home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 22

Своим основным качеством Прингл считал полное повиновение непосредственному начальству. Тщательно избегая вопросов, касающихся сомнительных методов Воскового Человека, он с удовольствием учился и наблюдал, старательно ограждая себя от заразных слабостей. Когда его приписали к Гроувсу, он сначала испытал облегчение, полагая, что пресловутый педантизм инспектора более ему подходит и даст возможность провести пару месяцев вдали от скандалов. Но теперь, почти две недели спустя после убийства профессора Смитона на Белгрейв-кресит, он начинал подозревать, что растущий нажим на следствие сплющил воображение Гроувса и оно заработало в неестественном направлении.

Это было дело необычайное во всех отношениях. Четыре убийства, противозаконная эксгумация, город на грани паники, разрастающееся ощущение тайны, загадочность методов Гроувса (сам инспектор нередко намекал, что в деле существуют сложности, находящиеся за пределами понимания всякого, кроме его самого) — все это значило, что по крайней мере какое-то время Прингл чувствовал себя на орбите величия, чего он ни разу не испытывал с Восковым Человеком. Страшная смерть лорд-мэра подняла дело на прежде невообразимый уровень важности, добавила еще две потенциальные жертвы — Авраама Линдсея и Гетти Лесселс — и не дала ни одной кандидатуры, которую закон мог бы признать убийцей или хотя бы подозреваемым. Гроувса несколько раз приглашали на встречи с шерифом, прокурором и генеральным прокурором Шотландии, но они дали мало результатов. Участие дьявола, само упоминание его имени разумные и образованные люди сочли нелепым, а выдвинутое против него обвинение — просто смехотворным. Вместо того чтобы принять более дельную резолюцию, они решили провести ряд дополнительных официальных мер, имеющих целью открытие уголовного дела. Конечно, откровения о деятельности Зеркального общества, данные в предварительных показаниях Лесселс, сами по себе заслуживали более пристального внимания, особенно свидетельство, касающееся распятия юной Эвелины Тодд. Но это поставило почтенных джентльменов в затруднительное положение, им претила мысль о посмертном пятнании имени досточтимого Генри Волана, которому многие были крайне обязаны. А поскольку жертва якобы имевшего место надругательства с ее криминальным послужным списком, зарегистрированным без каких бы то ни было нарушений, маячила где-то вдалеке ото всех этих дискуссий, они толком не могли понять, как к ней относиться — с жалостью или с презрением, хотя, разумеется, и не могли рассматривать ее как чудовищного убийцу, — в связи с чем пытались найти хоть какой-нибудь ключ к пониманию произошедшего у инспектора Гроувса, становившегося все более загадочным.

— Я видел вещи, — говорил он, — которые бросают тень сомнения абсолютно на все.

В самом деле, лицо инспектора, свидетеля ужасного убийства Генри Волана, покрывала смертельная бледность, и ни у кого из его собеседников не возникало особого желания донимать его расспросами или делать организационные выводы из того факта, что он не в состоянии идентифицировать убийцу.

Глаза инспектора остекленели, а поверяя свои подозрения Принглу, он имел вид фанатика.

— Она этого не допустит, — доверительно шептал он. — Она разделается с Авраамом Линдсеем сегодня ночью. Пока еще не поздно.

Это было предсказание, на которое бывший содержатель приюта обратил внимание позже, когда уже все случилось.

— Я их предупреждал, — свистел старик, и глаза его сверкали болезненным злорадством. — Я говорил им, что надо бежать, но наш лорд-мэр был слишком привязан к своему городу. Он хотел избавиться от девчонки, разделаться с ней раз и навсегда. Но это бы ничего не дало.

Шерифа, Гроувса и Прингла он не удостоил даже взглядом — настолько был уверен, что они его не поймут.

— Если вы ее убьете, говорил я ему, он выйдет из нее с последним вздохом и прикипит к вашей душе.

Флеминг никак не мог унять раздражение.

— Прекратите этот вздор. Такие россказни не пройдут ни в одном суде.

Но взор Линдсея блуждал в более отдаленных сферах.

