home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

Loading...


Глава X

НЕСЧАСТНЕЙШАЯ ИЗ ЖЕНЩИН

Теперь тактика Чезаре состояла в том, чтобы с каждым днем все больше изолировать от мира своего отца. Едва только ему казалось, что какой-либо родственник или придворный пользуется милостью понтифика, как он становился чернее тучи. Александр VI, впрочем, во всем ему потакал, будучи в восторге от сына, целью которого стало превращение Папской области в державу Борджа. Ради этой цели Валентинуа было недостаточно стремления укрепить свою политику, сохраняя верность Франции, ему было необходимо загодя устранить в своей семье препятствие, способное помешать его планам… В случае смерти короля Федерико Неаполитанского герцог Бишелье, внебрачный, но признанный сын короля Альфонсо II и супруг дочери главы римской Церкви, имел все шансы взойти на трон Арагонской династии. Такая перспектива не нравилась Людовику XII и особенно Чезаре, зависевшему от французов. Так и возникла мысль о необходимости избавиться от зятя.

«Вечером 15 июля, — сообщает Франческо Капелло, секретарь Алонсо, — когда день уже угас и было около десяти часов, герцог Бишелье попрощался со своей супругой, которая еще присматривала за своим отцом, покинул Ватикан и направился в свой дворец. С ним были его камергер Томазо Альбанезе и конюший».

В тот юбилейный год множество паломников, не имевших жилья, воспользовавшись теплой погодой, располагались на ночлег на площади, прямо на мостовой. Неожиданно по короткому сигналу пятеро из них вскакивают и нападают на Алонсо и его слуг, которые пытаются спрятаться в базилике. Алонсо, оказавшись окруженным, защищается, но это только разжигает ярость нападающих. Он ранен в голову, плечи и ноги, падает на землю, одежда его разодрана в клочья и покрыта пятнами крови. Нападающие собираются бросить его в Тибр. Однако двум его спутникам, тоже жестоко избитым, удается освободиться и вырвать у убийц тело господина, которое конюший взваливает себе на плечи, а Томазо Альбанезе шпагой прикрывает их отход. Шум и крики в конце концов привлекают внимание ватиканской гвардии. Едва заслышав скрип открываемых дверей, бандиты, уверенные в том, что довели свое дело до конца, бегут вниз по деревянной лестнице, где их ждут сорок всадников, чтобы улизнуть вместе с ними к воротам Портезе. «Все свидетельствует о том, что речь идет не о простых преступниках», — пишет Бурхард. Операция, осуществленная такими значительными силами, могла быть только делом рук Чезаре.

Неподвижное тело жертвы, поддерживаемое его приближенными, было перенесено в частные апартаменты Его Святейшества, который беседовал с младшим сыном, дочерью и Санчей. Когда Лукреция увидела своего окровавленного мужа и тень смерти на его лице, она упала без сознания и так больно ударилась об пол, что сразу пришла в себя. У нее не было времени проявлять слабость: кардинал Лопес, епископ Капуанский, причащал Алонсо. Однако врачи не считали его состояние безнадежным. Его молодость — ему было всего девятнадцать лет — и великолепное здоровье позволяли им предполагать, что раненый поправится за несколько недель.

Ободренная этим прогнозом, Лукреция сумела преодолеть испуг. Из соображений безопасности она начала настаивать, чтобы отец позволил ей устроить мужа в комнате Сивилл, где легче было вести наблюдение. По всей вероятности, не хуже Лукреции зная, кто стоял за этим покушением, Александр VI согласился, выделив для охраны зятя шестнадцать оруженосцев, которые должны были защищать вход. Затем, опасаясь предательства со стороны римских врачей, Лукреция потребовала присутствия хирургов короля Федерико, а именно Галиано де Анна и Клементе Гактула.

В ожидании их приезда Лукреция, ее личный врач и Санча ухаживали за раненым. Алонсо находился между жизнью и смертью около недели. И несмотря на свое состояние, «он рассказал обеим женщинам, — сообщает Санудо, — кем он был ранен». Чтобы защитить его от новых опасностей, о которых уже поговаривали в народе, дамы усилили наблюдение за апартаментами. Флорентиец Франческо Капелло осторожно сообщал 17 июля: «Никто не говорит о том, кто именно ранил герцога, и не похоже даже, чтобы было проведено основательное расследование. Однако по городу распространился слух, что это семейное дело Борджа, поскольку во дворце так много давних и новых поводов для ненависти, столько зависти и ревности в делах государственных и личных, что неизбежно случаются скандалы подобного рода». Другие комментаторы высказывались с большей определенностью. Так, поэт Винченцо Кальмета, описывая герцогине Урбинской это убийство, в заключение сообщает: «В Риме все уверены в том, что удар этот был направлен герцогом де Валентинуа». Два дня спустя посол Beнеции писал членам Синьории: «Неизвестно, кто поразил герцога Бишелье, однако говорят, что это тот же человек, что убил герцога Гандийского и бросил его в Тибр». В своем зашифрованном послании оратор Флоренции утверждал: «О папе и герцоге Валентинуа рассказывают дурное».

