Book: Долг чести



Долг чести

Том Клэнси

Долг чести

(Джек Райан-7)

Маме и папе

Характер человека — его судьба

Автор выражает благодарность Картеру и Уоксу за профессиональную помощь,

Рассу — за советы в области физики,

Тому, Полу и Брюсу — за великолепные карты,

Киту — за консультации пилота,

Тони — за содействие, чудным ребятишкам с Сайпана — за местный колорит,

Сэнди — за всё остальное…

Пролог.

За закатом — восход

Оглядываясь назад, видишь, что такой способ начинать войну кажется несколько странным. Лишь один из участников знал, что происходит на самом деле, но даже и это было простым совпадением. Заключение сделки, связанной с покупкой недвижимости, пришлось перенести на утро из-за кончины кого-то из родственников поверенного, и теперь ему предстояло через два часа лететь ранним рейсом на Гавайи.

Приобретение этого участка мистером Яматой было первой сделкой такого рода на территории Соединённых Штатов. Несмотря на то что ему принадлежало немало движимого и недвижимого имущества в Америке, регистрация права собственности всегда осуществлялась другими юристами, неизменно гражданами США, которые в точности исполняли порученное им и щедро оплаченное дело обычно под наблюдением одного из служащих мистера Яматы. На этот раз все обстояло иначе. Причин тому было несколько. Одна из них заключалась в том, что недвижимость приобреталась в личную, а не в корпоративную собственность. Вторая казалась того проще — остров находился совсем недалеко, всего в двух часах лета от дома на личном самолёте мистера Яматы. Мистер Ямата сообщил поверенному, который занимался юридической стороной сделки, что там будет построен его загородный особняк, где он намерен проводить уик-энды. При астрономической стоимости недвижимости в Токио мистер Ямата смог купить эти несколько сотен акров за те же деньги, что и умеренно благоустроенную резиденцию на крыше небоскрёба в центре японской столицы. От вида, что будет открываться из окон дома, который он собирался построить на мысе, в самой высокой его точке, будет захватывать дыхание — так бесконечны голубые тихоокеанские дали с другими островами Марианского архипелага на горизонте, а уж такого воздуха не сыскать нигде в мире. Вот почему мистер Ямата и выразил готовность заплатить огромную сумму, причём с самой приветливой улыбкой.

Впрочем, была и ещё одна причина.

Документы, подтверждающие переход прав собственности на земельный участок в новые руки, скользили по часовой стрелке от одного сидевшего за круглым столом к другому, и каждый ставил подпись в надлежащем месте, помеченном жёлтым ярлычком. Затем мистер Ямата достал из кармана пиджака конверт, извлёк из него чек и передал поверенному.

— Благодарю вас, сэр, — произнёс тот полным почтения голосом, как свойственно американцам при виде крупной суммы. Поразительно, как магически действуют на них деньги, подумал Ямата. Ещё три года назад приобретение земельного участка на острове гражданином Японии было исключено, но ловкий адвокат, удачно выбранные обстоятельства и соответствующая сумма в долларах преодолели все преграды. — Регистрация участка на ваше имя будет завершена сегодня к вечеру.

Ямата с вежливой улыбкой посмотрел на бывшего владельца, кивнул, встал из-за стола и покинул здание. У входа его ждал автомобиль. Ямата открыл дверцу, сел на переднее сиденье и нетерпеливо махнул рукой, давая знак водителю, что можно ехать. Сделка завершилась, и необходимости улыбаться больше не было.

Сайпан, подобно большинству островов Тихого океана, имел вулканическое происхождение. Совсем рядом, к востоку, находилась Марианская впадина, расщелина семимильной глубины в дне океана, там, где одна геологическая платформа уходила под другую. В результате образовался ряд вулканических конусов, и острова просто представляли собой их вершины. Внедорожник «тойота-лэндкрузер» устремился на север по умеренно ровной дороге, огибающей гору Ачугао, с «Кантри-клабом» у подножия к мысу Марпи. Там машина остановилась.

Ямата вышел из автомобиля, посмотрел на отдалённые фермерские постройки, которые скоро снесут, но вместо того, чтобы направиться к месту, где будет построен его дом, свернул к обрывистому краю утёса. Хотя Ямате было за шестьдесят, когда он пересекал неровное, заросшее сорняками поле, шаг его был твёрдым и уверенным. Если здесь когда-то и было фермерское хозяйство, оно наверняка с трудом окупало затраченный труд, заметил японец, — почва под ногами была сухой и истощённой. Весь купленный участок казался заброшенным, и на то были свои причины.

Лицо Яматы было непроницаемым, когда он приблизился к обрыву, который местные жители называли «утёс Банзай». С моря дул ветер, Ямата видел и слышал, как бесконечные ряды волн накатывают на скалы у подножия утёса — на те самые скалы, о которые разбились тела его родителей, братьев и сестёр и многих других сородичей, что предпочли броситься вниз и погибнуть, но не попасть в руки американским морским пехотинцам. Зрелище повергло американцев в ужас, однако мистер Ямата отказывался думать об этом или это признавать.

Бизнесмен хлопнул в ладоши, склонил голову, желая привлечь внимание невидимых духов к своему присутствию на святом месте и вместе с тем продемонстрировать должное уважение к их влиянию на его судьбу. Как удачно, подумал он, что после покупки этого участка — через пятьдесят лет после смерти его семьи, погибшей при захвате острова американскими войсками, — более половины земли на острове снова перешло в руки японцев.

Ямата почувствовал внезапный холодок, но объяснил это сознанием знаменательности момента, а быть может, и присутствием духов предков. И хотя окровавленные тела волнами бесконечного прибоя унесло в океан, вряд ли можно сомневаться в том, что их ками так никогда и не покинули места смерти и ждали его возвращения. Ямата вздрогнул и застегнул плащ. Да, он построит здесь свой дом, но только после того, как выполнит всё необходимое.

Прежде следует уничтожить…

* * *

Это был идиллический миг, почти в другом мире. Клюшка плавно поднялась вверх, удаляясь от мячика, описала правильную дугу, замерла на мгновение и с ускорением начала опускаться по той же траектории вниз. Мужчина, сжимавший в руках клюшку, перенёс тяжесть тела с одной ноги на другую. Точно в нужный момент его руки взметнулись, и, когда головка клюшки ударила по мячику, она была перпендикулярна направлению его предстоящего полёта. Звонкий щелчок подтвердил точность удара — головка клюшки была металлической. Этот звук и ощутимый толчок, передавшийся через графитовую рукоятку клюшки, дали понять игроку, что удар был удачным. Мужчине не понадобилось и взгляда. Клюшка продолжала описывать дугу, постепенно замедляя своё движение, и лишь затем игрок повернул голову и посмотрел вслед улетающему мячику.

К сожалению Райана, этим удачливым игроком был не он.

Удручённо улыбаясь, Джек покачал головой и наклонился, чтобы положить свой мячик на колышек для первого удара.

— Отличный удар, Робби.

Контр-адмирал ВМС США Роберт Джефферсон Джексон замер, зоркими глазами лётчика наблюдая за мячиком, который начал снижаться и, упав в двухстах пятидесяти ярдах па аккуратно подстриженную траву, прокатился ещё ярдов тридцать. Он молчал, пока мячик не замер на месте, недалеко от лупки, точно в середине уходящей вдаль зелёной полосы.

— Мне хотелось пробить чуть дальше, — заметил контр-адмирал.

— Да, не везёт тебе в жизни, верно? — улыбнулся Райан, готовясь к удару. Он чуть согнул колени, выпрямил спину, слегка — но не слишком — наклонил голову, проверил положение рук, сжимающих клюшку. Да, все в порядке. Джек в точности следовал наставлениям профессионала, обучавшего в клубе новичков. Он брал у него уроки уже неделю, и неделю до этого, и неделей раньше… Клюшка пошла вниз с верхней точки замаха…

Удар оказался не таким уж плохим, чуть правее центральной оси уходящей вдаль зелёной лужайки, добрых сто восемьдесят ярдов, лучший первый удар, когда-либо удававшийся Райану. После его удара клюшкой, предназначенной для начала игры, мячик пролетел примерно то же расстояние, какое мог бы пролететь у Робби, ударь он по нему клюшкой номер семь для несильных точных ударов. Единственное утешение, что в семь сорок пять утра некому было видеть, как он сел в лужу.

По крайней мере я не загнал мячик в соседний пруд, подумал Райан.

— Сколько времени ты играешь в гольф, Джек?

— Целых два месяца.

Джексон ухмыльнулся, направляясь к стоящему поблизости электрокару.

— А я начал играть на втором курсе академии, в Аннаполисе, так что у меня, дружище, практики чуть побольше. Брось расстраиваться, лучше посмотри, какая красота вокруг.

Действительно, день был необычайно хорош. Поле «Гринбрайер-клаба» находилось среди холмов Западной Виргинии. Этим октябрьским утром вокруг белого здания отеля, разместившегося в старинном особняке конца восемнадцатого столетия, пылала жёлто-алая листва охваченных огнём осени деревьев.

— В самом деле, — согласился Райан, садясь в электрокар. — Я и не рассчитывал, что выиграю у тебя. Адмирал улыбнулся.

— Это тебе и не удалось бы. Благодари Бога, Джек, что сегодня тебе не надо ехать на службу. В отличие от меня.

Ни один из них не находился в отпуске, хотя оба в этом нуждались и оба испытывали неудовлетворение от того, что происходило с ними последнее время. Робби хотелось получить наконец адмиральскую должность и кабинет в Пентагоне. Успех для Райана, к его удивлению, означал возврат в деловой мир взамен тихой преподавательской жизни, о которой он мечтал — или думал, что мечтает, — два с половиной года назад, стоя посреди площади в Саудовской Аравии. Может быть, мой удел — активная деятельность, а может, она просто захватила меня как наркотик? — подумал он, выбирая металлическую клюшку номер три для следующего удара. Такой клюшкой не выбьешь мячик на поляну у лунки, но пока он не овладел деревянными клюшками, что позволяют наносить сильные удары. Да, пожалуй, ему действительно по душе активная деятельность.

— Не спеши и не стремись сделать особенно сильный удар. Мячик все равно проигран, верно?

— Так точно, адмирал, сэр, — ответил Джек.

— Не поднимай голову. Я буду следить за тобой.

— Хорошо, Робби. — Сознание, что партнёр не станет смеяться над ним, каким бы неудачным ни оказался удар, было почему-то хуже подозрения, что он всё-таки засмеётся. Подумав, Райан чуть выпрямился перед замахом и в награду услышал звучный щелчок.

Мячик отлетел уже на тридцать ярдов, когда он поднял голову и посмотрел ему вслед… Белый шарик стремительно удалялся и все ещё летел влево, однако, начав снижаться, уклонился вправо.

— Джек?

— Да, — отозвался Райан, не повернув головы.

— Третья — твоя клюшка, — съязвил Джексон, проследив за полётом мячика. — Не отказывайся от неё. Всегда играй ею.

Джеку стоило немалых усилий сунуть клюшку в сумку, а не опустить на голову приятеля. Лишь когда электрокар тронулся с места, направляясь к мячику Робби — маленькой белой точке посреди ровного зелёного ковра, — он рассмеялся.

— Тоскуешь по небу? — поинтересовался Райан. Робби взглянул на него.

— Ты тоже знаешь, где найти уязвимое место, — ответил он.

Впрочем, Джексон понимал, как трудно изменить естественный ход событий. Он завершил свою лётную карьеру. Его личное дело поступило в кадры для выдвижения на адмиральскую должность, и он получил назначение на пост начальника Испытательного лётного центра морской авиации на реке Патьюксент в Мэриленде и соответственно становился главным лётчиком-испытателем ВМС США. Однако этому не суждено было сбыться — Джексон попал в J-5, оперативное управление аппарата Объединённого комитета начальников штабов. Отдел планирования боевых операций — странное место для военного лётчика, когда в мире о войне начали забывать. Здесь легче сделать карьеру, это верно, но удовольствия получаешь гораздо меньше, чем когда командуешь лётчиками и летаешь сам. Джексон попытался отнестись к этому назначению спокойно — в конце концов, полетал он за свою жизнь немало, начал на «фантомах» и закончил на «томкэтах», командовал эскадрильей, авиакрылом на авианосце, затем благодаря отличному послужному списку в ещё достаточно молодом возрасте стал контр-адмиралом. Его следующим назначением — если повезёт — будет командование боевой авианосной группой, что когда-то казалось ему верхом всех самых смелых устремлений. А теперь, достигнув этих вершин, Джексон пытался понять, как быстро могли промелькнуть столько лет и что его ждёт впереди.

— Что с нами будет, Джек, когда мы состаримся?

— Кое-кто начинает играть в гольф, Роб.

— Или возвращается к акциям и ценным бумагам, — поддел Райана Джексон. Пожалуй, здесь стоит выбрать клюшку номер восемь, подумал он, для несильного точного удара. Райан направился вместе с ним к его мячику.

— А как со вкладом в коммерческий банк? — вспомнил Джек. — В прошлый раз у тебя все прошло удачно?

При этих словах лётчик — продолжает ли он летать или сидит, как теперь, за письменным столом, для себя и своих друзей он всегда остаётся лётчиком — поднял голову и усмехнулся.

— Вполне, ты превратил мою сотню тысяч в целое состояние, сэр Джон. — Джексон замахнулся и ударил по мячику. По крайней мере уж в гольфе-то он Райану не уступит. Мячик упал на траву, подпрыгнул, прокатился и остановился наконец в двадцати футах от лунки.

— Достаточная плата за мои уроки гольфа?

— Вполне, а уроки тебе чертовски нужны. — Робби помолчал, и выражение его лица посерьёзнело. — Прошло много лет, Джек. Мы изменили мир. — И изменили к лучшему, верно? — мысленно добавил он.

— В определённом смысле. — Райан сжал губы. Некоторые полагали, что это конец в истории человечества, но Райан, докторская диссертация которого касалась этой проблемы, не разделял такой точки зрения.

— Тебе действительно по душе то, чем ты занимаешься сейчас?

— Ежедневно я возвращаюсь домой не позже шести. Летом не пропускаю ни одной игры Малой лиги, осенью бываю почти на всех футбольных матчах. А когда Салли вырастет и отправится на своё первое свидание, я не окажусь в каком-то проклятом VC-20B черт знает где, на другом конце земли, направляясь на очередное бессмысленное совещание. — Лицо Джека осветила удовлетворённая улыбка. — Я предпочитаю такую жизнь даже хорошей партии в гольф.

— Ну что ж, это вполне разумно, так как, думаю, даже самому Арнолду Палмеру не по плечу научить тебя правильному удару. Но я всё-таки попытаюсь, — добавил Робби, — хотя бы потому, что об этом меня просила Кэти.

Удар Джека оказался слишком сильным, и ему пришлось ещё трижды бить по мячику, чтобы вернуть его на зелёную поляну. В результате мячик оказался в лунке после семи ударов, тогда как Робби потратил на то же самое всего четыре, что соответствовало норме для этого поля.

— Игрок твоего класса должен больше ругаться, — заметил Джексон, устанавливая второй колышек. Райан не успел огрызнуться — послышалось жужжание пейджера.

Джек всегда носил пейджер пристёгнутым к поясу. Пейджер действовал через спутник связи, так что его владелец постоянно был в поле досягаемости, где бы ни находился. Туннели в горах или под водой обеспечивали некоторую защиту, но и то недостаточную. Джек снял пейджер с пояса. Скорее всего, это по поводу контракта с «Силикон-вэлли», подумал он, хотя оставленные им инструкции были ясными и недвусмысленными. Не иначе кому-то надоело перекалывать канцелярские скрепки. Он посмотрел на номер телефона, что высветил дисплей на жидких кристаллах.

— Мне казалось, твой офис в Нью-Йорке, — заметил Робби. Код на дисплее был 202, а не 212, как ожидал Джек.

— Да, это так. Я могу проводить почти все совещания по телефону из Балтимора, но по крайней мере раз в неделю приходится отправляться на «метролайнере» в Нью-Йорк. — Райан нахмурился. Странно. За кодом Вашингтона следовал номер телефона — 757-5000. Центр связи Белого дома. Он посмотрел на часы. Без пяти восемь утра. Время вызова больше чем что-либо подчёркивало его срочность. Ну что в том особенного? — подумал Джек. По крайней мере, если судить по газетам, которые он ежедневно читал. Неожиданным было лишь то, что его вызывают с таким опозданием. Джек ожидал звонка из Белого дома гораздо раньше. Он подошёл к электрокару и достал из сумки телефон сотовой связи. Надо признаться, это был единственный предмет в сумке для гольфа, которым он умел пользоваться.

На разговор понадобилось всего три минуты. Робби, улыбаясь, сидел в каре. Да, ответил Райан, я в Гринбрайере. Да, я знаю, что недалеко есть аэропорт. Четыре часа? Меньше часа туда, час обратно и около часа на беседу. К обеду вернусь. Хватит даже времени закончить партию в Гольф, принять душ и переодеться перед отъездом в аэропорт, подумал Джек, убирая телефон обратно в сумку. Это было преимуществом лучшего в мире транспортного сервиса. Проблема заключалась только в том, что после того, как ты попадаешь в сферу его обслуживания, тебя отпускают с большой неохотой. Все средства такой системы направлены на то, чтобы возможно комфортнее ограничить твою свободу. Покачав головой, Джек подошёл к ожидавшему его мячику. Разговор, отвлёкший его от игры, оказал странное воздействие: он ударил сильно и точно, мячик упал на коротко подстриженную траву второй поляны в двухстах десяти ярдах, и Джек молча пошёл обратно к электрокару, обдумывая, что он скажет Кэти.



* * *

Цех новый, безукоризненная чистота, однако он вызывает чувство неприязни, подумал инженер. Его соотечественники всегда боялись огня, но к тому, что будет производить размещённое здесь оборудование, испытывали прямо-таки невероятное отвращение. Он никак не мог заставить себя отмахнуться от этого ощущения. Оно походило на жужжание насекомого, хотя это было весьма неудачным сравнением, потому что попавший сюда воздух, весь до последней молекулы, прошёл через лучшую систему очистки, какую только могла спроектировать и построить его страна. Блестящее инженерное мастерство коллег было для него источником особой гордости — ведь и сам он принадлежал к лучшим из них. Именно эта гордость послужит ему поддержкой и опорой, подумал инженер, стараясь забыть о назойливом ощущении, и принялся осматривать установленное оборудование. В конце концов, если это сумели изготовить американцы, русские, англичане, французы и китайцы, а затем даже индийцы и пакистанцы, почему не сделать этого его соотечественникам? В этом действительно таился определённый скрытый смысл.

