home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 26

Аэропорт Тегерана – управление компанией S-G. 17.48.

– Мы не даем вам разрешения на посадку! – проскрежетало в высокочастотном приемопередатчике пополам с помехами.

Гаваллан, Мак-Айвер и Роберт Армстронг сгрудились вокруг аппарата, напряженно вслушиваясь; вид за окнами был однообразный и тоскливый; приближалась ночь.

Они снова услышали невозмутимый голос Джона Хогга из подлетавшего к аэропорту 125-го:

– Службе управления полетами Тегерана, говорит Эхо Танго Лима-Лима, по состоянию на вчерашний день мы имеем разрешение из Киша на посадку и…

– Борт ETLL, мы не даем вам разрешения на посадку! – голос авиадиспетчера звучал напряженно и испуганно, и Мак-Айвер чертыхнулся себе под нос. – Повторяю, ответ отрицательный, все гражданские авиарейсы отменены, и никакие прибывающие рейсы не принимаются до последующего распоряжения имама… – За голосом авиадиспетчера они могли различить другие голоса, оживленно переговаривавшиеся на фарси; на данной частоте работали сразу несколько микрофонов. – Возвращайтесь в свой пункт вылета!

– Повторяю, у нас есть разрешение на посадку станции радиолокационного контроля на Кише, которая передала нас пункту диспетчерского управления Исфахана, подтвердившего наше разрешение. Да здравствует аятолла Хомейни и победа ислама… я в сорока милях к югу от контрольной точки Варамин, предполагаю садиться на ВВП левую. Пожалуйста, подтвердите, работает ли ваша система посадки по приборам. Есть ли в вашей системе другие рейсы?

На какое-то мгновение голоса на фарси заглушили все остальные на вышке, потом:

– Рейсы в системе отсутствуют, ETLL, система посадки по приборам не работает, но мы не да… – Голос на американском английском внезапно оборвался, и вместо него зазвучал другой, сердитый, с тяжелым акцентом: – Нет на посадки! Комитет дает приказ на Тегеран! Киш не Тегеран… Исфахан не Тегеран… мы даем приказ на Тегеран. Если посадки, вас арестовать.

Радостный голос Джона Хогга откликнулся тут же:

– Борт Эхо Танго Лима-Лима. Понял вас, Тегеран, вы не хотите, чтобы мы садились, и намерены не признавать наши разрешения, что, как я полагаю, является ошибкой, согласно закону о воздушных перевозках… Прошу режим ожидания номер один. – Потом, тут же, на собственной частоте компании S-G сквозь помехи прорезался его напряженный голос: – Центр, прошу совета!

Мак-Айвер немедленно переключил каналы и сказал в микрофон:

– Триста шестьдесят, режим ожидания номер один, – что означало, делай круг и жди ответа. Он посмотрел на помрачневшего Гаваллана. Роберт Армстронг насвистывал что-то невнятное. – Нам лучше протрубить ему отбой… если он сядет, они могут приписать ему неподчинение прямому распоряжению и конфисковать самолет, – сказал Мак-Айвер.

– При наличии официальных разрешений? – возмутился Гаваллан. – Вы сообщили на вышку, что у нас есть письмо британского посла, завизированное кабинетом Базаргана…

– Но не самим Базарганом, сэр, – заметил Роберт Армстронг, – да даже и в этом случае в практическом смысле эти сукины дети на вышке в данный момент сами себе закон. Я бы предложил… – Он вдруг замолчал и показал рукой; его лицо сделалось еще мрачнее. – Смотрите-ка! – По объездной дороге неслись два грузовика и машина с системой радиоуправления, ее высокая антенна болталась во все стороны. Они увидели, как грузовики въехали прямо на левую полосу и остановились на самой ее середине. Вооруженные «зеленые повязки» начали выпрыгивать из кузова, занимая боевые позиции. Машина с системой радиоуправления продолжала двигаться в их сторону.

– Черт! – выругался Мак-Айвер.

– Мак, ты думаешь, они отслеживают передачи на нашей частоте?

– Безопасней предположить, что именно так оно и есть, Энди.

Гаваллан взял микрофон.

– Отбой. Б, повторяю, Б.

– Эхо Танго Лима-Лима! – И на частоте вышки, голосом мягким и доброжелательным: – Тегеран: мы принимаем вашу просьбу отменить наше разрешение и официально обращаемся за разрешением на посадку завтра в полдень для доставки запчастей, срочно, повторяю, срочно затребованных компанией «Иран Ойл», и вывоза сотрудников, отбывающих в давно просроченный отпуск, с немедленным взлетом после разгрузки-погрузки.

Мак-Айвер удовлетворенно хмыкнул.

– Джонни всегда был скор на ногу. – Он повернулся к Армстронгу: – Мы включим ва…

– Режим ожидания номер один, Эхо Танго Лима-Лима, – распоряжение с вышки оборвало его на полуслове.

– Мы включим вас в список пассажиров, когда сможем, мистер Армстронг. Извините, сегодня порадовать нечем. Как насчет ваших бумаг?

Армстронг оторвал взгляд от приближавшейся машины.

– Я… э… я предпочел бы оказаться специалистом-консультантом S-G, отправляющимся в отпуск, если вы не против. Неоплачиваемый, разумеется. – Он посмотрел на Гаваллана. – Что означает «Б, повторяю, Б»?

– Попробуй завтра, в то же время.

– А если они удовлетворят запрос ETLL?

– Значит, все произойдет завтра… будете специалистом-консультантом.

– Спасибо. Будем надеется, что это будет завтра. – Армстронг взглянул на приближавшуюся машину и быстро добавил: – Вы будете у себя часов около десяти сегодня, мистер Гаваллан? Возможно, я мог бы заехать… просто поболтать, ничего серьезного.

– Конечно. Буду вас ждать. Мы ведь с вами уже встречались, не правда ли?

– Да. Если я не приеду до десяти пятнадцати, значит, у меня возникли задержки, и я не смогу приехать… вы знаете, как это бывает… и я свяжусь с вами утром. – Армстронг поднялся, готовясь уйти. – Спасибо.

– Хорошо. А где мы с вами встречались?

– Гонконг. – Роберт Армстронг вежливо кивнул и вышел, высокий и сутулый.

Они видели, как он прошел через офис и выбрал дверь, которая вела в ангар и к запасному выходу на стоянку где он оставил свою неприметную машину – машина Мак-Айвера была припаркована перед главным входом.

– Можно подумать, что он бывал здесь раньше, – задумчиво произнес Мак-Айвер.

– Гонконг? Совершенно его не помню. А ты?

– Тоже нет. – Мак-Айвер нахмурился. – Спрошу у Джен, у нее хорошая память на имена.

– Я не уверен, что этот Роберт чертов Армстронг мне нравится, или я ему доверяю, что бы там ни говорил Талбот.

Сегодня в полдень они навестили Талбота, чтобы выяснить все «кто», «что» и «почему» относительно Армстронга. Все, что Джордж Талбот им сказал, сводилось к следующему:

– О, вообще-то, он очень порядочный человек, и мы… э-э… мы были бы признательны, если бы вы его подбросили до дома и… э-э… не задавали слишком много вопросов. Вы, разумеется, останетесь отобедать? У нас еще остался очень приличный морской язык из Дувра, свежемороженый, полно икры или копченого лосося, если пожелаете, пара бутылочек «Де Лядусет» 76-го года на льду – или сосиски с картофельным пюре и домашний кларет, который я бы очень рекомендовал, если вы это предпочитаете. Шоколадный пудинг или бисквит с шерри, и у нас еще есть полкруга довольно приличного сыра стилтон. Весь мир может быть охвачен огнем, но мы по крайней мере сможем смотреть на этот пожар как джентльмены. Как насчет глоточка розового джина для аппетита?

Обед был очень хорош. Талбот говорил, что уход Бахтияра, оставившего поле боя Базаргану и Хомейни, может помочь избежать большинства неприятностей.

– Теперь, когда нет никакого риска военного переворота, все должно вернуться в нормальное состояние, со временем.

– А сколько, по вашему мнению, продлится это «со временем»?

– Пока у «них», кто бы «они» ни были, не кончатся патроны. Но, дорогой мой старина, мое мнение на самом деле ничего не значит. Значение имеет только мнение Хомейни, а один лишь Бог знает, что у Хомейни на уме.

Гаваллан вспомнил пронзительный хохоток, который вызвала у Талбота его собственная шутка, и улыбнулся.

– Что? – спросил Мак-Айвер.

– Да нет, просто вспомнил Талбота за обедом.

Машина иранцев все еще находилась метрах в ста от управления компании.

– Талбот хранит целую гору тайн и секретов. Как ты думаешь, о чем Армстронг хочет с тобой «поболтать»?

– Вероятно, напустит еще больше тумана… В конце концов, Мак, мы же ходили в посольство, наводили о нем справки. Любопытно! Обычно я не забываю… Гонконг? У меня он как будто ассоциируется со скачками в Счастливой Долине. Ладно, со временем вспомню. Одно могу сказать о нем, человек он пунктуальный. Я сказал ему, в пять часов, и он был здесь минута в минуту, даже хотя и возник, как домовой из темного угла. – Глаза Гаваллана блеснули под тяжелыми бровями, потом вернулись к машине, которая как раз подъезжала к зданию. – И так же, как Господь сотворил Шотландию, можно быть уверенным и в том, что он не хотел встречаться с нашим дружелюбным комитетом. Интересно, почему это?

Комитет состоял из двух вооруженных юношей, муллы – другого, не того, что был вчера, – и Саболира, изрядно вспотевшего начальника иммиграционной службы, все еще очень нервничающего.

– Добрый вечер, ваши превосходительства, – приветствовал их Мак-Айвер, чьи ноздри яростно протестовали против вторгшегося в кабинет запаха застарелого пота. – Не желаете ли чашку чаю?

– Нет-нет, благодарю вас, – ответил Саболир. Он все еще держал себя крайне настороженно, хотя и пытался скрыть это под маской высокомерия. Он занял лучшее кресло в комнате. – У нас для вас новые правила.

– О? – Мак-Айверу за последние пару лет доводилось иметь с ним дело, и он иногда подбрасывал ему ящик виски, заправлял его машину и время от времени бесплатно перевозил на своих вертолетах и размещал его и его семью в летние каникулы на курортах Каспия: «Мы забронировали комнаты для нескольких наших директоров, но они не могут ими воспользоваться, дорогой господин Саболир. Жалко будет просто потерять эти номера, не правда ли?» Однажды он организовал для него недельную поездку в Дубай на двоих. Девушка была молода и очень красива, и, по беззастенчивому предложению Саболира, ее провели по бухгалтерским книгам S-G как иранского специалиста. – Чем мы можем быть вам полезны?

К их удивлению Саболир достал паспорт Гаваллана и лист бумаги с предыдущим разрешением на посадку и положил их на стол:

– Вот ваш паспорт и бумаги… э-э… подтвержденные и одобренные, – произнес он голосом, который, помимо его воли, делался маслянистым от торжественной официальности момента. – Имам приказал немедленно возобновить нормальное функционирование. Э-э… Исламское государство Иран вернулось к нормальной жизни, и аэропорт откроется… э-э… через три дня для всех обычных, предварительно согласованных воздушных сообщений. Вы должны теперь вернуться к нормальной работе.

– Мы снова начнем подготовку пилотов иранских ВВС? – поинтересовался Мак-Айвер, с трудом контролируя свой голос, чтобы тот не выдал охватившего его ликования, ибо это был очень большой и очень прибыльный контракт.

Саболир заколебался.

– Да, я полагаю, вы…

– Нет, – твердо произнес мулла на хорошем английском. – Нет. Пока имам или Революционный комитет не дадут своего согласия. Я прослежу за тем, чтобы вы получили твердый ответ. Я не думаю, что эта часть вашей деятельности возобновится в ближайшее время. Тем временем, к вашей обычной работе – доставке запчастей на ваши базы и полетам по контракту для оказания помощи «Иран Ойл» в возобновлении добычи нефти или «Иран Лес» и так далее – при условии, что все полеты будут согласовываться заранее, – вы можете приступить послезавтра.

– Отлично! – сказал Гаваллан, и Мак-Айвер эхом повторил это слово вслед за ним.

– Сменные группы пилотов и вахты нефтяников, доставка и вывоз, при условии предварительного согласования и наличия у них необходимых документов, – продолжал мулла, – возобновляются послезавтра. Добыча нефти определяется как главный приоритет. «Страж ислама» будет сопровождать каждый полет.

– При условии предварительной заявки, и если этот человек не задержит вылет. Но без оружия, – вежливо ответил Мак-Айвер, готовясь к неизбежному столкновению.

– Вооруженный «страж ислама» будет с вами в рейсе для вашей защиты от захвата вертолета врагами государства! – отрезал мулла.

– Мы будем счастливы сотрудничать, ваше превосходительство, – спокойно вмешался Гаваллан, – очень счастливы, поверьте, но я уверен, вы не захотите ставить под угрозу человеческие жизни или безопасность исламского государства. Я официально прошу вас обратиться к имаму с просьбой согласиться на полное отсутствие оружия на борту – совершенно очевидно, что вы имеете к нему прямой доступ. Тем временем, все наши машины останутся на земле, пока я не получу подтверждения или разрешения моего правительства.

– Вы не станете отменять полеты, и вы вернетесь к нормальной работе! – Мулла рассердился не на шутку.

– Может быть, мы достигнем компромисса до получения согласия имама: ваши «стражи» оставляют при себе оружие, но капитан на время полета будет хранить у себя их патроны. Согласны?

Мулла колебался.

Голос Гаваллана стал тверже:

– Имам приказал сдать ВСЕ оружие, разве нет?

– Да. Очень хорошо, я согласен.

– Благодарю вас. Мак, подготовь соответствующую бумагу на подпись его превосходительству, это решит проблему для всех наших ребят. Теперь, нам нужны новые летные документы, ваше превосходительство, единственные, которые у нас есть, это старые… э-э… бесполезные бумаги, выданные предыдущим режимом. Вы дадите нам необходимые полномочия? Вы сами, ваше превосходительство? Ясно, что вы человек значительный и в курсе всего, что происходит. – Он смотрел, как на его глазах мулла приосанился в ответ на лесть и стал выглядеть еще значительнее. Мулле было тридцать с небольшим, засаленная борода, изношенная одежда. По его выговору Гаваллан отнес его к бывшим британским студентам, одному из тысяч иранцев, которых шах по грантам отправил за границу для получения западного образования. – Вы, разумеется, немедленно выдадите нам новые бумаги, чтобы сделать нас законными для новой эры?

– Мы… э-э… мы подпишем новые документы для каждого из наших вертолетов, да. – Мулла достал какие-то бумаги из своего потрепанного портфеля и надел старые очки с толстыми линзами, одна из которых была с трещиной. Документ, который он искал, оказался в самом низу. – Вам доверено в управление тринадцать иранских 212-х, семь 206-х и четыре «Алуэтта» в разных местах базирования, все они имеют иранские регистрационные номера и принадлежат Иранской вертолетной компании – так?

Гаваллан покачал головой.

– Не совсем. На данный момент они фактически являются собственностью вертолетной компании S-G из Абердина. Иранская вертолетная компания, наше совместное предприятие с иранскими партнерами, не является владельцем этих вертолетов, пока они не оплачены.

Мулла нахмурился, потом поднес бумагу ближе к глазам.

– Но договор, по которому право собственности передается Иранской вертолетной компании, подписан, не так ли?

– Это так, но его вступление в силу зависит от производства платежей, которые… задерживаются.

– Имам сказал, что все долги будут оплачены, значит, они будут оплачены.

– Разумеется, но до тех пор право собственности передается по факту оплаты, – осторожно продолжал Гаваллан, надеясь, против всех ожиданий, что диспетчерская вышка удовлетворит хитро сформулированную просьбу Джонни Хогга о разрешении на посадку на завтрашний день. Интересно, может этот сладкоречивый сукин сын выдать такое разрешение? – спрашивал он себя. Если Хомейни приказал, чтобы все возвращалось к нормальной жизни, все придет в норму, и я могу спокойно вернуться в Лондон. Если повезет, я успею заключить контракт с «ЭксТекс», которые предполагает выплату аренды за новые Х63, до конца недели. – В течение многих месяцев мы осуществляли платежи от имени ИВК по всем этим вертолетам, с процентами, банковской комиссией и так далее, из наших собственных средств, и мы…

– Ислам запрещает ростовщичество и выплату процентов, – произнес мулла с полной непреложностью, которая совершенно потрясла Гаваллана и Мак-Айвера. – Банки не имеют права взимать проценты. Ни единого. Это ростовщичество.

Гаваллан бросил взгляд на Мак-Айвера, потом обеспокоенно обратил все свое внимание на муллу.

– Если банки не могут взимать проценты, то как будет функционировать бизнес, внутренне и внешне?

– Согласно исламскому закону. Только по исламскому закону. Коран запрещает ростовщичество. – Мулла с отвращением добавил: – То, чем занимаются иностранные банки, есть зло. Именно из-за них Иран пережил столько бед. Банки – организации, порожденные злом, и мы их не потерпим. Что касается Иранской вертолетной компании, Исламский революционный комитет приказал приостановить деятельность всех совместных предприятий до рассмотрения их деятельности. – Мулла помахал бумагами. – Все эти вертолеты – иранские, зарегистрированные в Иране, иранские! – Он снова, прищурившись, посмотрел в документ. – Здесь в Тегеране у вас три 212-х, четыре 206-х и один вертолет марки 47G4 здесь в аэропорту, не так ли?

– Они разбросаны по разным местам, – осторожно сообщил ему Мак-Айвер, – здесь, в Дошан-Таппехе и в Гелег-Морги.

– Но все они находятся здесь, в Тегеране?