Даже в комнате Алонсо можно было почувствовать, что ему грозит самое худшее. Лукреция одинаково опасалась и яда, и кинжала. Поэтому она решилась просить убежища у короля Федерико, как только состояние здоровья ее супруга это позволит. Пока что он продолжал бредить, стонать, у него по-прежнему не спадал жар. Фанатично преданные ему Санча и Лукреция, отдыхая по очереди, помогали недавно прибывшим неаполитанским медикам. Опасаясь отравления, даже воду давали пробовать двум слугам. Они готовили пищу на походной плите — так велика была их боязнь, что «он может быть отравлен и что подозрительное блюдо довершит то, что не удалось сделать шпагам».

На седьмой день Алонсо был вне опасности. После того, как он обливался потом, как страдал от галлюцинаций и кошмаров, было видно, что он чувствует себя родившимся заново. Теперь с каждым днем вера в свои силы возвращалась к нему. Он изумлялся тому, что по его венам снова течет кровь, и тому, как в нем просыпается сила Арагонов. Лукреция пыталась как-то умерить эту слишком рано пробудившуюся энергию. Единственное, чего она желала, — это состариться вместе с Алонсо и дожить с ним до ста лет.

Алонсо начал ходить. Сидя на лоджии, возвышавшейся над ватиканскими садами, он ждал того дня, когда сможет сесть в седло. Более реалистично настроенная Лукреция верила, что он будет совершенно здоров только в тот день, когда они оба окажутся в Неаполе. Здесь нужно было считаться с ее отцом и ее братом. Впрочем, казалось, что Александр VI забыл про них. Алонсо стал для него предметом раздражения. Ведь он сообщил послу Венеции, что если его сын и подготовил это убийство, «то герцог Бишелье вполне его заслужил».

А Чезаре не строил никаких иллюзий: арагонец не согнется, больше не согнется. Он дал знать сестре, что желал бы навестить раненого; Лукреция позволила, полагая, что присутствие посла Светлейшей Венецианской республики и Александра VI предотвратит какое бы то ни было насилие. Пока шла беседа, Лукреция сохраняла спокойствие, понтифик ронял общие фразы, а его сын мрачно констатировал, что больной поправляется на глазах, и сладким голосом отвечал на колкости Алонсо. Прощаясь, он сказал ему очень громко, так, чтобы слышали папа и посланник Венеции: «То, что не произошло за обедом, может произойти за ужином». Этот «жестокий шутник», как называет его Макиавелли, в тот же день опубликовал эдикт, запрещающий ношение оружия в Ватикане.

Лукреция знала, что надо срочно ехать в Неаполь, если ее муж хочет ускользнуть от преступной руки, уже однажды поразившей его. К Алонсо возвращались не только физические силы, он понимал всю трагичность своего положения. На следующий день после визита Алонсо якобы встал с постели, подошел к окну и, увидев, как Чезаре пересекает двор Бельведера, сорвал со стены находившийся поблизости арбалет и пустил в него стрелу, но не попал. Так, по крайней мере, сообщает 18 августа Капелло в своем отчете Светлейшей республике. Однако его слова кажутся абсурдными, так как Рафаэлло Брандолини, наставник принца, и его врачи утверждали, что Алонсо не мог совершить ничего подобного, так как был слишком слаб. Но этого было достаточно для возникновения слуха, позволившего Чезаре требовать для себя защиты по закону. «Е meglio che noi li faciamo a lui che lui a noi» («Лучше я накажу его, чем позволю ему наказать меня»).

В дневнике Бурхарда нет указаний на убийцу, однако его последняя, хоть и осторожная фраза позволяет отгадать имя виновного: «18 дня сего месяца августа Светлейший Алонсо Арагонский, герцог Бишелье, который вечером 15 июля был тяжело ранен и после покушения перенесен в новую башню, в большом саду Святого Петра, где за ним заботливо присматривали, и который, по всей вероятности, не собирался умирать от последствия ран, был удавлен в своей постели». Каэтани, посол Мантуи, прямо указывает на убийцу: «Чтобы осмелиться сотворить такое в таком месте, да еще с особой королевской крови и зятем папы, нужно быть лицом еще более могущественным, чем сам папа в тот момент».

