного из вин у него вырвалось:

— Это нечто потрясающее!

По окончании трапезы мы, приняв непринужденные позы, закурили сигары, наслаждаясь великолепным портвейном.

Только тогда Генри заговорил о Гамильтоне.

— Позволительно ли будет нам проникнуть в тайну сегодняшнего ланча?

— Мне и самому пока не все ясно, — ответил Баркер, — но одно могу сказать наверняка: отец Гамильтона знал толк в винах, а вот его сын — нет.

Я собрался было продолжить расспросы, но тут к нашему столу подошел хозяин.

— Прекрасная кухня, — объявил Баркер. — А что касается вин — они просто необыкновенные.

— Вы очень любезны, сэр, — сказал хозяин, подавая счет.

Стыдно признаться, но, будучи не в силах преодолеть свое любопытство, я мельком глянул на итоговую строчку — и не поверил глазам: сумма составила двести фунтов.

К моему удивлению, Баркер сказал лишь:

— Вполне сходно, принимая во внимание…

Он не договорил и, выписав чек, протянул его хозяину со словами:

— Шато д'Икем восьмидесятого года я пробовал до этого лишь раз в жизни, а Тэйлор двадцать седьмого — и вовсе только сейчас.

Хозяин улыбнулся.

— Надеюсь, вы получили удовольствие, сэр. Согласитесь, обидно спаивать такие вина пустозвонам.

Баркер кивнул.

Хозяин вернулся к стойке бара и передал чек Адамсу, дворецкому. Тот внимательно посмотрел на чек, улыбнулся и порвал его на мелкие клочки.


Китайская статуэтка | 36 рассказов | Бойтесь данайцев…