В противоположной части здания уже сейчас велись предварительные работы. Агенты по закупкам потратили немало усилий на приобретение уникальных компонентов, необходимых для изготовления этих изделий. Впрочем, таких компонентов требовалось очень немного. Большинство их получали из-за границы, но были и такие, что производились в его стране для экспорта за рубеж. Они были созданы для одной цели, а затем приспособлены для применения в иных областях, и всё-таки всегда существовала вероятность — далёкая, но реальная, — что их снова используют по первоначальному предназначению. Это превратилось в профессиональную шутку для специалистов, занятых в самых разных корпорациях, воспринималось как нечто забавное и отнюдь не всерьёз.

Но теперь им придётся подумать об этом серьёзно, сказал себе инженер. Он выключил свет и закрыл за собой дверь. Необходимо было закончить работу к определённому сроку, и он примется за неё сегодня же, после нескольких часов сна.

* * *

Сколько бы Райан ни бывал здесь, он испытывал тайное благоговение к этому месту, а сегодня, когда его прибытие так отличалось от обычного, особенно. Звонок в отель — и там подготовили машину, чтобы попасть в аэропорт, где, разумеется, на отдалённой взлётно-посадочной полосе его уже ждал двухмоторный самолёт с прогретыми двигателями. Он отличался от тех самолётов, на которых летают бизнесмены, только тем, что на его борту виднелись знаки принадлежности к ВВС США, а его экипаж был одет в оливково-зелёные лётные комбинезоны из номекса. Дружеские улыбки, разумеется полные уважения. Подошедший сержант наклонился, чтобы убедиться, хорошо ли затянуты пристежные ремни, механическая скороговорка из динамика по поводу мер безопасности в случае вынужденной посадки. Беспокойный взгляд пилота — не нарушается ли расписание полёта, и самолёт оторвался от земли, резко уходя в небо. Райан взял стоящий перед ним стакан с кока-колой — знаком гостеприимства ВВС — и огляделся в поисках предназначенных для него документов. Пожалел, что не надел более приличный костюм, и тут же вспомнил, что поступил так намеренно. Лётное время сорок семь минут, заход прямо на посадку на авиабазе Эндрюз. Единственное, что упустили, — это перелёт на вертолёте с авиабазы на лужайку Белого дома, да и то скорее потому, что это могло привлечь внимание. У самолёта Райана встретил почтительный майор ВВС, проводивший его к дешёвому правительственному лимузину, за рулём которого сидел молчаливый водитель. Джек устроился на заднем сиденье и закрыл глаза, а майор сел рядом с шофёром. Райан попытался вздремнуть — путь он знал наизусть: по Сьютленд-паркуэй на I-295, тут же поворот на I-395 и выезд по Мейн-авеню. В это время дня, сразу после ланча, можно рассчитывать на свободное шоссе, и действительно лимузин скоро остановился у будки охранника на Уэст-Экзекьютив-драйв. А вот здесь, совершенно неожиданно, охранник, не выходя из будки, махнул рукой, разрешая въезд. Вот и знакомый вход под навесом и у входа — знакомое лицо.

— Привет, Арни. — Джек протянул руку руководителю аппарата Белого дома. Арнолд ван Дамм был слишком опытным сотрудником и понадобился Роджеру Дарлингу на переходный период. Потом президент Дарлинг попробовал на этой должности своего человека, быстро убедился, что тот не справляется, и вернул Арни. Ван Дамм почти не изменился, отметил Райан. Та же рубашка от Л.Л.Бима, то же открытое лицо, вот только появились новые морщины, да и вид более усталый, чем раньше. А с кем этого не происходит? — подумал Джек.

— Когда мы последний раз виделись на этом самом месте, ты проводил меня пинком под зад, — улыбнулся Райан, стараясь поскорее оценить ситуацию.

— Все мы совершаем ошибки, Джек.

Вот как? Райан моментально насторожился, однако Арни пожал протянутую ему руку и проводил его внутрь здания. Агент секретной службы, стоявший у входа, тут же вручил Джеку заранее приготовленный пропуск, и дальше всё шло гладко, пока не зазвенел металлодетектор. Джек достал из кармана ключ от номера в отеле и попытался пройти снова, и опять послышался звонок. Единственным металлическим предметом, за исключением часов, оказался заострённый штырек для прокалывания дёрна, необходимый при установке колышков.

— И давно ты играешь в гольф? — усмехнулся ван Дамм. Похожая улыбка появилась и на лице стоявшего рядом агента.

— Приятно узнать, что ты не следишь за каждым моим шагом. Играю вот уже два месяца, и мне ещё ни разу не удалось пройти восемнадцать лунок меньше чем за сто десять ударов.

Руководитель аппарата Белого дома направился вместе с Райаном к скрытой лестнице слева.

— Знаешь, почему эту игру назвали гольфом? — спросил он.

— Да, потому что слово «дерьмо» уже было занято. — Райан остановился на лестничной площадке. — Зачем я понадобился, Арни?

— Мне кажется, ты знаешь и без меня, — последовал ответ.

— Здравствуйте, доктор Райан! — Агент Секретной службы Элен Д'Агустино была столь же прелестна, как и раньше, и по-прежнему служила в охране президента. — Прошу следовать за мной.

Должность президента не рассчитана на то, чтобы вдохнуть юность в занимающего её человека. Роджер Дарлинг был когда-то десантником, карабкался по холмам Центрального Вьетнама, он и сейчас продолжал заниматься по утрам бегом и даже, по слухам, играл в сквош для поддержания формы, однако, несмотря на всё это, сегодня он выглядел усталым. Показательным, тут же отметил Джек, было то, что президент сразу принял его, не пришлось ждать в одной из приёмных, а почтительные улыбки на лицах тех, кто попадался на пути, тоже говорили о многом. Когда Райан вошёл в кабинет, Дарлинг встал, показывая, как он рад встрече. Или причина была в ином…

— Как дела на финансовом поприще, Джек? — Рукопожатие, последовавшее за приветствием, было твёрдым и дружеским, но в нём ощущалась какая-то напористость.

— По крайней мере это отнимает у меня немало времени, господин президент.

— Видно, не так уж и много, раз остаётся для игры в гольф на лужайках Западной Виргинии, — заметил Дарлинг, приглашая Райана к одному из кресел у камина. — Можете идти, — обратился он к двум агентам Секретной службы, провожавшим Райана. — Спасибо.

— Моё новое дурное занятие, сэр, — ответил Джек, услышав звук закрывающейся двери. Было так необычно находиться один на один с главой исполнительной власти страны без присутствия хотя бы одного из охранников, особенно если принять во внимание то обстоятельство, что он ушёл с государственной службы столько времени назад.

Дарлинг опустился в кресло и откинулся на спинку. Каждое движение президента свидетельствовало о его жизненной энергии, источником которой является скорее ум, чем тело. Наступило время говорить о деле.

— Я начну, пожалуй, с того, что принесу извинения за то, что вынужден прервать ваши каникулы, доктор Райан. Они затянулись на два года и теперь закончились.

Действительно, минуло два года. Первые два месяца он и в самом деле не занимался ничем, обдумывал в тиши кабинета сделанные ему предложения занять должность профессора в университете, каждое утро провожал жену, которая отправлялась на работу в Медицинский центр Джонса Хопкинса, готовил школьные ланчи для детей и убеждал себя в том, как хорошо наконец отдохнуть. Так длилось два месяца — и он был вынужден признать, что отсутствие всякой деятельности ещё более утомительно, чем любая работа, которой ему приходилось заниматься в прошлом. После всего лишь трех бесед он снова нашёл себе занятие в качестве брокера, появилась надобность по утрам уезжать из дома раньше жены и основание постоянно сетовать на занятость — таким образом он сумел обрести душевное равновесие. Опять начал зарабатывать немалые деньги, но даже это, был вынужден теперь признаться Джек, начало приедаться. Ему так и не удалось найти своё место в жизни, и у него появились сомнения, сумеет ли он сделать это вообще.

— Господин президент, обязательный призыв на службу давно отменён, — с улыбкой возразил Райан. Это было несерьёзное заявление, и Джек тут же пожалел о нём.

— Вы уже однажды сказали «нет», когда страна нуждалась в вас, — напомнил ему Дарлинг, и упрёк стёр улыбку с лица Райана. Неужели бремя президентства оказалось непосильным для Дарлинга? Конечно, такая нагрузка не каждому по плечу, а вместе со стрессом приходит нетерпение и раздражительность, что неприемлемо для человека, от которого должно исходить спокойствие и уверенность в себе. Однако с Райаном можно быть откровенным.

— Сэр, в тот момент я был вконец измотан. Не думаю, что тогда способен был бы принести…

— Хорошо, я читал ваше досье, так что можете не оправдываться, — прервал его президент. — Читал его целиком и даже знаю, что вряд ли занимал бы сейчас эту должность, если бы не ваши действия в Колумбии несколько лет назад. В прошлом вы отлично послужили своей стране, доктор Райан, и теперь, после того как вам удалось отдохнуть и добиться успеха на финансовом поприще — весьма крупного, как мне сообщили, — настало время вернуться на государственную службу.

— В каком качестве, сэр? — спросил Джек.

— Вас ждёт кабинет, расположенный чуть дальше по этому коридору, за углом. Те, кто занимали его до вас, не сумели достойно проявить себя, — покачал головой Дарлинг. Действительно, вспомнил Райан, Каттер и Эллиот натворили немало такого, что пришлось расхлёбывать исполнительной власти, а советник по национальной безопасности, назначенный самим Дарлингом, просто не справился с обязанностями. Имя его было Том Лох, и Райан узнал из утренней газеты, что якобы президент готов принять его отставку. По-видимому, на этот раз пресса оказалась права. — Я не собираюсь ходить вокруг да около, доктор Райан. Вы нужны нам. Я прошу вас о помощи.

— Господин президент, это очень лестное предложение, но дело в том, что…

— Дело в том, что у меня слишком много дел внутри страны, а в сутках всего двадцать четыре часа и моя администрация уже успела совершить достаточно ошибок. В результате мы не оправдали ожиданий нации. Я не признаюсь в том никому за стенами этого кабинета, но вам могу и должен это сказать. Руководство Госдепартамента не способно функционировать должным образом, как и Министерство обороны.

— Зато Фидлер в Министерстве финансов — превосходный специалист, — возразил Райан. — А если вам нужен мой совет по поводу того, как укрепить Госдепартамент, назначьте его руководителем Скотта Адлера. Он молод, но отлично разбирается в международных делах и умеет заглядывать в будущее.

— Но его придётся направлять из этого кабинета, а у меня нет на то времени. Что касается вашего высокого мнения о Базе Фидлере, я скажу ему об этом, — с улыбкой добавил Дарлинг.

— Он действительно блестящий профессионал, именно тот, кто нужен вам на этом посту. Если вы собираетесь остановить инфляцию, ради Бога, принимайтесь за дело, не теряя времени…

— Придётся выдержать противодействие со стороны определённых политических кругов, — покачал головой Дарлинг. — Впрочем, я дал Фидлеру именно такие указания — защищать доллар и любыми средствами снизить инфляцию до нуля. Думаю, он справится. Первые шаги представляются многообещающими.

— Полагаю, вы правы, — кивнул Райан. Приступайте к делу, господин президент, подумал он.

Дарлинг протянул ему папку с материалами.

— Читайте.

— Да, сэр, — ответил Райан и принялся перелистывать первые страницы с обычными предупреждениями обо всех видах ответственности за разглашение информации, содержащейся в последующих документах. Как всегда, сведения, за разглашение которых грозили самые суровые кары, мало отличались от того, что любой гражданин мог прочесть в «Таймс», хотя в журнале стиль и манера изложения были намного лучше. Райан протянул руку за чашкой кофе, с досадой заметив, что она отличается от кружек без ручек, к которым он привык. Посуда в Белом доме отвечала требованиям протокола — была элегантной и не слишком практичной. Пребывание здесь напоминало визит к супербогатому боссу. Такие встречи были немного…

— Вот об этом я кое-что знал, но не предполагал, что это настолько… интересно, — пробормотал Джек.

— Интересно? — переспросил Дарлинг с лёгкой улыбкой. — Любопытный выбор слов.

— Кто сейчас в ЦРУ заместитель директора по оперативной работе? Мэри-Пэт? — Райан посмотрел на президента, и тот утвердительно кивнул.

— Она приходила ко мне месяц назад и доказывала, что следует увеличить ассигнования на эти операции. Должен заметить, что её доводы звучали весьма убедительно. Вчера Эл Трент сумел добиться одобрения этого запроса в своём комитете.

— На этот раз через Министерство внутренних дел или сельского хозяйства? — усмехнулся Райан. Эта статья бюджета ЦРУ никогда не оглашалась и не фигурировала в финансовых отчётах. Оперативная деятельность ЦРУ частично финансировалась через другие правительственные департаменты.

— Насколько я помню, ассигнования переводятся через Министерство здравоохранения и социального обеспечения.

— Но все равно пройдёт два или три года, прежде чем…

— Да, я знаю. — Дарлинг поудобнее устроился в кресле. — Послушай, Джек, если бы это имело для тебя значение, то почему…

— Сэр, если вы читали моё досье, то знаете причину. — Боже, хотелось сказать Райану, сколько можно от меня… Но он не мог произнести этого, по крайней мере не здесь и не обращаясь к президенту, поэтому промолчал. Стараясь заполнить неловкую паузу, Джек принялся перелистывать и читать страницу за страницей.

— Да, я знаю, не следовало недооценивать человеческий фактор в разведке. Трент и Феллоуз говорили об этом, и миссис Фоули тоже. Понимаешь, Джек, в этом кабинете приходится так много работать, что иногда упускаешь очевидное.

Райан поднял голову и едва не улыбнулся, но тут увидел лицо президента — в глазах Дарлинга отражалась невероятная усталость.

— Когда ты примешься за работу? — спросил президент Соединённых Штатов.

* * *

Инженер вернулся в цех, включил освещение и окинул взглядом станки. Из стеклянной выгородки, чуть приподнятой над производственным помещением, он сможет наблюдать за работой. Через несколько минут здесь появятся люди, и то обстоятельство, что он пришёл раньше остальных — в стране, где принято приезжать за два часа до положенного времени, — создаст соответствующую обстановку. Всего десять минут спустя появился первый рабочий, который повесил плащ и направился в дальний угол, чтобы включить кофеварку. Здесь, подумали оба, пьют не чай, а кофе — удивительное влияние Запада. Остальные пришли почти одновременно, поглядывая на того, что появился здесь раньше, с раздражением и досадой, потому что заметили освещённую выгородку и сидящего там инженера. Несколько человек подошли к своим рабочим местам и принялись за физические упражнения, чтобы разогреть мышцы и продемонстрировать преданность фирме. Когда до начала смены оставалось два часа, инженер вышел из стеклянного кабинета и подозвал к себе подчинённых, чтобы объяснить им характер предстоящего задания. Они, разумеется, были уже ознакомлены, но следовало повторить ещё раз. Через десять минут, в течение которых они внимательно слушали инженера, все встали к своим станкам и принялись за работу. В таком начале войны не было ничего странного.

* * *

Ужин был элегантным и проходил в огромной столовой с высоким потолком под звуки рояля, скрипки, а время от времени и звон хрусталя. Разговор за столом не отличался оригинальностью — по крайней мере так казалось Джеку, который с аппетитом уничтожал главное блюдо, запивая его вином. Салли и маленький Джек успешно учились в школе, а Кэтлин — гордость отца и устрашение детского сада, куда её отвозили по утрам, — через месяц отпразднует свой второй день рождения. Пока она не слишком уверенно, но зато весьма бодро топала по всем этажам и комнатам дома на Перегрин-Клифф. Робби и Сисси, так и не сумевшие обзавестись собственными детьми, несмотря на все старания, стали чем-то вроде дяди и тёти для потомства Райанов и гордились тройкой сорванцов ничуть не меньше Кэти и Джека. Это очень печально, думал Джек, но такова жизнь, и Сисси все ещё плачет, наверно, по ночам в постели, когда Робби улетает куда-то в очередную командировку. У самого Джека никогда не было брата. Робби стал ему ближе брата и заслуживал лучшей судьбы. А Сисси — ну, она просто, ангел.



— Интересно, чем сейчас занимаются в управлении? — произнёс Робби.

— Наверняка разрабатывают план вторжения в Бангладеш, — сказал Джек, вступая в общий разговор.

— Этим занимались на прошлой неделе, — усмехнулся Джексон.

— Как они там обходятся без нас? — подумала вслух Кэти, беспокоясь, очевидно, об одном из своих пациентов.

— Ну что ж, концертный сезон начнётся у меня только через месяц, — заметила Сисси.

— М-м-м, — промычал Джек, глядя в тарелку и не зная, как сообщить о своём назначении.

— Джек, мне всё известно. — Кэти положила конец его мучениям. — Ты напрасно пытаешься скрывать это.

— Кто…

— Кэти спросила меня, куда ты уезжал, — с другого конца стола подал голос Робби. — Морской офицер не может лгать.

— Неужели ты опасался, что я рассержусь? — спросила Кэти у мужа.

— Да.

— Вы не представляете себе, на кого он похож дома, — обратилась к гостям Кэти. — Каждое утро читает газету — и ворчит. Каждый вечер слушает новости — и ворчит. Каждое воскресенье смотрит интервью с разными знаменитостями по телевидению — и ворчит. Джек, — спросила она негромко, — как ты думаешь, я смогу отказаться от своей хирургической практики?

— Нет, наверно, но ведь это не одно и…

— Да, не одно и то же, только не для тебя. Когда ты принимаешься за работу? — спросила Кэролайн Райан.

1. Старые знакомые

На Среднем Западе, слышал однажды по радио Джек, есть университет, где разработали программу и создали приборы для изучения процессов, происходящих внутри смерчей. Каждую весну аспиранты и пара профессоров располагаются в наиболее многообещающем районе страны и, едва заметив торнадо, стараются установить свои приборы — разумеется, названные «Тото» — на пути урагана. Пока их попытки не увенчались успехом. Скорее всего они неудачно выбирают места, думал Райан, глядя из окна на голые деревья в парке Лафайет. Кабинет советника президента по национальной безопасности привлекает гораздо больше ураганов, и, к сожалению, попасть в него куда легче.

— Знаешь, — заметил Райан, откидываясь на спинку кресла, — раньше это было намного проще. — И мне казалось, что так будет всегда, подумал он.

— Раньше в мире существовали законы, — напомнил ему Скотт Адлер. — Теперь они перестали править миром.

— Как президент справляется с международными проблемами, Скотт?

— Тебе действительно нужна правда? — спросил Адлер, хотя его слова означали: «Мы ведь находимся в Белом доме, ты не забыл этого?». Он посмотрел по сторонам, думая, а установлены ли здесь магнитофоны, записывающие все разговоры, которые ведутся в кабинете. — Так вот, мы наломали дров в Корее, но там нам повезло, удалось выпутаться. Слава Богу, в Югославии мы вели себя более разумно, потому что на Балканах не бывает везения и полагаться на него там не приходится. В отношениях с Россией тоже не сумели вести себя должным образом. Что касается Африки, то весь континент, можно считать, пошёл псу под хвост. Наверно, единственное, что нам удалось за последнее время, — это торговый договор…

— Который отказались подписать Япония и Китай, — закончил за него Райан.