Пока Гаваллан говорил, Мак-Айвер пристально наблюдал за муллой, стараясь понять, что это за человек; кроме того, он пытался прочесть вверх ногами текст на документах, чтобы понять их содержание. Тот, что мулла держал сейчас в руке, оказался списком всех их вертолетов с регистрационными номерами и являлся копией манифеста, постоянно хранившегося на диспетчерской вышке, который S-G была обязана постоянно обновлять. Его желудок неприятно сжался, когда он заметил обведенные красным кружком ЕР-НВС – 212-й Локарта – и EP-HFC, 206-й Петтикина.

– Один 212-й у нас позаимствовал Бендер-Делам, – сказал он, решив не рисковать, проклиная в душе Валика и надеясь, что Том Локарт сейчас или в Бендер-Деламе или, живой и невредимый, добирается домой. – Остальные здесь.

– Позаимствовал… это у нас будет ЕР… ЕР-НВС? – вычислил мулла, очень довольный собой. – Так, где…

Его прервал голос авиадиспетчера:

– Эхо Танго Лима-Лима, в просьбе отказано. Свяжитесь с Исфаханом на частоте 118,3. Всего доброго.

– Совершенно правильно… хорошо. – Мулла удовлетворенно кивнул.

Гаваллан и Мак-Айвер еще крепче выругались про себя, а Саболир, который молча наблюдал и слушал эту сцену, прекрасно понимая игру, затеянную двумя британцами, пытающимися манипулировать муллой, мысленно фыркнул, избегая встречаться с кем-нибудь взглядами, безопасности ради, пристально глядя в пол. Один раз, секунду назад, когда внимание муллы было сосредоточено на чем-то другом, он ловко перехватил взгляд Мак-Айвера и ободряюще полуулыбнулся ему, изображая дружбу и цепенея от страха при мысли, что Мак-Айвер может неправильно истолковать все эти предыдущие одолжения и любезности, которые были лишь справедливой оплатой его трудов, обеспечивавших беспрепятственное прохождение через границу поступавших запчастей и выезжавших сотрудников. Сегодня утром по радио представитель Исламского революционного комитета призвал всех законопослушных граждан обличить любого, кто совершил преступления против ислама. За сегодняшний день были арестованы трое из его коллег, отчего по всему аэропорту прокатилась дрожь ужаса. «Стражи ислама» никаких особых причин не назвали, просто уволокли их с собой и бросили в тюрьму «Эвин» – ненавистную всем тюрьму САВАК – где, по слухам, полсотни «врагов ислама» были расстреляны сегодня после проведенных на скорую руку судов. Среди арестованных был один из его собственных людей, который вчера принял десять тысяч риалов и три двадцатилитровых канистры с бензином – человек оставил себе одну канистру, а другие две Саболир, как полагалось, отвез к себе домой в качестве своей справедливой доли. О Аллах, сделай так, чтобы они не обыскивали мой дом.

По высокочастотному каналу прозвучал все такой же жизнерадостный голос Джонни Хогга:

– Эхо Танго Лима-Лима, спасибо. Да здравствует революция, и всего вам доброго. – Потом по их собственному каналу: – Центр, подтвердите.

Мак-Айвер протянул руку и переключился на их собственный канал.

– Режим ожидания номер один! – приказал он, остро ощущая на себе пытливый взгляд муллы. – Как вы считае…

– Ага. Вы переговариваетесь с самолетом напрямую. Частный канал связи?

– Это канал компании, ваше превосходительство. Нормальная практика.

– Нормальная. Да. Значит, ЕР-НВС находится в Бендер-Деламе? – спросил мулла и прочел вслух с документа: – «Доставка запчастей». Это действительно так?

– Да, – ответил Мак-Айвер, молясь про себя.

– Когда вертолет должен вернуться?

Мак-Айвер ощущал внимание муллы на себе как физическую тяжесть.

– Не знаю. Мне не удалось связаться с Бендер-Деламом. Я сообщу вам сразу же, как смогу. А теперь, ваше превосходительство, касательно разрешений для наших различных рейсов, как вы счи…

– ЕР-НFС. ЕР-НFС находится в Тебризе?

– Он находится на небольшом летном поле в Форша, – ответил Мак-Айвер, чувствуя себя совсем худо и молясь, чтобы это безумие у дорожной заставы в Казвине прошло незамеченным и было забыто. В который раз он спросил себя, куда подевался Эрикки. Они договорились, что он встретится с ними в его квартире в три часа дня, чтобы ехать в аэропорт, но финн так и не появился.

– Летное поле в Форша?

Мак-Айвер увидел, что мулла пристально смотрит на него, и, сделав над собой усилие, сосредоточился на разговоре.

– ЕР-HFC вылетел в Тебриз в субботу, чтобы доставить запчасти и забрать сменившуюся вахту. Вертолет вернулся вчера вечером. Завтра он будет отмечен в новом манифесте.

Мулла внезапно нахмурился.

– Но обо всех вылетающих и прибывающих вертолетах вы должны докладывать немедленно. На вчерашний день у нас нет никаких записей о выдаче разрешения на прибытие сюда.

– Вчера капитан Петтикин не смог связаться с диспетчерским центром Тегерана. Полагаю, там распоряжались военные. Он пытался выйти на связь на всем протяжении полета. – Мак-Айвер тут же добавил: – Если мы должны возобновить нормальную работу, кто будет давать разрешения на полеты для «Иран Ойл»? Как всегда, господин Дариуш?

– Э-э… да, думаю, что он. Но почему о его возвращении не было доложено вчера?

Гаваллан вмешался с деланным воодушевлением:

– Эффективность ваших действий произвела на меня огромное впечатление, ваше превосходительство. Жаль, что военные авиадиспетчеры, дежурившие вчера, не могут похвастаться таким же отношением в работе. Мне совершенно ясно, что новая Исламская республика намного превзойдет любое западное предприятие. Для нас будет подлинным удовольствием служить нашим новым работодателям. Да здравствует новизна! Позвольте нам узнать ваше имя?

– Я… меня зовут Мохаммед Тегерани, – ответил иранец, снова попадаясь на удочку.

– Тогда, ваше превосходительство Тегерани, могу я просить вас воспользоваться своей властью? Если бы мой борт Эхо Танго Лима-Лима мог получить ваше разрешение совершить завтра посадку, мы могли бы безмерно повысить эффективность нашей работы, приблизив ее к вашей. В этом случае я мог бы гарантировать, что наша компания обеспечит для аятоллы Хомейни и его личных помощников – таких, как вы, – тот уровень обслуживания, какой он и они вправе ожидать. Запчасти, которые доставит ETLL, вернут в строй еще два 212-х вертолета, а я смогу вернуться в Лондон, чтобы еще более усилить нашу поддержку вашей великой революции. Вы, разумеется, согласитесь?

– Это невозможно. Комитет не…

– Я уверен, комитет прислушается к вашему совету. О, я заметил, что вы имели несчастье повредить свои очки. Это ужасно. Я сам без очков как без рук. Возможно, я мог бы распорядиться, чтобы 125-й привез вам завтра новую пару из Эль-Шаргаза?

Мулла не знал, что делать. Глаза его очень беспокоили. Желание получить новые очки, хорошие очки, было почти непреодолимым. О, это было бы невероятное сокровище, дар Бога. Конечно же, это Аллах вложил эту мысль в голову чужеземца.

– Не думаю… я не знаю. Комитет не смог бы сделать то, о чем вы просите, так быстро.

– Я понимаю, как это сложно, но если вы замолвите слово в нашу пользу перед комитетом, они, конечно же, к вам прислушаются. Это оказало бы нам неоценимую помощь, и мы были бы пред вами в неоплатном долгу, – добавил Гаваллан, воспользовавшись этой веками проверенной фразой, которая на любом языке означала: что вы хотите взамен? Он заметил, что Мак-Айвер переключился на частоту диспетчерской вышки и держит микрофон наготове. – Для передачи нужно нажать кнопку на микрофоне, ваше превосходительство, если вы почтите нас своим содействием…

Мулла Тегерани колебался, не зная, как ему поступить. Когда он посмотрел на микрофон, Мак-Айвер метнул многозначительный взгляд в сторону Саболира.

Саболир сразу его понял, реакция у него была отменной.

– Разумеется, что бы вы ни решили, ваше превосходительство Тегерани, комитет согласится с этим, – заговорил он елейным голосом. – Но завтра, завтра, как я понимаю, вам приказано посетить другие аэродромы, чтобы точно установить, где и сколько гражданских вертолетов располагаются на вашей территории, а это весь Тегеран? Да?

– Таков приказ, да, – кивнул мулла. – Я и некоторые члены моего комитета должны завтра посетить другие аэродромы.

Саболир тяжело вздохнул, изображая глубокое разочарование; Мак-Айвер с трудом удержался от смеха, настолько иранец переигрывал.

– К сожалению, вам будет невозможно посетить их все на машине или пешком и успеть вернуться, чтобы проследить, лично проследить за прибытием и немедленным отлетом этого единичного самолета, который, совершенно не по его вине, завернули обратно единственно из-за высокомерия диспетчеров Киша и Исфахана, которые осмелились принять решение, не проконсультировавшись с вами.

– Верно, верно, – закивал мулла. – Это их вина!

– Семь часов утра вас устроят, ваше превосходительство Тегерани? – тут же произнес Мак-Айвер. – Мы будем счастливы помочь комитету нашего аэропорта. Я дам вам нашего лучшего пилота, и вы успеете вернуться, имея более чем достаточно времени, чтобы… э-э… лично проследить за немедленным отлетом севшего самолета. Сколько человек полетят с вами?

– Шесть… – рассеянно произнес мулла, ошеломленный мыслью о том, что он сможет выполнить полученные им приказания – Божий труд – с таким удобством и с такой роскошью, как настоящий аятолла. – Это… это можно было бы устроить?

– Разумеется! – воскликнул Мак-Айвер. – В семь утра здесь, у нас. Капитан… э-э… старший капитан Натаниэль Лейн подготовит 212-й к полету. Семь человек, включая вас, и до семи жен. Вы, разумеется, полетите в кабине, рядом с пилотом. Считайте, что все уже готово.

Мулла летал всего два раза в жизни: в Англию, на учебу в университет, и обратно домой, специальным чартерным рейсом «Иран Эйр» для студентов в битком набитом самолете. Он широко улыбнулся и протянул руку за микрофоном:

– В семь утра.

Мак-Айвер и Гаваллан ничем не выдали своего облегчения, добившись этой победы. Как и Саболир.

Саболир был доволен, что мулла угодил в ловушку. На все воля Аллаха! Теперь, если меня ложно обвинят, у меня есть союзник, сказал он себе. Этот дуралей, этот лже-мулла, сын собаки, разве он только что не принял взятку – ясно, что это не пешкеш, – на самом деле даже две взятки: новые очки и несогласованный, неоправданно дорогой перелет на вертолете? Разве он сознательно не позволил обвести себя вокруг пальца этим медоточивым, бесконечно вероломным англичанам, которые до сих пор считают, что могут соблазнить нас своими побрякушками и украсть все наше достояние за несколько риалов? Только послушайте, как этот тупица дает чужеземцам все, что им нужно!

Он посмотрел на Мак-Айвера. Со значением. И поймал его взгляд. Потом снова уставился в пол. Ну а теперь ты, высокомерный сын собаки с Запада, думал он, какую ценную услугу ты должен будешь оказать мне в обмен на мою помощь?


Французский клуб. 19.10. Гаваллан принял от одетого в форменную одежду французского официанта бокал красного вина, Мак-Айвер – белого.

Они чокнулись и сделали по живительному глотку, чувствуя себя уставшими после возвращения из аэропорта. Они сидели в просторном зале вместе с другими гостями, большей частью европейцами, мужчинами и женщинами. Зал выходил окнами на покрытые снегом сады и теннисные корты, кресла были современными и удобными, стойка бара – длинной. В разных частях этого прекрасного здания, расположенного в лучшей части Тегерана, имелось множество других залов и комнат для банкетов, танцевальных вечеров, званых обедов, карточных игр, сауны. Французский клуб оставался единственным клубом для иностранцев, который еще функционировал. Клуб Американских Вооруженных сил с его огромным комплексом развлекательных и спортивных площадок и бейсбольным полем, а также Британский, Немецкий и большинство других клубов, включая клубы американских стран помимо США, были закрыты, их барные стойки и запасы алкогольных напитков разбиты.

– Господи, до чего же хорошая штука, – заметил Мак-Айвер; холодное как лед вино очистило рот и горло, унеся с собой образовавшийся за день неприятный налет. – Только Джен не говори, что мы сюда заезжали.

– Это и ни к чему, Мак. Она и так узнает.

Мак-Айвер кивнул.

– Ты прав, ладно. Мне удалось заказать здесь на вечер столик для ужина, и это влетело мне в изрядную копеечку, но оно того стоит. Раньше в это время здесь столиков не ставили, обслуживали только стоя… – Он обернулся на взрыв смеха, раздавшийся из дальнего угла, где сидели какие-то французы. – В первый момент мне показалось, что это Жан-Люк. Такое чувство, что целые годы прошли с тех пор, как мы собрались здесь на его предрождественский вечер… Интересно, соберемся ли мы когда-нибудь еще на такой же.

– Конечно соберетесь, – сказал Гаваллан, чтобы приободрить его, озабоченный тем, что огонь, всегда горевший в сердце его старого друга, словно угасает. – Не давай этому мулле испортить тебе настроение.

– У меня от него мурашки по коже… как и от Армстронга, если уж на то пошло. И от Талбота. Но ты прав, Энди, я не должен позволять всему этому меня расстраивать. Сегодня мы в лучшей форме, чем были два дня назад… – Новый взрыв смеха отвлек его, и он начал вспоминать все те замечательные вечера, которые провел здесь с Дженни, и Петтикином, и Локартом – сейчас о нем думать не буду, – и со всеми остальными пилотами и их многочисленными друзьями, британцами, американцами, иранцами. Никого не осталось, большинства из них уже не осталось. Раньше ведь как бывало: «Джен, давай-ка сходим во Французский клуб, там сегодня днем финал теннисного турнира…», или: «Валик сегодня вечером с восьми часов устраивает коктейль в Иранском офицерском клубе…», или: «Сегодня матч по поло, матч по бейсболу, вечер с купаньем, вечер с катанием на лыжах…», или: «Извини, в этот уик-энд мы приглашены на посольский прием на Каспии…», или: «Я бы с удовольствием, но Джен не может, она поехала в Исфахан посмотреть ковры для дома…»

– Раньше у нас здесь было столько всего, Энди, светская жизнь тут была лучшая на свете, и думать нечего, – сказал он. – Теперь нам трудно даже просто поддерживать связь со своими базами.

Гаваллан кивнул.

– Мак, – мягко сказал он, – прямой ответ на прямой вопрос. Ты хочешь уехать из Ирана и чтобы кто-то другой встал на твое место?

Мак-Айвер непонимающе уставился на него.

– Боже всемогущий, откуда у тебя такие мысли? Нет, абсолютно нет! Ты хочешь сказать, ты подумал, раз я слегка расстроился, так… Боже милостивый, нет, – произнес он, но его сознание, будто пробудившись от толчка, задало ему тот же самый вопрос, о котором он всего несколько дней назад и помыслить не мог: а не теряешь ли ты действительно все это: свою волю, хватку, свою потребность идти дальше – не пришло ли время уйти? Не знаю, подумал он, с ноющей болью ощутив холод правды, однако лицо его улыбалось. – Все в порядке, Энди. Нет ничего такого, с чем бы мы не справились.

– Хорошо. Извини, я надеюсь, ты не в обиде за этот вопрос. Я думаю, то, что сказал мулла, меня приободрило – за исключением того, когда он заговорил о «наших иранских вертолетах».

– На самом деле, Валик и партнеры вели себя так, будто наши вертолеты принадлежат им с момента подписания контракта.

– Слава богу, контракт британский, и обязательность его исполнения регулируется британским законодательством. – Гаваллан посмотрел поверх плеча Мак-Айвера, и глаза его чуть заметно расширились. Девушке, входившей в зал, было лет двадцать восемь: черные волосы, темные глаза, поразительно красивые лицо и фигура.

Мак-Айвер проследил за его взглядом, оживился, встал.

– Привет, Сайада, – сказал он, подзывая ее. – Позволь представить тебе Эндрю Гаваллана? Энди, это Сайада Бертолен, подруга Жан-Люка. Ты к нам присоединишься?

– Спасибо, Мак, но извини, не могу, я как раз собиралась сыграть партию в сквош с подругой. Ты хорошо выглядишь. Рада познакомиться с вами, мистер Гаваллан. – Она протянула руку, и Гаваллан пожал ее. – Простите, мне нужно бежать, передай Дженни мою любовь.

Они снова сели.

– Официант, пожалуйста, еще раз то же самое, – заказал Гаваллан. – Мак, между нами говоря, эта птичка заставила меня почувствовать настоящую слабость во всем теле!

Мак-Айвер расхохотался.

– Обычно эффект бывает прямо противоположным! Она, без сомнения, очень популярна, работает в кувейтском посольстве, сама – ливанка, и Жан-Люк от нее совершенно без ума.

– Черт подери, я его не виню… – Улыбка Гаваллана растаяла: в дальнюю дверь в зал вошел Роберт Армстронг; его сопровождал высокий иранец с волевым лицом лет пятидесяти с небольшим. Армстронг заметил Гаваллана, коротко кивнул, потом вернулся к разговору со своим спутником, вышел с ним из зала и поднялся по лестнице туда, где располагались другие залы и комнаты. – Интересно, какого дьявола этот человек со… – Гаваллан замолчал: воспоминания вдруг нахлынули потоком. – Роберт Армстронг, старший суперинтендант Департамента уголовного розыска Кулуна, вот кто он такой… вернее, кто он был такой!

– Департамента уголовного розыска? Ты уверен?