— Нет, — сказал он. — Все так, как должно быть. Я не собираюсь от него бежать. Не буду прятаться.

Он не объяснил, каким, по его мнению, будет наказание или даже где все должно произойти, но вечером того же дня на глазах у дежурившего Гроувса вышел из своей рассыпающейся резиденции и доковылял до стоянки кебов возле Кунн-Мэрибат. Здесь он нанял кеб доставить письмо, а сам на другом направился к последнему пристанищу. Он был одет в теплое пальто, черный сюртук и шелковый цилиндр, обезопасившись таким образом от холода, но не от вечных мук.

Гроувс решил проследить за первым кебом, который, как он и предполагал, по лабиринту улиц добрался до Кэндлмейкер-рау, где дежурил Прингл. Они перехватили посыльного на лестнице и здесь же прочли послание Линдсея, написанное словно паучьей лапкой:

«Жду конца в доме Великого Обманщика.

Авраам Линдсей».

— Что это значит, сэр? — спросил Прингл.

— Это значит, что у нас есть последний шанс, — выдохнул Гроувс, — до того как Восковой Человек подомнет все под себя и перетянет одеяло на своего ребенка.

— Ребенка, сэр?

Гроувс не ответил. Он без каких бы то ни было объяснений велел посыльному передать записку и удалился в тень под лестницей.


Здесь побывали Эней и Психея, Улисс и могучий Геркулес, апостол Павел и Антоний Великий — были здесь по крайней мере в воображении. Самого Христа, говорят, мучили здесь после смерти до Воскресения. Дух легендарных предшественников придавал вес каждому слову и жесту Макнайта и Канэвана, готовившихся к самой мифологической из всех возможных одиссей. Но кроме запахов и звуков, услышанных ими у ворот на Шэндс-уайнд, и вида средневекового Зверя — а это едва ли вселяло мужество, — они не могли знать точно, что их ожидает.

— Образ ада, — заметил профессор, — постоянно эволюционировал.

Его границы неоднократно расширялись и сужались, топография менялась: он покрывался то горами, то равнинами, население различной плотности увеличивалось, его сгоняли в кучи, заключали под стражу и, наконец, отпустили — эдакую демоническую диаспору. От античного Гадеса греков до пышущих печей Иезекииля, глубин преисподней Исаии, Апокалипсиса Иоанна, усовершенствованной тюрьмы Фомы Аквинского, тщательно разграниченных уровней Данте, хаоса Босха и величественных, но все же умозрительных адских глубин психологии Мильтона он все время был предметом трансформирующегося богословия, всеобъемлющих догм, горячечных мук поэтов, определял границы языка и все доминирующие представления о зле, стыде и дискомфорте. Как и лик Сатаны. Сначала, когда Церковь демонизировала культ Пана, он имел черты сатира, затем приобрел нечто от дракона из Откровения, Левиафана из Иова, греческой гарпии, а также все отталкивающие свойства и уловки, которые только можно было себе представить, — от нависших бровей до пены у рта, и лишь с Просвещением его вобрала в себя нематериальная форма абстрактных понятий и непреодолимых инстинктов.

— И теперь, я боюсь, у нас нет другого выхода, кроме как сойтись с ним лицом к лицу, — говорил Макнайт, — или по крайней мере с той чудовищной формой, которую слепило для него учение.

Простого гипнотизма оказалось недостаточно. Освобождение от скрытых воспоминаний показало, что они имеют дело не просто с измученным бессознательным, но с самим дьяволом. Это была не метафора, а извечная личность в своих правах, князь тьмы, рожденный носителем света. Установив это и заставив Эвелину признать факт существования жильца, они успешно приоткрыли врата ада, но чтобы выпустить заключенного там в суровых условиях узника, одних заклинаний было маловато.

— Раньше или позже, — с неуместным энтузиазмом заметил Макнайт, — все истинные герои должны пройти через Гадес.

Канэвана также охватило непреодолимое ощущение, что все решено и все сомнения остались позади. Это были такие волевые усилия, что он мог считать их только самостоятельными. Его успокаивали воспоминания о том, как сама Эвелина в их присутствии ни разу прямо не дала понять, что они недотягивают до реальности. А если их бог не отрицал их существования, то куда уж им с этим спорить?