— А ты забыл, что мы с тобой добились успеха на Ближнем Востоке? События там развиваются весьма благоприятно.

— Наиболее горячая точка в настоящий момент? — спросил Райан, не желая выслушивать похвалу. «Успех», достигнутый на Ближнем Востоке, привёл к самым неприятным последствиям и стал главной причиной, по которой он ушёл с государственной службы.

— Да их сколько угодно, — пожал плечами Адлер. — Выбирай любую.

Райан кивнул.

— Что ты думаешь о государственном секретаре?

— Хансон? Политическая креатура, — без колебаний ответил кадровый дипломат.

Действительно, напомнил себе Райан, Адлер посвятил всю жизнь международным отношениям и гордится этим. Он поступил на службу в Госдепартамент сразу после окончания колледжа Флетчера, где был первым в выпускном классе, и начал карабкаться по иерархической лестнице, преодолевал все препятствия, выполняя скучную и нудную работу, сторонясь внутренних политических распрей. В результате он утратил любовь первой жены и потерял почти все волосы. Джек знал, что Адлером руководила любовь к своей стране. Сын еврейского иммигранта, пережившего Освенцим, Адлер испытывал глубочайшее уважение к Америке, мало кому доступное. К тому же эта любовь не была слепой даже сейчас, когда занимаемая должность выводила его за рамки обязанностей кадрового дипломата, превратив в политика. Подобно Райану, он служил президенту, и всё-таки ему достало смелости честно ответить на вопросы советника по национальной безопасности.

— Даже хуже, — согласился Райан. — Он — адвокат, а адвокаты только тем и заняты, что без конца создают препятствия.

— Вот и ты поддаёшься на провокации, — улыбнулся Адлер и тут же продемонстрировал свои выдающиеся аналитические способности. — У тебя проводится какая-то операция, верно?

— Понадобилось свести старые счёты, — кивнул Райан. — Сейчас у меня этим занимаются два отличных специалиста.

* * *

После того как будут пробурены скважины и прорыты шахты, наступит особенно сложный заключительный этап — и все это следует завершить точно в срок. Сами шахты выглядели уже почти готовыми. Не так-то просто было пробить их в твёрдом базальтовом дне долины, даже одна требовала немалых усилий, не говоря уже о десяти, причём каждая была ровно сорока метров глубиной и десяти в диаметре. Три смены по триста человек в каждой работали, сменяя одна другую, круглые сутки и сумели, несмотря на принятые меры предосторожности, на две недели опередить график. От ближайшей железнодорожной линии Шин-Кансен сюда проложили шестикилометровую колею, и на всём её протяжении металлические опоры, обычно предназначенные для подвески контактной сети, удерживали четырехмильную маскировочную сетку.

Геологическая история этой японской долины должна быть любопытной, решил начальник строительства. Долина пролегала таким образом, что, стоя на её дне, солнце можно было увидеть только через час или даже больше после восхода — настолько круты её восточные склоны. Неудивительно, что в прошлом инженеры, строившие железные дороги, заглянув сюда, принимали решение идти обходным путём. Узкое ущелье — местами до десяти метров — было высохшим руслом реки, давным-давно отведённой в сторону и питающей теперь водохранилище. Оно походило на вырытый в скалах каньон, сооружение, оставшееся после войны. А может быть, специально для неё приготовленное, подумал он. В конце концов, это достаточно очевидно, хотя ему никогда не говорили о назначении строительства и только твердили о необходимости хранить все в строжайшем секрете. Выбраться из этого ущелья можно только двумя путями — либо прямо — вверх, либо двигаясь вдоль него. Первое возможно с помощью вертолёта, а второе — на поезде, все остальные способы требовали нарушения законов земного тяготения, что представлялось нелёгкой задачей.

У него на глазах гигантский экскаватор фирмы «Кова» вывалил в думпкар очередной ковш раздроблённой каменистой породы. Это был последний думпкар в составе, так что скоро дизельный маневровый локомотив потянет вагоны по шестикилометровой ветке к основной линии, где его заменит электровоз.

— Работа закончена, — произнёс стоявший рядом надзиратель, указывая на дно шахты. Там находился рабочий, который держал в руке конец металлической рулетки. Ровно сорок метров. Глубина шахты была, разумеется, уже выверена лазерным прибором, но в соответствии с традицией было необходимо проконтролировать её ручным способом. Эту операцию доверяли самым опытным рабочим, и потому на дне сейчас стоял один из них, и лицо его светилось гордой улыбкой. Разумеется, он не имел ни малейшего представления о назначении шахты.

— Хай, — удовлетворённо кивнул начальник строительства, а затем вежливо поклонился рабочему, стоявшему внизу. Тот ответил ему таким же поклоном. Следующий состав доставит сюда жидкий бетон, который зальют в уже подготовленную рядом с шахтой опалубку. Оставалось только опустить её вниз, как, впрочем, и в остальные шахты. Завершив строительство первой шахты, эта бригада опередила ближайшего соперника примерно на шесть часов, а бригаду, столкнувшуюся с наибольшими трудностями при проходке скальных пород, даже на двое суток. Впрочем, говоря откровенно, и проходчики, трудившиеся в шахте номер шесть, проявили себя наилучшим образом. Начальник решил, что ему нужно поговорить с ними, ободрить, поблагодарить за проявленные усилия и таким образом уменьшить бремя стыда, вызванного отставанием. Бригада шахты номер шесть состояла из его лучших рабочих, и не их вина, что им выпала самая трудная задача.

— Ещё три месяца, и мы в срок завершим работы, — уверенно заявил надзиратель.

— После окончания шестой шахты организуем праздник для рабочих. Они это заслужили.

* * *

— Скучно, — заметил Чавез.

— И жарко к тому же, — согласился Кларк. Кондиционер в «рейнджровере» не работал, а может быть, просто сдался от отчаяния. К счастью, у них был запас минеральной воды.

— Зато это сухая жара, — отметил Динг, словно такое обстоятельство имело какое-то значение при ста четырнадцати градусах по Фаренгейту. Впрочем, для облегчения можно считать по Цельсию — тогда температура сразу падает до сорока пяти градусов, но это приносило облегчение лишь до очередного вдоха. И тут невольно приходила мысль о пагубности раскалённою воздуха для лёгких независимо от того, в какой системе измеряется температура. Динг откупорил пластиковую бутылку. Просто поразительно, какой холодной кажется нагревшаяся до тридцати пяти градусов вода по сравнению с окружающим зноем, как приятна её прохлада.

— Сегодня ночью ожидается резкое похолодание, градусов до двадцати семи.

— Хорошо, что я прихватил свитер, мистер К. — Чавез вытер пот с лица и снова поднёс к глазам бинокль. Это был отличный бинокль, с большим увеличением, однако пользы от того здесь — разве что чётко видна колышущаяся от жары пелена раскалённого воздуха, волны которого перекатывались над поверхностью пустыни. Не место тут было ничему живому — если только случайно залетал стервятник. Можно не сомневаться, что эти питающиеся падалью птицы очистят до костей труп всякого животного, имевшего несчастье здесь появиться. А ведь было время, напомнил себе Чавез, когда он считал, что нет унылее места, чем пустыня Мохаве на юге Калифорнии. Но там хоть обитают койоты.

Все как и раньше, ничего нового, думал Кларк. Он занимался подобными операциями уже… Неужели тридцать лет? Ну не совсем тридцать, но почти. Подумать только. Милосердный Боже, тридцать лет! Хоть бы раз провести операцию в нормальной обстановке! Правда, сейчас это перестало казаться таким уж важным. Их легенда становилась все менее правдоподобной. В багажнике «ровера» лежали ящики с образцами пород и приборы, применяемые при геологической разведке, — достаточно убедительно, чтобы доказать неграмотным туземцам, что в недрах вон той одинокой горной вершины таятся колоссальные залежи молибденита. Туземцы знали, конечно, как выглядит золото, — кто этого не знает? — но минерал, известный геологам под ласковым названием «молли», представлял собой загадку для непосвящённых во всех отношениях, кроме разве высокой рыночной цены металла. Кларк неоднократно прибегал к такой уловке. Открытие богатого месторождения являлось именно той возможностью внезапно разбогатеть, которая привлекала к себе людей, разжигая в них извечную человеческую жадность. Их завораживала мысль, что вот здесь, прямо под ногами, находится нечто ценное, а Джон Кларк со своим обветренным, словно высеченным из камня, честным лицом казался настоящим разведчиком-геологом, приехавшим сюда, чтобы доверительно сообщить счастливую новость.

Он посмотрел на часы. До встречи оставалось девяносто минут, она должна состояться незадолго до захода солнца, а они с Чавезом приехали пораньше, чтобы проверить обстановку. Вокруг было пустынно и жарко, место встречи находилось в двадцати милях от горы, о которой пойдёт речь с генералом, хотя переговоры будут недолгими. Здесь был перекрёсток дорог, двух полос в выжженной солнцем глине, одной — проложенной примерно в направлении с севера на юг, другой — с запада на восток. Обе все ещё отчётливо виднелись на пустынном грунте, несмотря на то что песок и гравий, переносимые ветром, уже давно должны были замести все следы человеческого присутствия. Это озадачивало Кларка. Многолетняя засуха являлась тут главной бедой, но трудно вообразить, чтобы даже при редких дождях кто-то рискнул бы здесь жить. И всё-таки кто-то жил тут раньше и, по-видимому, живёт и сейчас, когда появляется трава для коз… если не приходят вооружённые люди, которые убивают пастухов и угоняют стада. Оперативники ЦРУ продолжали терпеливо сидеть в машине с опущенными стёклами, они пили минеральную воду из бутылок и молча потели, так как исчерпали в разговорах все мыслимые темы.

Машины появились, когда уже наступили сумерки. Сначала американцы увидели вдали жёлтые в лучах заката облака пыли, похожие на кильватерные струи за кормой катера. Как в такой пустынной, такой нищей стране кому-то под силу поддерживать на ходу машины. И всё-таки, как ни странно, кто-то занимался ими. Значит, ещё не все потеряно для такого забытого Богом места. Если это по плечу преступникам, то по силам и законопослушным гражданам. Разве не поэтому они с Чавезом здесь? — подумал Кларк.

Первый грузовик опередил остальные машины. Он был старым, скорее всего в прошлом армейским, но таким побитым, что установить его происхождение и марку было просто невозможно. Грузовик объехал «ровер» на расстоянии сотни метров, сидевшие в нём не отрывали от американцев цепкие, ничего не упускающие взгляды, причём особенно напряжёнными были глаза человека, стоявшего за установленным на турели русским пулемётом калибра 12, 7 миллиметра. Теперь их босс называл своих солдат «полицейскими», а не «техниками», как раньше. Через несколько минут грузовик остановился, солдаты по-прежнему не сводили глаз с «ровера», сжимая в руках старые и грязные, но, по-видимому, исправные винтовки М-3. Ещё немного — и на солдат можно будет почти не обращать внимания. Наступал вечер, а все они жевали местное растение наркотического действия — как.

— Почему бы этим кретинам по крайней мере не курить его? — раздражённо спросил Чавез, глядя на туземца, который, сидя в тени грузовика, жевал стебель.

— Плохо влияет на лёгкие, ты ведь знаешь. — Человек, с которым им предстояло встретиться сегодня, недурно зарабатывал на торговле наркотиками. По сути дела на них тратилось более трети валового дохода страны, что позволяло содержать множество небольших самолётов, которые и доставляли наркотики из Сомали. Это оскорбляло чувства Кларка и Чавеза, но порученная им операция никак не была связана с личными чувствами — им предстояло расквитаться по давним счетам. Генерал Мохаммед Абдул Корп — генеральское звание присвоили ему репортёры, не знавшие, как называть его иначе, — когда-то, достаточно давно, был повинен в смерти двадцати американских солдат. А точнее, произошло это ровно два года назад, что уходило далеко за горизонты памяти средств массовой информации, так как после убийства американцев он принялся за своё обычное занятие и продолжал убивать соотечественников. Формально Кларку и Чавезу поручили провести операцию именно по этой последней причине, однако у правосудия много форм, и потому Кларк с удовлетворением занялся этим делом. А то, что Корп был одновременно ещё и торговцем наркотиками, явилось чем-то вроде дара Господнего, который находился в особенно хорошем расположении духа.

— Может быть, умоемся перед его приездом? — предложил Динг, чувствуя, как его охватывает все большее напряжение, и стремясь потому лишний раз щегольнуть своим спокойствием. Теперь солдаты, все четверо, сидели у своего грузовика и жевали как, тупо глядя прямо перед собой. Винтовки покоились у них на коленях, а крупнокалиберный пулемёт — в кузове. Они являли собой передовую группу службы безопасности, если так её можно назвать, своего генерала.

— Напрасная трата времени, — покачал головой Кларк.

— Черт побери, мы торчим здесь шесть недель, — отозвался Динг. Целых шесть недель — и все ради одной только встречи, добавил он мысленно. Но что тут поделаешь, такова служба!

— Мне нужно было сбросить пять фунтов, — улыбнулся Кларк, но улыбка его тоже была напряжённой. А сбросил, пожалуй, даже больше, решил он. — На такие вещи уходит немало времени — если хочешь, чтобы все прошло гладко.

— Интересно, как там у Пэтси дела в колледже? — проговорил Динг и поднёс к глазам бинокль.

Кларк промолчал. Ему виделась какая-то непристойность в том, что дочь считает Чавеза, его напарника по оперативной работе, таким необычным, интересным и… привлекательным, хотя ростом он был чуть меньше Пэтси — та пошла в свою высокую и длинноногую мать. В прошлом Чавеза случалось всякое, и Кларк не мог не признавать, что тот приложил немало усилий, преодолел массу препятствий, поставленных судьбой у него на пути, чтобы добиться успеха в жизни. Мальчишке сейчас тридцать один год. Мальчишке ли? — подумал Кларк. Он на десять лет старше его маленькой девочки. Патриции Дорис Кларк. Кларк мог бы сказать, что во время операций им приходилось прибегать к грязным уловкам, но тогда Динг ответил бы, что не он принимает решения, и это было бы правдой. Сэнди тоже придерживалась такой точки зрения.

Кларк никак не мог выбросить из головы, что его Патриция, его маленькая любимая девочка, вполне возможно, близка с… Дингом? Эта мысль беспокоила его как отца, но он не мог не признаться, что и сам когда-то был молод. Дочери, подумал он, служат Божьей карой за то, что ты мужчина: приходится жить в смертельном страхе, что они могут когда-нибудь встретить человека, похожего на тебя самого в молодости. В случае с Пэтси сходство было слишком разительным, чтобы легко с ним согласиться.

— Занимайся делом, Динг.

— Понял, мистер К. — Кларку даже не понадобилось поворачивать голову, чтобы увидеть улыбку на лице напарника. Он чувствовал почти физически, как улыбка исчезла, когда в пелене колышущегося воздуха показались облака пыли.

— Сейчас тебе придёт конец, ублюдок, — выдохнул Динг, снова сосредоточившись. Дело было не только в убитых американских солдатах. Люди, подобные Корпу, уничтожали все, к чему прикасались их руки, а эта часть мира заслуживала того, чтобы попытаться построить тут более счастливое будущее. Такая возможность могла возникнуть двумя годами раньше, если бы президент прислушивался к советам своих полевых командиров, а не ООН. Ну что ж, по крайней мере теперь он вроде набирается опыта, что совсем нелишне для президента.

Солнце скатилось к самому горизонту, и стало чуть прохладнее. Машины приближались. Хорошо бы, их было не слишком много, подумалось обоим американцам. Чавез перевёл взгляд на четырех охранников, которые в сотне ярдов от него лениво переговаривались между собой — явно в наркотическом опьянении. В иных обстоятельствах было бы опасно иметь дело с наркоманами, которые держат в руках оружие, но сейчас ситуация изменилась. Второй грузовик быстро приближался. Оба агента ЦРУ вышли из машины, чтобы размяться и поприветствовать гостей — не делая резких движений, разумеется.

Личные телохранители генерала, его элитная охрана, мало отличались от тех солдат, которые приехали раньше, разве что на некоторых были расстёгнутые рубашки. От первого охранника, подошедшего к американцам, пахло виски, наверняка украденным из личных запасов генерала. Это нарушало законы ислама, но. с другой стороны, торговля наркотиками тоже не поощрялась Кораном. Кларка всегда восхищало то, как судебные власти Саудовской Аравии быстро и решительно расправлялись с подобной категорией преступников.

— Привет, — улыбнулся Кларк подошедшему охраннику. — Меня зовут Джон Кларк. А это мистер Чавез. Мы ждём генерала, как и договаривались.

— Что у вас в машине? — спросил «полицейский», удивив Кларка знанием английского языка. Джон показал на мешок с образцами пород, а Динг — на пару электронных приборов. Заглянув внутрь машины, «полицейский» вернулся к грузовику, даже не обыскав американцев, к немалому их удивлению.

Затем появился Корп в сопровождении своих самых надёжных телохранителей — если их можно было так назвать. Охрана приехала в русском джипе, а генерал — на «мерседесе», принадлежавшем прежде, до того как правительство страны окончательно развалилось, одному из его чиновников. Внешний вид автомобиля свидетельствовал о том, что в прошлом за ним ухаживали с любовью, хотя и сейчас он, наверно, был лучшей машиной в стране. Генерал выступал в парадной форме — свободной рубашке цвета хаки с погонами, на которых какое-то украшение означало, по-видимому, его воинское звание, габардиновых брюках и сапогах, начищенных до блеска где-то в начале прошлой недели. Солнце исчезло за горизонтом. Скоро должно было стемнеть, и благодаря разреженной атмосфере расположенного на большой высоте плоскогорья, на небе выступили крупные звезды.

Генерал оказался вежливым человеком — по крайней мере внешне. Он — решительным шагом подошёл к американцам и протянул руку. Кларк в ответ протянул свою, невольно подумав о судьбе прошлого владельца «мерседеса». Не иначе, убит, как и остальные члены правительства. Причиной их гибели явилась отчасти неспособность управлять страной, но главным образом варварство, и убийцей был скорее всего человек, который обменивался сейчас с ним тёплым рукопожатием.

— Вы уже завершили геологические изыскания? — спросил Корп, снова удивив Кларка правильностью своего английского.

— Да, сэр, мы закончили работу. Хотите ознакомиться с результатами?

— Конечно. — Корп последовал за ним к «рейнджроверу». Кларк достал из машины геологическую карту и несколько спутниковых фотографий, приобретённых у коммерческих фирм.