– Да. Департамент или Специальная служба[44]… погоди минутку… он… да, верно, он был другом Иэна, если разобраться, там-то я с ним и познакомился, в Большом доме на Пике, а не на скачках вовсе, хотя я его и там мог видеть с Иэном. Если память мне не изменяет, это было как раз в тот вечер, когда Квиллан Горнт явился туда очень незваным гостем… точно уже не помню, но, думаю, это была годовщина свадьбы Иэна и Пенелопы, как раз перед тем, как я уехал из Гонконга… Господи, это было почти шестнадцать лет назад; неудивительно, что я не мог его вспомнить.

– У меня было такое чувство, что он вспомнил тебя сразу же, как только мы встретились вчера в аэропорту.

– У меня тоже. – Они допили вино и ушли, оба ощущая странное беспокойство.


Тегеранский университет. 19.32. Митинг левых, собравший на прямоугольном дворе перед университетом больше тысячи студентов, проходил шумно и был сопряжен с немалой опасностью: слишком много фракций, слишком много фанатиков и слишком многие из них при оружии. Вечер был сырым и холодным; ночная тьма еще не опустилась, хотя в сумерках в студенческой массе уже зажглись несколько фонарей и факелов.

Ракоци стоял в толпе в задних рядах, полностью слившись с нею. Он был одет во что попало, как и остальные, и выглядел так же, как они, хотя теперь его легенда изменилась, и он перестал быть Смитом или Федором Ракоци, русским мусульманином, сторонником исламского марксизма; здесь, в Тегеране, он превратился в Дмитрия Язернова, советского представителя Центрального комитета Туде – должность, которую он время от времени занимал последние несколько лет. Он стоял в углу прямоугольника вместе с пятью студенческими вожаками из Туде, прикрытый стеной от пронизывающего ветра; его автомат висел у него на плече, взведенный и готовый к бою, и он ждал, когда раздастся первый выстрел.

– Теперь уже в любой момент, – тихо сказал он.

– Дмитрий, кого мне снимать первым? – нервно спросил один из студентов.

– Моджахеда, этого не знающего своей матери ублюдка, вон того, который вон там стоит, – терпеливо ответил он, указав на человека с черной бородой, который по возрасту был гораздо старше остальных. – Только не спеши, Фармад, и вперед меня не лезь. Он профессионал и член ООП.

Его товарищи остолбенело уставились на него.

– А почему его, если он из ООП? – спросил Фармад, низкорослый юноша, почти карлик, с крупной головой и маленькими умными глазами. – Все эти годы люди из ООП были нашими большими друзьями, обучали нас, поддерживали, снабжали оружием.

– Потому что теперь ООП станет поддерживать Хомейни, – все так же терпеливо объяснил Ракоци. – Разве Хомейни не пригласил Арафата сюда на следующей неделе? Разве он не передал ООП здание израильской миссии в качестве их постоянной штаб-квартиры? ООП может поставить Ирану всех технических специалистов, которые нужны Базаргану и Хомейни, чтобы заменить израильтян и американцев – особенно на нефтяных промыслах. Ты же не хочешь, чтобы положение Хомейни упрочилось, а?

– Нет, но ООП нам так…

– Иран – не Палестина. Палестинцам следует оставаться в Палестине. Вы выиграли революцию. Зачем отдавать свою победу чужакам?

– Но ведь ООП была нашим союзником, – настаивал Фармад, и Ракоци обрадовался, что обнаружил изъян до того, как этому человеку была передана некоторая доля власти.

– Союзники, ставшие врагами, теряют свою ценность. Помни о главной цели.

– Я согласен с товарищем Дмитрием, – отозвался другой, голос его звучал взвинченно, глаза были холодными и очень жесткими. – Нам не нужно, чтобы ООП тут раздавала приказы. Если ты не хочешь его устранять, Фармад, его устраню я. Всех их, и всех собак с зелеными повязками тоже!

– ООП доверять нельзя, – сказал Ракоци, продолжая один и тот же урок, сея все те же семена. – Посмотрите только, как они все время виляют, хитрят, меняют позицию даже у себя на родине: в один момент заявляют, что они марксисты, в другой – что мусульмане, в следующий – заигрывают с архипредателем Садатом, потом нападают на него. У нас есть документальные свидетельства всего этого, – добавил он, с привычной ловкостью внедряя дезинформацию, – а также документы, доказывающие, что они планируют убийство короля Хусейна и захват Иордании, а потом заключение сепаратного мира с Израилем и Америкой. У них уже прошли тайные встречи с ЦРУ и израильтянами. На самом деле они вовсе не против Израиля…

Ах, Израиль, размышлял он, пока его рот выговаривал давно продуманный и подготовленный текст, насколько же ты важен для матушки-России, так чудесно усевшийся в этом котле – постоянный источник раздражения, который будет гарантированно приводить всех мусульман в бешенство до скончания веков, особенно этих шейхов с их такими богатыми нефтью вотчинами, который так же гарантированно будет натравливать всех мусульман на христиан, на нашего главного врага – твоих американских, британских и французских союзников, – при этом ограничивая их мощь и держа их и весь Запад в состоянии неустойчивости, пока мы захватываем жизненно важные куски пирога: в этом году – Иран, в следующем – Афганистан, потом – Никарагуа, дальше – Панама, следом – другие, всегда реализуя один неизменный план: обладание Ормузским проливом, Панамой, Константинополем и сокровищницей Южной Африки. Ах, Израиль, ты – наша козырная карта в мировой игре в «Монополию». Но мы никогда не выложим тебя на стол и не продадим! Мы не оставим тебя! О, мы позволим тебе проиграть много сражений, но не всю войну; мы позволим тебе умирать с голоду, но никогда не дадим умереть; мы позволим твоим соотечественникам-банкирам финансировать нас и, таким образом, свое собственное уничтожение; мы дадим тебе сосать из Америки кровь, пока она не сдохнет; мы укрепим твоих врагов – но не слишком – и поможем им трахнуть тебя всем скопом. Но не волнуйся, мы никогда не дадим тебе исчезнуть с лица земли. О нет! Никогда. Для нас ты – слишком большая ценность.

– Люди из ООП смотрят на всех свысока, слишком важничают, – мрачно заметил высокий студент. – Вежливого слова от них не услышишь, и они совсем не признают мирового значения Ирана и ничего не знают о нашей древней истории.

– Правильно! Они – тупые селяне, а сами паразитами присосались ко всем странам Ближнего Востока и Персидского залива, захапав себе все лучшие рабочие места.

– Верно, – согласился другой, – они хуже евреев…

Ракоци расхохотался про себя. Ему очень нравилась его работа, нравилось работать со студентами университетов – всегда благодатная почва, – нравилось быть учителем. Так ведь я учитель и есть, удовлетворенно думал он, профессор терроризма, власти и захвата власти. Хотя, наверное, я больше землепашец, крестьянин: бросаю семена в почву, поливаю, пестую, оберегаю их, потом собираю урожай, трудясь с утра до ночи круглый год, как и пристало крестьянину. Некоторые годы выдаются урожайными, другие – худыми, но каждый год я чуть-чуть прибавляю, становлюсь опытнее, мудрее, глубже узнаю землю, набираюсь еще больше терпения – весна-лето-осень-зима – хозяйство всегда одно и то же, Иран, всегда одна и та же цель: в лучшем случае сделать Иран частью России, в худшем – российским сателлитом для защиты моей священной родины. Став ногой на Ормузском проливе…

Да, думал он, наполняясь изнутри неземным, всепоглощающим, религиозным светом, если бы я смог подарить Иран матушке-России, моя жизнь не была бы прожита напрасно.

Запад заслуживает поражения, особенно американцы. Они такие идиоты, настолько эгоцентричны, но самое главное их качество – тупость. Не укладывается в голове, как этот Картер может не понимать значения Ормузского пролива вообще и Ирана в частности, и какой катастрофой обернется для Запада их потеря. Ах, каким ценным союзником для нас оказался Картер. Если бы я верил в Бога, я бы вознес молитву: Бог велик, Бог велик, защити нашего главного союзника, президента Гороха, дай ему переизбраться на второй срок! Если он будет президентом еще четыре года, мы положим Америку в карман и станем править миром! Бог велик, Бог…

Внезапно он похолодел. Он так долго притворялся мусульманином, что это прикрытие иногда брало верх над его внутренним я, и тогда он начинал задавать вопросы и сомневаться.

Все тот же ли я Игорь Мзитрюк, капитан КГБ, женатый на моей обожаемой Делоре, моей такой прекрасной армянке, которая живет в Тбилиси и ждет, когда я вернусь домой? Дома ли она сейчас, эта женщина, которая тайно, очень тайно, верит в Бога – Бога христиан, который ничем не отличается от Бога мусульман и евреев?

Бог. Бог, имеющий тысячу имен. А есть ли Бог?

Бога нет, сказал он себе, словно повторяя затверженный урок, и убрал эту мысль в ее ячейку, сосредоточившись на бунте, который должен был сейчас вспыхнуть.

Напряжение вокруг него уверенно нарастало, над огромной толпой студентов тут и там взвивались обозленные выкрики:

– Мы проливали кровь не для того, чтобы муллы захапали себе всю власть! Объединяйтесь, братья и сестры! Объединяйтесь под знаменами Туде…

– Долой Туде! Объединяйтесь во имя священного исламо-марксистского дела, мы, моджахедин, проливали свою кровь и мы – мученики имама Али, первого среди мучеников, и Ленина…

– Долой мулл, долой Хомейни, архипредателя Ирана…

Громкие крики приветствовали последний лозунг, к ним присоединились другие, потом постепенно на первый план вновь вышел голос, кричавший:

– Объединяйтесь, братья и сестры, объединяйтесь вокруг истинных вождей революции, Туде, объединяйтесь для защи…

Ракоци критическим взглядом окинул это скопление людей. Оно все еще было разрозненным, бесформенным, еще не превратилось в толпу, которую можно было бы направлять и использовать как оружие. Несколько случайных участников, очевидных исламистов, наблюдали за происходящим с разной степенью отвращения или гнева. Студенты более умеренных взглядов, послушав, отходили, качая головами, и оставляли сцену тому подавляющему большинству своих сверстников, которое состояло из студентов, глубоко преданных делу и настроенных против Хомейни.

Вокруг них возвышались кирпичные здания университета, построенного шахом Резой в тридцатых годах. Пять лет назад Ракоци проучился здесь несколько семестров под видом азербайджанского студента, хотя в Туде его знали как Дмитрия Язернова, который был прислан – согласно сложившейся модели – для создания студенческих ячеек. С момента своего существования университет был источником инакомыслия, антишахских настроений, хотя шах Мохаммед поддерживал образование более щедро, чем любой другой монарх в персидской истории. Тегеранские студенты стояли в авангарде восстания задолго до того, как Хомейни стал его объединяющим стержнем.

Без Хомейни мы бы никогда не одержали победы, подумал он. Хомейни стал тем пламенем, вокруг которого мы все смогли собраться и объединиться, чтобы сбросить шаха с трона и вышвырнуть американцев. Он вовсе не выживший из ума старик и узколобый фанатик, как многие говорят, на самом деле он безжалостный лидер с опасно четким планом, опасно большим обаянием и опасно огромным влиянием среди шиитов – поэтому теперь пришло ему время воссоединиться с его Богом, которого никогда не было.

Ракоци вдруг рассмеялся.

– Что это ты? – спросил Фармад.

– Я просто подумал, что скажут Хомейни и все муллы, когда обнаружат, что Бога нет и никогда не было, что нет ни рая, ни ада, ни девственных гурий, что все это – миф.

Другие рассмеялись вместе с ним. Не засмеялся только один человек. Ибрагим Кияби. В нем не осталось места смеху, в нем жило одно лишь желание мстить. Вернувшись к себе вчера днем, он застал весь дом в смятении, мать лежала в слезах, братья и сестры ходили с лицами, полными боли и горя. Только что пришло известие, что его отец-инженер был убит «стражами ислама» перед зданием управления «Иран Ойл» в Ахвазе, где он работал, и что тело его оставили кормить стервятников.

– За что?! – возопил он.

– За… за преступления против ислама, – сказал сквозь слезы его дядя, Девар Кияби, принесший горестную весть. – Это то, что они нам сказали, его убийцы. Они были из Абадана, фанатики, большей частью неграмотные, и они сказали нам, что он был американским наймитом, что год за годом он сотрудничал с врагами ислама, разрешая и помогая им красть нашу нефть, чт…

– Ложь, все ложь, – закричал на него Ибрагим. – Отец был против шаха, он был патриотом – правоверным! Кто были эти собаки? Кто? Я сожгу их вместе с их отцами. Как их имена?

– Это была воля Аллаха, Ибрагим, что они сделали это. Иншаллах! О, мой бедный брат. Божья воля…

– Нет никакого Бога!

Все пораженно уставились на него. Впервые Ибрагим облек в слова мысль, которая росла в нем долгие годы, подпитываемая друзьями-студентами, возвращавшимися из-за границы, друзьями в университете, некоторыми учителями, которые никогда не говорили об этом вслух, лишь поощряли его ставить под сомнение все и вся.

– Иншаллах – это для дураков, – сказал он тогда, – проклятое суеверие, за которое прячутся идиоты.

– Ты не должен говорить так, сын мой! – воскликнула мать в испуге. – Ступай в мечеть, моли Бога о прощении. То, что твой отец мертв, – лишь воля Божья, ничего больше. Ступай в мечеть.

– Хорошо, я пойду туда, – ответил он, но в сердце своем Ибрагим знал, что жизнь его изменилась навсегда: никакой Бог не допустил бы того, что произошло. – Кто были эти люди, дядя? Опишите мне их.

– Самые обыкновенные, простые люди, Ибрагим, как я тебе уже рассказывал, моложе тебя, большинство из них – ни вожака, ни муллы с ними не было, хотя был один, который прилетел в вертолете иностранцев из Бендер-Делама. Но мой бедный брат умер, проклиная Хомейни. Если бы он только не вернулся туда с вертолетами чужеземцев, если бы только… хотя, Иншаллах, они все равно поджидали его.

– В вертолете был мулла?

– Да-да, мулла.

– Ты пойдешь в мечеть, Ибрагим? – снова спросила его мать.

– Да, – ответил он, солгав ей впервые в жизни.

Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы отыскать университетских лидеров Туде и Дмитрия Язернова, принести клятву верности, получить автомат и, главное, попросить их выяснить имя муллы, прилетевшего на вертолете из Бендер-Делама. И вот теперь он стоял здесь и ждал, ждал отмщения, душа его кричала на весь мир, протестуя против чудовищного злодеяния, совершенного над его отцом во имя ложного Бога.

– Дмитрий, давай начнем! – проговорил он; крики толпы подстегивали клокотавшую в нем ярость.

– Мы должны подождать, Ибрагим, – мягко ответил Ракоци, очень довольный, что этот юноша присоединился к ним. – Не забывай, толпа – это средство для достижения некой цели. Помни о нашем плане! – Когда он час назад посвятил их в этот план, они были потрясены.

– Нападение на американское посольство?

– Да, – спокойно подтвердил он, – быстрый налет, туда и обратно, завтра или на следующий день. Сегодня вечером митинг превратится в толпу. До посольства отсюда чуть больше двух километров. Будет нетрудно направить разъяренную толпу в этом направлении в качестве эксперимента. Какое более подходящее прикрытие для нападения, чем беснующаяся толпа, мы могли бы найти? Мы дадим нашим врагам моджахедин и федаин напасть на исламистов и поубивать друг друга, а сами тем временем возьмем инициативу в свои руки. Сегодня мы посеем новые зерна. Завтра или на следующий день мы совершим налет на американское посольство.

– Но это невозможно, Дмитрий, невозможно!

– Наоборот, легко. Просто налет, не попытка захвата, это будет позже. Нападение окажется неожиданным, его нетрудно будет осуществить. Можно легко захватить посольство на час, продержать посла и всех остальных заложниками с час или около того, пока вы там все выпотрошите. У американцев нет воли к сопротивлению. Это ключ к ним! Вот планы зданий, здесь же указано количество морских пехотинцев, и я буду с вами, буду вам помогать. Удар, который вы нанесете, будет невероятно мощным – первые полосы всех газет мира, Базарган и Хомейни окажутся в дерьме по самые уши, американцы – еще глубже. Не забывайте, кто наш настоящий враг и что теперь вам необходимо действовать быстро, дабы перехватить инициативу у Хомейни…

Убедить их не составило труда. Будет легко организовать этот отвлекающий маневр, подумал он. И будет легко проникнуть прямо в офис ЦРУ в подвале и в комнату радиосвязи, взорвать сейф, забрать оттуда все документы и шифровальные книги, потом подняться по лестнице на площадку второго этажа, повернуть налево, войти в третью комнату слева, спальню посла, найти сейф за картиной, висящей над кроватью, взорвать его и выпотрошить тем же образом. Внезапно, быстро и безжалостно – если возникнет сопротивление.

– Дмитрий! Смотри!

Ракоци круто обернулся. По улице к ним приближались сотни молодых людей, впереди – «зеленые повязки» и муллы. Ракоци тут же проревел:

– Смерть Хомейни! – и выпустил очередь в воздух.

Внезапность выстрелов привела всех в неистовство, раздались крики, крики в ответ на эти крики, одновременно в разных местах площади раздались новые выстрелы, и все бросились врассыпную, сбивая с ног и давя друг друга, раздались первые вопли.

Ракоци увидел, как Ибрагим прицелился в приближавшихся «зеленых повязок» и, прежде чем он успел его остановить, нажал на курок. Несколько человек в переднем ряду упали, раздался вой ярости, и в их сторону затрещали винтовки и автоматы. Ракоци, чертыхнувшись, бросился на асфальт. Лавина пуль миновала его, ударила в Фармада и остальных рядом с ним, но не задела ни Ибрагима, ни трех остальных студенческих вожаков Туде. Он заорал на них, и они распластались рядом с ним, а охваченные паникой студенты открыли ответный огонь из карабинов и пистолетов.