Существуют различные версии того, что на самом деле тогда произошло. Невероятные рассказы Франческо Капелло, посланника Флоренции в Риме, Паоло Капелло, посла Венеции, и Рафаэлло Брандолини сходны между собой, за исключением некоторых ужасных подробностей.

Брандолини сообщает, что к девяти часам вечера герцог Валентинуа спускается по лестницам дворца к комнате Сивилл. Он послал впереди себя наемных убийц под предводительством Микелетто Корелла с приказанием задерживать всех присутствующих под предлогом заговора против папы, якобы организованного при поддержке семейства Колонна. Посол Неаполя, два врача короля Федерико связаны, связан и он сам, так как находился там вместе с другими посетителями. Только Санча и Лукреция, как это ни странно, ускользают от преследователей и бегут к апартаментам папы просить помощи. Как только они исчезают, Микелетто выходит вперед и быстрым движением при помощи шнурка душит Алонсо в присутствии Чезаре. Когда молодые женщины возвращаются с помощью, дверь закрыта и перегорожена подручным Чезаре, последний заявляет, что в результате падения у герцога случилось кровотечение, приведшее к смерти. Обе никогда больше не увидят Алонсо. Они не смогут даже присутствовать на похоронах.

Сообщение Антонио Грумелли еще более трагично. По его словам, Чезаре в сопровождении Кореллы внезапно появился в комнате Сивилл, где находилась Лукреция, спавшая рядом со своим мужем, и отдал приказ исполнителю убить Алонсо прямо на постели, где лежали супруги. Опытный палач удавил его руками, почти не встретив сопротивления, «даже не помяв ему сорочку». Жертва лежала теперь с выпученными глазами, синим лицом и выпавшим языком. Это было последнее, что увидела герцогиня Бишелье, прежде чем потеряла сознание.

Что касается посла Флоренции, то он писал 22 августа Совету Десяти: «Герцог Бишелье умер 15 числа, и эта весть неожиданная, поскольку говорили, что он поправился и что врачи позволили ему вставать, хоть и оставаясь в своей комнате. Известно также, что в тот день Валентинуа направил вооруженных людей в комнату, занимаемую раненым в Ватикане».

Во всех отчетах сообщается, что Лукреция была привезена без сознания к себе во дворец, а Александр VI потребовал от своих приближенных молчать об обстоятельствах преступления. Он возложил на архиепископа Козенцы, который лишь несколькими месяцами ранее крестил маленького Родриго, организовать погребение праха своего зятя без мессы и отпевания в скромной церкви Notre-Dame-des-Ri'evres. При свете двадцати факелов в первом часу ночи несколько монахов под предводительством дона Франческо Борджа, папского казначея, тихо вынесли и захоронили тело второго мужа Лукреции Борджа1.

Уже на следующий день Чезаре не только не считает нужным скрывать свое преступление, но даже похваляется им. «Он хотел убить меня, — повторяет он своим близким, — он стрелял в меня однажды в садах Ватикана, а теперь больше не сможет». Однако, чтобы успокоить общественное мнение, в замке Святого Ангела заключены под стражу наставник Брандолини, врачи и шут принца, ставшие свидетелями убийства. Затем, поскольку судебное расследование не нашло улик против них, они были освобождены. «Они были невиновны, и те, на кого была возложена миссия арестовать их, прекрасно об этом знали», — заключает Бурхард. Эта нелепая инсценировка никого не обманула. «Весь Рим говорит об этом, но никто не осмеливается сказать об этом открыто», — пишет Капелло.

Поведение Лукреции еще больше убеждает римлян в том, что речь идет о преступлении. В течение трех дней после трагедии вдова Алонсо, чье здоровье уже было подорвано четырьмя неделями непрестанной тревоги, лежит в постели в сильнейшей лихорадке, сопровождающейся бредом и обмороками, вероятно, вызванными тахикардией. Она не может ничего есть, кажется, ничто больше не привязывает ее к жизни. «Я считаю себя мертвой, что со мной сделают, мне безразлично», — говорит она служанкам. Ее подавленное состояние, судя по всему, могло затянуться надолго, и это обеспокоило Александра VI, поскольку дочь его представляла собой бесценный политический капитал. Пытаясь вернуть ей вкус к жизни и напомнить о материнских обязанностях, он велит нянькам ежедневно приносить ей Родриго, которому тогда было девять месяцев. И как ни странно, но ее выходу из летаргии, кроме сына, способствует и Чезаре. Возможно, желая ее спровоцировать, брат появился в ее комнате в сопровождении воинов, с алебардами, объясняя это желанием обеспечить ее безопасность, он поинтересовался, как она поживает. В ответ сестра лишь бросила ему фразу Горация, указывающую на него как на убийцу: «Тебе ничем меня не удивить».