— Это месторождение может стать самым крупным после Колорадского, а содержание металла в руде просто ошеломляющее. Вот, смотрите. — Кларк ткнул стальной указкой в точку на карте.

— Всего в тридцати километрах от места, где мы сейчас находимся…

Кларк улыбнулся.

— Хотя я очень давно занимаюсь этой работой, а все не перестаю изумляться. Пару миллиардов лет назад огромный пузырь всплыл, должно быть, из центра Земли. — Он рассказывал с подлинным увлечением. У Кларка была огромная практика, да и прочитал он немало, заимствуя из книг по геологии наиболее красочные фразы для последующего общения с дилетантами.

— В любом случае, — вмешался в разговор через несколько минут, в заранее согласованный момент, Динг, — никаких проблем с вскрышными работами мы не видим, и координаты месторождения определены с максимальной точностью.

— Как вам это удалось? — спросил Корп. Существующие карты его страны создавались слишком давно, когда допуски были ещё весьма щедрыми.

— С помощью вот этого прибора, сэр. — Динг передал прибор.

— Что это? — поинтересовался генерал.

— Локатор GPS, Глобальной навигационной спутниковой системы, — объяснил Чавез. — Он помогает нам определить место, где мы находимся, сэр. Нажмите кнопку — вот эту, на резиновом чехле.

Корп нажал кнопку, поднял большую плоскую коробку из зелёного пластика и уставился на экран дисплея. Сначала там появилось точное время, затем прибор принялся определять координаты, демонстрируя, что уже замкнулся сначала на один, затем на три и, наконец, на четыре космических спутника Системы глобальных координат.

— Удивительный прибор, — пробормотал он, даже не подозревая, что определение координат являлось меньше чем половиной предназначения прибора. Нажав на кнопку, Корп тем самым послал радиосигнал. Ему и в голову не пришло, что они находятся всего в сотне миль от Индийского океана и что за пределами видимого горизонта может плыть корабль с вертолётами на палубе. В данный момент палуба была почти пустой, потому что вертолёты улетели час назад и сейчас ожидали сигнала в тридцати пяти милях к югу, в надёжном укрытии.

Корп ещё раз взглянул на дисплей и передал прибор Чавезу.

— Что там дребезжит? — спросил он.

— Плохо закреплены батареи, сэр, — с улыбкой объяснил Динг. Внутри находился их единственный пистолет и к тому же небольшой. Генерал понимающе кивнул и повернулся к Кларку.

— Сколько? — задал он короткий вопрос.

— Видите ли, чтобы определить точные размеры месторождения, потребуется…

— Я имею в виду деньги, мистер Кларк.

— «Анаконда» готова заплатить вам пятьдесят миллионов долларов, сэр. Мы внесём эту сумму поэтапно, по двенадцать с половиной миллионов, а также будем выплачивать десять процентов от общей прибыли, полученной от добычи руды. Деньги — аванс и процент от прибыли — выплачиваются в американских долларах.

— Этого недостаточно. Я знаю рыночную цену молибдена. — Направляясь к месту встречи, он прочитал «Файненшиэл таймс».

— Но ведь пройдут два года, может быть, даже три, прежде чем удастся начать добычу руды. Затем придётся найти наиболее удобный способ её транспортировки к побережью. Возможно, автотранспортом, а может быть, по железной дороге — если месторождение действительно такое крупное, как мне кажется. Нам придётся потратить не меньше трехсот миллионов долларов, прежде чем мы приступим к собственно добыче. — Кларку не понадобилось объяснять, что это огромные затраты даже при такой дешёвой рабочей силе, как в этой стране.

— Мне нужно много денег, чтобы удовлетворить потребности моего народа. Вы не можете не понимать этого, — привёл разумный довод Корп.

Будь моё предложение настоящим, подумал Кларк, такие переговоры могли бы стать интересными. Генералу нужны были деньги авансом, чтобы произвести закупки оружия и заново завоевать страну, когда-то принадлежавшую ему почти целиком. Войска ООН свергли его, но не сумели победить окончательно. Скрывшись в горах, генерал пережил последний год, поставляя местный наркотик как в города — если так можно назвать местные поселения. Вырученные деньги снова превратили Корпа в силу, с которой приходилось считаться недавно созданному правительству — опять же, если это можно назвать правительством. Произведя закупки оружия и снова подчинив себе страну, генерал провёл бы новые переговоры относительно суммы отчислений за право разработки месторождения. Ловкий тактический ход, подумал Кларк, но ведь этот ход придумал он сам, чтобы выманить подонка из его норы.

— Да конечно, мы заинтересованы в политической стабильности в вашей стране, — согласился Джон, многозначительно улыбаясь и тем самым давая понять генералу, что он тоже разбирается в здешних внутренних политических течениях. В конце концов, американцы вели дела по всему миру — по крайней мере так казалось Корпу и многим другим.

Чавез держал в руках локатор GPS, наблюдая за экраном на жидких кристаллах. Верхний правый угол прямоугольного экрана сделался черным. Динг кашлянул, прочищая горло от пыли, и почесал нос.

— Ну хорошо, — согласился Кларк. — Мы знаем, что можем положиться на вас. Пятьдесят миллионов будут выплачены авансом. В швейцарский банк?

— Вот это уже лучше, — произнёс Корн, немного подумав. Он обошёл «рейнджровер» и встал у багажника. — Это образцы руды? — спросил он, взглянув внутрь.

— Да, сэр, — кивнул Кларк. Он взял трехфунтовый образец горной породы с очень высоким содержанием молибдена, правда привезённый из Колорадо, а не найденный в Африке. — Вы не хотите показать его своим специалистам?

— А это что? — Корп показал на два предмета в багажнике.

— Наши фонари, сэр. — Кларк улыбнулся и взял один в руки. Динг взял второй.

— Я вижу, у вас тут и винтовка. — На лице генерала появилась снисходительная улыбка. Два телохранителя подошли поближе.

— Но ведь это Африка, сэр. Нам нужно защищаться…

— От львов? — Корп засмеялся, довольный собственной шуткой. Он повернулся и повторил её «полицейским», которые тоже засмеялись глупости американцев. — Мы убиваем львов, — заметил он, когда смех затих. — Здесь нет хищников.

Кларк, отметил генерал, воспринял замечание, как и подобает мужчине. Американец стоял, держа в руках фонарь. Корп обратил внимание, что этот электрический фонарь очень велик.

— Для чего он вам? — вдруг спросил генерал.

— Не люблю темноты, особенно когда разбиваешь лагерь в пустыне, к тому же при свете его можно фотографировать.

— Совершенно верно, — подтвердил Динг. — Это мощные фонари. — Он повернулся и окинул взглядом охрану генерала. «Полицейские» стояли двумя группами, в одной четыре человека, в другой — шесть, и ещё двое находились рядом с генералом.

— Хотите, мы сфотографируем ваших людей? — спросил Кларк, не доставая фотоаппарата.

Чавез тут же включил свой фонарь и направил его в сторону охранников. Кларк осветил генерала и двух телохранителей, что стояли возле «ровера». Лазерные фонари мигом оказали своё магическое действие. Уже через три секунды американцы выключили их и принялись связывать за спиной руки корчащимся на земле людям.

— Вы что же, думали, мы так и оставим безнаказанной гибель наших солдат? — спросил у Корпа Кларк пятнадцать минут спустя, когда послышался шум приближающихся вертолётов. К этому моменту все двенадцать охранников лежали, уткнувшись носом в песок, с руками, связанными за спиной пластиковым шнуром, которым пользуются американские полицейские, когда у них не хватает наручников. Генерал не смог ответить — он стонал от боли, корчась на песке. Динг достал осветительные шашки и, сломав химические воспламенители, разбросал с подветренной стороны от машины. Показался первый вертолёт UH-60 «блэкхоук» и совершил круг над ними, освещая местность направленными вниз прожекторами.

— «Берд-дог один», это «Бэгмен».

— Добрый вечер, «Бэгмен». «Берд-дог один» полностью контролирует ситуацию. Спускайтесь к нам. — Кларк усмехнулся и выключил рацию.

Первый вертолёт совершил посадку далеко за пределами освещённого участка. Рейнджеры появились из темноты подобно призракам. Они двигались на расстоянии пяти метров друг от друга, пригнувшись и держа оружие наготове.

— Кларк? — послышался громкий голос.

— Да, подходите! — отозвался Джон и помахал рукой. — Мы их спеленали.

К нему приблизился капитан рейнджеров — молодой офицер испанского происхождения, с лицом, покрытым маскировочной мазью, и в камуфляжной форме цветов пустыни. В прошлое пребывание на африканской земле он был лейтенантом и до сих пор отчётливо помнил, как отпевали солдат из его взвода, погибших здесь. Это Кларк предложил прислать рейнджеров для участия в этой операции. Следом за капитаном Диего Чека подошли ещё четверо военнослужащих. Остальные рейнджеры окружили связанных.

— А что делать с этими двумя? — спросил один из американцев, указывая на телохранителей Корпа.

— Оставьте их здесь, — ответил Динг.

— Понял, сэр, — кивнул рейнджер, достал пару наручников и вдобавок к пластиковым путам защёлкнул их на кистях телохранителей. Капитан Чека сам надел наручники на Корпа, затем с помощью сержанта поднял генерала. Тем временем Кларк и Чавез, забрав из вездехода свои личные вещи, направились следом за солдатами к вертолёту. Один из рейнджеров протянул Чавезу фляжку.

— Тебе просил передать привет Осо, — сказал он.

Динг повернул голову.

— Как у него дела?

— Преподаёт в школе сержантского состава. Расстроился, что не смог попасть сюда с нами. Я — Гомес, рота «Ф» — «фокстрот», Второй батальон, Сто семьдесят пятая бригада. В прошлый раз я тоже был здесь.

— Вы так провели операцию, будто она вам ничего не стоила, — обратился капитан Чека к Кларку.

— Всего шести недель, — намеренно небрежно отмахнулся оперативник, как требовало того негласное правило его профессии. — Четыре недели бродили по пустыне, две недели ушло на то, чтобы организовать встречу, шесть часов на ожидание и десять секунд — на захват.

— Так и должно быть. — Чека передал старшему сотруднику ЦРУ фляжку с «гаторейдом». Он не сводил с Кларка глаз. Кем бы он ни был, подумал офицер, он явно не в том возрасте, чтобы заниматься подобными играми в пустыне крохотной африканской страны ради шайки туземцев. И только тут Чека увидел глаза оперативника.

— Как вам это удалось всего лишь вдвоём, приятель? — в свою очередь поинтересовался Гомес у Чавеза, когда они подошли к вертолёту. Остальные рейнджеры насторожились прислушиваясь. Чавез, не проронив ни слова, поднялся внутрь «блэкхоука».

— Мы что, всех остальных оставляем здесь? — Гомес был явно раздражён тем, что оперативник не ответил на его вопрос.

— Да, ведь это всего лишь шестёрки. — Чавез оглянулся назад. Рано или поздно один из них сумеет, наверно, выпростать руки, найдёт нож и поможет освободиться остальным; ну а все вместе потом они подумают о тех двух со стальными наручниками. — Нам нужен был только их босс.

Гомес окинул взглядом горизонт.

— Здесь водятся львы или гиены? — спросил он. Динг отрицательно покачал головой. Жаль, подумал сержант.

Рейнджеры с сожалением покачивали головами, размещаясь в креслах и пристёгивая ремни. Как только вертолёт взлетел, Кларк надел наушники и стал ждать, когда экипаж установит радиосвязь.

— «Кэпстоун», это «Берд-дог»… — начал он.

Между Вашингтоном и Восточным побережьем Африки разница во времени восемь часов, так что в столице США был ещё день. Радиосигнал с вертолёта по каналу УВЧ был принят на военном корабле США «Триполи», передан оттуда на спутник, поступил в центр связи Белого дома и дальше прямо на телефон Райана.

— Говорите, «Берд-дог», «Кэпстоун» слушает. Райан с трудом узнал голос Кларка, однако слова слышались достаточно отчётливо, несмотря на атмосферные помехи.

— Добыча в мешке, у нас потерь нет. Повторяю, утка в мешке, никто не пострадал.

— Понял вас, «Берд-дог». Доставьте добычу, как запланировано. Непорядок, подумал Райан, опуская трубку телефона. Такие операции лучше оставлять полевым агентам, но на этот раз президент настоял на своём. Джек встал из-за стола, вышел в коридор и направился к Овальному кабинету.

— Все прошло успешно? — спросила Д'Агустино, когда Райан проходил мимо.

— Вам не полагается знать об этом.

— Босс очень беспокоился, — негромко объяснила Элен.

— Теперь может не беспокоиться.

— Нам нужно было получить по счёту. Добро пожаловать к нам, доктор Райан.

* * *

В тот же день прошлое напоминало о себе ещё одному человеку.

— Продолжайте, — попросила психиатр.

— Это было ужасно, — прошептала женщина, склонив голову и глядя в пол. — Такого в моей жизни никогда не было… — И хотя её голос звучал тихо и бесстрастно, особое беспокойство врача вызывал вид пациентки. В свои тридцать пять лет она должна была бы выглядеть совсем иначе, однако перед ней сидела женщина с одутловатым лицом, на которое падали пряди давно немытых волос. В свете электрической лампы оно казалось белым как мел, и никакой макияж не мог бы скрыть глубоких морщин. Лишь отчётливая и выразительная дикция позволяла догадываться, кем была эта женщина прежде. Она рассказывала о событиях трехлетней давности, причём создавалось впечатление, что её осознание функционирует на двух уровнях — и жертвы и стороннего наблюдателя, словно удивляясь, произошло ли все это с нею на самом деле.

— Ведь он занимал такую должность, я работала у него, и он мне нравился… — Голос женщины снова прервался. Она судорожно сглотнула и на мгновение замолкла, собираясь с силами. — Я восхищалась им, уважала, даже преклонялась перед ним за идеи, которые он защищает. — Женщина подняла голову, и врачу показался странным сухой блеск её глаз, не способных к слезам. — Он был так обходителен, вежлив, так заботлив, и…

— Всё будет хорошо, Барбара, не волнуйтесь, — прервала её врач.

Как нередко случалось, ей захотелось протянуть руку и утешить пациентку, но она знала, что должна оставаться в её глазах беспристрастной, неподвластной эмоциям, скрывать свой гнев на того, кто перевернул жизнь этой ещё молодой и умной женщины. Виновником всего был мужчина, который пользовался своей властью и положением, чтобы привлекать женщин. Так пламя притягивает к себе мотыльков, кружащих вокруг огня, они все приближаются и приближаются к нему, пока его жар не обожжёт и не уничтожит их. Рассказ женщины был так типичен для жизни этого города. Она порвала с двумя мужчинами, каждый из которых мог стать её верным спутником в жизни. Она была умна и интеллигентна, закончила Пенсильванский университет, имела степень бакалавра в области политологии и доктора в области управления. Барбара отнюдь не походила на наивную секретаршу, наблюдающую за происходящим широко открытыми от изумления глазами, и, может быть, именно потому и оказалась лёгкой добычей для своего босса. Она была способным и знающим специалистом, отлично справлялась с работой и знала, что ей требуется всего один шаг, чтобы стать «членом команды» — или какой там эвфемизм теперь в ходу в Капитолии. Но проблема заключалась в том, что этот шаг можно было сделать только в одном направлении, и то, что лежало за разграничительной чертой, нельзя разглядеть с другой стороны.

— Я хочу сказать, что отдалась бы ему и так, — с предельной откровенностью призналась Барбара. — Не было никакой надобности прибегать…

— И именно потому вы испытываете чувство вины? — спросила доктор Кларис Гоулден. Барбара Линдерс кивнула. Доктор Гоулден подавила вздох и мягко продолжила: — Итак, вы считаете, что создали у него впечатление, что…

— Совершенно верно, — снова кивнула Барбара. — Именно так он и сказал: «Ты сама дала мне понять, что готова на все». Может быть, так оно и было на самом деле.

— Нет, Барбара, не было. Продолжай, — скомандовала доктор Гоулден.

— Просто в тот момент мне этого не хотелось. Это вовсе не значит, что в другое время, может быть, на следующий день, я бы не согласилась, но в тот момент я неважно себя чувствовала. Помню, пришла на работу в хорошем настроении, однако у меня было ощущение, что я простудилась и вот-вот заболею, а после ланча меня начало поташнивать, и я решила уйти пораньше домой, но в тот день мы работали над дополнением к законо проекту по гражданским правам, который он выдвинул, поэтому я приняла пару таблеток таленола, чтобы сбить температуру. К девяти вечера, кроме нас, в офисе никого не было. Дело в том, что гражданские права — это моя сфера деятельности, — объяснила Линдерс. — Я сидела на диване у себя в кабинете, а он ходил взад и вперёд, как обычно, когда обдумывал формулировки. Вдруг он остановился позади меня и как-то неожиданно произнёс:

«А у тебя очень красивые волосы, Барбара» — таким мягким и приятным голосом, и я ответила: «Спасибо». Затем он спросил, как я себя чувствую, и я ответила, неважно, что, наверно, заболеваю. Он тут же сказал, что вылечит меня, что у него есть средство, которое он сам принимает в подобной ситуации, — бренди. — Теперь женщина говорила поспешно, видимо стараясь покончить с неприятной для неё темой, — как на экране телевизора при быстрой перемотке видеокассеты, чтобы не смотреть рекламу. — Я не видела, положил ли он что-нибудь в стакан. У него в книжном шкафу рядом с письменным столом всегда стояла бутылка французского коньяка, и там же, по-моему, находилось что-то ещё. Я взяла стакан и выпила его залпом.

Он стоял передо мной и не сводил с меня глаз, ничего не говорил, просто смотрел и ждал, словно знал, что должно произойти и очень скоро. Мне показалось… не знаю, как это описать… Я поняла, что со мной происходит что-то странное, будто я мгновенно опьянела и потеряла контроль над собой. — Она замолчала. Молчание длилось секунд пятнадцать, и доктор Гоулден наблюдала за ней — как тогда наблюдал он, подумала психиатр. Ей стало стыдно от этой мысли, но ведь это моя работа, напомнила она себе. Ведь у меня профессиональный взгляд. Сейчас её пациентка видит все происшедшее внутренним зрением, её воображение прокручивает события трехлетней давности, и она просто комментирует их, не связывая себя с ними, будто глядя со стороны. Врач видела все это по её глазам. Молодой женщине понадобилось десять минут, чтобы описать все, что произошло, не упустив деталей, даже самых интимных, и обнаружив тем самым свой блестящий тренированный ум. Лишь закончив рассказ, она дала волю чувствам.