Многие были ранены, прежде чем высокий моджахед, которого Ракоци приговорил к смерти, не собрал вокруг себя своих людей и не повел их на исламистов, заставив их отступить. Тут же к нему на помощь поспешили другие, отступление сменилось паническим бегством, по рядам студентов прокатился торжествующий рев, и митинг превратился в толпу.

Ракоци схватил за плечо Ибрагима, готового бездумно броситься в атаку.

– За мной! – приказал он, подтолкнув Ибрагима и остальных дальше под стену здания, потом, убедившись, что они идут за ним следом, со всех ног, так, что заболело в груди, пустился наутек.

На пересечении тропинок в заснеженном парке он на мгновение остановился, чтобы перевести дух. Ветер был ледяным, ночь уже накрыла их.

– А Фармад? – задыхаясь, спросил Ибрагим. – Его ранили!

– Нет, – ответил Ракоци, – он уже умирал. Пошли!

Он снова повел бегущих через парк, безошибочно выбирая дорогу, вдоль по улице рядом с факультетом естественных наук, через стоянку для машин на следующую улицу. Он не останавливался до тех пор, пока крики и выстрелы не стали звучать ощутимо глуше. В боку у него словно торчал нож, и дыхание было судорожным, раздирало грудь и горло. Когда Ракоци смог говорить, он сказал:

– Ни о чем не беспокойтесь. Возвращайтесь к себе домой или в общежитие. Подготовьте всех к налету, завтра или на следующий день. Комитет отдаст приказ, когда выступать. – Он повернулся и заторопился в сгущающуюся темноту.


Квартира Локарта. 19.30. Шахразада лежала в пенной ванне, опершись головой на непромокаемую подушку; ее глаза были закрыты, волосы спрятаны под завязанным узлом полотенцем.

– О Азадэ, дорогая, – сонным голосом проговорила она; лоб ее покрывали бисеринки пота. – Я так счастлива.

Азадэ тоже лежала в ванне, головой на другом ее краю, наслаждаясь теплом, интимным покоем, сладко пахнущей водой, роскошью и негой; ее длинные черные волосы тоже были замотаны в белоснежное полотенце. Ванна была большой и глубокой, обе женщины помещались в ней с комфортом. Но под глазами у нее еще лежали темные круги, и она еще не вполне оправилась от ужаса, пережитого сначала у заставы на дороге, а потом в вертолете. По ту сторону зашторенных окон опустилась ночь. Где-то вдалеке раздавались выстрелы. Ни одна из женщин не обращала ни них никакого внимания.

– Как бы я хотела, чтобы Эрикки уже вернулся, – сказала Азадэ.

– Он не задержится надолго, времени еще много, дорогая. Ужин подадут не раньше девяти, так что у нас почти два часа, чтобы приготовиться. – Шахразада открыла глаза и положила руку на тонкое бедро Азадэ, наслаждаясь нежностью ее кожи. – Не тревожься, дорогая Азадэ, он скоро вернется, твой рыжеволосый исполин! И не забудь, что я сегодня ночую у родителей, поэтому вы оба можете носиться тут голышом всю ночь напролет! Наслаждайся нашей ванной, веселись и радуйся, а когда он вернется, упади без памяти в его объятия. – Они вместе рассмеялись. – Теперь все чудесно, ты в безопасности, мы все в безопасности, Иран в безопасности. С помощью Аллаха имам победил, и Иран снова спокоен и свободен.

– Как бы мне хотелось в это верить, как бы я хотела верить в это так же, как ты, – ответила Азадэ. – Я не могу даже объяснить, какими ужасными были те люди у дороги. Их ненависть душила меня, словно удавка. Почему они нас так ненавидят? Ненавидят меня и Эрикки? Что мы им сделали? Ничего совершенно, а они нас все равно ненавидят.

– Не думай о них, дорогая моя. – Шахразада подавила зевок. – Левые все сумасшедшие, заявляют, что они мусульмане и в то же время марксисты. Они безбожники и потому прокляты. Люди в деревнях? Они необразованны, как тебе хорошо известно, и большинство из них – люди простые, недалекие. Не волнуйся, все это в прошлом, теперь все будет только лучше и лучше, вот увидишь.

– Надеюсь, о, как я надеюсь, что ты права. Я не хочу, чтобы было лучше, пусть все просто будет как было, обычным, как было всегда, снова нормальным.

– О, так оно и будет. – Шахразада испытывала огромное умиротворение, вода была такой шелковистой и такой теплой и похожей на лоно матери. Ах, подумала она, еще только три дня до полной уверенности, а потом Томми скажет отцу, что, о да, конечно, он хочет, чтобы у него были сыновья и дочери, а потом, на следующий день, великий день, я буду знать наверняка, хотя я и сейчас уверена. Разве мои месячные не наступали всегда так регулярно? Тогда я смогу преподнести Томми свой Божий дар, и он будет так горд. – Имам исполняет труд Божий. Как же в таком случае все может быть иначе, чем хорошо?

– Не знаю, Шахразада, но во всей нашей истории муллы никогда не заслуживали доверия, просто сидели, как пиявки, на спине у крестьян.

– Ах, но теперь все по-другому, – сказала ей Шахразада, совсем не желая обсуждать такие серьезные вопросы. – Теперь у нас есть настоящий лидер. Сейчас он впервые контролирует Иран. Разве он не самый набожный из людей, наиболее сведущий в исламе и в законе? Разве он не исполняет Божий труд? Разве он не достиг невозможного, выбросив из страны шаха и то отвратительное растление, которое тот нес с собой, а потом помешал генералам совершить военный переворот вместе с американцами? Отец говорит, что мы теперь в большей безопасности, чем когда-либо.

– Так ли это? – Азадэ вспомнила Ракоци в вертолете и то, что он говорил о Хомейни и обращении истории вспять, и она поняла, что он говорил правду, в его словах было много правды, и она набросилась на него, чтобы выцарапать ему глаза, ненавидя его, желая его смерти, потому что он, разумеется, был одним из тех, кто сумеет использовать простодушных мулл, чтобы закабалить всех остальных людей. – Ты хочешь жить по исламским законам времен Пророка, законам почти полуторатысячелетней давности, ходить в чадре, потерять наше с таким трудом завоеванное право голоса, право работать, быть равными?

– Я не хочу голосовать, работать или быть равной. Как может женщина быть равной с мужчиной? Я просто хочу быть хорошей женой моему Томми, и в Иране на улице я предпочту носить чадру. – Шахразада аккуратно прикрыла рукой еще один зевок, убаюканная теплотой. – Иншаллах, Азадэ, дорогая. Конечно же, все станет как раньше, только отец говорит, что все будет еще чудеснее, потому что теперь мы сами принадлежим себе, владеем нашей землей, нашей нефтью и всем, что есть в нашей стране. Не будет никаких противных иностранных генералов или политиков, которые станут нас унижать, и теперь, когда злого шаха больше нет, мы будем жить счастливо до скончания дней, ты – с Эрикки, я – с Томми, и у нас будет много-много детей. Как же все может быть иначе? Бог – с имамом, а имам – с нами! Нам так повезло. – Она улыбнулась и нежно обхватила рукой ноги своей подруги. – Я так рада, что ты живешь у меня, Азадэ. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как ты была в Тегеране.

– Да.

Они были подругами много лет. Сначала в Швейцарии, где познакомились в школе, высоко в горах, хотя Шахразада пробыла там всего полгода, не в силах побороть безмерную тоску по семье и по Ирану. Потом в Тегеранском университете. А в последнее время, чуть больше года, выйдя замуж за иностранцев, работавших в одной компании, они еще больше сблизились, стали ближе, чем сестры, помогая друг другу приспособиться к непостижимым чужеземным обычаям и нравам.

– Иногда я совершенно не понимаю моего Томми, Азадэ, – говорила Шахразада со слезами на глазах в первые дни замужества. – Он любит быть один, я имею в виду, совсем один, только он и я, дом стоит пустой, даже ни одного слуги нет. Он даже сказал мне, что любит побыть в полном одиночестве, просто почитать, без семьи вокруг, без детей, без бесед и разговоров, без друзей. О, иногда это просто ужасно.

– Эрикки точно такой же, – призналась ей Азадэ. – Иностранцы не такие, как мы. Они очень странные. Я хочу проводить целые дни напролет с подругами, детьми, родственниками, а Эрикки нет. Хорошо, что Эрикки и Томми работают днем. Тебе еще больше повезло, Томми иногда уезжает сразу на две недели подряд, и ты можешь пожить нормально. И еще одно, знаешь, Шахразада, у меня целые месяцы ушли на то, чтобы привыкнуть спать в кровати и…

– А я так и не привыкла! О, так высоко над полом, так легко свалиться, а на его стороне всегда такая яма, отчего спать всегда неудобно, и ты все время просыпаешься среди ночи с ломотой в спине. Кровати эти просто ужас в сравнении с мягкими одеялами, брошенными на прекрасные ковры на полу, – куда как удобней и цивилизованней.

– Да. Но Эрикки не стал спать на одеялах и коврах, он настаивает на том, чтобы мы спали в кровати. Он просто отказывается попробовать снова… иногда это такое облегчение, когда он уезжает.

– О, а мы теперь спим как положено, Азадэ. Я положила конец этой чепухе с западными кроватями после первого же месяца.

– Как же это тебе удалось?

– О, я вздыхала всю ночь напролет и не давала моему любимому спать, потом днем высыпалась хорошенько, а ночью опять была готова вздыхать без остановки. – Шахразада восторженно расхохоталась. – Семь таких ночей, и мой любимый уже на ногах не стоял, а следующие три ночи спал как младенец правильным образом, на полу, и теперь всегда спит как подобает цивилизованному человеку. Теперь он спит на полу даже в Загросе! Почему бы тебе не попробовать сделать так же? Я гарантирую, что у тебя все получится, дорогая, особенно если ты еще самую чуточку пожалуешься, что от кровати у тебя спина ноет, и ты, конечно же, обожаешь заниматься любовью, но пусть он будет немножко осторожнее.

Азадэ рассмеялась.

– Мой Эрикки похитрее твоего Томми. Когда Эрикки попробовал спать на одеялах на нашем ковре, это он всю ночь вздыхал, и ворочался, и не давал мне спать. После трех таких ночей я так измучилась, что кровать мне вполне понравилась. Когда я навещаю семью, я сплю цивилизованным образом, хотя когда Эрикки тоже во дворце, мы пользуемся кроватью. Знаешь, дорогая, есть еще одна проблема: я люблю моего Эрикки, но иногда он настолько груб, что я готова умереть. Повторяет без конца только «да» или «нет», когда я у него что-нибудь спрашиваю – как можно вести беседу, когда слышишь в ответ просто «да» или «нет»?

Сейчас она улыбнулась этим воспоминаниям. Да, жить с ним очень трудно, но жизнь без него немыслима – вся его любовь, и добродушие, и огромный рост, и сила, и он всегда делает то, что я хочу, но только соглашается чуть-чуть слишком быстро, поэтому у меня мало возможностей оттачивать свои уловки и маленькие хитрости.

– Нам обеим очень повезло, Шахразада, правда?

– О да, дорогая. А ты не можешь остаться на неделю или две? Даже если Эрикки придется вернуться, может быть, ты останешься, ну пожалуйста?

– Мне бы очень хотелось. Когда Эрикки вернется… может быть, я спрошу у него.

Шахразада шевельнулась в ванне, подогнала пену себе на грудь, сдула ее с рук.

– Мак сказал, они приедут из аэропорта прямо сюда, если задержатся. Дженни приедет прямо из их квартиры, но не раньше девяти. Я еще попросила Паулу присоединиться к нам, эту итальянскую девушку, но не ради Ноггера, а ради Чарли. – Она хохотнула. – Чарли буквально теряет сознание, едва она взглянет в его сторону!

– Чарли Петтикин? О, но это же чудесно. О, это очень хорошо. Тогда мы должны помочь ему. Мы стольким ему обязаны! Давай поможем ему поймать в силок эту соблазнительную итальянку!

– Чудесно! Давай составим план, как отдать ему Паулу.

– Как любовницу или как жену?

– Как любовницу. Та-ак… дай-ка подумать! Сколько ему лет? Ей должно быть не меньше двадцати семи. Как ты думаешь, из нее выйдет хорошая жена для него? Ему следует обзавестись женой. Все эти девушки, которых Томми и я ему потихоньку показывали, – он только улыбается и пожимает плечами. Я даже привела свою троюродную сестру, которой пятнадцать лет, думая, что это станет для него искушением, но – ничего. О, прекрасно, теперь нам есть чем заняться. Времени у нас полно, чтобы составить план, одеться и приготовиться, и у меня для тебя есть несколько очень милых платьев, из которых ты сможешь выбрать.

– Это такое странное чувство, Шахразада, ничего не иметь, ничего совершенно. Ни денег, ни документов… – На мгновение Азадэ опять перенеслась мыслями в «рейнжровер» у дорожной заставы, и перед ней возник толсторожий моджахед, укравший их документы, его автомат строчил, а Эрикки впечатал его в другую машину, раздавив, как таракана, и изо рта у него потекла кровь и всякая мерзость. – Ничего не иметь, – произнесла она, с усилием прогоняя кошмар, – даже губной помады.

– Не беда, у меня всего полно. И Томми будет так рад, что вы с Эрикки остановились у нас. Он тоже не любит, когда я остаюсь одна. Бедная моя голубка, не тревожься. Теперь тебе ничего не грозит.

Я совсем не чувствую себя в безопасности, сказала себе Азадэ, ненавидя этот страх, который был столь чужд всему ее воспитанию, который даже теперь, в ванне, словно забирал у воды тепло. Я не чувствовала себя в безопасности с того самого момента, когда мы оставили Ракоци на земле, да и тогда это чувство продлилось всего мгновение, безумный восторг от того, что мы избавились от этого дьявола, и я, Эрикки и Чарли были целы и невредимы. Даже радость, которую я испытала, когда мы нашли на маленьком аэродроме машину с бензином в баке, не прогнала мой страх. Как же я ненавижу бояться.

Она чуть ниже погрузилась в ванну, потом вытянула руку и включила горячую воду, перемешивая под водой горячие струи.

– Это так приятно, – промурлыкала Шахразада; пена лежала сверху толстым слоем, движение воды под ней было чувственным. – Я так рада, что ты захотела остаться.

Вчера вечером, когда Азадэ, Эрикки и Чарли добрались до квартиры Мак-Айвера, было уже совсем темно. Они обнаружили там Гаваллана, так что места для них не было. Азадэ была слишком напугана и не хотела ехать в квартиру своего отца даже с Эрикки, поэтому она спросила у Шахразады, не могут ли они остановиться у нее, пока Локарт не вернется. Шахразада тут же с восторгом согласилась их принять, радуясь неожиданной компании. Все начало складываться прекрасно, и тут, во время ужина, где-то совсем рядом раздалась стрельба, и Азадэ зримо вздрогнула всем телом.

– Не стоит так тревожиться, Азадэ, – постарался успокоить ее Мак-Айвер. – Это всего лишь какие-нибудь горячие головы, которые выпускают пар. Наверное, празднуют что-нибудь. Разве вы не слышали, что Хомейни приказал всем сложить оружие?

Все дружно согласились с ним, а Шахразада добавила:

– Имаму подчинятся, – постоянно называя Хомейни «имамом», едва не отождествляя его с двенадцатью имамами шиизма – прямыми потомками Пророка Мухаммада, почти божествами – что, конечно же, являлось святотатством: – Ведь то, чего достиг имам, это почти чудо, не правда ли? – произнесла Шахразада со своей очаровательной невинностью. – Конечно же, наша свобода – дар Божий?

Потом столько тепла и уюта в постели с Эрикки, только он был таким отстраненным и задумчивым, совсем не тем Эрикки, которого она знала.

– Что случилось? Что-то не так?

– Ничего, Азадэ, ничего. Завтра я составлю план. Сегодня не было времени поговорить с Маком или Гавалланом. Завтра мы все спланируем, а сейчас спи, моя любовь.

Дважды ночью она просыпалась от кошмаров, дрожащая и испуганная, криком призывая к себе Эрикки.

– Все хорошо, Азадэ, я здесь. Это был просто сон, тебе теперь ничего не грозит, все хорошо.

– Нет, нет, грозит. Я все время чего-то боюсь, Эрикки. Что со мной происходит? Давай вернемся в Тебриз или совсем уедем отсюда, уедем от этих ужасных людей.

Утром Эрикки оставил ее, чтобы встретиться с Мак-Айвером и Гавалланом, а она поспала еще немного, но сил ей этот сон не прибавил. Остальная часть утра была заполнена видениями, рассказами Шахразады о ее походах в Гелег-Морги или выслушиванием ежечасного урожая слухов от ее слуг: еще многих генералов расстреляли, много новых арестовали, толпы людей штурмуют тюрьмы и выпускают заключенных на свободу, где-то сожгли или обстреляли западный отель. Слухи о том, что Базарган полностью взял бразды правления в свои руки; об открытом восстании моджахедин на юге; курды взбунтовались на севере; Восточный Азербайджан объявил о своей независимости; кочевые племена кашкайцев и бахтиаров сбросили иго Тегерана; все складывают оружие; никто не складывает оружие. Слухи о том, что премьер-министра Бахтияра поймали и расстреляли, что ему удалось бежать в горы, или к туркам, или в Америку; президент Картер готовит вторжение; президент Картер признает правительство Хомейни; советские войска группируются на границе, готовясь вторгнуться в Иран; Брежнев приезжает в Тегеран, чтобы поздравить Хомейни с победой; шах высадился в Курдистане при поддержке американских войск, шах умер в изгнании.