Молодая вдова не пыталась скрыть свою печаль. Римляне иногда видели, как она блуждает одна или вместе с сыном в окрестностях города, всегда в сопровождении нескольких верных слуг, зорко следивших за ней издали и боявшихся, как бы она не наложила на себя руки. Ее отчаяние даже начинало компрометировать понтифика. Феррарские послы писали герцогу Эркуле: «После смерти мужа она одиноко гуляет по виноградникам близ города, ища там покоя и утоления печали».

Современники отмечают, что Лукреция выглядела изможденной. Два месяца назад она была стройной, а теперь стала очень худой. Ее лицо, еще хранившее детскую округлость, теперь осунулось. Цвет лица, прежде имевший легкий розоватый оттенок, стал тусклым, а под запавшими глазами появились сиреневые круги. Ни от ее воздушной походки, ни от грациозных жестов ничего не осталось. Ее пышная золотистая шевелюра поблекла и поредела. Во время первой встречи после трагедии с отцом Лукреция обвинила его в том, что хоть он и не сам приказал совершить убийство, но способствовал этому, заставляя Алонсо вернуться в Рим, несмотря на угрозы Чезаре, и она порицала его за то, что он не наказал преступника. «Папа в смятении, — пишет Каттанеи, — возможно, из-за отчаяния дочери, но также и оттого, что ее проклятия, ежедневно разносящиеся по всему Ватикану, довели его до исступления, тем более что она стала для него живым укором».

Действительно, в старике самовлюбленность господствовала над всеми остальными чувствами. Неизбывное горе Лукреции, ее длинные черные одежды, покрасневшие глаза — все это мешало ему развлекаться, смеяться и наслаждаться жизнью. Он не мог себе представить, как она может так горевать, если у нее, по сравнению с ним, впереди вся жизнь. Однако Алонсо был первой настоящей любовью Лукреции.

Месяц спустя после убийства Паоло Капелло отмечает, сколь быстротечны печали главы Церкви: «Он молодеет день ото дня, тревоги его рассеиваются за одну ночь, у него спокойный характер и делает он лишь то, что идет ему на пользу. Мысли его заняты исключительно тем, как сделать из своих детей великих людей, и ни о чем ином он не заботится». Поэтому-то он и забыл принца Арагонского, составившего счастье его дочери и сделавшего его дедом, его смерть занимала папу не больше, чем смерть конюха. Он велел выпроводить гонцов короля Федерико, повторяя каждому из них: «Что сделано, то сделано, и уже слишком поздно пытаться что-либо поправить».

Что касается Чезаре, то тот продолжал по-прежнему держать под своей охраной дворец Санта-Мария-ин-Портику, якобы для того, чтобы защитить сестру, а на самом деле — чтобы следить за ней и расстроить возможные планы мести. У Лукреции, более не выносившей ни вида Ватикана, где был убит ее муж, ни церкви, где по-нищенски был захоронен прах ее супруга, осталось только одно желание — уехать из Рима. Она оказалась в той же ситуации, что и ее золовка донна Мария после убийства герцога Гандийского, с той лишь разницей, что та жила в безопасности вместе с сыном в Испании, тогда как Лукреции некуда было податься и она не могла ничего сделать без отцовского позволения. Александр VI быстро дал ей разрешение отправиться в ее владение Непи, которое он подарил ей годом ранее.

Томазо Томази, современник Лукреции, так описывает ее отъезд: «Убийство герцога Бишелье было малоприятно герцогине, хотя она очень была приучена менять мужа в зависимости от капризов и интересов своих родных, и этот был уже третьим (Томази считает дона Гаспаро также ее супругом. — Ж. Ш.). Однако столь жестокий и зловещий способ сделать ее вдовой глубоко ее потряс. Вот почему, совершенно не намереваясь скрывать свое горе, она открыто проявляла свою враждебность всему двору и укрылась в Непи, пока время, единственное лекарство от страстей, вернет ее к более приятным мыслям».

Лукреция, смирившись, готовилась к новой жизни в уединенном месте, в обществе маленького Родриго, тогда как ее отец и ее брат уже подыскивали ей мужа, который мог быть им полезен.