Когда они с Макнайтом решили запастись оружием и припасами для предстоящей экспедиции в магазине рыболовных и охотничьих принадлежностей Клэнси на Лейте, ирландцу представилась еще одна возможность задаться вопросом о природе реальности, которую оказалось столь легко подделать вплоть до таких досадных препятствий, как временная потеря профессором его бумажника (после продажи очередной порции книг он очутился не в том нагрудном кармане) и нежелание владельца магазина открывать нижний склад в воскресенье без существенной финансовой смазки.

— Если я окажусь в аду, — взволнованно говорил мистер Клэнси, — вы уж там постарайтесь, чтобы все было на уровне.

— Я замолвлю за вас словечко, — иронически заверил его Макнайт, — и забронирую номер с хорошим видом.

Покупатели прошлись по неосвещенному этажу — Клэнси нервно наблюдал за ними с порога, — пытаясь сообразить, какие товары требуются для непознанных глубин.

— Эвелину, несомненно, ознакомили с Библией и учениями различных церквей, — заметил Макнайт, — но знает ли она Альберика? Данте?

— Не знаю, — ответил Канэван. — А мы?..

— Точно мы знаем только одно, — хмуро предсказал Макнайт, обозревая полку с альпенштоками и веревочными лестницами. — Все, что проникло в ее бессознательное, с учетом мощи ее искаженного воображения, за двадцать лет окрепло, сгустилось и поставило непреодолимые барьеры разуму. Почти наверняка там будут бури, чащи, железные раскаленные решетки и лязгающие цепи. Так думали самые светлые умы, и удивляться тут нечему, а лучше как следует подготовиться.

Зеркальное общество безжалостно законопатило ничего не подозревающего Светлячка в застенки именно такого подземного мира, а также в царство реальности, его периодические набеги в которое оказались ограничены формой, приемлемой только для ночных кошмаров.

— Симпатичный жилец, вне всяких сомнений, — сказал Макнайт, — поставленный в соответствующие обстоятельства.

— Он есть и всегда будет князем тьмы, — напомнил ему Канэван.

— У нас у всех в голове демоны, — возразил профессор, выбирая моток прочной веревки. — Вопрос только в том, как мы с ними ладим. Некоторые, конечно, могут отбиться от рук и причинить вред хозяевам. Но трудно себе представить, чтобы Люцифер при его возрасте и мудрости оказался таким неблагодарным. Посмотрите хотя бы на того африканца, в котором он жил раньше. Удивительно спокойный человек, об этом свидетельствует сама Эвелина.

— Вы словно восхищаетесь им.

— Если Бог действительно создал человека по Своему образу, — сказал Макнайт, — тогда человек создал дьявола по своему.

— Никто не рождается злым.

— Как и Люцифер, если вы помните.

Канэван засопел.

— Как и члены Зеркального общества, — милостиво заметил Макнайт, проверяя подошвы непромокаемых ботинок. — Но их амбиции — сам их поиск чистоты — сделал из них одержимых безумцев. Неумеренность превратила их в прислужников собственных врагов, и они с избыточным правдоподобием стали походить на фанатиков, во имя выживания оправдывающих все, что угодно.

Канэван вздохнул; он был слишком занят своими мыслями, чтобы подыскивать серьезные, не просто декоративные слова, и слушал профессора, словно епископа у переполненного собора.

— Дьявол, как во многом и Зеркальное общество, должно быть, провел много лет, размышляя о том, что с ним будет и не означает ли безжалостный марш науки его бесконечных трансформаций в тот или иной безжизненный символ. Представьте себе его ужас, когда, укрывшись в щедром воображении Эвелины, он увидел, как сморщиваются и исчезают сказочные виды и фауна из ее снов и их заменяет воспроизведенная с математической точностью реальность. Представьте себе, как он, мутировав в результате активности Зеркального общества, ошпаренный беспокойной совестью Эвелины, отчаянно понукает свою квартирную хозяйку вернуться в Эдинбург, пока еще не слишком поздно. Представьте себе, как он заставляет ее бродить по улицам и запечатлевать в памяти все грани города, чтобы через ее сны вырваться в реальность, чтобы утолить свой гнев. Представьте, как он, понимая, что каждое убийство нужно совершить с неестественной скоростью, планирует все заранее, оставляет таинственные послания и при помощи всех этих кошмаров призывает нас — а это было его изначальным намерением — отважиться на бесстрашную экспедицию, чтобы спасти его. — Макнайт улыбнулся. — Представьте себе все это.