Потом обед с родителями Шахразады в доме Бакравана рядом с базаром, но только после того, как Шахразада настояла, чтобы Азадэ надела чадру, которую Азадэ терпеть не могла, как и все, что чадра олицетворяла. В огромном семейном доме – новые слухи, но там атмосфера была вполне благополучной: никакого страха и полная уверенность в добром исходе. Изобилие всего, как всегда, точно так же, как и в ее собственном доме в Тебризе; слуги улыбаются, ощущение полной безопасности и хвала Творцу за победу, как сказал им Джаред Бакраван, а теперь, когда базары скоро откроются, и все западные банки позакрывали, дела пойдут просто чудесно, как шли раньше, пока шах не ввел свои безбожные законы.

После обеда они вернулись в квартиру Шахразады. Пешком. Закутавшись в чадру. Никаких проблем, и все мужчины относились к ним с почтением. Базар был переполнен людьми, в лавках на продажу было выставлено ничтожно мало, хотя каждый торговец предсказывал изобилие, которое придет, приедет, прилетит в самом скором времени: все порты забиты сотнями кораблей, ломящихся от товаров. На улицах тысячи людей бродили туда-сюда, имя Хомейни на устах у всех, крики «Аллаху акбаррр», почти все мужчины и юноши вооружены – ни одного старика с оружием. В некоторых местах «зеленые повязки» вместо полиции время от времени бестолково пытались регулировать уличное движение или просто стояли тут и там с вызывающим видом. В других местах обычным порядком действовала полиция. Два танка, управляемых солдатами, прогрохотали мимо; на броне – туча «стражей» и просто гражданских лиц, махавших руками прохожим, которые приветствовали их громкими криками.

Но и в этом случае в каждом человеке под личиной ликования угадывалась напряженность, особенно в женщинах, закутанных в непроницаемый для глаз саван чадры. Один раз, повернув за угол, они увидели впереди группу молодых иранцев, окруживших темноволосую женщину, одетую на западный манер; они издевались над ней, толкали ее, осыпали оскорблениями, делали непристойные жесты, несколько юнцов достали из штанов пенисы и махали ими перед ней. Женщине было лет тридцать пять: аккуратно одетая, короткое пальто поверх юбки, длинные ноги, длинные волосы под маленькой шляпкой. Какой-то мужчина протолкался к ней через толпу. Он тут же начал кричать, что они англичане и чтобы их оставили в покое, но молодежь не обратила на него никакого внимания, толкая его со всех сторон и сосредоточив внимание на женщине. Она была вне себя от ужаса.

Быстро растущая толпа не давала Шахразаде и Азадэ обойти эту сцену стороной, поэтому они были вынуждены стоять и смотреть. Потом появился мулла, который приказал толпе разойтись и принялся гневно выговаривать обоим иностранцам, что они обязаны почитать исламские обычаи. К тому времени, когда Шахразада и Азадэ добрались домой, обе устали и чувствовали себя так, словно их вываляли в грязи. Они сняли одежду и повалились на постель из мягких одеял.

– Я рада, что вышла сегодня на улицу, – устало произнесла Азадэ, глубоко озабоченная. – Но нам, женщинам, нужно организовать протесты, пока еще не поздно. Нужно устроить демонстрацию, пройти по улицам без чадры и с открытыми лицами, чтобы муллы раз и навсегда поняли: мы не имущество, у нас есть права, и ношение чадры – наше личное дело, наше решение, а не их.

– Да, давай! В конце концов, мы тоже помогали добиваться победы! – Шахразада коротко зевнула, полусонная. – О, я так устала.

Короткий сон оказался очень кстати.

Азадэ лениво смотрела, как лопаются пузырьки пены, вода в ванне теперь была горячее, поднимавшийся от нее сладковатый запах доставлял огромное удовольствие. Потом она не секунду села, зачерпнула пены и разгладила ее по груди и плечам.

– Интересно, Шахразада, но сегодня я была рада, что вышла на улицу в чадре. Эти мужчины такие ужасные.

– Мужчины на улице всегда ужасные, милая Азадэ. – Шахразада открыла глаза и смотрела на нее, на ее блестящую золотистую кожу, торчащие соски. – Ты так прекрасна, Азадэ, дорогая.

– А, спасибо, но из нас двоих прекрасная – ты. – Азадэ положила руку на живот подруги и похлопала по нему. – Маленькая мамочка, а?

– О, я так на это надеюсь, – вздохнула Шахразада, закрыла глаза и снова отдалась блаженному теплу. – Я едва могу представить себя матерью. Еще три дня, и тогда я буду знать наверняка. А когда у тебя с Эрикки будут дети?

– Через год-два. – Голос Азадэ звучал спокойно: эту ложь она произносила уже много раз. Но глубоко в ней жил неизбывный страх, что она бесплодна, потому что она не пользовалась противозачаточными средствами со дня свадьбы и всем сердцем желала понести от Эрикки с самого начала. Всегда один и тот же кошмар поднимался в ней: что сделанный аборт навсегда украл у нее шанс иметь детей, как бы доктор-немец ни пытался ее успокоить и заверить в обратном. Как я могла быть такой глупой?

Легко. Я была влюблена. Мне было семнадцать, и я была влюблена, о, как глубоко я любила. Не так, как Эрикки, за которого я с радостью отдам жизнь. С Эрикки все по-настоящему, все навсегда, наполнено добротой, страстью и покоем. С моим ясноглазым Джонни все было как во сне.

Ах, Джонни, интересно, где ты сейчас, что поделываешь, такой высокий, красивый, голубоглазый и, о, такой англичанин. Кого ты выберешь в жены? Сколько сердец ты разобьешь так же, как разбил мое, мой дорогой?

В то лето он учился в школе в Ружмон, деревне по соседству с той, где она оканчивала свое обучение. Он приехал якобы за тем, чтобы освоить французский. Это случилось после того, как уехала Шахразада. Она встретила его в «Сонненхофе», загорающего на солнышке, любующегося красотой Гштаада, лежавшего в своей чаше гор. Ему тогда было девятнадцать, ей три дня назад исполнилось семнадцать, и все то лето они провели, бродя по горной Швейцарии – такой прекрасной! – по ее горам и лесам, купаясь в речушках, играя, занимаясь любовью, с каждым разом все смелее, забираясь выше облаков.

Ох уже эти облака, думать о них не хочется, сонно сказала она себе, моя голова проплавала в облаках все то лето: она знала правду о мужчинах, о жизни, и одновременно не знала ее. Потом осенью он сказал: «Извини, мне пора уезжать, возвращаться в университет, но я вернусь к Рождеству». Он не вернулся. А потом, задолго до Рождества, она узнала. Столько боли и ужаса там, где должно было быть одно лишь счастье. Холод страха, что узнают в школе, потому что тогда обо всем расскажут ее родителям. Аборты без согласия родителей были в Швейцарии запрещены законом, поэтому ей пришлось пробраться в Германию, где можно было договориться об операции. Каким-то образом ей удалось разыскать добросердечного врача, который уверял и успокаивал ее как мог. Было не больно, все обошлось без проблем совершенно – лишь небольшие сложности с тем, где раздобыть деньги. И она все еще любила Джонни. Потом, на следующий год, она окончила школу, все оставалось в секрете, она вернулась домой в Тебриз. Мачеха каким-то образом прознала – я уверена, это Наджуд, моя сводная сестра, меня выдала, разве не она одолжила мне деньги на операцию? Потом узнал отец.

Целый год ее продержали, как мотылька, приколотого булавкой. Потом прощение, примирение – некая форма примирения. Она начала учиться в Тегеранском университете. «Я согласен, при условии, что ты поклянешься Аллахом: никаких любовных историй, полное повиновение, и ты выйдешь замуж только за того, кого я сам выберу», – сказал ей тогда хан.

Лучшая студентка в группе. Потом она умоляла, упрашивала позволить ей вступить в Учительский корпус – все что угодно, лишь бы вырваться из дворца. «Я согласен, но только на нашей земле. Деревень, где ты сможешь работать, у нас больше, чем достаточно», – сказал он.

Многие мужчины в Тебризе добивались ее руки, но ее отец всем отказывал, стыдясь за нее. Потом появился Эрикки.

– А когда этот чужеземец, этот… этот без гроша за душой, грубый, невоспитанный, поклоняющийся духам монстр, который не знает ни слова на фарси или турецком, который не имеет никакого понятия о наших обычаях, нашей истории, о том, как вести себя в цивилизованном обществе, чей единственный талант заключается в том, что он может выпить невообразимое количество водки и летать на вертолете… когда он узнает, что ты не девственна, что ты грязная, порченная и, может быть, навсегда изувеченная внутри?

– Я уже сказала ему, отец, – произнесла она сквозь слезы. – И еще что я не могу выйти замуж без твоего согласия.

Потом, словно чудо, случилось нападение на дворец, и отец едва не погиб, а Эрикки оказался словно воин-мститель из древних сказок. Разрешение на брак – еще одно чудо. Эрикки отнесся ко всему с пониманием – опять чудо. Но детей пока нет. Старый доктор Натт говорит, что я в полном порядке и все у меня нормально, нужно лишь запастись терпением. С Божьей помощью, скоро у меня будет сын, и на этот раз будет одно лишь счастье, как у Шахразады, такой прекрасной, с дивным лицом, и грудью, и боками, с шелковыми волосами и шелковой кожей.

Она ощутила гладкую кожу подруги под рукой, и это доставило ей огромное удовольствие. Азадэ рассеянно начала поглаживать ее, отдаваясь волнам тепла и нежности. Это благословение, что мы женщины, подумала она, что мы можем купаться вместе, спать вместе, целовать, трогать и любить без чувства вины.

– Ах, Шахразада, – пробормотала она, уступая, – как мне нравятся твои прикосновения.


В старом городе. 19.52. Человек торопливо пересек покрытую снегом площадь рядом с древней мечетью и вошел через главные ворота в крытый базар, ступив из ледяного холода в теплую, заполненную людьми, знакомую полутьму. Ему было за пятьдесят, дородный мужчина, запыхавшийся от спешки, со съехавшей набок каракулевой шапкой, в дорогой одежде. Тяжело нагруженный осел преградил ему дорогу в узком проулке, он выругался и отступил к стене, давая животному и его хозяину протиснуться мимо, потом заторопился дальше, свернул в проход и вышел на улицу торговцев одеждой.

Не спеши, повторял он себе снова и снова; в груди кололо, ноги болели. Теперь ты в безопасности, не беги так. Но ужас застилал разум, и, не преодолев паники, он заспешил дальше и исчез в огромном лабиринте базара. Следом за ним, отстав на несколько минут, двигалась группа вооруженных «зеленых повязок». Они не спешили.

Впереди узкая улочка торговцев рисом была запружена более плотной, чем обычно, толпой, стремившейся приобрести те небольшие количества крупы, которые еще продавались. Он на мгновение остановился, вытер лоб и двинулся дальше. Базар, словно пчелиные соты, был наполнен жизнью: сотни немощеных улочек, переулков и проходов, уставленных по обе стороны тускло освещенными магазинчиками – иной раз двухэтажными, – лавками, киосками, некоторые из них не больше, чем ниши, выдолбленные в стене. В них продавались товары и услуги самые разнообразные, от продуктов питания до заграничных часов, от свежего мяса до золотых и серебряных слитков, от денег в долг до оружия – каждая лавка поджидала клиентов, хотя торговать было почти нечем, да и других дел особо не находилось. В высоком сводчатом потолке, вознесшемся поверх всего этого шума, грохота, увлеченно торгующихся голосов, были устроены слуховые окна, через которые вниз попадал свежий воздух, а в дневное время солнечный свет. Воздух был тяжелым от особых запахов базара: запахи дыма, прогорклого кулинарного жира, гниющих фруктов и жареного мяса, еды, пряностей, мочи, фекалий, пыли, бензина, меда, фиников, навоза смешивались с запахом тел и пота огромного количества людей, которые рождались, жили и умирали здесь.

Улочки были забиты людьми всех возрастов и типов – тегеранцы, турки, курды, кашкайцы, армяне и арабы, ливанцы и левантинцы, – но спешивший человек не обращал никакого внимания ни на них, ни на постоянные уговоры остановиться и купить что-нибудь, он просто проталкивался и протискивался сквозь толпу, быстро пересек свою собственную улицу ювелиров, еще больше углубляясь в лабиринт базара; волосы под каракулевой шапкой слиплись от пота, лицо раскраснелось. Два лавочника, заметившие его, рассмеялись, и один сказал другому:

– Клянусь Аллахом, никогда раньше не видел, чтобы старик Пакнури ковылял куда-то с такой скоростью. Наверное, старый пес торопится взыскать должок риалов в десять, не меньше.

– Скорее, скрягу Пакнури поджидает сочный деревенский мальчик, чей зад подмигивает ему с ковра!

Их веселье быстро замерло, когда мимо прошагали «зеленые повязки». Когда «стражи революции» благополучно скрылись из виду, кто-то пробормотал:

– Чего это здесь понадобилось этим щенкам, не знающим своей матери?

– Ищут кого-то. Должно быть так. Пусть их отцы сгинут в пламени! Ты слышал, они весь день людей хватают?

– Хватают людей? А что они с ними делают?

– Бросают в тюрьму. Они теперь захватили все тюрьмы. Разве ты не слышал? Они взломали ворота тюрьмы «Эвин», выпустили всех на свободу, тюремщиков рассажали по камерам, и теперь сами этой тюрьмой управляют. Завели свои собственные расстрельные команды и суды, как я слышал, и уже расстреляли многих генералов и полицейских. А тут сегодня еще и беспорядки начались, прямо сейчас, возле университета.

– Да охранит нас Аллах! Мой сын Фармад пошел туда на митинг, дурень бестолковый! Говорил же я ему, чтобы сегодня он никуда не ходил.


Джаред Бакраван, отец Шахразады, находился на верхнем этаже, в недоступной для посетителей внутренней комнате над лавкой, выходившей фасадом на улицу заимодавцев. Эта лавка принадлежала его семье на протяжении пяти поколений и занимала на улице одно из лучших мест. Главным занятием Бакравана была банковская деятельность и финансирование. Он сидел на коврах с толстым ворсом и пил чай со своим старым другом Али Киа, который сумел устроить так, что его назначили чиновником в правительстве Базаргана. Старший сын Бакравана Мешанг сидел сразу за отцом, слушая и учась – чисто выбритый мужчина на середине четвертого десятка с красивым лицом, склонный к приятной полноте. Али Киа тоже был гладко выбрит, в очках; Бакраван был грузным, с седой бородой. Обоим перевалило за шестьдесят, оба знали друг друга большую часть своей жизни.

– А как эта ссуда будет возвращена, за какой период времени? – спрашивал Бакраван.

– Из поступлений от продажи нефти, как обычно, – терпеливо произнес Киа, – так же, как это сделал бы шах. Срок возврата – пять лет, при обычной ставке в один процент в месяц. Мой друг Мехди, Мехди Базарган, говорит, что Парламент гарантирует возврат ссуды сразу же, как только соберется. – Он улыбнулся и добавил, слегка преувеличив: – Поскольку я не просто вхожу в кабинет министров Мехди, но являюсь и членом его внутреннего кабинета, я могу лично проследить за законодательной стороной вопроса. Ты, разумеется, знаешь, как важна для нас эта ссуда и как она равно важна и для базара.

– Разумеется. – Бакраван подергал волоски на своей бороде, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Бедный Али, подумал он, все такой же помпезный и надутый! – Конечно, не по чину мне упоминать об этом, старый друг, но некоторые из базаари уже спрашивали меня насчет тех миллионов в золотых слитках, которые они уже авансировали в поддержку революции! Внесли в фонд для аятоллы Хомейни, да охранит его Аллах, – вежливо добавил он, думая про себя: пусть Аллах побыстрее уберет его от нас теперь, когда мы одержали победу, пока он и его алчные, зашоренные муллы-паразиты не наделали слишком большого вреда. Что до тебя, Али, мой старый друг, искажающий правду, преувеличивающий свое значение, ты можешь быть моим старейшим другом, но если ты думаешь, что мое доверие к тебе простирается дальше, чем лепешка навоза падает от верблюжьего зада… Как будто любой из нас мог бы довериться иранцу, если тот не является ближайшим родственником, да и в этом случае только с большой опаской.

– Конечно, я знаю, что аятолла никогда не видел, не нуждался и не прикасался ни к единому риалу, – сказал он, искренне веря в это, – но все равно, мы, базаари, предоставили огромные суммы наличными, золотом и иностранной валютой в его поддержку, финансируя его кампанию – разумеется, ко славе Аллаха и нашего любимого Ирана.

– Да, мы это знаем. И Аллах благословит вас за это. Как вас благословляет аятолла. Разумеется, эти ссуды будут выплачены сразу же, как только у нас будут деньги, в ту же секунду! Ссуды тегеранских базаари стоят первой строкой в списке выплат по всем внутренним долгам. Мы в правительстве понимаем, насколько важной была ваша помощь. Но, Джаред, ваше превосходительство, мой старый друг, прежде чем мы сможем что-то сделать, нам необходимо восстановить добычу нефти, а для этого нам необходимы некоторые средства. Те пять миллионов американских долларов, которые нам немедленно нужны, будут подобны зернышку риса в большой корзине теперь, когда на все зарубежные банки будет наброшена узда, все они будут поставлены под контроль, и большинство из них будет изгнано из страны. Пре…

– Ирану вообще не нужны никакие иностранные банки. Мы, базаари, могли бы сделать все, что нужно, если нас попросят. Все. Если мы хорошо поищем, ради славы Ирана, возможно, мы выясним, что у нас, в нашей среде, есть все необходимые умения и связи. – Бакраван с нарочитой элегантностью сделал глоток чая. – Мой сын Мешанг имеет степень Гарвардской школы бизнеса. – Эта ложь не озаботила никого из них. – С помощью таких блестящих студентов, как он… – Бакраван замолчал, не договаривая свою мысль.