На следующий день после приезда в Непи, 31 августа, Лукреция увидела древний этрусский город и замок с двумя колоссальными башнями в совершенно ином свете. Унылая природа, вулканы, мрачные крутые склоны из черного или красноватого туфа, обширные пустынные плато, блеянье овец и жалобные звуки пастушеских свирелей придавали пейзажу скорбный вид, созвучный ее отчаянию. Непи был местом, где можно было плакать, не докучая окружающим. Суровость Непи отвечала ее желанию побыть в одиночестве. Она велела обить несколько комнат тканями темных цветов. Только в детской стены по-прежнему были обтянуты голубой кожей, на полу лежали расписные ковры, сверкали золотые и серебряные предметы, предназначенные для потомка принцев Арагонских. Теперь она не носила драгоценности. Оставаясь верной испанским обычаям, она заказала в Риме туалеты, подобающие обстоятельствам, так что от окружающих ее можно было отличить только по светлым волосам.

Церковные службы, на которые она ходила ежедневно, проходили в полной тишине. Серебряная посуда была отправлена в Рим. И не было ни одного человека среди ее прислуги, кого не трогало бы ее горе и кто противился бы такому суровому образу жизни.

Отныне ей предстояло познать, чего стоит быть красивой, вызывать всеобщую зависть, обладать богатством и приходиться сестрой будущему Цезарю-Августу. Чтобы как-то выразить протест своей семье и увековечить свою любовь, Лукреция велела высечь на городских воротах Непи барельеф, изображающий герб арагонцев, и герб Борджа, которые венчает герцогская корона.

Окружавший ее пейзаж, казалось, вторил ее состоянию: гора Сократо, воспетая Горацием в «Одах» и Вергилием в «Энеиде», которые декламировал ей Алонсо, походила теперь на одинокого часового, всматривающегося в Сабинские горы, ощетинившиеся крепостями; в голубоватой дали возникал пригород Капраролы, владения семьи Фарнезе, а у подножия ее замка текла речка Фалеско, и тихий звон ее струй заглушало порой кваканье лягушек. Каждый вечер Лукреция смотрела, как знойный ветер поднимает облако пыли, похожей на саван, окутывающий прошлое, делающий неразличимыми цвета и формы. Ничто лучше этого однообразия и этой тишины не успокаивало израненную душу.

До Алонсо она ничего не знала о том, что может дать и получить женшина в любовном сражении, теперь же она должна была навсегда отказаться от того, к чему только прикоснулась. Ей казалось, что ее лишили части ее самой и приговорили жить только ради сына. Чтобы побороть бессонницу, ей часто приходилось приказывать оседлать лошадь на заре и подолгу мчаться верхом по полям, доводя себя до полного изнеможения: ведь загоняя свою лошадь, она хотела загнать саму себя, то было единственным лекарством от разочарования. В сопровождении своей двоюродной сестры Анджелы Борджа она возвращалась лишь вечером, когда туман покрывает землю и из его пелены возникают сумрачные кипарисы, напоминающие веретена Парок. Одиночество, которого искала Лукреция, было еще более полным, чем в монастыре Сан-Систо, поскольку здесь она острее ощущала оторванность от мирской жизни.

Чтение Петрарки приносило дочери папы облегчение. Его намеки на то, что время летит, что жизнь — это не что иное, как стремительный бег к смерти, волновали ее, как и сонеты, написанные им после смерти возлюбленной:

Ты красок лик невиданный лишила,

Ты погасила, Смерть, прекрасный взгляд,

И опустел прекраснейший наряд,

Где благородная душа гостила.

Исчезло все, что мне отрадно было,

Уста сладкоречивые молчат,

И взор мой больше ничему не рад,

И слуху моему ничто не мило[24].

Тем не менее юная вдова занималась будущим своих детей — римского инфанта и Родриго. Благодаря дару отца она смогла приобрести в апостолической палате конфискованное имущество Каттанеи, заплатив 80 тысяч дукатов наличными. В числе приобретенных таким образом владений были Сермонета, Бассиано, Нинфа, Сан-Феличе и Сан-До-нато (в 1504 году Юлий II вернет эти земли бывшим владельцам). К тому же она вела обширную переписку с друзьями, которые разделяли ее скорбь, и некоторыми родственниками, подписывая свои послания «Infelicessima» или же «бесконечно несчастная княгиня Салернская», в память о титуле, который носил Алонсо до их брака.