— Ему вовсе не нужно было насиловать меня. Он мог просто… сказать. Я бы согласилась… на другой день, во время уик-энда… Я знала, что у него семья, но он нравился мне, и потому…

— Но он всё-таки изнасиловал тебя, Барбара. Подмешал наркотик в бренди и изнасиловал тебя. — Теперь доктор Гоулден взяла женщину за руку. По-видимому Барбара Линдерс рассказала эту отвратительную историю, случившуюся с ней, впервые с тех пор, как она произошла. За три года она наверняка не раз переживала отдельные минуты, думала о них, они воскресали в её памяти — особенно самые страшные, — но только сейчас она последовательно описала все от начала и до конца, что было крайне болезненным и в то же время принесло очищение.

— Это, должно быть, не первый случай в его жизни, — заметила Гоулден, когда рыдания стихли.

— Да, — тут же отозвалась Барбара, ничуть не удивлённая проницательностью психиатра. — Я знаю по крайней мере ещё одну женщину, она тоже работала у него. Это Лайза Берринджер. Она… в прошлом году покончила с собой — на полном ходу направила на эстакаде свой автомобиль в разделительную стенку. Это походило на несчастный случай, к тому же Лайза была пьяна, но она оставила записку. Я разбирала её стол и нашла вот это. — И тут, к изумлению доктора Гоулден, Барбара открыла сумочку и достала голубой конверт, в котором лежала предсмертная записка — шесть листков бумаги, исписанных чётким аккуратным почерком женщины, которая решила убить себя, но не желала уйти из жизни без объяснения.

Доктор Кларис Гоулден не первый раз видела подобную записку, она неизменно бывала грустно потрясена, когда доводилось их читать. В таких записках всегда говорилось об ужасной душевной боли и о бессилии её выносить, однако от отчаяния, которым они были проникнуты, можно было излечить, восстановить утерянную уверенность человека в себе и вернуть его в мир, где он мог бы снова вести нормальную жизнь, — если бы только у него хватило здравого смысла сделать один-единственный телефонный звонок или открыть душу близкому другу. Доктору Гоулден понадобилось прочитать всего несколько строк, чтобы убедиться в том, что Лайза Берринджер стала очередной напрасной жертвой — ещё одна женщина, которая чувствовала себя покинутой, забытой, будучи окружена людьми, готовыми прийти ей на помощь, догадайся они о её трагедии.

Психиатры умеют скрывать свои чувства — профессиональное качество, необходимое им по очевидным причинам. Кларис Гоулден практиковала почти тридцать лет, и её природное умение владеть собой за эти годы работы с людьми, страдающими от психических травм, ещё более укрепилось. Особенно успешно ей удавалось помогать женщинам, пострадавшим от преступлений на сексуальной почве. Она умела проявить сострадание и понимание, могла протянуть нежную и твёрдую руку помощи, оказать моральную поддержку. И всё-таки, хотя чувства, проявляемые ею, были искренними, доктор Гоулден понимала, что они служат прикрытием для других чувств, скрывающихся глубоко в её душе. Она ненавидела мужчин, которые, пользуясь слабостью женщин, делали их жертвой своих сексуальных посягательств, ничуть не меньше полицейских, может быть, даже больше. Полицейские видят тело жертвы, её слезы и следы насилия на теле, слышат стоны и плач. Психиатр работает с жертвой более продолжительное время, проникает в её сознание, вскрывая затаившиеся там воспоминания, которые разъедают психику подобно злокачественной опухоли, и пытается найти способы удалить их. Изнасилование — преступление, совершаемое не против тела, а против психики, и какими бы ужасными ни были физические травмы, увиденные полицейскими, скрытая боль, нанесённая жертве, намного страшнее. Вот почему доктор Кларис Гоулден посвятила свою жизнь спасению женщин, пострадавших от сексуальных преступлений. По натуре она была мягким и заботливым человеком, ей чуждо было физически мстить насильникам, но ненавидела она их всей душой.

Однако этот случай был куда сложнее. Доктор Гоулден по долгу службы поддерживала постоянные отношения с отделами по расследованию сексуальных преступлений в полицейских участках, которые находились в радиусе пятидесяти миль, но это преступление было совершено на федеральной территории, и следовало проверить, под чью юрисдикцию подпадает расследование. Она решила переговорить об этом со своим соседом, Дэном Мюрреем из ФБР. Существовало и ещё одно осложнение. Преступник, о котором шла речь, в момент совершения преступления был сенатором США и даже сейчас сохранил за собой кабинет в здании Капитолия. Однако с тех пор он занял другую должность. Теперь преступник уже не был сенатором от Новой Англии. Он стал вице-президентом Соединённых Штатов.

* * *

Должность командующего подводными силами Тихоокеанского флота была когда-то недосягаемой мечтой всякого подводника, но теперь это осталось в прошлом. Первым знаменитым командующим был вице-адмирал Чарлз Локвуд, а из тех, кто сумели разгромить Японию, более важную роль сыграл только Честер Нимиц, ну и, может быть, Чарлз Лейтон. Именно по команде Локвуда, занимавшего тогда этот самый кабинет на вершине горы, с которой просматривался весь Пирл-Харбор, Маш Мортон, Дик О'Кейн, Джин Флакки и другие легендарные командиры подводных лодок шли в бой против японских кораблей. Тот же самый кабинет, та же самая дверь и даже та же самая надпись на двери: «Командующий подводными силами, Тихоокеанский флот США», однако теперь, чтобы занять эту должность, воинское звание могло быть и пониже. Контр-адмирал ВМС США Барт Манкузо понимал, как ему повезло, что он сумел подняться столь высоко. Это радовало его.

А вот огорчало сознание, что он по сути дела стал командующим умирающего флота. Локвуд командовал настоящим флотом, который состоял из множества подводных лодок и плавучих баз. Ещё недавно Остин Смит посылал свои сорок субмарин в разные уголки самого большого в мире океана. Теперь же в распоряжении Манкузо всего девятнадцать ударных подводных лодок и шесть ракетоносцев, причём все шесть стоят у причала, ожидая, когда их разоружат в Бремертоне и затем пустят на металлолом. Не останется ни одного ракетоносца, даже в память о прошлом в качестве музейного экспоната. Впрочем, это мало беспокоило Манкузо. Ему никогда не нравились подводные ракетоносцы, не нравилась страшная цель, для которой они были предназначены, не нравилась система их скучного и методичного патрулирования, не нравился, наконец, моральный настрой их командиров. Воспитанный на ударных подлодках, Манкузо всегда предпочитал активные действия торпедных субмарин — предпочитал раньше, поправил он себя.

Раньше. Теперь всему этому пришёл конец — или почти пришёл. Со времён Локвуда назначение ударных атомных подводных лодок изменилось. Если в прошлом они занимались преследованием надводных кораблей — как торговых, так и военных, — то позже стали охотиться в первую очередь за вражескими подводными лодками, подобно тому как основной целью истребителей стало уничтожение истребителей же противника. Такая направленность сузила сферу действий подводников, сосредоточив все внимание на соответствующем снаряжении и блестящей подготовке команды. Никто не мог преследовать вражеские подводные лодки более успешно, чем ударные субмарины. Трудно было предположить, что это назначение ударных подводных лодок окажется ненужным. На протяжении всей своей службы на подводном флоте Манкузо готовился к выполнению задачи, которая, как он надеялся, никогда не будет поставлена перед ним, — обнаружении, преследовании и последующем уничтожении советских подводных лодок — и ударных и ракетоносных. Более того, ему удалось достичь в этом деле такого совершенства, о каком не мог мечтать ни один командир-подводник, — он принимал участие в захвате русской субмарины, — легендарном захвате, все ещё находящемся в списке самых секретных успехов его страны. В конце концов, захват в плен лучше уничтожения, не правда ли? Но время шло, и мир изменился. Манкузо приложил к этому немало усилий и гордился этим. Не стало Советского Союза.

К сожалению — по крайней мере так ему казалось, — с распадом Советского Союза исчез и его военно-морской флот, а поскольку угроза со стороны советских подводных лодок сошла на нет, его страна — как это неоднократно случалось и в прошлом — вознаградила своих воинов тем, что забыла об их существовании. Теперь субмаринам контр-адмирала Манкузо нечем стало заниматься. Некогда могучий огромный советский Военно-морской флот на деле прекратил своё существование. Только на прошлой неделе он просматривал спутниковые фотографии баз в Петропавловске и Владивостоке. Все до единой подводные лодки, находившиеся в составе советского — теперь русского! — флота, были пришвартованы у причалов, а на некоторых снимках отчётливо виднелись рыжие потёки ржавчины — следствие коррозии металла.

Как ещё можно использовать подводные лодки? Преследовать на них торговые суда? Но это просто смешно. Более того, «орионы», в том числе и огромное количество самолётов Р-ЗС, тоже предназначенных для преследования и уничтожения вражеских подводных лодок, уже давно оснастили ракетами «воздух — корабль», они летали со скоростью на порядок выше скорости любой субмарины и в том маловероятном случае, когда понадобится потопить транспортное судно, могли сделать это намного лучше и быстрее.

То же самое относилось и к надводным военным кораблям — к тем, что ещё оставались в строю. Грустная правда, если можно было так назвать создавшееся положение, заключалась в том, что Военно-морской флот США, даже сократившийся и находившийся на грани уничтожения, всё-таки был способен справиться с тремя флотами любых других стран, вместе взятыми, быстрее, чем противник успеет собрать силы и опубликовать пресс-релиз о своих агрессивных намерениях.

И что же дальше? Даже если твоя команда выигрывала Суперкубок по американскому футболу, ты знал, что на следующий год ей снова предстоит играть против соперников. А вот в этой самой серьёзной из всех человеческих игр победа, достигнутая его страной, привела к гибели флота. В море у США не осталось соперников, да и на суше тоже, и при новом мировом порядке подводные силы оказались первыми из всех видов вооружённых сил, нужда в которых исчезла. То обстоятельство, что подводные силы Тихоокеанского флота ещё действовали, объяснялось бюрократической инертностью. На Тихоокеанском флоте должна существовать должность командующего всех служб, следовательно, сохранился и пост командующего подводными силами — по аналогии с морской авиацией, надводными кораблями и службой тыла.

Из девятнадцати ударных подводных лодок, которые были в распоряжении Манкузо, только семь находились сейчас в море. Четыре стояли на капитальном ремонте, и верфи старались как можно продлить его, чтобы оправдать собственное существование. Остальные лодки были ошвартованы у плавбаз или у пирсов, и обслуживающий их персонал прилагал все усилия, стараясь обнаружить все новые и новые недостатки для оправдания своей необходимости и сохранения рабочих мест. Из семи субмарин, находившихся в море, одна преследовала китайскую атомную ударную подлодку — эти лодки издавали такой шум, что Манкузо всерьёз беспокоился о барабанных перепонках гидроакустиков. Преследование китайских подводных лодок походило на наблюдение за слепым инвалидом, пересекающим пустую площадь при ярком дневном свете. Ещё две лодки Манкузо занимались выполнением экологических программ — следили за китами, чтобы определить их поголовье. Это делалось не для китобоев, а по просьбе учёных-экологов. Выполняя задание, подводники сумели установить, что китов значительно больше, чем предполагалось. Опасности вымирания китов не стало, и потому перед организациями экологов тоже возникли трудности с финансированием. Правда, все, что было связано с китами, ничуть не беспокоило Манкузо — он никогда не собирался за ними охотиться.

Остальные четыре субмарины занимались боевой подготовкой, практикуясь главным образом в слежке друг за другом. Однако защитники окружающей среды сумели всё-таки отомстить подводным силам Тихоокеанского флота США. Если раньше они в течение тридцати лет протестовали против строительства и эксплуатации атомных подводных лодок, то теперь боролись против их вывода из строя, ссылаясь на сопряжённые с этим экологические опасности, так что больше половины рабочего времени Манкузо тратил на самые разные доклады, ответы на запросы и подробные разъяснения ответов. «Неблагодарные мерзавцы», — ворчал Манкузо, В конце концов, разве не он помог им решить проблему охраны китов? Адмирал фыркнул в свою чашку кофе и открыл новую папку.

— У меня хорошие новости, шкипер, — неожиданно услышал он за спиной.

— Кто тебя сюда пустил, черт побери?

— Я договорился с твоим боссом, — ответил Рон Джоунз. — Он утверждает, что ты погребён под грудой каких-то документов.

— Уж ему-то следует знать каких. — Манкузо встал, чтобы поздороваться с гостем. У доктора Джоунза тоже возникло немало проблем. От окончания холодной войны пострадали почти все фирмы, которые выполняли оборонные заказы, а Джоунз занимался разработкой гидроакустических систем для подводных лодок. Разница заключалась лишь в том, что, работая на Министерство обороны, Джоунз успел разбогатеть. — У тебя есть хорошие новости?

— Наша компьютерная программа оказалась наиболее оптимальней для прослушивания морских глубин в поисках наших теплокровных угнетаемых сородичей. Мы только что получили донесение с «Чикаго» — им удалось обнаружить ещё двадцать горбачей в Аляскинском заливе. Думаю, мне удастся заключить контракт с обществом охраны китов, так что я могу позволить себе пригласить тебя пообедать, — закончил Джоунз, опускаясь в кожаное кресло. Ему нравилось на Гавайях, и он был одет по-курортному.

— Скажи, ты когда-нибудь испытываешь печаль по старым добрым временам? — спросил Барт улыбнувшись.

— Ты имеешь в виду те дни, когда мы носились по океану на глубине четыреста футов в стальном цилиндре и по два месяца к ряду не видели дневного света и дышали воздухом, пропахшим машинным маслом пополам с ароматом гальюна, когда мы каждую неделю ели одно и то же, смотрели старые кинофильмы и записанные на видеоплёнку телевизионные шоу, уставившись на экран размером с лист бумаги, когда по шесть часов просиживали с наушниками в напряжении, словно нейрохирург на операции, и мечтали, что когда-нибудь удастся поспать ночью целых пять часов подряд? Да, Барт, это были хорошие деньки. — Джоунз помолчал, задумавшись на мгновение. — Жаль, что я уже не так молод, чтобы испытывать удовольствие от этого. А ведь мы тогда знали своё дело, правда?

— Лучше многих, — кивнул Манкузо. — Так что там у тебя с китами?

— Новая компьютерная программа, что разработали мои парни, позволяет прислушиваться к дыханию и частоте сердечных сокращений у китов. Оказалось, у них характерная частота. Если приложить к этим громадинам стетоскоп, когда они плывут в глубине, то барабанные перепонки сомкнутся посреди черепа.

— А для чего программа была разработана первоначально?

— Разумеется, для слежения за подводными лодками типа «кило». — Джоунз усмехнулся и посмотрел в окно на опустевшую военно-морскую базу. — Только не теперь. Мы кое-что изменили, в том числе внешний вид, и я связался с экологами.

Манкузо мог бы рассказать, как использовалась эта программа в Персидском заливе для слежения за этими самыми иранскими подводными лодками типа «кило». Согласно разведданным, одна из них недавно исчезла. Скорее всего она попала в этом мелком заливе под киль какого-нибудь супертанкера, причём команда танкера даже не заметила, что они с чем-то столкнулись. Как бы то ни было, остальные подводные лодки иранцев находились сейчас у причалов. Может быть, до иранцев дошло наконец прозвище, которым наградили их старые моряки, — их ведь называли когда-то «поросячьими судёнышками», — и они решили больше не прикасаться к своим новым субмаринам.

— Да, выглядит пустовато. — Джоунз кивнул на то, что было когда-то одной из крупнейших военно-морских баз в мире. Ни одного авианосца, только два крейсера, несколько эсминцев, столько же фрегатов, пять плавбаз. — Кто теперь командует Тихоокеанским флотом — главный старшина?

— Типун тебе на язык, Рон. Никому не говори об этом, ладно?

2. Братство

— Его захватили? — спросил президент Дарлинг.

— Меньше получаса назад. — Райан опустился в кресло.

— Никто не пострадал? — Это было важно для президента, как важно было и для Райана, но он не испытывал к этому такого болезненного интереса.

— Кларк доложил, что из наших никто.

— А у противной стороны? — Этот вопрос задал Бретт Хансон, государственный секретарь. Выпускник Чоат-скул и Йельского университета, вспомнил Райан. Правительство часто привлекало выпускников Йеля, но Хансон заметно уступал своему предшественнику, закончившему тот же университет. Невысокий, худощавый и нервный, он сменил не одну профессию, и его карьера колебалась между государственной службой, консультативной деятельностью, временной работой в качестве комментатора телевизионной компании Пи-би-эс — там он влиял на события, происходящие в стране, — и весьма прибыльной практикой в одной из самых дорогих юридических фирм. Хансон специализировался в корпоративном и международном праве и использовал свои обширные знания при переговорах между транснациональными компаниями. Джек знал, что Хансон проявил себя в этом деле с лучшей стороны. К сожалению, став государственным секретарём, он продолжал думать, что такие же тонкости могут — хуже того, должны — применяться в отношениях между государствами.

Райан выдержал паузу.

— Этим я не поинтересовался, — произнёс он наконец.

— Почему?

Джеку было что ответить, но он решил, что настало время продемонстрировать значимость должности, которую он занимает, и потому подпустил шпильку:

— Да потому, господин государственный секретарь, что это не имеет значения. Нашей целью было арестовать Корпа. Мы решили эту задачу. Минут через тридцать он будет передан законным властям его страны. Они подвергнут Корпа собственному суду в соответствии с существующими у них законами. — Райан не счёл нужным вдаваться в суть тамошних законов.

— Но это равносильно убийству!

— Не наша вина, что там не любят его, господин государственный секретарь. Кроме того, он несёт ответственность за смерть американских солдат. Даже если бы мы решили устранить его сами, все равно это не было бы убийством. Это стало бы операцией по защите национальной безопасности нашей страны. Впрочем, так обстояло бы дело в другое время, — поправился Райан. Действительно, наступили другие времена, и ему тоже приходилось приспосабливаться к ним. — Вместо этого мы действовали как законопослушные граждане: задержали опасного международного преступника и передали его под юрисдикцию страны, гражданином которой он является. Там его подвергнут суду за контрабанду наркотиков, что, насколько мне известно, является преступлением во всех странах мира. Что с ним произойдёт дальше, зависит только от законов, принятых там. Это страна, с которой мы поддерживаем дипломатические отношения, оказываем ей финансовую помощь и потому должны уважать её законы.

Хансону не понравился ответ Райана. Это было очевидно по тому, как он откинулся на спинку кресла. Но он будет вынужден публично поддержать эту операцию — у него не было другого выхода. За последний год Госдепартамент не раз заявлял об американской поддержке этой страны, и потому успех молодого выскочки, сидящего напротив, Хансон воспринял болезненно.

— У них теперь может появиться возможность консолидации, Бретт, — мягко заметил Дарлинг, официально одобряя таким образом завершение операции «Обходчик». — Такого раньше никогда не было.

— Да, господин президент.

— Джек, теперь ясно, что ты был прав относительно этого Кларка. Как мы поступим с ним?