Али Киа тут же ее подхватил:

– Разумеется, ты и не помыслишь о том, чтобы одолжить его моему Министерству финансов и банковской деятельности? Вне всякого сомнения, его услуги слишком ценны для тебя и твоих коллег? Конечно, как может быть иначе!

– Да-да, это так. Но на первом месте должна стоять наша любимая страна, а не личные интересы… конечно, если правительство захочет воспользоваться его уникальными талантами.

– Я упомяну об этом Мехди завтра же утром. Да, на моей ежедневной утренней встрече с моим старым другом и коллегой, – пообещал Али Киа, отвлекшись на одно мгновение и гадая, когда ему дадут его давно уже просроченную аудиенцию у премьер-министра, первую с тех пор, как он был назначен заместителем министра финансов. – Могу я также сказать ему, что ты согласен предоставить ссуду?

– Я немедленно проконсультируюсь с коллегами. Решение, разумеется, будут принимать они, а не я, – добавил Бакраван с напускной грустью, которая никого не обманула. – Но я поддержу твою просьбу, мой старый друг.

– Благодарю тебя, – улыбнулся Али Киа. – Мы, в правительстве, и аятолла высоко оценим помощь базаари.

– Мы всегда готовы помочь. Как ты знаешь, мы всегда помогали, – мягко произнес седобородый базаари, памятуя об огромной финансовой поддержке, предоставлявшейся базаром на протяжении последних лет муллам и Хомейни – или любой достойной политической фигуре вроде Али Киа, который противостоял обоим шахам.

Да проклянет Аллах этих Пехлеви, подумал про себя Бакраван, они – источник всех наших бед. Пусть они будут прокляты за все проблемы, вызванные их настойчивым, слишком поспешным стремлением к модернизации, за их безумное решение пренебречь нашим советом и влиянием и пригласить в страну иностранцев – всего год назад сюда прибыли целых пятьдесят тысяч американцев, – позволить им прибрать к рукам лучшие рабочие места и весь банковский бизнес. Шах высокомерно отверг нашу помощь, разрушил нашу монополию, взял нас за горло и вырвал наше историческое наследие у нас из рук. Везде, по всему Ирану.

Но мы отомстили. Мы поставили остатки нашего влияния и средств на неугасимую ненависть Хомейни, на ту власть, которую он обрел над немытой, безграмотной чернью. И мы победили. И теперь, когда нет ни иностранных банков, ни иностранцев, мы увеличим свое богатство и влияние как никогда раньше. Устроить эту ссуду будет нетрудно, но пусть Али Киа и его правительство немного попотеют. Мы единственные, кто может раздобыть такие деньги. Предложенное возмещение еще не достаточно, далеко не достаточно, чтобы компенсировать закрытие базара на все эти долгие месяцы. Так, а каким ему следует быть? – спросил он себя, удовлетворенный прошедшими переговорами. Возможно, процент следу…

Дверь распахнулась, и в комнату вбежал Эмир Пакнури.

– Джаред, меня собираются арестовать! – воскликнул он; слезы струились по его лицу.

– Кто? Кто собирается тебя арестовать и за что? – пролепетал Бакраван. Привычный покой его дома был в один миг нарушен, в дверях скопились испуганные помощники, клерки, мальчишка, подававший чай, управляющие.

– За… за преступления против ислама! – Пакнури открыто зарыдал.

– Это, должно быть, какая-то ошибка! Это невозможно!

– Да, это невозможно, но они… они пришли ко мне в дом, у них было мое имя… полчаса назад мы…

– Кто? Назови мне их имена, и я уничтожу их отцов! Кто пришел?

– Говорю же тебе! Стражи, «стражи революции», «зеленые повязки», да, они, конечно, – сказал Пакнури и торопливо продолжал, не замечая внезапно наступившего молчания. Али Киа побледнел, кто-то пробормотал: «Да охранит нас Аллах!» – Полчаса назад или около того, с моим именем на листе бумаги… мое имя, Эмир Пакнури, глава гильдии ювелиров, который дал миллионы риалов… пришли в мой дом, обвиняя меня, но слуги… и моя жена была там, а я… клянусь Аллахом и Пророком, Джаред, – вскричал он, падая на колени, – я не совершил никакого преступления… я старейшина базара, я дал миллионы и… – Внезапно он замолчал, увидев Али Киа. – Киа, Али Киа, ваше превосходительство, вам же очень хорошо известно все, что я делал, чтобы помочь революции!

– Конечно. – Киа был белым как мел, сердце колотилось в груди. – Это какая-то ошибка. – Он знал Пакнури как очень влиятельного базаари. Уважаемого человека, первого мужа Шахразады и одного из своих долговременных спонсоров. – Это должна быть какая-то ошибка!

– Конечно, это ошибка! – Бакраван обнял беднягу за плечи и постарался успокоить. – Свежий чай, немедленно! – приказал он.

– Виски. Пожалуйста, у вас есть виски? – промямлил Пакнури. – Чай я выпью потом, есть у вас виски?

– Здесь нет, мой бедный друг, но, разумеется, есть водка.

Она появилась в то же мгновение. Пакнури выпил залпом, слегка закашлявшись. От второй отказался. Через минуту-другую он немного успокоился и принялся заново рассказывать о том, что произошло. Первое, что заставило его заподозрить, что что-то не так, это громкие голоса в передней его похожего на дворец дома, стоявшего возле самого базара.

– Начальник «стражей» – их было пять человек – размахивал этим своим листом бумаги и требовал, чтобы его пропустили ко мне. Разумеется, слуги не посмели бы потревожить меня или впустить в дом такую обезьяну, поэтому мой старший слуга сказал, что узнает, дома ли я, и поднялся наверх. Он сообщил нам, что бумага была подписана неким Увари, от имени Революционного комитета… во имя Аллаха, кто они такие? Кто такой этот Увари? Ты когда-нибудь слышал это имя, Джаред?

– Имя вполне обычное, – ответил Бакраван, следуя иранской традиции всегда давать быстрый ответ на то, чего ты не знаешь. – А вы, ваше превосходительство Али?

– Как ты сказал, имя самое обычное. Это человек упоминал кого-нибудь еще, ваше превосходительство Пакнури?

– Может быть. Да защитит нас Аллах! Но кто они, этот Революционный комитет? Али Киа, вы, конечно, знаете?

– Много названий упоминалось, – с важностью произнес Али Киа, пряча тревогу, немедленно возникавшую всякий раз, когда упоминался Революционный комитет. Как и все остальные люди в правительстве или вне правительства, с отвращением подумал он, я не располагаю никакой достоверной информацией о его фактическом составе, о том, когда и где он заседает, знаю лишь, что он, судя по всему, возник сразу же, как только Хомейни вернулся в Иран, то есть чуть больше двух недель назад, и со вчерашнего дня, когда Бахтияр пустился в бега, комитет ведет себя так, будто он сам себе закон, управляя от имени Хомейни и его властью, тут же назначив судей, большинство из которых не имеют никакой юридической подготовки, выдавая ордера на арест, устраивая революционные суды с немедленным приведением смертных приговоров в исполнение, совершенно против нормальных законов и юриспруденции – и в нарушение нашей Конституции! Пусть все дома их обратятся в пепел, а сами они отправятся в ад, где им самое место!

– Только сегодня утром мой друг Мехди… – начал он доверительным тоном, потом замолчал, притворившись, что только что заметил слуг и сотрудников, толпившихся в дверях, и повелительно махнул им рукой, чтобы они удалились. Когда дверь с большой неохотой была закрыта, он понизил голос, сообщив им очередной слух так, словно это была секретная информация: – Только сегодня утром он, с… э-э… нашими благословениями, отправился к аятолле и пригрозил подать в отставку, если Революционный комитет не прекратит действовать в обход него и его полномочий, и таким образом раз и навсегда поставил их на место.

– Хвала Аллаху! – воскликнул Пакнури, испытывая огромное облегчение. – Мы не для того совершили революцию, чтобы позволить новым беззакониям прийти на смену САВАК, иностранному господству и шаху!

– Конечно, нет! Хвала Аллаху, что теперь правительство находится в самых достойных руках. Но прошу вас, ваше превосходительство Пакнури, пожалуйста, продолжайте ваш леденящий кровь рассказ.

– Рассказывать, собственно, осталось совсем немного, Али, – сказал Пакнури, чувствуя себя спокойнее и храбрее в окружении своих могущественных друзей. – Я… э-э… я немедленно спустился к этим незваным гостям и сказал им, что все это было дурацкой ошибкой, но этот тупоголовый, безграмотный кусок собачьего дерьма просто замахал бумагой у меня перед носом, сказал, что я арестован и должен отправиться с ними. Я сказал им, чтобы они подождали… сказал, чтобы они подождали и пошел захватить с собой кое-какие документы, но моя жена… моя жена сказала мне, чтобы я им не доверял, что, возможно, это переодетые Туде, или моджахедин, или федаин. Я согласился с ней и решил, что мне лучше всего прийти сюда, чтобы посоветоваться с вами и с остальными. – Он изгнал из головы подлинные факты: то, что пустился бежать сразу же, как только начальник стражей выкрикнул от имени Революционного комитета и лично Увари, что скряга Пакнури должен отдать себя в руки Бога за преступления против Бога.

– Мой бедный друг, – произнес Бакраван. – Мой бедный друг, какие страдания выпали на твою долю! Ничего, теперь ты в безопасности. Останься у меня на ночь. Али, сразу же после первой утренней молитвы отправляйся в кабинет к премьер-министру и проследи, чтобы с этим делом разобрались, а этих дураков наказали. Мы все знаем, что Эмир Пакнури – патриот, что он и все ювелиры поддерживали революцию и являются необходимым элементом предоставления этой ссуды. – Он устало отключил свой слух от всех банальностей, которые Али Киа начал произносить в следующий момент.

Бакраван изучающее смотрел на Пакнури, отметив про себя его все еще бледное лицо и слипшиеся от пота волосы. Бедолага, здорово же они его напугали. Стыд какой, учитывая все его богатство и доброе имя, а также и то, что через жену кузена Валика Аннуш он является потомком Каджаров, что все усилия, которые я предпринял ради Шахразады, окончились ничем. Как жаль, что он не зачал с ней детей и не скрепил таким образом наши семьи; хотя бы одного ребенка, ибо ясно, что тогда не было бы никакого развода, и неприятности мои не усугубились бы с появлением этого чужеземца Локарта. Сколько бы этот чужак ни пытался усвоить наши обычаи и порядки, это у него никогда не получится. И как дорого мне обходится помогать ему поддерживать репутацию нашей семьи! Я должен поговорить с кузеном Валиком и еще раз попросить его устроить так, чтобы у Локарта были дополнительные доходы, – Валик и его алчные партнеры по Иранской вертолетной компании легко могут позволить себе сделать это для меня из тех миллионов, которые они зарабатывают, да еще теперь и в твердой валюте! Во что им это встанет? Ни во что! Затраты все равно переведут на Гаваллана и S-G. Партнеры должны мне тысячу услуг, мне, который годами советовал им, как добиться такой власти и богатства такими малыми усилиями!

– Платите Локарту сами, Джаред, ваше превосходительство, – грубо сказал ему Валик в последний раз, когда он попросил его об этом. – Он же, в конце концов, ваш подопечный. Вы имеете долю во всем, что мы зарабатываем, и это такая ничтожная сумма для моего любимого кузена и самого богатого базаари Тегерана!

– Но этот расход должны нести партнеры. Мы сможем использовать его, когда получим все сто процентов акций. С новыми планами относительно будущего ИВК, партнеры станут еще богаче, чем прежде, и…

– Я незамедлительно посоветуюсь с остальными партнерами. Разумеется, решение принимать им, а не мне…

Лжец, подумал старик, потягивая чай, с другой стороны, я бы сказал то же самое. Он подавил зевок, чувствуя усталость и голод. Короткий сон перед ужином пойдет мне на пользу.

– Прошу прощения, ваши превосходительства, очень прошу извинить меня, но мне необходимо заняться одним срочным делом. Пакнури, старый друг, я рад, что все разрешилось. Останься здесь на ночь, Мешанг принесет одеяла и подушки, устроит постель, и ни о чем не тревожься! Али, мой друг, проводи меня до ворот базара… у тебя есть на чем доехать? – небрежно поинтересовался он, зная, что одной из первых привилегий заместителя министра была машина с личным шофером и неограниченный доступ к бензину.

– Да, спасибо, премьер-министр настоял, чтобы я выбил себе автомобиль, буквально настоял… значение нашего министерства, я полагаю.

– На все воля Аллаха! – произнес Бакраван.

Вполне удовлетворенные, они все вышли из комнаты, спустились по узкой лесенке и вышли в небольшой проход, который вел в лавку, выходившую открытым фасадом на улицу. Улыбки слетели с их лиц, и рты наполнились желчью.

Внизу их поджидали те самые пятеро «зеленых повязок»; они сидели, покачиваясь, на столах и стульях, все вооруженные американскими армейскими карабинами, все возрастом едва за двадцать, небритые или с бородами, в бедной и грязной одежде, некоторые в дырявой обуви, некоторые без носков. Их начальник молча ковырялся в зубах, остальные курили, небрежно стряхивая пепел на бесценные кашкайские ковры Бакравана. Один из юнцов, затянувшись сигаретой, закашлялся, натужно и с присвистом дыша.

Бакраван почувствовал, как у него подгибаются колени. Все его сотрудники стояли замерев у одной из стен. Все до единого. Даже его любимый мальчик, подносивший чай. На улице снаружи было очень тихо, не было видно ни одного человека, даже владельцы заимодавческих лавок через дорогу от него словно испарились.

– Салам, ага, да пребудет с вами благословение Аллаха, – вежливо произнес он, и звук собственного голоса показался ему чужим. – Чем я могу быть вам полезен?

Начальник не обратил на него никакого внимания, просто сидел и сверлил взглядом Пакнури; у него было красивое лицо, но все в шрамах от заражения паразитами, которых разносили песчаные мухи – почти повсеместное заболевание в Иране. Ему было года двадцать два – двадцать три, глаза и волосы – темные, покрытые шрамами руки рабочего поигрывали карабином. Его звали Юсуф Сенвар – Юсуф-каменщик.

Молчание затянулось, и Пакнури больше не мог выносить это напряжение.

– Это все ошибка, – завопил он. – Вы совершаете ошибку!

– Ты думал, что сможешь уйти от Божьего возмездия, убежав от нас? – Юсуф говорил мягко, почти сочувственно, хотя и с деревенским акцентом, который Бакраван не смог определить.

– Какое еще Божье возмездие? – вопил Пакнури. – Я не сделал ничего дурного, ничего.

– Ничего? Разве ты годами не работал на чужеземцев и вместе с ними, помогая им вывозить сокровища нашей страны?

– Конечно, не для того, чтобы их вывезти, а чтобы создавать рабочие места и помогать эконо…

– Ничего? Разве ты не служил годами сатане-шаху?

Пакнури снова закричал:

– Нет, я был против него, все это знают, я… я был про…

– Но ты все равно служил ему и выполнял его приказы?

Лицо Пакнури кривилось и дергалось, он почти не владел им. Рот шевелился, но он не мог произнести ни слова. Потом проскрипел кое-как:

– Все служили ему… конечно, все ему служили, он был шахом, но мы работали на революцию… Шах был шахом, конечно, все служили ему, пока он был у власти…

– Имам не служил, – сказал Юсуф, и его голос внезапно сделался жестким. – Имам Хомейни никогда не служил шаху. Именем Аллаха, разве служил? – Он медленно переводил взгляд с одного человека на другого. Ему никто не ответил.

В тишине Бакраван видел, как Юсуф потянулся рукой в рваный карман, извлек оттуда лист бумаги и поднес к глазам, и он понял, что только он среди всех присутствующих может остановить этот кошмар.

– По приказу Революционного комитета, – начал Юсуф, – и Али Увари: Пакнури, прозванный Скряга, ты призываешься на суд. Отдай се…

– Нет, ваше превосходительство, – произнес Бакраван вежливо, но твердо, чувствуя стук сердца в ушах. – Здесь базар. С начала времен, как вы знаете, базар имел свои законы, своих руководителей. Эмир Пакнури – один из них, его нельзя арестовать и увести против его воли. Его нельзя трогать – таков закон базара с начала времен. – Он, не моргнув, без страха, встретил тяжелый взгляд молодого человека, зная, что шах, даже САВАК, никогда не осмеливались бросать вызов их законам или их праву убежища.

– Закон базара стоит выше Божьего закона, заимодавец Бакраван?

Бакраван почувствовал, как по нему прокатилась волна ледяного холода.

– Нет… нет, разумеется, нет.

– Хорошо. Я подчиняюсь Божьему закону и исполняю Божий труд.

– Но вы не можете арес…

– Я подчиняюсь Божьему закону и только исполняю Божий труд. – Карие глаза мужчины под черными бровями смотрели прямо и бесхитростно. Он показал на свой карабин. – Мне не нужно оружие. Никому из нас не нужно оружие, чтобы исполнять Божий труд. Я всем сердцем молюсь, чтобы стать мучеником во имя Аллаха, ибо тогда я войду прямо в рай, и не будет нужды судить меня, и грехи мои простятся мне. Если это случится сегодня, я умру, благословляя того, кто убьет меня, ибо знаю, что умру, исполняя труд Божий.

– Бог велик, – произнес один из его людей, и остальные повторили это вслед за ним.

– Да, Бог велик. Но ты, заимодавец Бакраван, молился ли ты сегодня пять раз, как предписал Пророк?

– Конечно, конечно, – услышал Бакраван собственный голос, зная, что эта ложь безгрешна, благодаря такийа — «осторожность», «благоразумное сокрытие» – разрешению, дарованному Пророком любому мусульманину, солгать об исламе, если человек считает, что его жизни грозит опасность.