В первых письмах, сохранившихся в архивах Модены и адресованных Винченцо Джордано, ее управляющему, речь идет о домашних делах или о заказе теплых вещей для маленького Родриго. В другом письме она рекомендует одного из своих гонцов, Джованни из Прато, своему крестному отцу Горджо Коста, кардиналу Лиссабонскому. Однако большинство посланий, написанных ее рукой или продиктованных ею секретарю Кристофоро, посвящены одной теме: чтобы молились за покойного во всех монастырях, во всех церквях Рима. Ее дядя Франческо Борджа, кардинал Козенца, подает в этом пример, а Лукреция без конца спрашивает его о том, как часто проходят службы. Для того чтобы замкнутый мирок Рима не забывал герцога Бишелье, Лукреция шлет новые и новые указания своему управляющему:

Винченцо, поскольку мы решили отслужить поминальную службу по душе моего супруга — да пребудет она во славе святых, — ты направишься с этим к почтеннейшему кардиналу Козенца, коего обременили мы этой заботой, и сделаешь то, что тебе прикажет его милость; это касается и полагающейся оплаты за службу, а также выполнения предписаний, которые будут тебе даны. Ты можешь тратить деньги по своему усмотрению, учитывая, что у тебя есть пятьсот дукатов, а если будет в том нужда, я распоряжусь, и ты получишь недостающее2.

Чезаре, которому было известно абсолютно все о поведении сестры, жестоко обидел ее, напросившись к ней на прием вместе со своим штабом. Так, 4 октября 1500 года, гневно сверкая очами, Лукреция сидела во главе стола на ужине, поданном в квадратной башне крепости, в зале, задрапированном черной тканью. На стенах были вывешены гербы Арагонской династии и Борджа. Герцогиня Бишелье, не проронившая ни слова, едва притронулась к кушаньям и не ответила ни на один вопрос, заданный братом или его офицерами. Со двора доносились бряцание оружия, ржание лошадей и грохот колес новых французских пушек.

Осень с ее дождями и сыростью, пропитавшей комнаты, ослабила подорванное здоровье Лукреции. Личный врач предписал ей незамедлительно уехать в Рим. Понимая, что силы ее убывают, она записала в своем молитвеннике следующую фразу Якопо Саннадзаро: «Вместе со слезами плоть моя истекает капля за каплей». Infelicessima попросила отца о разрешении вернуться в Вечный город. Как следует из этого письма, адресованного ее управляющему, Александр VI медлил с ответом:

Я настолько раздосадована и огорчена тем, что касается моего возвращения в Рим, что даже не могу писать, мне не остается ничего иного, как плакать. И все эти дни мы видим, что Фарина, который мог бы все устроить к лучшему, этого не сделал. Я посмотрю, смогу ли я отправить к нему Роббле. Ничего другого не остается. Еще раз говорю тебе, будь осторожен и ни за что на свете не показывай это письмо Rexa3.

Намеренные неясности этого послания, вымышленные имена, ключ к которым есть только у адресата, свидетельствуют о тревоге Лукреции. Этот Фарина, по всей вероятности, кардинал Фарнезе, должно быть, защищавший ее перед Rexa, то есть Александром VI, а Роббле может означать Родриго, которому только что исполнился год и чей хрупкий организм плохо переносил нездоровые испарения, выделявшиеся из расщелин скал, окружавших замок. В конце того же месяца Винченцо сообщал в своем послании Лукреции, что он поговорил с папой и что последний разрешает ей вернуться в ее дом в Санта-Мария-ин-Портику.

По возвращении Лукреция ни на минуту не забывала об умершем супруге. Прислуге было велено разложить в гардеробе вещи покойного, словно их вот-вот будут надевать. Все здесь казалось окаменевшим, серебряная кифара лежала на партитуре Жоскена Депре, рядом со свитком пергамента, на котором Алонсо начертил генеалогическое древо Арагонской династии. Там фигурировали его имя и имя Лукреции, однако он не успел вписать туда имя Родриго. В этом дворце, превращенном в мемориал, она без устали бродила мимо завешенных зеркал. Ее приближенные порой слышали, как она смеется и разговаривает с «возлюбленной тенью», и это беспокоило их, как и слухи в народе о том, что с самого августа призрак герцога Бишелье часто посещает башню Борджа. Легенда эта жива и по сей день.