— А если у нас даже сейчас ничего не получится?

— Должно получиться. — Профессор взял пневматическую винтовку. — Мы были рождены для этого.

— Для мученичества?

— Не стоит смотреть на вещи так мрачно. Я не могу себе представить, что она совсем нас бросит. Нет, правда, вы меня простите, но я бы сказал, это противно всякой логике. — Он дал Канэвану капсюльный револьвер.

— Это действительно необходимо?

— Конечно, это нелегко, дружище, но вы прекрасно знаете, что так нужно.

— Я не сомневаюсь в том, что так нужно, — ответил ирландец. — Вот только бы оказаться на уровне задачи. На уровне противника.

— Сам противник не проблема. Нашим бичом станут расставленные на пути ловушки и демоны, которые нас не узнают.

Канэван посмотрел на револьвер и вздохнул.

— Я этим никогда не пользовался, — признался он.

— Этому недолго научиться.

— А вам приходилось стрелять?

— Конечно, нет, — усмехнулся Макнайт. — Я и понятия не имею, о чем мы говорим. Но это меня никогда не останавливало.

Надев охотничьи куртки и молескиновые брюки, навесив на себя амуницию и припасы, они нырнули в сгущающуюся тьму, и когда, в последний раз завернув на Кэндлмейкер-рау, дошли до Каугейт, двигались уже синхронно. Разогнали стаю ощерившихся собак и облака чада от рыбьего жира, прохрустели по гниющим листьям капусты и без тени сомнения вступили на Шэндс-уайнд. Воодушевленные целью, они осторожно прошли по темным глубинам переулка к недавно раздвинувшемуся отверстию в стене и в последний раз остановились, восхищенные сложностью композиции Эвелины: торчащая из земли горловина сломанной трубы, запахи развороченных мусорных баков, редкие снежинки, тающие в воздухе над вратами, ведущими в ад.


Прингл стоял перед дверью Эвелины и с беспокойством думал о том, что инспектор спрятался сознательно, чтобы тем самым в соответствии со своими мрачными прогнозами дать свершиться убийству. Послание Авраама Линдсея явится необходимым доказательством и почти наверняка станет поводом для ордера на арест, которого так долго искал Гроувс. Относительно того, как именно Эвелина попытается наказать бывшего содержателя пансиона — при помощи ли дьявола, обитающего в ее разуме, на чем настаивала вдова Лесселс, или каких-либо иных средств, — Прингл предпочитал не выдвигать предположений, считая себя для этого недостаточно информированным. Но его серьезно беспокоили множественные признаки того, что Гроувс относится к этому делу слишком уж лично — чего никогда не делал Восковой Человек — и что его восхищение Эвелиной граничит с мстительностью.

Он задумчиво смотрел на инспектора, пытаясь разгадать его чувства, как вдруг наверху раздался крик. Гроувс задвинулся еще дальше во мрак.

Несколько секунд спустя мимо них прошла Эвелина. Она имела вид сомнамбулы — отсутствующее выражение лица, застывший взгляд, — а в руках держала войлочный мешочек, куда по размеру как раз могло поместиться оружие. Она выскользнула на улицу.

Получив послание Линдсея, она, казалось, собиралась все сделать сама. Или руководить. Лучше и придумать было нельзя, и возбуждение Гроувса вызывало подозрения.

Держась на безопасном расстоянии, полицейские пошли за ней следом по Кэндлмейкер-рау и в падающий снег — один нетерпеливо, другой растерянно.


Глава 21 | Фонарщик | Глава 23