– Хорошо. Молчи и молись, я приду к тебе позже. – Еще одна волна холода сотрясла его, и он увидел, что человек обратил все свое внимание на Пакнури. – По приказу Революционного комитета и Али Увари: Пакнури, прозванный Скряга, отдай себя Богу за преступления против Бога.

Рот Пакнури беззвучно шевелился.

– Я… я… вы не можете… тут… – Его голос смолк. Капельки пены выступили в уголках губ. Они все смотрели на него: «зеленые повязки» – бесстрастно, остальные – с ужасом.

Али Киа прочистил горло.

– Так, послушайте, может быть, лучше отложить это все до завтра, – начал он, стараясь, чтобы его голос звучал значительно. – Эмир Пакнури явно расстроен этой ошиб…

– Кто вы такой? – Глаза начальника стражей революции впились в него так же, как до этого буравили Пакнури и Бакравана. – А?

– Я заместитель министра Али Киа, – ответил Али, сохранив мужество под силой сверлившего его взгляда, – из министерства финансов, член кабинета премьер-министра Базаргана, и я предлагаю вам подождать до…

– Во имя Аллаха: вы, ваше министерство финансов, ваш кабинет, ваш Базарган не имеют никакого отношения ни ко мне, ни к нам. Мы подчиняемся мулле Увари, который подчиняется комитету, который подчиняется имаму, который подчиняется Богу. – Иранец рассеянно почесался и вновь обратил свой взгляд на Пакнури. – На улицу! – приказал он; голос его звучал все так же мягко. – Или мы выволочем тебя за шкирку.

Пакнури со стоном повалился на пол и остался лежать без движения. Остальные беспомощно смотрели на него, кто-то пробормотал «воля Божья», а маленький мальчик, разносивший чай, заплакал.

– Мальчик, замолчи, – без гнева сказал Юсуф. – Он мертв?

Один из его людей подошел к Пакнури и присел рядом на корточки.

– Нет. На все воля Божья.

– На все воля Божья. Хасан, подними его, опусти головой в корыто с водой, если он не очнется, понесем его на руках.

– Нет, – храбро прервал его Бакраван, – нет, он останется здесь, он болен и…

– Ты что, глухой, старик? – В голосе Юсуфа появились звенящие нотки. Страх пополз по углам комнаты. Маленький мальчик засунул себе кулак в рот, чтобы не вскрикнуть. Юсуф в упор смотрел на Бакравана, а тем временем человек, которого он назвал Хасаном, широкоплечий и сильный, легко поднял Пакнури и выволок его из лавки на улицу. – На все воля Божья, – произнес Юсуф, не сводя глаз с Бакравана. – А?

– Куда… пожалуйста, куда вы его забираете?

– В тюрьму, конечно. Куда еще его забирать?

– В какую… в какую тюрьму, прошу вас?

Один из людей Юсуфа расхохотался:

– Какая разница, в какую тюрьму?

Бакравану и всем остальным показалось, что в комнате стало невыносимо душно, словно в тюремной камере, хотя воздух в ней был все тот же, и выходивший на улицу фасад по-прежнему оставался открытым.

– Все же я бы хотел знать, ваше превосходительство, – тяжело произнес Бакраван, пытаясь спрятать свою ненависть. – Прошу вас.

– «Эвин».

Это была самая страшная из всех тегеранских тюрем. Юсуф ощутил, как по комнате прокатилась еще одна волна страха. Должно быть, они все виновны, если так боятся, подумал он. Он оглянулся на своего брата.

– Дай-ка мне бумагу.

Его брату едва исполнилось пятнадцать, он был грязным и тяжело кашлял. Брат достал с полдюжины листов и начал перебирать их. Он нашел тот, что искал:

– Держи, Юсуф.

Командир, прищурившись, вгляделся в нее:

– Ты уверен, что это та самая?

– Да. – Юноша ткнул коротким пальцем в имя. Медленно он прочел его по буквам: – Д-ж-а-р-е-д Б-а-к-р-а-в-а-н.

Кто-то пробормотал: «Храни нас Аллах!», и в наступившей бездонной тишине Юсуф поднял бумагу и протянул ее Бакравану. Остальные, замерев, смотрели.

Едва дыша, старик взял документ; пальцы его дрожали. Ему не сразу удалось поймать строчки в фокус. Потом он увидел слова: «Джаред Бакраван с тегеранского базара, по приказу Революционного комитета и муллы Увари, вы должны явиться в Революционный трибунал в тюрьме „Эвин“ завтра, сразу же после утренней молитвы, и дать ответы на вопросы». Бумага была подписана «Увари», вид подписи выдавал человека безграмотного.

– Какие вопросы? – тупо спросил он.

– На все воля Бога. – Начальник стражи вскинул карабин на плечо и поднялся. – До рассвета. Принесите бумагу с собой и не опаздывайте. – В этот момент он увидел серебряный поднос, бокалы резного хрусталя и наполовину полную бутылку водки, стоявшие на низком столике в темном проходе, почти скрытые занавеской, поблескивавшие в пламени зажженных свечей. – Клянусь Аллахом и Пророком, – зло проговорил он, – вы что, забыли законы Аллаха?

Служащие лавки бросились с его дороги, когда он подошел к столику, перевернул бутылку вверх дном, опорожнив ее на пол, и отшвырнул прочь. Немного жидкости добежало до одного из ковров. Мальчик, разносивший чай, не думая, упал на колени и начал промокать ее с ковра.

– Оставь это!

Ребенок в страхе отскочил. Юсуф ногой небрежно отвел от ковра большую часть растекавшейся по полу водки.

– Пусть это пятно напоминает тебе о законах Аллаха, старик, – сказал он. – Если пятно останется. – Мгновение он рассматривал ковер. – Какие цвета! Великолепно! Великолепно! – Он вздохнул, почесался и повернулся к Бакравану и Киа. – Если взять все богатство всех нас, стоящих здесь, и добавить его к богатству всех наших семей и семей наших отцов, даже тогда мы не сможем купить хотя бы краешек такого ковра. – Юсуф криво усмехнулся. – С другой стороны, если бы я был так же богат, как ты, заимодавец Бакраван, – тебе известно, что законы Аллаха запрещают и ростовщичество тоже? – даже если бы я был столь же богат, я все равно не стал бы покупать такой ковер. Мне не нужно это сокровище. У меня ничего нет, у нас ничего нет, и нам ничего не нужно. Только Бог.

Он вышел.


У американского посольства. 20.15. Эрикки ждал уже почти четыре часа. Со своего стула у окна первого этажа в квартире его друга Кристиана Толлонена он видел высокие стены, окружавшие залитый светом комплекс зданий американского посольства дальше по улице; морские пехотинцы в форме притопывали ногами от холода у огромных чугунных ворот, за которыми высилось большое здание самого посольства. Машин на улице было по-прежнему много, тут и там вспыхивали громкие ссоры, каждый давил на клаксон и пытался пролезть вперед; пешеходы, по обыкновению, вели себя нетерпеливо и думали только о себе. Светофоры не работали. Полиции не было. Да и будь она здесь, толку все равно было бы мало, подумал Эрикки, тегеранцы плевать хотели на правила дорожного движения, всегда плевали и всегда будут плевать. Как те безумцы на дороге в горах, которые себя угробили. Как тебризцы. Или казвинцы.

Его огромный кулак сжался при воспоминании о Казвине. Сегодня утром в финском посольстве он узнал, что Казвин находится в состоянии бунта, что азербайджанские националисты в Тебризе снова подняли восстание и ведут бои с войсками, преданными правительству Хомейни, и что вся эта стратегически важная и богатая нефтью приграничная провинция снова объявила себя независимой от Тегерана; за эту независимость она боролась веками, неизменно подстрекаемая и поддерживаемая Россией. Иран там воспринимался как извечный враг и захватчик ее территории. Ракоци и другие вроде него сейчас, должно быть, кишат во всем Восточном Азербайджане.

– Конечно, Советы хотят нас заполучить, – сердито говорил хан Абдолла Горгон во время их спора, как раз перед тем, как они с Азадэ покинули Тебриз. – Конечно, твой Ракоци и его люди расползлись тут повсюду, как муравьи. Мы ступаем по самому тонкому канату во всем мире, потому что мы для них – ключ к Персидскому заливу и ключ к Ормузу, становой жиле Запада. Если бы не Горгоны, если бы не связи нашего клана и если бы не некоторые из наших курдских союзников, мы бы уже были советской провинцией, присоединенной к другой половине Азербайджана, которую Советы украли у нас много лет назад, украли с помощью все тех же подлых британцев… О, как я ненавижу британцев, даже больше, чем американцев, которые являются просто тупыми невоспитанными варварами. Ведь это так, не правда ли?

– Они не такие, по крайней мере те, с кем я встречался. И S-G обходилась со мной честно.

– Пока что. Но они предадут тебя. Британцы предают всех, кто не является британцем, хотя и тех они предадут, если так им будет удобнее.

– Иншаллах.

Абдолла Горнгон невесело рассмеялся:

– Иншаллах! И Иншаллах, что в сорок шестом году Советская Армия отступила за границу, и тогда мы разгромили их приспешников и раздавили их Демократическую Республику Азербайджан и Курдскую Народную Республику. Но я восхищаюсь Советами, они играют только на победу и меняют правила как им угодно. Настоящим победителем в вашей мировой войне был Сталин. Вот это колосс! Как он подавил всех в Потсдаме, Ялте и Тегеране – обошел и Черчилля, и Рузвельта! Рузвельт в Тегеране, кажется, даже остановился в советском посольстве, нет? Как мы, иранцы, хохотали! Великий президент отдал Сталину будущее, когда имел власть затолкать его назад в свои границы. Какой гений! Рядом с ним ваш союзник Гитлер – просто трусливый сапожник! На все воля Аллаха, а?

– Финляндия объединилась с Гитлером только затем, чтобы сражаться со Сталиным и отвоевать свои земли.

– Но вы проиграли, вы ошиблись с выбором и проиграли. И дураку было понятно, что Гитлер проиграет. Как шах Реза мог оказаться таким глупым? Ах, капитан, я никогда не мог понять, почему Сталин оставил вас, финнов, в живых. На его месте я бы опустошил Финляндию в назидание другим, как он это сделал с десятком других стран. Почему он оставил вас всех жить дальше? Потому что вы бросили ему вызов в этой своей «зимней войне»?

– Не знаю. Может быть. Я согласен, что Советы никогда не сдадутся.

– Никогда, капитан. Но и мы не сдадимся. Мы, азербайджанцы, всегда сумеем их перехитрить и удержать на безопасном расстоянии. Как в сорок шестом.

Но в ту пору Запад был в силе, тогда в отношении Советов действовала доктрина Трумана: руки прочь или пеняйте на себя, мрачно подумал Эрикки. А теперь? Теперь у руля Картер. Какого руля?

Он тяжело поднялся и снова наполнил свой бокал; ему не терпелось вернуться к Азадэ. В квартире было холодно, и он не снимал верхней одежды – центральное отопление было отключено, из щелей в окнах тянуло холодом. Но комната была большой, оставляла приятное впечатление мужского жилища: старые кресла, на стенах – небольшие, но хорошие персидские ковры, бронза. Повсюду были разбросаны книги, журналы, газеты – финские, русские, иранские, – на одной из полок стояла забытая пара женских туфель. Эрикки пригубил водку, наслаждаясь теплом, которое она ему дарила, потом еще раз взглянул в сторону американского посольства. На мгновение он задумался, а не стоит или ему эмигрировать в США вместе с Азадэ.

– Бастионы рушатся, – пробормотал он. – Иран перестал быть безопасным, Европа так уязвима, Финляндия балансирует на лезвии меча…

Его внимание сосредоточилось на ситуации внизу. Теперь движение было полностью остановлено кучками молодежи, собиравшейся на обеих улицах – посольство США располагалось на пересечении Тахт-э-Джамшид и главной улицы, носившей имя Рузвельта. Раньше носившей имя Рузвельта, лениво поправил он себя. Как ее теперь называют? Улица Хомейни? Улица Революции?

Входная дверь квартиры распахнулась.

– Эй, Эрикки, – крикнул с порога, ухмыляясь, молодой финн. Кристиан Толлонен был в меховой ушанке, какие носят русские, и военной дубленке, которую он купил в Ленинграде, куда приехал в один из уик-эндов, чтобы напиться с друзьями по университету. – Что новенького?

– Я жду уже четыре часа.

– Три часа двадцать две минуты, да еще прикончил полбутылки моей лучшей контрабандной «Московской», какую только можно купить за деньги, а мы условились, что меня не будет три или четыре часа. – Кристиану Толлонену было тридцать с небольшим, это был светловолосый, сероглазый холостяк, работавший заместителем атташе по культурным связям в финском посольстве. Они были друзьями с тех пор, как он несколько лет назад приехал в Иран. – Налей-ка и мне, клянусь Создателем, мне это нужно. Тут еще одна демонстрация назревает, и я сюда насилу протолкался. – Не снимая дубленки, он подошел к окну.

Обе части толпы теперь соединились, люди скопились перед оградой посольства. Все ворота были закрыты. Эрикки с тревогой отметил, что среди молодежи не было ни одного муллы. Снизу до него доносились крики.

– Смерть Америке, смерть Картеру! – перевел Кристиан; он свободно говорил на фарси, потому что его отец тоже служил здесь дипломатом, и Кристиан в юные годы провел пять лет в тегеранской школе. – Обычная ерунда, долой Картера и американский империализм.

– Никаких «Аллах-у акбар», – заметил Эрикки. На мгновение его мысли перенеслись к дорожной заставе, и в желудке осел ледяной ком. – Ни одного муллы.

– Действительно. Я там внизу вообще ни одного не встретил. – События на улице набирали темп, различные группы молодежи крутились у чугунных ворот. – Большинство из них – студенты университета. Они приняли меня за русского, сказали, что около университета произошло настоящее сражение, левые против «зеленых повязок»; человек, наверное, двадцать-тридцать убиты или ранены, и стрельба все еще продолжается. – На их глазах пятьдесят-шестьдесят человек студентов начали раскачивать чугунные ворота. – Они напрашиваются на драку.

– И полиции нет, чтобы их остановить. – Эрикки протянул ему бокал.

– Ох, что бы мы делали без водки?

Эрикки рассмеялся:

– Пили бренди. Ты все принес?

– Нет, но начало положено. – Кристиан опустился в одно из кресел у низкого столика напротив Эрикки и открыл свой дипломат. Вот копия твоего брачного свидетельства и свидетельства о рождении – слава Богу, что мы делаем копии. Новые паспорта для вас обоих; мне удалось уговорить человека из конторы Базаргана шлепнуть тебе печать с временным видом на жительство, годится на три месяца.

– Ты просто волшебник!

– Они пообещали выдать тебе новое иранское летное удостоверение, но не сказали когда. Посмотрев на твое удостоверение сотрудника S-G и фотокопию твоего британского летного удостоверения, они сказали, что с юридической стороны у тебя все более-менее в порядке. Теперь паспорт Азадэ – временный. – Он открыл книжечку и показал ему фотографию. – Фотография не отвечает требованиям: я сделал «Поляроидом» снимок с той, которую ты мне дал, но паспорт сгодится, пока мы не раздобудем нормальный. Пусть она его подпишет сразу же, как только ты ее увидишь. Она выезжала из страны с тех пор, как вы поженились?

– Нет, а почему ты спрашиваешь?

– Если она выедет из страны с финским паспортом… ну, я не знаю, как это повлияет на ее иранский статус. Власти всегда были чувствительны к подобным вещам, особенно в отношении своих собственных граждан. Хомейни, похоже, еще больший ксенофоб, поэтому его режим закрутит гайки еще туже. Им может показаться, что она отказалась от своего иранского гражданства. Не думаю, что ее пустят обратно.

Приглушенный взрыв криков из толпы молодежи на улице на секунду отвлек их обоих. Сотни студентов размахивали сжатыми кулаками, и где-то кто-то с громкоговорителем подстегивал их.

– Сейчас у меня такой настрой, что лишь бы вытащить ее отсюда, а там хоть трава не расти, – сказал Эрикки.

Его друг бросил на него внимательный взгляд. Помолчав, сказал:

– Наверное, ей следует знать о риске, на который она идет, Эрикки. Мне никак не удастся раздобыть ей документы взамен отнятых или выправить какой-нибудь иранский паспорт, но она будет очень сильно рисковать, если выедет из страны без них. Почему бы тебе не попросить ее отца добыть для нее эти документы? Ему бы это труда не составило. Он ведь владеет половиной Тебриза, а?

Эрикки кивнул с убитым видом:

– Да, только мы опять поссорились перед самым отъездом. Он по-прежнему не одобряет наш брак.

После паузы Кристиан произнес:

– Может быть, это потому, что у вас до сих пор нет ребенка, ты же знаешь, как иранцы к этому относятся.

– У нас еще полно времени, чтобы завести детей, – ответил Эрикки, чувствуя холод в сердце. Придет время, и у нас будут дети, сказал он себе. Спешить некуда, и старина Натт утверждает, что с ней все в порядке. Черт! Если я скажу ей то, что Кристиан рассказал мне про ее иранские документы, она ни за что не поедет. Если я ей ничего не скажу, а ее потом не пустят обратно, она никогда мне этого не простит, да и в любом случае она никуда не уедет без разрешения отца. – Чтобы раздобыть для нее новые документы, нам придется вернуться назад, а я… ну, я не хочу возвращаться назад.

– Почему, Эрикки? Обычно ты ждешь не дождешься, чтобы улететь в Тебриз.

– Ракоци. – Эрикки рассказал другу обо всем, что произошло; умолчал только об убитом им у заставы моджахеде и о тех, кого убил Ракоци, выручая их: есть вещи, которые должны оставаться нерассказанными, угрюмо подумал он.

Кристиан Толлонен пригубил свой бокал.