В свою очередь Чезаре покинул Рим, чтобы продолжить завоевание Романьи. В его отсутствие Александр VI употребил все свои силы, чтобы снова завоевать сердце Лукреции. Он снова окружил ее нежным вниманием, теперь он обращался с ней, как старый семидесятилетний отец с двадцатилетней дочерью, которую надо вновь научить жить. Современник, некий Себастьяно ди Бранки Таделли в своем «Римском дневнике» пишет, что «папа настолько любил герцогиню Бишелье, что появлялся у окна вместе с ней, дабы всякий, кто захочет, мог их увидеть». Хвастовство родителя, гордого своим потомством, дало повод некоторым авторам выдвинуть гипотезу, что Лукреция стала или вновь стала любовницей своего отца. Бурхард, видевший их ежедневно, сообщает, что понтифик называл свою дочь «figliola carissima» или «ama"ussima», однако те современники, что были далеко от Рима, как, например, Джованни Понтано, основатель Неаполитанской академии, или Саннадзаро, прозванный «христианским Вергилием», оба преданные арагонцам, подхватили слова Джованни Сфорца и опубликовали по поводу этого тройного «инцеста» колкие и легко запоминающиеся эпиграммы, как, например, следующий дистих:

Ergo te semper cuoiet, Lucretia, Sextus?

J fatum numinis! Hie pater est!

(Лукреция, как прежде, тебя желает Сикст?

О страшная судьба! Ведь он же твой отец!)

Чтобы не упоминать Александра VI, автор намекает на изнасилование Лукреции Сикстом Тарквинием:

Hoc jacet in tumulo Lucretia nomine, sed re Thais,

Alexandri Filia, sponsa nurus.

(Здесь покоится Лукреция, которую следовало бы звать Таис,

так как она дочь, жена и невестка Александра).

В дистихе Саннадзаро слово «невестка» используется, чтобы показать, какие отношения существовали между Лукрецией и ее братьями — Чезаре и Хуаном. Если папа не придавал никакого значения этим выпадам, то Лукрецию мучили эти злобные и клеветнические сочинения. Ее манера держать боль при себе, не рассказывая о ней никому, шокировала римское общество, лишенное таким образом возможности посочувствовать, как обычно делалось при всяком несчастье. За исключением близких Алонсо, с которыми она продолжала видеться, все ее знакомые литераторы и художники уже начинали подумывать, что ее желание страдать в одиночестве было с ее стороны дерзким вызовом.

Хотя она отгородилась от мира, но даже до нее долетела молва: бегство Джованни Сфорца в Мантую к Франческо Гонзага, триумфальный въезд ее брата в Пезаро, его растущая популярность во всей Романье, где народ приветствовал его, а исконные владельцы земель боялись и сдавались один за другим. Однако до Рима доходили и менее приятные слухи, например о похищении красавицы Доротеи Караччоло, вызвавшем возмущение Людовика XII и послов Венеции. Она будет возвращена мужу только четыре года спустя (возможно, жертву так долго держали в заточении не без ее согласия). Казалось, все покорились Чезаре, все спешили поступить к нему на службу, даже Леонардо да Винчи, в отчаянии от падения Лодовико Моро, искал места и стал советником герцога Валентинуа в военном искусстве.

Однако в Риме и в особенности в Ватикане атмосфера была напряженной. Известие о том, что графиня Форли заключена в замок Святого Ангела, было не по вкусу королю Франции. Он предъявил Александру VI требование освободить ее, хотя Чезаре не послушал его, по-прежнему опасаясь, что Катарина Сфорца, «у которой полно тайных сторонников и любовников по всей Италии и которая соблазнила бы самого дьявола, лишь бы вернуть свои владения, будет мстить». Однако теперь им приходится уступить, и «эта дщерь погибели и беззакония», внезапно превратившаяся в «благородную даму Катарину Сфорца, нашу возлюбленную дочерь во Христе», была милостиво выпущена на свободу в марте 1501 года. Из дворца своего племянника кардинала Риарио она вскорости сбежала, чтобы морем добраться до земель Медичи.

Чезаре тяжело пережил это поражение, сделавшее его всеобщим посмешищем.

Зато капитуляция Фаэнцы 25 апреля 1501 года на некоторое время успокоила его ярость. Сеньор Фаэнцы, Асторе Манфреди, был знаком с Лукрецией. Он приезжал в Рим несколькими годами ранее по приглашению кардинала Фарнезе, который хотел выдать за него свою сестру Джулию, хотя она уже была помолвлена с Орсо Орсини. Разве могла Лукреция забыть этого юношу с ангельским лицом, о трагическом детстве и благородстве характера которого ей рассказывал Александр Фарнезе? Поддерживаемый любовью своего народа и защищенный стенами самой мощной из крепостей, он вот уже несколько месяцев сопротивлялся герцогу Валентинуа. Каждый из горожан вручил своему принцу жизнь и состояние, однако голод и огонь пушек сломили их сопротивление, и ради спасения своих подданных Асторе сдался Чезаре и последовал за ним в Рим, чтобы возвращение полководца в Вечный город 15 июня 1501 года стало подлинным триумфом.