— Предлагаю оставить это на усмотрение директора ЦРУ, сэр. Может быть, Кларка следует наградить ещё одной Звездой, — добавил Райан, надеясь, что Дарлинг передаст это предложение в Лэнгли. Если он этого не сделает, то Райан может и сам намекнуть Мэри-Пэт. А теперь настал момент поискать примирения с государственным секретарём — сфера деятельности, новая для Джека. — Господин государственный секретарь, возможно, вы не знаете, что наши люди получили приказ не прибегать к оружию, если в этом не возникнет крайней необходимости. В остальном меня заботила только жизнь наших людей.

— И всё-таки вам следовало согласовать операцию с моим департаментом, — недовольно проворчал Хансон.

Глубокий вдох, скомандовал себе Райан. Он знал, что ему приходится расхлёбывать кашу за Госдепартамент и своего предшественника. Послав в страну войска для восстановления в ней законного порядка, после того как он оказался подорванным местными «военачальниками», — ещё один термин, придуманный средствами массовой информации для главарей обыкновенных банд, — и провалив операцию, сильные мира сего пришли к выводу, что «военачальники» должны стать причастными к политическому урегулированию проблемы. При этом решили не обращать внимания на то, что именно «военачальники» и несут основную ответственность за возникновение всей проблемы. Больше всего Райана оскорбляла попытка обойти суть вопроса вопреки логике. Скорее всего в Йельском университете логика была факультативным курсом, в отличие от Бостонского колледжа, где этот курс являлся обязательным.

— С этим покончено, Бретт, — негромко произнёс Дарлинг, — и никто не станет оплакивать кончину мистера Корпа. Что ещё? — спросил он у Райана.

— Индия проявляет какую-то странную активность. Они повысили боеготовность своего военно-морского флота, проводят манёвры вокруг Шри-Ланки…

— Она поступала так и раньше, — вмешался госсекретарь.

— Только не в таком масштабе, и мне не нравится, что индийцы ведут переговоры с этими «тамильскими тиграми», или как там называют себя теперь эти маньяки. Длительные переговоры с группой повстанцев, действующей на территории соседнего государства, нельзя рассматривать как дружественный акт.

Это было ещё одним источником беспокойства для правительства Соединённых Штатов. В течение длительного времени две бывшие британские колонии дружно сосуществовали бок о бок, однако тамилы, жители островного государства Шри-Ланка, много лет вели партизанскую войну — пусть в небольших масштабах, зато жестокую и непримиримую — против своего правительства. Граждане Шри-Ланки, многие из которых имели родственников на индийском континенте, попросили прислать иностранные войска для поддержания мира. Индия согласилась, однако мероприятие, начавшееся с обоюдного согласия, теперь перерастало в нечто иное. Появились слухи, что правительство Шри-Ланки готово обратиться с просьбой о выводе индийских войск, наряду со слухами, что якобы «технические трудности» могут помешать выводу. Одновременно поступило сообщение о разговоре между министром иностранных дел Индии и послом США в Дели, состоявшемся во время одного из приёмов.

— Видите ли, господин посол, — заметил министр иностранных дел после нескольких бокалов виски, выпитых, возможно, намеренно, — это водное пространство к югу от нас называется Индийским океаном и наш военно-морской флот охраняет его. И нам не понятно, почему после исчезновения угрозы со стороны Советского Союза Военно-морской флот США так настаивает на своём присутствии в этих водах.

Посол США не был кадровым дипломатом, а получил назначение за политические заслуги — по какой-то причине место посла в Индии, несмотря на климат, стало престижным, — но всё-таки оказался редким исключением среди политических креатур, к которым с таким презрением относился Скотт Адлер. Бывший губернатор Пенсильвании улыбнулся, пробормотал что-то о свободе морей и тем же вечером послал шифровку в Госдепартамент, ещё до того, как лёг спать. Адлеру пришлось признать, что не все высокопоставленные чиновники Госдепа такие уж тупицы.

— У нас нет никакой информации об агрессивных намерениях Индии в этом направлении, — заметил Хансон.

— В сложившейся ситуации вызывает тревогу стратегический момент. Индия не может расширяться на север — там путь преграждают горные хребты. Запад перекрыт Пакистаном, обладающим ядерным оружием. К востоку находится Бангладеш, и его присоединение приведёт только к дополнительным неприятностям для и без того перенаселённой страны. Шри-Ланка открывает для Индии стратегические возможности, не исключено, в качестве плацдарма для дальнейшей экспансии.

— В каком направлении? — спросил президент.

— В сторону Австралии, огромной малонаселённой страны с богатыми природными ресурсами и небольшими вооружёнными силами, вряд ли способными оказать серьёзное сопротивление.

— Не представляю себе, как это может произойти, — заявил госсекретарь.

— Если «тиграм» удастся перейти к активным действиям на острове, думаю, Индия захочет увеличить там свои силы по поддержанию мира. Следующим шагом — как только будут созданы необходимые условия — станет аннексия Шри-Ланки, а затем внезапно появится имперская держава, ведущая экспансионистские игры хотя и вдали от нас, но серьёзно угрожающая одному из наших традиционных союзников. — А помощь «тиграм» — легко осуществимая и освящённая веками задача, подумал Райан. Марионетки тоже могут принести немалую пользу, не так ли? — История неоднократно демонстрировала, что такого рода амбиции проще всего пресечь на раннем этапе.

— Вот поэтому наш флот и находится в Индийском океане, — уверенно заявил Хансон.

— Это верно, — согласился Райан.

— У нас там достаточно сил, чтобы не допустить опасного развития событий?

— Пока да, господин президент, но мне не нравится, как мы растягиваем наш и без того ослабленный флот по всему миру. Каждый авианосец, за исключением двух, что стоят на ремонте, либо находится в море, либо занимается боевой подготовкой, перед тем как выйти на позицию. У нас нет никаких стратегических резервов. — Райан сделал паузу, зная, что заходит слишком далеко, но решил тем не менее выразить свою точку зрения. — Мы излишне сократили наш военно-морской флот, сэр. Он чрезмерно ослаблен.

* * *

— Они совсем не обладают такой мощью, как нам кажется. Это осталось в прошлом, — произнёс Райзо Ямата. Он сидел на полу у традиционно низкого японского стола, облачённый в изысканное шёлковое кимоно.

Приглашённые украдкой поглядывали на часы. Было почти три утра, и, хотя они находились в одном из самых роскошных в городе домов с гейшами, пора было и честь знать. А Райзо Ямата оставался все таким же обаятельным хозяином. Человек немыслимо богатый, он отличался поразительной мудростью, считали гости. Если не все, то почти все.

— Но ведь они защищали нас на протяжении нескольких поколений, — заметил один из них.

— От кого? От нас самих? — резко возразил Ямата. Резкость была допустимой. Несмотря на то что все сидевшие вокруг стола были отменно воспитанными людьми с утончёнными манерами, они хорошо знали друга друга, хотя, возможно, и не были близкими друзьями, к тому же было выпито изрядно спиртного. При таких обстоятельствах правила вежливости становились более свободными. Все могли говорить откровенно, не выбирая выражений, и некоторые слова, которые в обычной обстановке могли стать смертельным оскорблением, воспринимались спокойно, и резкие возражения никто не воспринимал как обиду. Это тоже являлось правилом, но, как случается с большинством правил, далеко не всегда применялось в жизни. И хотя произнесённые здесь резкие слова не подорвут дружеских и деловых отношений, не все откровенные высказывания будут позабыты. — Кто из нас не пострадал от… этих людей? — продолжил Ямата.

Он не произнёс слово «варваров», заметили присутствующие японцы. Дело в том, что за столом находились двое гостей. Один из них, вице-адмирал В. К. Чандраскатта, командующий флотом в Военно-морских силах Индии, проводил сейчас здесь свой отпуск. Другой, Чанг Хансан — это имя переводилось как «холодная гора» и не было дано ему при рождении, — был видным китайским дипломатом и входил в состав торгового представительства в Токио. Отношение к нему тут было лучше, чем к первому. В отношении к Чандраскатте — смуглокожему индийцу с острыми чертами лица — сквозило вежливое презрение. И, хотя он был высокообразованным человеком и ценным потенциальным союзником, воспринимался здесь ещё большим чужаком — гайджин по-японски, — чем китайский дипломат, и восьми дзайбацу — крупным промышленным магнатам, — сидевшим в комнате, казалось даже, что они ощущают неприятный запах, исходящий от индийца, хотя выпили все немало сакэ, что обычно притупляет обоняние. Поэтому-то Чандраскатта и занимал почётное место справа от Яматы, и японцев не покидала мысль, понимает ли индиец, что оказанная ему честь — всего лишь утончённый знак презрения. Нет, наверно. В конце концов, он тоже относится к числу варваров, хотя, быть может, и принесёт определённую пользу.

— Я согласен с вами, Ямата-сан, они уже не представляют собой столь грозной силы, как раньше, но, уверяю вас, — произнёс Чандраскатта на блестящем английском языке выпускника Дартмута, — их военно-морской флот все ещё весьма сильный противник. Два американских авианосца в моём океане заставляют меня задуматься о возможностях нашего флота.

Ямата повернулся к индийцу.

— И вы не в состоянии потопить их, даже с помощью своих подводных лодок?

— Нет, — честно сознался адмирал, на которого алкоголь не оказал особого действия. Более того, он не мог понять, куда направлены все эти разговоры. — Вы не можете не понимать, что это вопрос всего лишь теоретический — скажем, что-то вроде научного эксперимента. — Чандраскатта расправил складки кимоно, полученного от хозяина, — Ямата уверял, что в кимоно он будет чувствовать себя настоящим членом их компании. — Чтобы разгромить вражеские флот, нужно приблизиться к нему настолько, чтобы корабли противника оказались в пределах досягаемости для вашего оружия. Американцы с их лучшими в мире средствами наблюдения пристально следят за нашим флотом и его передвижением, причём с большого расстояния. Они способны наблюдать за нами и контролировать манёвры наших кораблей с расстояния… ну, скажем, шестисот километров. Мы не способны следить за ними с такого же расстояния, не можем контролировать их местоположение и курс, а потому нам трудно вытеснить их из Индийского океана.

— И по этой же причине вы все ещё не приступили к высадке на Шри-Ланку? — спросил Танзан Итагаке.

— Да, это одна из причин, — кивнул адмирал.

— Сколько у них сейчас авианосцев? — продолжал Итагаке.

— В Тихоокеанском флоте? Четыре. Два находятся в нашем океане и ещё два — на Гавайях.

— В каком они состоянии? — поинтересовался Ямата.

— «Китти Хоук» и «Рейнджер» проходят капитальный ремонт и не смогут выйти в море раньше чем через год и три года соответственно. В настоящее время все авианосцы входят в состав Седьмого флота. У Первого флота авианосцев нет совсем. Кроме того, Военно-морские силы США располагают ещё пятью авианосцами. Они входят в состав Второго и Шестого флотов, причём один из пяти через шесть недель встанет на ремонт. — Чандраскатта улыбнулся. Сведения, которые он привёл, были совершенно точными, и адмиралу хотелось, чтобы хозяева, пригласившие его, знали это. — Должен вам сказать, что американский флот, каким бы ослабленным он ни казался по сравнению с состоянием пятилетней давности, всё-таки намного сильнее любого другого флота в мире. Каждый их авианосец превосходит любой авианосец другой страны.

— Итак, вы считаете, что именно авианосцы являются самым грозным американским оружием? — спросил Ямата.

— Да, конечно. — Чандраскатта переставил предметы на столе. В центр он поместил пустую бутылку из-под сакэ. — Давайте представим, что это — авианосец. Проведём вокруг него окружность радиусом в тысячу километров. В этом пространстве ничто не может находиться без угрозы подвергнуться нападению боевой авианосной группы. Более того, повысив скорость маневрирования, они могут увеличить этот радиус до полутора тысяч километров. Они способны нанести удар и за пределами этого круга, если возникнет такая необходимость, но даже при самом малом радиусе американцы контролируют огромную часть океана. Стоит отнять у них эти авианосцы, и американский флот станет самым обычным флотом из крейсеров и фрегатов. Наибольшая трудность состоит в том, чтобы лишить их авианосцев. — В беседе с промышленниками адмирал старался говорить предельно просто.

Он был прав, полагая, что эти люди слабо разбираются в военных делах. И всё-таки Чандраскатта недооценил их способности овладевать знаниями в незнакомой для них области. Родиной самого адмирала была страна с тысячелетними воинскими традициями, хотя слава индийских воинов не выходила далеко за пределы её границ. Ведь это не кто-нибудь, а индийцы остановили Александра Великого, разбили его армию и нанесли рану — возможно смертельную — македонскому завоевателю, положив таким образом конец греческой экспансии, чего не сумели добиться ни персы, ни египтяне. И уже в наше время индийские войска под руководством Монтгомери внесли заметный вклад в разгром Роммеля, а также сокрушили японцев во время Импхальской операции. Правда, Чандраскатта не собирался останавливаться на последней, потому что один из присутствующих принимал в ней участие в качестве рядового японской армии. Адмирал не мог понять, о чём думают собеседники, но не выказывал сомнений, довольствуясь гостеприимством, и отвечал на вопросы, выбирая простые и самые доступные для понимания фразы. Он выпрямил спину, стараясь выбрать положение поудобней, и пожалел, что нельзя сесть в настоящее кресло и выпить чего-нибудь покрепче. Сакэ, которым потчевали его эти маленькие высокомерные торговцы, больше походило на воду, чем на джин — любимый напиток адмирала.

— Но если удастся добиться этого? — спросил Итагаке.

— Как я уже говорил, — терпеливо ответил Чандраскатта, — в этом случае американский флот утратит все преимущества и превратится в обычную эскадру, состоящую из крейсеров и фрегатов. Согласен, это великолепные надводные корабли, однако пространство, контролируемое каждым из них, намного меньше. Фрегат может выполнять защитные функции, но он не способен осуществлять функции наступательные, проецировать свою мощь на большое расстояние. — Адмирал заметил, что при этих его словах разговор на мгновение стих.

Один из японцев заговорил на родном языке, передавая остальным тонкости сказанного адмиралом, и Итагаке протянул: — «А-а!» — словно только что узнал нечто крайне важное. Для Чандраскатты высказанные мысли были элементарными, и он упустил из виду, что глубокие проблемы и в самом деле часто очень простые. И всё-таки он понял, что только что произошло что-то весьма значительное.

О чём вы сейчас думаете? — мысленно спросил японцев Чандраскатта. Он был готов пролить кровь, даже собственную, чтобы узнать ответ на этот вопрос. Каким бы ни был этот ответ, если познакомиться с ним заранее, он может оказаться полезным. Адмирал был бы немало удивлён, если бы узнал, что и всех остальных, сидящих у стола, мучает та же мысль.

* * *

— Топлива они уж точно не жалеют, — заметил дежурный по оперативной части, начиная утренний инструктаж.

Авианосец ВМС США «Дуайт Д. Эйзенхауэр» шёл курсом ноль-девять-восемь градусов к югу и находился на расстоянии двухсот морских миль к юго-востоку от атолла Фелиду. Скорость соединения составляла восемнадцать узлов, а с началом лётных операций увеличивалась. Сорок минут назад на основании сведений, переданных с самолёта раннего радиолокационного обнаружения Е-ЗС «хокай», были внесены поправки на главном тактическом дисплее эскадры, и теперь всем стало ясно, что индийский военно-морской флот действительно жёг в топках массу мазута — или чем там они пользовались, чтобы гнать свои корабли по морской поверхности.

По расположению кораблей на тактическом дисплее перед офицерами индийскую эскадру можно было легко принять за авианосную боевую группу Военно-морского флота США. Два индийских авианосца — «Вираат» и «Викрант» — находились в центре соединения и были окружены кораблями охранения. Такое расположение изобрёл Нимиц, который предложил его почти восемьдесят лет назад. Вблизи их охраняли «Дели» и «Майсор» — ракетоносные эсминцы, построенные в Индии и вооружённые ракетными установками типа «корабль — воздух». Сведения об этих ракетных системах были весьма ограниченными, что всегда беспокоило лётчиков. Во втором, внешнем кольце охранения находились эскадренные миноносцы класса русского эсминца «Кашин», выполненные в индийском варианте и тоже вооружённые ракетами «корабль — воздух». Однако наиболее интересными были два других фактора.

— Корабли обеспечения «Раджаба Ган Палан» и «Шакти» присоединились к эскадре после недолгого пребывания в Тривандраме…

— Сколько времени они находились в порту? — спросил Джексон.

— Меньше двадцати четырех часов, — ответил капитан третьего ранга Эд Харрисон, начальник оперативного отдела боевой группы. — Они сумели загрузиться очень быстро, сэр.

— Значит, они зашли в порт для пополнения припасов. Сколько топлива у них на борту?

— По тринадцать тысяч тонн мазута на каждом судне и ещё по полторы тысячи тонн авиационного горючего. Такое же судно «Дипак» отошло от авианосного соединения и направилось на северо-запад, по-видимому, тоже в Тривандрам, заправив вчера топливом боевые корабли.

— Таким образом, они прилагают немалые усилия, чтобы корабли имели полный запас топлива на борту, — задумчиво произнёс Джексон. — Интересно. Продолжайте.

— Мы полагаем, что эскадру сопровождают четыре подводные лодки. Удалось установить приблизительное местоположение одной из них, а вот примерно здесь мы потеряли контакт с двумя другими. — Харрисон обвёл пальцем круг на тактическом дисплее. — Нам не удалось установить, где находится сейчас четвёртая. Ведётся поиск.

— Где наши подводные лодки? — спросил Джексон у командира авианосной группы.

— «Санта-Фе» рядом, а «Гринвилль» находится на позиции между нами и индийским соединением. «Шайенн» расположился поблизости от боевой группы и играет роль привратника, — ответил контр-адмирал Майк Дюбро, держа в руке кружку со своим утренним кофе.

— Вот каков наш план на сегодняшний день, сэр, — продолжил Харрисон. — У нас взлетают четыре истребителя F/A-18 «эхо» в сопровождении самолётов-заправщиков и направляются на восток вот до этой точки, именуемой Пойнт-Боксит. Оттуда они поворачивают на северо-запад, на тридцать миль подлетают к индийской боевой группе, барражируют там в течение тридцати минут, затем возвращаются к Боксит, там заправляются в воздухе и совершают посадку на авианосце после четырех часов сорока пяти минут лётного времени. Четыре истребителя могут проделать все это при поддержке восьми самолётов, которые обеспечат дозаправку в воздухе, — по одному для каждого истребителя на пути к цели и ещё по одному на обратном пути. Тем самым будут задействованы почти все самолёты-заправщики с «Эйзенхауэра».

— Значит, мы все ещё хотим, чтобы они верили, что мы находимся вон там. — Джексон кивнул и улыбнулся, не говоря ни слова о том, какой нагрузке подвергнутся экипажи самолётов при выполнении такого полётного задания. — Вижу, ты по-прежнему хитёр как лиса, Майк.