– В чем заключается настоящая проблема?

– Ракоци. – Эрикки выдержал его испытующий взгляд.

Кристиан пожал плечами, разлил водку по двум бокалам, опорожнив бутылку.

– Прозит!

– Прозит! Спасибо за документы и паспорта.

Крики снаружи снова привлекли их внимание. Толпа вела себя очень дисциплинированно, хотя и становилась шумнее. Во дворе американского посольства теперь зажглись дополнительные фонари, и они могли отчетливо разглядеть лица в окнах посольства.

– Хорошо, что у них свои собственные генераторы.

– Да. И еще собственная система отопления, запасы топлива, автономная телефонная служба – вообще все. – Кристиан сходил к буфету и принес новую бутылку. – Это да еще их особый статус в Иране – визы им никакие не нужны, иранские законы на них не распространяются, – и вызвали такую к ним ненависть.

– Господи, ну и холодрыга у тебя здесь, Кристиан. У тебя что, и дров нет?

– Ни единого полешка. Чертова система отопления не работает с тех самых пор, как я сюда въехал, а это уже три месяца – почти вся здешняя зима.

– Может, оно и к лучшему. – Эрикки показал на пару женских туфель. – Жара тебе вроде хватает, а?

Кристиан ухмыльнулся.

– Иногда. Признаюсь, Тегеран – один из… раньше был одним из самых замечательных мест на земле для любого рода удовольствий. Но теперь… теперь, старина… – На его лицо легла тень. – Теперь, я думаю, Иран не окажется тем раем, который, как верят эти бедолаги, они завоевали для себя; скорее адом на земле для большинства из них. Особенно для женщин. – Он сделал глоток водки. Рядом со стеной посольского комплекса возникло какое-то оживление: юноша с американской винтовкой за плечом взобрался на плечи своих товарищей и безуспешно пытался дотянуться до верхнего края стены. – Я спрашиваю себя, что бы я сделал, если бы это была моя стена, и эти ублюдки стали толпой карабкаться через нее в мой дом.

– Ты бы снес им башки… что было бы совершенно законно. Или нет?

Кристиан внезапно рассмеялся.

– Только если тебе повезет. – Он посмотрел на Эрикки. – А что насчет тебя? Какие у тебя планы?

– Планов пока нет. Сначала нужно поговорить с Мак-Айвером; сегодня утром не получилось. Они с Гавалланом были очень заняты, пытаясь разыскать иранских партнеров, потом ходили в британское посольство, там встречались с кем-то по имени… точно не помню, вроде они говорили Талбот…

Кристиан скрыл внезапно возникший интерес.

– Джордж Талбот?

– Да-да, именно. Ты его знаешь?

– Да. Это второй секретарь. – Кристиан не стал добавлять, что Талбот также являлся тайным шефом британской разведки в Иране уже много лет и очень важной фигурой. – Я и не знал, что он до сих пор в Тегеране. Думал, он улетел еще пару дней назад. А зачем он вдруг понадобился Мак-Айверу и Гаваллану?

Эрикки пожал плечами и отвернулся, рассеянно наблюдая, как другие юноши тоже пытались вскарабкаться на стену; мысли его в основном были заняты вопросом, что ему делать с Азадэ и ее документами.

– Сказали, что хотели побольше узнать о его друге, с которым вчера случайно встретились в аэропорту. Какой-то Армстронг, Роберт Армстронг.

Кристиан Толлонен едва не выронил бокал из рук.

– Армстронг? – переспросил он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, и радуясь, что Эрикки сидит к нему спиной.

– Ага. – Эрикки обернулся. – Это имя тебе что-нибудь говорит?

– Имя как имя, – ответил Кристиан, с удовольствием услышав, что тон его голоса остался безучастным. Роберт Армстронг, Эм-ай-шесть[45], бывший сотрудник Специальной службы, который уже несколько лет работал в Иране по контракту – насколько было известно, его одолжило иранцам британское правительство, – предположительно, главным советником крайне засекреченного иранского Департамента внутренней разведки; человек, редко появлявшийся на публике, известный лишь очень немногим лицам, большинство из которых относились к миру разведки и разведчиков.

Таким, как я, подумал он, прикидывая, что сказал бы Эрикки, если бы узнал, что он являлся экспертом по разведывательным данным, связанным с Ираном, что ему было многое известно о Ракоци и многих других иностранных агентах, что его основная работа состояла в том, чтобы постараться знать об Иране как можно больше, но никогда не вмешиваться в деятельность боевых единиц, внутренних и внешних, просто ждать, наблюдать, учиться и запоминать. Что Армстронг здесь до сих пор делает?

Он встал, чтобы скрыть свое беспокойство, притворившись, что хочет получше рассмотреть толпу.

– Они выяснили то, что хотели узнать? – спросил он.

Эрикки опять пожал плечами.

– Представления не имею. Я с ними потом так и не встретился. Я был… – Он внезапно замолчал и внимательно посмотрел на собеседника. – Это важно?

– Нет… совершенно не важно. Ты голоден? Вы с Азадэ поужинаете со мной?

– Извини, не сегодня. – Эрикки взглянул на часы. – Мне лучше отправляться в обратный путь. Еще раз спасибо за помощь.

– Не за что. Ты тут говорил о Мак-Айвере и Гаваллане. Они что, планируют внести изменения в свою работу здесь?

– Не думаю. Я должен был встретиться с ними в три часа, чтобы поехать в аэропорт, но встреча с тобой и получение паспортов были для меня важнее. – Эрикки встал и протянул руку, горой возвышаясь на своим другом. – Еще раз спасибо.

– Не за что. – Кристиан тепло пожал протянутую руку. – Увидимся завтра.

На улице тем временем все крики стихли и повисла зловещая тишина. Оба финна бросились к окну. Все их внимание обратилось к главной улице, когда-то носившей имя Рузвельта. Потом они услышали нарастающее «Аллах-ууууу акбарррр!»

Эрикки пробормотал:

– В этом здании есть запасной выход?

– Нет.

Впереди новой надвигавшейся орды шли муллы и «зеленые повязки», большинство из них были вооружены, как и следовавшая за ними масса молодых людей. Все они скандировали как один человек «Бог велик, Бог велик», намного превышая числом студенческую демонстрацию у посольства, хотя и там люди тоже были вооружены.

Левые немедленно заняли с толком выбранные оборонительные позиции в дверных проемах и среди автомобилей на улице. Мужчины, женщины и дети, запертые в пробках, начали выбираться из своих машин и разбегаться во все стороны. Исламисты быстро приближались. По мере того как их передние ряды заливали тротуары, просачивались между машинами и приближались к залитым светом стенам, темп их скандирования возрастал, шаг становился быстрее, и все приготовились. Потом, ко всеобщему огромному удивлению, студенты начали отходить. Молча. «Зеленые повязки» остановились, сбитые с толку.

Отступление студентов было мирным, поэтому и толпа исламистов успокоилась и не проявляла враждебности. Вскоре протестанты исчезли, и никто больше не угрожал посольству. Муллы и «зеленые повязки» начали управлять движением на улицах. Прохожие и те, кто выбрался из своих машин и убежал, протяжно выдохнули, возблагодарили Бога за Его вмешательство и хлынули обратно. Тут же автомобильные гудки, проклятия и ругань возобновились с нарастающей силой – машины и пешеходы снова начали борьбу за свободное пространство. Огромные чугунные ворота посольства остались закрытыми, хотя в них открылась боковая дверца.

В горле у Кристиана пересохло.

– Я был готов жизнь поставить на то, что сейчас начнется кровавая баня.

Эрикки был поражен не меньше него.

– Такое чувство, будто они поджидали «зеленых повязок» и знали, откуда те появятся и когда. Все это выглядело словно какая-то репети… – Он замолчал и подошел ближе к окну. Его лицо внезапно вспыхнуло. – Смотри! Вон там, на крыльце, это же Ракоци!

– Где? Ку… А, ты имеешь в виду человека в летной куртке, который разговаривает с каким-то коротышкой? – Кристиан прищурился, вглядываясь в темноту внизу. Оба человека в дверном проеме были полускрыты тенью, потом они пожали друг другу руки и вышли на свет. Это действительно был Ракоци. – Ты уверен, что…

Но Эрикки уже рванул входную дверь на себя и был на лестнице. Кристиан мельком заметил, как он выхватил огромный нож-пукко из чехла на ремне и спрятал его в рукаве, оставив половину в ладони.

– Эрикки, не будь дураком, – крикнул он, но Эрикки уже исчез. Кристиан бросился назад к окну и как раз успел заметить Эрикки, выбежавшего из дверей дома на улицу и проталкивавшегося через толпу в погоне за Ракоци, которого нигде не было видно.

Но Эрикки не потерял своего врага из виду. Ракоци находился в полусотне шагов впереди, и Эрикки успел заметить, как он повернул на юг, на улицу Рузвельта, и исчез. Когда Эрикки добрался до угла, он снова отыскал русского глазами, тот шагал быстро, но не слишком торопился, между ними было много пешеходов, движение машин на улице было медленным и очень шумным. Обходя несколько стоявших вплотную друг к другу автомобилей, Ракоци шагнул на проезжую часть, подождал, пока старый избитый «фольксваген», без конца бибикая, протиснется мимо, и оглянулся вокруг. И увидел Эрикки. Его было почти невозможно не заметить: финн на целую голову поднимался над толпой. Не раздумывая ни секунды, Ракоци бросился наутек. Петляя в толпе, он добрался до боковой улочки, свернул на нее и побежал изо всех сил. Эрикки увидел, что он убегает, и бросился за ним следом. Прохожие осыпали их обоих проклятиями, какой-то старик полетел в грязь, когда Ракоци проталкивался мимо, сворачивая в очередной проулок.

Улочка оказалось узкой, заваленной отбросами, ни одна лавка, ни один магазин не были открыты, ни один фонарь не горел, несколько усталых прохожих тащились к себе домой, по обеим сторонам можно было видеть огромное количество дверей и арок, которые вели в жалкие лачуги и к лестницам в другие жалкие лачуги – воздух здесь пропах мочой, отбросами, навозом и гнилыми овощами.

Ракоци бежал шагов на сорок с небольшим впереди. Он повернул в еще более узкий переулок, продрался сквозь уличные лавки, в которых спали семьи торговцев, – за его спиной поднялся рев ярости, – поменял направление, забежал в какой-то проход, потом еще в один, выскочил в новый переулок, теперь уже совершенно запутавшись, потом нырнул еще в один, пробежал его до конца, снова повернул. В ужасе он остановился – тупик. Его рука потянулась к автомату, но тут он заметил узкий проход в двух шагах впереди и бросился туда.

Стены домов здесь стояли так близко, что он мог коснуться руками обеих сразу, несясь между ними, забираясь все глубже в этот петляющий, вертящийся под ногами человеческий садок; грудь его часто вздымалась. Впереди него какая-то старуха вышла, чтобы опорожнить ведро с ночным содержимым в смердящий джуб. Он сшиб ее с ног, остальные испуганно попятились к стенам, освобождая ему дорогу. Эрикки теперь отставал всего шагов на двадцать, ярость придавала ему сил. Он перепрыгнул через женщину, растянувшуюся перед ним – половина в джубе, половина на улице, – и удвоил усилия, сокращая расстояние. Сразу за следующим углом его противник остановился и, ухватившись за верх древней уличной лавки, повалил ее поперек улицы. Эрикки не успел подпрыгнуть и со всего размаха врезался в нее, рухнув сверху, наполовину оглушенный. Заревев от ярости, он кое-как поднялся на ноги, какое-то мгновение стоял, пьяно покачиваясь, потом пробрался через обломки, снова бросился вперед, уже открыто держа нож в руке, и повернул за угол.

Но проулок впереди был пуст. Эрикки остановился как вкопанный. Он хватал воздух огромными, терзающими грудь вздохами и был весь в поту. Разглядеть что-то было трудно, хотя ночью он обычно видел как кошка. Потом он заметил небольшую арку. Он осторожно проскользнул в нее, держа нож наготове. Проход привел его на открытый двор, усеянный мусором; тут же стоял ржавый остов растащенного по частям автомобиля. На этот неопрятный пятачок земли выходило множество дверей и проходов, некоторые были закрыты, некоторые вели к шатким лестницам на верхние этажи. Вокруг было тихо, тишина была зловещей. Он чувствовал на себе взгляд множества глаз. Из кучи отбросов выскочили крысы и, промелькнув через двор, исчезли под горой мусора.

С одной стороны двора виднелась еще одна арка. Над ней на древнем фарси была начертана надпись, которую он не смог прочесть. Когда он ступил под арку, тьма, казалась, еще более сгустилась. Полуразрушенный сводчатый вход оканчивался открытой дверью. Дверь была деревянная, обитая древними железными полосами, наполовину снятая с петель. За ней, как ему показалось, была какая-то комната. Подойдя ближе, он увидел оплывающую свечу.

– Что вам нужно?

Мужской голос воззвал к нему из темноты, и Эрикки почувствовал, как у него зашевелились волоски на спине. Голос говорил по-английски – не Ракоци, – с иностранным акцентом, от него веяло какой-то неприветливой жутью.

– Кто… кто вы? – спросил он нервно; всеми органами чувств исследуя темноту вокруг. Может быть, это Ракоци, притворяющийся кем-то другим? – спрашивал он себя.

– Что вам нужно?

– Я… мне нужно… я преследовал одного человека, – произнес он, не зная, в какую сторону ему говорить; его голос отражался жутковатым эхо от невидимой высокой сводчатой крыши над головой.

– Человека, которого вы ищете, здесь нет. Уходите.

– Кто вы?

– Это не важно. Уходите.

Пламя свечи было лишь крошечной точкой света в непроглядной тьме, делавшей ее еще более плотной.

– Вы видели кого-нибудь, кто прошел здесь… пробежал здесь сейчас?

Человек тихо рассмеялся и что-то произнес на фарси. Тотчас же шорохи и приглушенный смех окружили Эрикки со всех сторон, и он крутанулся на месте, покачивая ножом перед собой, готовый защищаться.

– Кто вы?

Шорохи продолжались. Повсюду вокруг него. Где-то вода тонкой струйкой падала в цистерну. Воздух был влажным и затхлым. Звуки далекой стрельбы. Снова шорох. Эрикки опять повернулся на месте, чувствуя кого-то рядом с собой, но никого не видя, только арку входа и неясную ночь за ней. Пот ручьями тек по его лицу. Он осторожно переместился к дверному проему и прижался спиной к стене, уверенный теперь, что Ракоци где-то здесь. Тишина становилась все тяжелее.

– Почему вы не отвечаете? – спросил он. – Вы видели кого-нибудь?

Снова негромкий хохоток.

– Уходите. – Потом молчание.

– Почему вы боитесь? Кто вы?

– Кто я, ничего для вас не значит, и страха здесь нет, кроме вашего собственного. – Голос звучал так же мягко, как и раньше. Потом человек добавил что-то на фарси, и новый ветерок веселья прошелестел вокруг Эрикки.

– Почему вы говорите со мной по-английски?

– Я говорю с вами по-английски потому, что ни один иранец и ни один человек, способный читать на языке Книги, не войдет сюда ни днем, ни ночью. Только дурак вошел бы сюда.

Периферийным зрением Эрикки уловил кого-то или что-то между ним и свечой. Его нож тут же замер, готовый к защите.

– Ракоци?

– Так зовут человека, которого вы ищете?

– Да… да, это его имя. Он ведь здесь, не так ли?

– Нет.

– Кто бы вы ни были, я вам не верю!

Молчание, потом глубокий вздох.

– На все воля Бога, – произнес человек и отдал какое-то распоряжение на фарси, которое Эрикки не понял.

Вокруг него зачиркали спички. Загорелись свечи и небольшие масляные лампы. Эрикки охнул. У стен и колонн этой пещеры с высоким сводом он увидел свертки тряпья в человеческий рост. Сотни свертков. Мужчины и женщины. Пораженные болезнью, гниющие остатки мужчин и женщин, лежавшие на соломе или подстилках из лохмотьев. Глаза неподвижно смотрели на него с изуродованных болезнью лиц. Беспалые культи рук и ног. Одна старуха лежала почти у самых его ног, и он в панике отпрыгнул в центр дверного прохода.

– Мы все здесь прокаженные, – сказал человек. Он сидел, прислонившись к соседней колонне, – беспомощная груда тряпья. Еще одна тряпка покрывала его глазницы. От лица не осталось почти ничего, кроме губ. Человек слабо махнул культей руки. – Мы здесь все прокаженные. Нечистые. Это приют прокаженных. Ты видишь своего человека среди нас?

– Нет… нет. Я… мне очень жаль, – потрясенно пробормотал Эрикки.

– Жаль? – В голосе человека звучала тяжелая ирония. – Да. Нам всем очень жаль. Иншаллах! Иншаллах.

Эрикки отчаянно хотелось повернуться и бежать, но ноги его не слушались. Кто-то закашлялся – резкий, пугающий кашель. Потом его рот произнес:

– Кто… кто вы?

– Когда-то я был учителем английского. Теперь я нечистый, один из живых мертвецов. На все воля Аллаха. Уходите. Благословляйте Бога за его милость.

Онемев, Эрикки видел, как человек махнул тем, что оставалось от его рук. Подчиняясь жесту, огоньки в пещере начали гаснуть; глаза по-прежнему смотрели на него.

Когда он оказался снаружи на ночном воздухе, ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы не броситься сломя голову прочь. Он чувствовал себя грязным, ему хотелось тут же содрать с себя всю одежду и вымыться, намылиться и вымыться снова, снова мылиться и снова мыться.

– Прекрати, – пробормотал он, чувствуя, как мурашки ползут по коже, – тебе нечего бояться.


ГЛАВА 25 | Шамал. В 2 томах. Т.1. Книга 1 и 2 | ГЛАВА 27