Александр VI уважал Асторе за его мужество, и пленник ' сначала жил в Ватикане, окруженный любовью и восхищением римлян. Все искали его общества; даже Лукреция, тронутая несчастьями, выпавшими на долю изгнанника, нарушила свое затворничество и приняла его в своем дворце. Своей красотой и очарованием он напоминал ей Алонсо. Однако уже через двенадцать дней из-за страха перед сыном папа предает своего гостя и велит заключить его в замок Святого Ангела.

Та, которая именовала себя «несчастной принцессой Салернской», занимала слишком высокое положение и потому очень хорошо знала, как дорого приходится платить за то, чтобы быть символом законности, иметь огромное влияние и заслужить преданность и верность своего народа. Алонсо мог бы стать таким правителем в Неаполе, Асторе стал им в Фаэнце, где мнение о нем было единодушным, а это крайне редко бывало в городах, где культивировалось соперничество. Как и герцог Бишелье, сеньор Фаэнцы представлял реальную опасность для Борджа. Лукреции были слишком хорошо известны принципы ее брата: «Чтобы удержать недавно завоеванное государство, для начала необходимо позаботиться о том, чтобы полностью уничтожить семью прежнего правителя».

Почти год об Асторе ничего не будет слышно, пока однажды Бурхард не упомянет коротко о том, что труп пленника был выловлен в реке, к шее его было привязано ядро для баллисты. Надгробная речь Макиавелли дополняет эту информацию: «У победителя нет иного выхода, как ласкать свои жертвы или же предавать их смерти».


Чтобы спасти себя от резких изменений ватиканской политики, дважды заставившей ее страдать, Лукреция решила, что ей следует искать супруга за пределами Рима, чтобы его будущее не было связано с будущим ее брата. Знатные семейства полуострова хоть и поносили всех Борджа, однако искали союза с ними, надеясь таким образом защитить себя от Чезаре, чья жажда завоеваний, казалось, была неутолимой. Хотя было известно, что союз с дочерью папы не сулит спокойной жизни, находилось достаточно и мужественных, и беспринципных претендентов.

Месяц спустя после убийства Алонсо Людовик де Линь, двоюродный брат короля Франции, попросил руки Лукреции, требуя колоссального приданого. Не что-нибудь, а Сиену, откуда папа должен изгнать Петруччи, тиранов города. «Французы, — отмечает Каттанеи, — готовы на что угодно, лишь чтобы получить кардинальское звание или хорошие деньги». Следующим кандидатом стал Оттавиано Колонна, к нему тут же присоединился его соперник Франческо Орсини, герцог Гравины. В Ватикане шансы последнего оценивали очень высоко. Этот вдовец имел двух сыновей и готовил их к духовной карьере, так что дети, рожденные в новом браке, должны были унаследовать титулы и герцогство. Лукреция, вызванная святым отцом в покои Попугая по поводу этих переговоров, была осведомлена о предложении Гравины. К великому изумлению Санудо, который описывает эту сцену, она оставила свою обычную сдержанность и заявила, что не желает более выходить замуж. «Отчего же?» — спросил ее отец. «Чтобы иметь возможность полностью посвятить себя моему сыну», — ответила она. Аргумент не показался Его Святейшеству достаточно веским, и он продолжал настаивать. Его дочь, обычно такая мягкая и терпеливая, на этот раз вспылила. Венецианский летописец добавляет, что дочь папы сказала, что она устала приносить мужчинам несчастья, и «покинула залу сильно разгневанная». В действительности Александр VT желал, чтобы претендентов было много, вероятно для того, чтобы больше выторговать за согласие Лукреции и развязать себе руки во время переговоров.

До сих пор ни один из претендентов не обладал достаточным весом, чтобы содействовать успеху Борджа. Могущество Чезаре, с тех пор как пала Фаэнца, возросло, все правители полуострова боялись его и хотели заключить с ним союз, чтобы сохранить собственные привилегии. Лишь один особенно долгожданный соискатель, потомок древнего рода, семья которого правила государством, вызывавшим всеобщую зависть не только в Италии, но и во всей Европе, ничего не предпринимал и ни о чем не просил.


Глава IX АЛОНСО АРАГОНСКИЙ. БРАК ПО ЛЮБВИ | Лукреция Борджа | Глава XI НАМЕСТНИЦА ПАПЫ







Loading...