— Пока им не удалось вычислить, где мы находимся. Вот мы и постараемся держать их в неведении, — кивнул Дюбро.

— Чем будут вооружены «жуки»? — спросил Робби. «Пластмассовыми жуками» лётчики называли истребители F/A-18 «хорнет».

— По четыре белые ракеты «гарпун» у каждого, — ответил Дюбро. В морской авиации учебные ракеты были окрашены в синий цвет, а боевые — в белый. Ракеты «гарпун» относились к классу «воздух — корабль». Джексон не задал вопроса о ракетах «Сайдуайндер» и AMRAAM — это были ракеты класса «воздух — воздух», которые являлись стандартным вооружением истребителей. — Мне очень хотелось бы знать, каковы их намерения, — негромко произнёс командир авианосной группы.

Это интересовало и всех остальных. Индийская боевая группа — так её называли потому, что эскадра индийских кораблей представляла собой именно боевую группу, — находилась в море уже восемь дней, крейсируя у южного берега Шри-Ланки. Формальной задачей боевой группы являлась поддержка индийских армейских подразделений, высаженных на остров для поддержания мира и умиротворения «тамильских тигров»; Странным являлось лишь одно обстоятельство: вооружённые группировки «тигров» сосредоточились в северной части островного государства, а индийский флот находился у его южного побережья. Индийское соединение с входящими в его состав двумя авианосцами постоянно маневрировало, стараясь избегать встреч с торговыми судами, и держась за пределами видимости с суши, но в пределах досягаемости самолётов, базирующихся на авианосцах. Избегать Военно-морского флота Шри-Ланки не составляло никакого труда, потому что самый крупный военный корабль островного государства не превышал размерами среднюю яхту богатого бизнесмена и по своему вооружению был не более опасным. Короче говоря, индийский военно-морской флот старался скрыть своё присутствие вдали от района, где обычно находился. В состав боевой группы входили суда обеспечения, а это означало, что индийские военные корабли намеревались оставаться здесь продолжительное время и проводить морские учения. Было совершенно очевидно, что действия индийского военно-морского флота ничем не отличались от того, как на протяжении поколений вели себя американские флоты, если не считать, что Соединённые Штаты никогда не проявляли интереса к Шри-Ланке.

— Проводят ежедневные учения? — спросил Робби.

— И весьма усердно, сэр, — подтвердил Харрисон. — Похоже, пара их «харриеров» смогла бы лететь с парой наших «хорнетов» дружно и слаженно.

— Мне это совсем не нравится, — заметил Дюбро. — Расскажи ему, что было на прошлой неделе.

— Да, следить за этим было весьма любопытно. — Харрисон подал команду, и на экране появилась ускоренная компьютерная запись. — Примерно сейчас начнутся учения.

Робби увидел на экране запись того, как флотилия эскадренных миноносцев оторвалась от основной группы кораблей и устремилась на юго-запад, то есть прямо к авианосной группе «Линкольн», что вызвало немалое волнение в оперативном отделе эскадры. Затем, словно по команде, индийские эсминцы начали двигаться самостоятельными курсами и вдруг дружно повернули на север и пошли полным ходом. Флотилия мчалась, соблюдая радиомолчание, с выключенными радиолокаторами, и скоро повернула на восток.

— Действиями эсминцев руководил, судя по всему, опытный и умелый командир. На авианосной группе предполагали, по-видимому, что он направит флотилию на восток и скроется под вот этим застывшим грозовым фронтом — по крайней мере, как вы видите, их самолёты вылетели именно туда. Эта ошибка позволила эсминцам устремиться к авианосной группе и приблизиться к ней на дальность действия своих ракетных установок «корабль — корабль» ещё до того, как индийские «харриеры» взлетели с авианосцев и устремились навстречу флотилии.

Просмотрев десятиминутную компьютерную запись, Робби понял, что только что стал свидетелем учебной атаки флотилии эскадренных миноносцев против вражеской авианосной боевой группы, причём команды эсминцев при выполнении этой опасной операции готовы были принести в жертву себя и свои корабли. Действия флотилии были отработаны идеально. Ещё больше обеспокоило Джексона то, что атака эсминцев оказалась успешной. Несмотря на то что большинство миноносцев скорее всего погибнет, пущенные ими ракеты — по крайней мере некоторые из них — сумеют преодолеть последнюю линию зенитной обороны авианосцев и выведут их из строя. Авианосцы — большие и прочные корабли, но задача противника не в том, чтобы потопить их — вполне достаточно лишить авианосцы возможности вести лётные операции. В этом океане авианосцы имела только Индия, если не считать Соединённых Штатов, чьё присутствие здесь её явно раздражало. Можно было не сомневаться, что цель учений заключалась совсем не в том, чтобы потопить собственные авианосцы.

— У тебя не возникло впечатления, что они с удовольствием избавились бы от нас? — улыбнулся Дюбро.

— Мне кажется, нам следовало бы узнать как можно больше об их намерениях. Сейчас мы ничего не знаем об этом, Майк.

— Это ничуть меня не удивляет, — заметил контр-адмирал. — А каковы их намерения относительно Цейлона? — Прежнее название острова запоминалось почему-то легче.

— Представления не имею. — Занимая пост заместителя начальника Управления оперативного планирования Объединённого комитета начальников штабов, именуемого J-3, Джексон имел доступ ко всей информации, получаемой разведывательными службами США. — Однако я многое понял, просмотрев запись их учений.

Для того чтобы понять, что происходит, нужно всего лишь посмотреть на дисплей, увидеть расположение островов и индийской эскадры в океане. Её боевые корабли крейсировали таким образом, что находились между Шри-Ланкой и любыми морскими соединениями, которые станут приближаться с юга к островному государству — например, боевой авианосной группой ВМФ США. Целью учений, которые проводили индийские корабли, было преградить американскому флоту путь к острову. Выполняя такую задачу, они явно намеревались находиться в море в течение длительного времени. Если это действительно были учения, то стоили они очень дорого. А если нет? Ну что ж, разве сразу определишь?

— Где их десантные корабли?

— Поблизости их нет, — ответил Дюбро. — Мне больше ничего не известно. У меня нет возможности выяснить это, и никакой разведывательной информации по этому поводу ко мне не поступало. У индийцев имеется шестнадцать десантных кораблей, и, насколько я понимаю, двенадцать из них способны действовать совместно. Думаю, с помощью десантных кораблей они смогут высадить усиленную бригаду, полностью оснащённую и способную вести боевые действия сразу после высадки. На северном берегу острова немало мест, удобных для этого. Индийские десантные корабли находятся вне нашего радиуса действий, и в случае необходимости мы не можем нанести по ним удар, по крайней мере достаточно результативный. Мне нужны дополнительные силы, Робби.

— У нас нет резервов, Майк.

— Хотя бы две подводные лодки. Я ведь не требую невозможного, сам понимаешь. Две ударные субмарины перекрыли бы Манарский залив — наиболее вероятный район высадки. Кроме того, мне нужны более подробные разведданные. Ты ведь сам видел почему.

— Да, — кивнул Джексон. — Сделаю все, что в моих силах. Когда вылетает мой самолёт?

— Через два часа. — Адмирал Джексон летал на противолодочном самолёте S-3 «викинг». Самолёт этот, прозванный «гувером», обладал большим радиусом действия, что было весьма важно. Джексон намерен был направиться в Сингапур, чтобы создать впечатление, что боевая авианосная группа Дюбро находится к юго-востоку, а не к юго-западу от Шри-Ланки. Джексон подумал, что пролетел двадцать четыре тысячи миль фактически для получасового совещания и для того, чтобы посмотреть в глаза опытного морского лётчика. Он откатил назад кресло и взглянул на экран. Харрисон уменьшил масштаб, и на дисплее появился авианосец «Авраам Линкольн», направляющийся на северо-восток от острова Диего-Гарсия. Соединившись с боевой авианосной группой Дюбро, «Линкольн» усилит её ещё одним авиакрылом, что будет весьма кстати. Необходимость постоянно следить за индийцами, причём скрывая своё присутствие, требовала огромного напряжения от лётчиков и накладывала невероятную нагрузку на самолёты. Мировой океан был слишком велик, чтобы его могли успешно патрулировать восемь авианосцев, но никто в Вашингтоне не понимал этого. «Стеннис» и «Энтерпрайз» готовились через несколько месяцев сменить «Эйзенхауэра» и «Линкольна» в Индийском океане, но даже при этом наступит момент, когда присутствие американского флота в этом регионе окажется недостаточным. Индийцам это тоже станет известно — ведь нельзя скрыть время возвращения экипажей боевых групп от членов семей. Слухи о прибытии военных кораблей распространятся по базам, индийцы узнают об этом и что тогда предпримут?

* * *

— Привет, Кларис. — Мюррей встал, чтобы поздороваться с гостьей, которую пригласил вместе пообедать. Он считал её своим доктором Милосердия. Невысокая, чуть полноватая, перешагнувшая пятидесятилетний возраст, доктор Гоулден отличалась смеющимися голубыми глазами и неизменной улыбкой, словно она вот-вот собиралась рассказать какой-то смешной анекдот. Отношения между ними стали особенно прочными благодаря тому, что они весьма походили друг на друга. Высокопоставленный сотрудник ФБР и известный психиатр были умными и серьёзными профессионалами, и оба скрывали свой острый проницательный ум за маской добродушия, становясь центром притяжения на любой вечеринке. Мало кто замечал, однако, что, несмотря на улыбки и шутки, они ничего не упускали из происходящего вокруг и запоминали все. Мюррей считал, что из Гоулден мог бы получиться превосходный детектив, а Кларис не менее высоко ценила профессиональные качества полицейского.

— Чем обязан такой чести, мэм? — церемонно спросил Дэн. Официант принёс меню для обоих, и доктор Гоулден, вежливо улыбаясь, подождала, когда он уйдёт. Мюррей впервые понял, что речь пойдёт о чём-то серьёзном, и, сохраняя улыбку на лице, устремил серьёзный взгляд на собеседницу.

— Я хочу посоветоваться с вами, мистер Мюррей, — произнесла доктор Гоулден, и Дэн заметил в её голосе тревогу. — Под чью юрисдикцию подпадает преступление, совершенное на федеральной территории?

— Расследованием таких преступлений всегда занимается ФБР. — Мюррей откинулся на спинку кресла и машинально коснулся рукой табельного пистолета. Он посвятил жизнь преследованию преступников и соблюдению законов страны, поэтому прикосновение к пистолету, находившемуся на привычном месте, служило для него напоминанием о том, что, хотя табличка на двери его кабинета говорила о важности занимаемой им теперь должности, начал он свою карьеру с преследования бандитов и грабителей в Филадельфии. Значок агента ФБР и табельный пистолет свидетельствовали о том, что он продолжает оставаться сотрудником самой элитарной полицейской организации Америки.

— Даже в Капитолии? — спросила Кларис.

— Даже там, — кивнул Мюррей. Наступило молчание. Нерешительность доктора Гоулден удивила Мюррея. Обычно он всегда догадывался, о чём думает Кларис, вернее, тут же поправился Мюррей, что хочет внушить ему доктор Гоулден. Она была отличным профессионалом, подобно ему самому, и умела добиваться своего. — Итак, в чём состоит преступление, доктор Гоулден?

— В изнасиловании.

Мюррей кивнул и положил меню на стол.

— Прежде всего расскажите мне о своей пациентке.

— Тридцать пять лет, не замужем. Её послала ко мне старая знакомая, врач-гинеколог. Когда женщина пришла, я сразу заметила, что она находится в состоянии клинической депрессии. Мы беседовали трижды.

Только трижды, подумал Мюррей. Кларис — настоящая волшебница при беседах с пациентами, умная, сдержанная и проницательная. Господи, с её мягкой улыбкой и материнским добрым голосом из неё получился бы превосходный следователь, мастерски ведущий допросы.

— Когда это произошло? — спросил Мюррей. С именами можно и подождать. Самое главное сейчас — выяснить факты.

— Три года назад.

Агент ФБР — Мюррей все ещё считал себя «специальным агентом», предпочитая это должности помощника заместителя директора ФБР, — нахмурился.

— Прошло много времени, Кларис. Полагаю, не осталось никаких вещественных доказательств.

— Никаких, лишь её слово против его слова. За исключением вот этого. — Гоулден открыла сумочку и достала ксерокопию письма Лайзы Берринджер, несколько увеличенную при копировании. Мюррей медленно прочитал письмо, страницу за страницей. Доктор Гоулден не сводила взгляда с его лица, ожидая реакции.

— Боже милостивый, — еле слышно выдохнул Дэн, глядя на официанта, стоящего в двадцати футах, который явно полагал, что обслуживает репортёра и человека, снабжающего его информацией, — самая обычная ситуация в Вашингтоне. — Где оригинал?

— У меня в кабинете. Я обращалась с письмом очень осторожно, — ответила доктор Гоулден.

Когда Мюррей услышал это, на лице его появилась улыбка. Хорошо было уже то, что письмо написано на бумаге с именем сенатора и его капитолийским адресом. Кроме того, на такой бумаге надолго сохранялись отпечатки пальцев, особенно если она находилась в прохладном сухом месте, а письма обычно и держат в таких местах. Сотрудница аппарата сенатора — Лайза Берринджер — при оформлении допуска к секретным документам наверняка подвергалась процедуре снятия отпечатков пальцев, а это означало, что будет нетрудно установить авторство письма.

На листах бумаги указывались время, место и обстоятельства изнасилования, а также ясно и чётко выражалось желание покончить с собой. Как бы печально все это ни было, такой документ превращался в предсмертное заявление, и потому он будет безусловно считаться вещественном доказательством при рассмотрении уголовного дела в федеральном окружном суде. Адвокаты, защищающие интересы обвиняемого, будут возражать — они всегда возражают, — но судья отклонит возражение — оно всегда отклоняется, — и тогда присяжные услышат каждое слово мёртвой женщины, как всегда подавшись вперёд, чтобы не упустить ни единого звука, доносящегося из могилы. Вот только в этом случае дело не будет рассматриваться судом присяжных, по крайней мере не сразу.

Мюррей ненавидел преступления, связанные с изнасилованием. Как мужчина и как полицейский, он относился к этому типу преступников с глубоким отвращением. Его мужское достоинство страдало от того, что кто-то мог вести себя так трусливо и отвратительно. С профессиональной точки зрения его беспокоило то, обстоятельство, что рассмотрение в суде дел, связанных с изнасилованием, почти всегда сводилось к версии одного человека, противопоставленной версии другого. Подобно большинству детективов, Мюррей с недоверием относился к заявлениям свидетелей. Ему было известно, что люди вообще не наблюдательны, а жертвы изнасилования, потрясённые случившемся, часто рассказывают об обстоятельствах преступления бессвязно и неубедительно, причём адвокаты, защищающие обвиняемых, ещё более запутывают их. А вот вещественные доказательства здесь неоспоримы. Мюррей предпочитал полагаться именно на вещественные доказательства.

— Этого достаточно для начала уголовного расследования?

Мюррей поднял голову и тихо произнёс:

— Да, мэм.

— А то, кем он является…

— Сейчас я занимаю должность — ну, вроде исполнительного помощника Билла Шоу. Вы не знакомы с Биллом?

— Мне известна только его репутация.

— Она полностью соответствует действительности, — заверил её Мюррей. — Мы вместе учились в Академии ФБР в Куантико, после выпуска вместе служили, занимались одним и тем же. Преступление есть преступление, кто бы его ни совершил, а мы — полицейские и обязаны следить за торжеством правосудия, Кларис.

Но даже в тот момент, когда Мюррей произносил слова, составляющие кредо ФБР, он не мог забыть первую фразу, которую произнёс, прочитав письмо: «Боже милостивый!». В том, что совершено преступление, не приходилось сомневаться, но слишком огромен будет его политический резонанс. Президент, и без того находящийся в затруднительном положении, столкнётся с новыми неприятностями. Ну и что? Кому вообще нужны подобные неприятности? Уж конечно, не Барбаре Линдерс и Лайзе Берринджер, изнасилованным человеком, которого они уважали и которому верили. Однако решающим было то, что тридцать лет назад Дэниел Э. Мюррей, закончив Академию ФБР в Куантико, штат Виргиния, поднял к небу правую руку и произнёс клятву. Да, не все законы следует выполнять буквально, хороший агент ФБР должен прибегать к здравому смыслу, понимать, какие законы можно обойти и насколько. Но только не этот закон, который нуждается в безусловном выполнении. Билл Шоу придерживается такой же точки зрения. Ему повезло, судьба оказалась благосклонна к нему, и он занял должность, не имеющую ни малейшего отношения к политике — большая редкость в Вашингтоне, округ Колумбия. Вокруг него возник ореол честного и неподкупного человека, а теперь, в его возрасте, меняться слишком поздно. Начинать такое дело, как то, о котором рассказала доктор Гоулден, следовало в кабинете Билла Шоу, на седьмом этаже штаб-квартиры ФБР.

— Я должен задать вам вопрос, Кларис, — вы уверены в том, что рассказали мне? — Мюррей внимательно посмотрел на собеседницу.

— Как у психиатра, у меня нет ни малейших сомнений, что моя пациентка говорила правду во всех подробностях.

— Она согласится выступить на суде?

— Да.

— Ваше мнение о письме?

— Оно подлинное — с психологической точки зрения.

Мюррей и сам знал это, основываясь на собственном опыте, но в процессе расследования понадобится выслушать мнение профессионала — сначала ему, потом другим следователям и, наконец, присяжным.

— Что будет дальше? — спросила доктор Гоулден.

К удивлённому недовольству официанта, Мюррей встал.

— Сейчас мы поедем в штаб-квартиру ФБР и поговорим с Биллом Шоу. Там он поручит своим агентам открыть дело. Затем мы с Биллом — и с агентом, который будет вести расследование, — перейдём на другую сторону улицы, в Министерство юстиции, и поговорим с министром. Что последует дальше, я не знаю. У нас никогда не случалось подобного — по крайней мере с начала семидесятых годов, — и я не уверен в порядке дальнейших действий. Следователи будут подробно беседовать с вашей пациенткой. Мы встретимся с семьёй мисс Берринджер, с её знакомыми и друзьями, разыщем записи, письма, дневники. Но это техническая сторона дела. А есть ещё и политическая. — Дэн знал, что по этой причине следствие будет поручено именно ему. Боже милостивый! — снова подумал он, вспомнив статью Конституции, в соответствии с которой будет вестись дело. Доктор Гоулден заметила неуверенность в его взгляде и, что было для неё редким, неправильно истолковала сомнения Мюррея.

— Моя пациентка нуждается…

Мюррей недоуменно посмотрел на психиатра. Что из того? — подумал он. Преступление остаётся преступлением, кто бы ни совершил его.

— Я знаю, Кларис. Она нуждается в правосудии. Лайза Берринджер тоже. Знаете, кто ещё заинтересован в торжестве правосудия? Правительство Соединённых Штатов Америки.

* * *

Он вовсе не походил на системного программиста, которым обычно наплевать на собственную внешность и потому они вечно ходят неопрятными и нечёсаными. На нём был строгий костюм в тонкую полоску, в руке — кейс. Конечно, он мог бы оправдаться, что опрятного вида требовала солидная клиентура и профессиональная атмосфера в той среде, где ему приходилось работать, но, если уж говорить начистоту, ему попросту нравилось быть хорошо одетым.

В самой процедуре не было ничего сложного. Клиент пользовался универсальными ЭВМ «Стратус» — компактными и мощными машинами, легко объединяемыми в вычислительные сети. На самом деле благодаря относительной дешевизне и высокой надёжности на них падал выбор множества служб, занятых обработкой различных сводок. В помещении находилось три машины. «Альфа» и «Бета» — так значилось белыми буквами на синих пластмассовых панелях — являлись основными и действовали через день, причём одна всегда дублировала другую. Третья ЭВМ — «Зулу» — дублировала две первые машины при аварийных ситуациях, и, когда она действовала, можно было не сомневаться, что группа обслуживания либо уже прибыла, либо находится в пути. Второй вычислительный центр, ничем не отличающийся от первого, разве что количеством обслуживающего персонала, находился на противоположном берегу Ист-Ривер, в совершенно ином месте, с другими источниками энергоснабжения, другими телефонными линиями и другими каналами спутниковой связи. Каждый центр размещался в высотном здании; построенном с использованием негорючих материалов, причём в помещениях вокруг компьютерного зала была установлена автоматическая спринклерная система пожаротушения, а сам зал был оборудован установкой «Дюпон 1301», способной ликвидировать возгорание в считанные секунды. Каждый вычислительный центр имел резервное аккумуляторное энергоснабжение, способное обеспечить бесперебойную работу всех трех компьютеров в течение двенадцати часов. К сожалению, правила безопасности и охраны окружающей среды, существующие в Нью-Йорке, запрещали размещение в зданиях резервных генераторов. Это изрядно раздражало инженеров, которым как раз и платили за то, чтобы они беспокоились о подобных вещах. И они беспокоились, ещё как беспокоились, несмотря на дублирование, батарейную поддержку и все, что называлось военным термином «эшелонированная оборона» и было способно защитить компьютеры от всякого рода мыслимых и немыслимых неожиданностей. Или почти всякого. На передней панели каждой ЭВМ находился интерфейс фирмы «Компьютер сайенс корпорейшн» — усовершенствование, появившееся в новых поколениях электронно-вычислительных машин как признание того, что совершенные настольные компьютеры приобрели способность загружать важную информацию в оперативную память намного быстрее, чем прежние машины, в которых использовались бобины с магнитной лентой.

В данном случае загрузочный терминал являлся постоянной частью системы. К общей контрольной панели управления «Альфы», «Беты» и «Зулу» был подключён персональный компьютер третьего поколения «Пауэр», а к нему, в свою очередь, подключён съёмный дисковод «Бернулли». Эта машина, прозванная «тостером» из-за того, что её диск походил размерами на ломтик хлеба, обладала мощным накопителем с памятью в целый гигабайт — намного больше, чем требовалось для этой программы.

— Приступаем? — спросил программист.

Оператор переместил «мышь» и из вариантов, появившихся на экране, выбрал «Зулу». Стоящий за его спиной старший оператор подтвердил правильность выбора. «Альфа» и «Бета» занимались своей обычной работой, и привлекать их было нельзя.

— Чак, ты работаешь с «Зулу».

— Вас понял, — улыбнувшись, отрапортовал тот, вставил картридж в гнездо и подождал, пока на экране не появился соответствующий графический символ. Увидев его, он тут же щёлкнул клавишей «мыши» и открыл новое окно, чтобы развернуть содержание PORTA-1 — записанной на его дискете Программы.

В новом окне было всего две директории: INSTALLER и ELECTRA-CLERK-2.4.0. Автоматическая антивирусная программа немедленно пронеслась по новым файлам и через пять секунд сообщила, что те чисты.

— Похоже, все в порядке, Чак, — произнёс оператор вычислительных систем. Старший оператор согласно кивнул.

— Ну что, Рик, можно браться за работу?

— Валяй.

Чак Серлз выбрал курсором графический символ INSTALL и дважды щёлкнул клавишей.

ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО ХОТИТЕ ЗАМЕНИТЬ ПРОГРАММУ ELECTRA-CLERK 2.3.1 НОВОЙ ПРОГРАММОЙ ELECTRA-CLERK 2.4.0? — появилась надпись на экране. Серлз сдвинул стрелку курсора в окошечко «Да» и снова щёлкнул клавишей.

ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО УВЕРЕНЫ В ЭТОМ??? — немедленно появилась другая надпись.

— Кто ввёл в программу этот вопрос? — недоуменно спросил системщик.

— Я, — ухмыльнулся оператор.

— Шутник, — недовольно проворчал Серлз и снова нажал «Да».

Дисковод едва слышно зажужжал. Серлзу нравились устройства, у которых слышна работа механизмов — пощёлкивание перемещающихся головок, жужжание вращающегося диска. Объём программы составлял всего пятьдесят мегабайтов, и перенос информации закончился раньше, чем системный программист успел открыть бутылку и сделать глоток минеральной воды.

— Вот и все, — произнёс Серлз, отодвигая кресло от консоли. — Хотите проверить?

Он повернулся и посмотрел через стеклянную стену компьютерного зала на гавань Нью-Йорка. Белый круизный лайнер средних размеров выходил из порта. Интересно, куда он направляется? — подумал системщик. Наверно, в тёплые края, где песчаные пляжи, голубое небо и каждый день сияет яркое солнце. Туда, где, как он считал, все так чертовски непохоже на Нью-Йорк.

Никто не совершает круизы в города, похожие на Большое Яблоко. Как было бы приятно находиться на этом лайнере, плыть прочь от пронизывающих осенних ветров. А ещё приятнее никогда не возвращаться обратно, подумал Серлз с задумчивой улыбкой. Ну что ж, самолёты летают намного быстрее, и на них тоже не обязательно возвращаться.

Системный оператор, который сидел у консоли управления, привёл «Зулу» в режим реального масштаба времени. В 16.10.00 по восточному поясному времени «Зулу» начала дублировать работу, осуществляемую «Альфой» и поддерживаемую «Бетой». Впрочем, была заметна разница. Монитор производительности показывал, что. «Зулу» действовала чуть быстрее. Обычно при такой ситуации дублирующая третья машина немного отставала, однако теперь она действовала настолько быстро, что ей приходилось «отдыхать» несколько секунд в течение каждой минуты.

— Чак, она успевает даже перекурить! — заметил оператор. Серлз допил остаток воды из бутылки, бросил её в мусорную корзину и подошёл к консоли.

— Все верно, я сократил коды примерно на десять тысяч строк. Дело не в машинах, а в программе. Нам понадобилось время, чтобы отыскать наиболее оптимальное прохождение команд через платы. Думаю, теперь все в порядке.

— А в чём разница? — спросил старший оператор, сам неплохо разбиравшийся в программном обеспечении.

— Я изменил систему иерархии, то, как передаётся информация с одной платы на другую, параллельную ей. Мне все же придётся ещё немного поработать с сихронизацией — суммирование происходит не так быстро, как переадресовка. Думаю, сумею справиться с этой проблемой через месяц-другой.

Оператор нажал на кнопку, посылая команду к первой контрольной точке. На экране тут же появился графический символ.

— На шесть процентов быстрее, чем при программе 2.3.1. Совсем неплохо.

— Нам очень пригодятся эти шесть процентов. — Старшему оператору хотелось бы ещё повысить быстродействие компьютеров. Иногда требовалось провести огромное количество расчётов, и он, подобно всем остальным служащим «Дипозитори траст компани», боялся не уложиться в необходимый срок.

— Пошлите мне полученную информацию к концу недели, и я постараюсь ускорить обработку данных ещё на несколько десятых, — пообещал Серлз.

— Ты здорово потрудился, Чак.

— Спасибо, Бад.

— Кто ещё этим пользуется?

— Ты имеешь в виду эту версию? Никто. Похожая программа применяется для машин в CHIPS.

— Ну что ж, ты здорово разбираешься в этом деле, — великодушно заметил старший оператор. Он был бы куда менее великодушен, если бы знал все обстоятельства. Старший оператор принимал участие в проектировании всей системы, разрабатывал резервные мощности, системы дублирования и безопасности, защиту информации на накопителях, при которой бобины с плёнкой каждый вечер извлекали из машин и отвозили в надёжно охраняемое помещение. Он входил в состав комитета, задача которого заключалась в том, чтобы принять все меры предосторожности для охраны информации, необходимой для успешного функционирования «Дипозитори траст компани». Однако стремление к максимальной эффективности, и одновременно к безопасности — привело к возникновению уязвимости, которой он, вполне естественно, не замечал. Дело в том, что для всех компьютеров использовались одни и те же программные средства. Это было необходимо, потому что использование различного программного обеспечения для разных компьютеров лишило бы отдельные вычислительные системы возможности обмениваться информацией, что резко уменьшило бы преимущества компьютерных сетей, подобно тому как если бы сотрудники одного офиса общались друг с другом каждый на своём языке. В результате, несмотря на все меры предосторожности, у шести машин имелось одно общее слабое место — они говорили на одном языке. Они были вынуждены пользоваться этим языком, потому что компьютерные сети составляли самое важное, хотя и наименее известное, связующее звено в американском бизнесе.

Но даже при этих условиях «Дипозитори» не упускала из виду потенциальную опасность. Программа ELECTRA-CLERK 2.4.0 не будет введена в «Альфу» и «Бету» до тех пор, пока не проработает в течение недели в «Зулу», и затем пройдёт ещё одна неделя, прежде чем её введут в «Чарли», «Дельту» и «Танго» дублирующего вычислительного центра, расположенного на противоположном берегу Ист-Ривер. Это делалось для того, чтобы убедиться, что программа 2.4.0 эффективна и не подвержена «аварийным ситуациям» — этот термин появился в сфере программирования год назад. Скоро операторы привыкнут к новому программному обеспечению и будут восхищаться быстротой осуществления расчётов. Все машины типа «Стратус» будут говорить на одном и том же компьютерном языке, обмениваться информацией с помощью единиц и нулей подобно приятелям, сидящим за карточным столом и беседующим о делах.

Наконец, они познакомятся с одной и той же шуткой. Некоторым она покажется забавной — но только не сотрудникам «Дипозитори траст».

3. Коллегия

— Значит, все согласны? — спросил председатель Федеральной резервной системы. Сидящие за столом закивали. Принять решение оказалось нетрудно. Вот уже второй раз за последние три месяца президент Дарлинг давал понять через министра финансов, что не будет возражать против увеличения учётной ставки ещё на половину пункта, то есть теперь банки, берущие займы у Федеральной резервной системы будут платить на половину процента больше. Банки вынуждены брать займы у Федеральной резервной — где ещё они смогут занять такие суммы денег? Разумеется, повышение учётной ставки немедленно отразится на положении потребителей, которые в конечном итоге и будут расплачиваться за это.

Мужчинам и женщинам, сидевшим вокруг полированного дубового стола, приходилось постоянно балансировать. Они контролировали количество денег в американской экономике. Будто поворачивая ручку, открывающую или закрывающую шлюзовой затвор, они регулировали количество денег в обращении, стараясь, чтобы их не было слишком много или слишком мало.

На деле, разумеется, положение было намного сложнее. Сами по себе деньги мало что значили в действительности. Бюро гравировки и печатания ценных бумаг, расположенное меньше чем в миле отсюда, не имело в своём распоряжении ни бумаги, ни краски, достаточных для того, чтобы напечатать столько однодолларовых банкнот, сколько Федеральная резервная система выделяла в течение одного дня. «Деньги» выделялись главным образом в виде электронного сигнала, в виде распоряжения, например: Первому национальному банку Подунка перевести дополнительно три миллиона долларов, чтобы кредитовать магазин скобяных изделий Джо, или газовую компанию Джеффа Брауна, или домовладельцев, желающих получить заём под залог своих домов и возвращать его в течение следующих двадцати лет. Полученные банком деньги редко выплачивались наличными — обладание кредитными карточками гарантировало от краж и ограблений, от растрат собственными служащими и, едва ли не самое важное, избавляло кассиров от необходимости считать и пересчитывать банкноты, а затем сдавать полученную наличность в местное отделение банка. В результате деньги, словно по мановению волшебной палочки, выделялись согласно поручению, переданному по электронной почте или по телексу, а затем их, в свою очередь, выплачивали другим безналичным способом, чаще всего чеком, выписанным на маленьком листке специальной бумаги, обычно украшенном изображением орла с распростёртыми крыльями или рыбацкой лодки на каком-то несуществующем озере, потому что банки конкурировали между собой, а клиентам нравились красивые чековые книжки.

Могущество людей, находящихся в Зале Совета управляющих Федеральной резервной системы, было настолько велико, что даже они сами редко задумывались об этом. Кивнув головами и согласившись с предложением председателя совета поднять процентную ставку, сидящие вокруг стола только что повысили цену на все продающиеся в Америке товары. Теперь каждый домовладелец, получивший заём под залог своего дома, каждый, кто покупает в рассрочку автомобиль, каждый обладатель кредитной карточки будет выплачивать ежемесячно большее количество денег. В результате этого решения у каждой фирмы и каждой семьи в Америке сократится доход и меньше средств останется на выплаты премий, пособий и пенсий, а также на покупку рождественских подарков. То, что началось с выпуска пресс-релиза, затронет бумажник каждого жителя страны. Повысятся цены на все потребительские товары, начиная с персональных компьютеров и кончая жевательной резинкой, что приведёт к дальнейшему сокращению покупательной способности населения.

По мнению членов Совета управляющих Федеральной резервной системы, такая ситуация пойдёт на пользу стране. Все статистические показатели указывали на то, что экономика развивается излишне быстро и возникает опасность роста инфляции. Вообще-то инфляция в той или иной форме существует всегда, но повышение процентной ставки снизит её до разумных пределов. Цены повысились бы в любом случае, но решение Федеральной резервной системы повысит их ещё больше.

Это был наглядный пример того, как клин вышибают клином. Повышение процентной ставки означает, что люди будут вынуждены сократить займы, это уменьшит объём денежного обращения, что, в свою очередь, снизит покупательную способность населения и поможет до определённой степени стабилизировать цены и таким образом предупредит возникновение чего-то намного более опасного, чем незначительное увеличение процентной ставки.

Подобно тому как разбегаются круги от брошенного в озеро камня, возникнут и другие последствия. Возрастёт процентная ставка казначейских векселей, являющихся заёмными инструментами самого государства. Назначение таких облигаций заключается в том, что население — а фактически главным образом финансовые учреждения, такие, как банки, пенсионные фонды и инвестиционные фирмы, которым нужно куда-то вложить деньги своих клиентов на период ожидания выгодной возможности на фондовой бирже, — даёт деньги взаймы государству на срок от трех месяцев до тридцати лет, и в качестве платы за использование этих денег государство само должно выплачивать проценты (причём значительная их часть, разумеется, возвращается обратно государству в виде налогов). Незначительное повышение процентной ставки Федеральной резервной системой увеличит и процентную ставку, которую должно платить государство, величина её обычно определяется на аукционе. Таким образом увеличится и бюджетный дефицит, что заставит правительство ещё более сократить денежную массу, находящуюся в обращении внутри страны, уменьшив таким образом количество денег, используемых для личных и банковских займов, далее повысив процентную ставку для населения в результате действия рыночных сил за пределы планки, установленной Федеральной резервной системой.

Наконец, одно то обстоятельство, что процентная ставка, выплачиваемая банками и по казначейским векселям, поднимется, сделает фондовый рынок менее привлекательным для инвесторов, потому что выплаты такого рода гарантируются государством и, следовательно, надёжнее высоких спекулятивных доходов, на которые рассчитывают компании, чьи продукты и (или) услуги вынуждены конкурировать на рынке.

Инвесторы и профессиональные менеджеры на Уолл-стрите, следящие за экономическими показателями, восприняли вечерние новости (сообщения Федеральной резервной системы обычно передавались после закрытия фондовых бирж) достаточно равнодушно и сделали пометки о необходимости продажи акций некоторых компаний. Таким образом понизится ранее объявленная ценность большого числа акций, и в результате средний индекс Доу-Джонса[1] для акций промышленных компаний несколько упадёт. Впрочем, индекс Доу-Джонса совсем не был средним, а представлял собой сумму текущей рыночной стоимости акций тридцати наиболее надёжных и хорошо зарекомендовавших себя корпораций, идущих в списке строго по алфавиту, начиная с «Аллайд сигнал» и кончая «Уолверт», причём в середине находилась «Мерк». Суть индекса Доу-Джонса заключалась главным образом в том, чтобы средства массовой информации могли постоянно информировать общественность об изменениях на финансовом рынке. Впрочем, мало кто из общественности разбирался в тонкостях финансового рынка и понимал значение индекса Доу-Джонса. Падение Доу заставит кое-кого забеспокоиться, приведёт к продаже акций и дальнейшему ухудшению положения на рынке. Так будут развиваться события до тех пор, пока биржевые брокеры не придут к выводу, что цена акций упала ниже их фактической стоимости. Заметив, что ценность акций превосходит их рыночную котировку в данный момент, они начнут скупать их в таком количестве, что индекс Доу (и другие биржевые котировки) повысится до такого уровня, что восстановится равновесие и уверенность в финансовых институтах. И все эти многочисленные перемены, влияющие на жизнь каждого американца, произойдут по решению нескольких лиц, сидящих в богато обставленном зале в Вашингтоне, округ Колумбия, имена которых известны всего лишь горстке финансистов, не говоря уже о широкой публике.

Самым поразительным было то, что люди считали весь этот процесс таким же нормальным, как закон всемирного тяготения, несмотря на то что на самом деле система денежного обращения являлась столь же эфемерной, как радуга. Деньги не существовали в действительности. Даже «настоящие» деньги представляли собой всего лишь специальную бумагу с изображениями, напечатанными чёрной краской на одной стороне и зелёной — на другой. Деньги рассматривались как средство платежа не потому, что они обеспечивались запасами золота или других ценностей, но благодаря всеобщей вере в то, что деньги обладают ценностью, потому что должны ею обладать. Таким образом, денежная система Соединённых Штатов и всех других стран мира основывалась на психологической убеждённости, на простой вере в ценность денег, ив результате на том же зиждились и все остальные стороны американской экономики. Если деньги существуют лишь потому, что все верят в них, значит, и всё остальное существует только благодаря такой же вере. Сегодня вечером Федеральная резервная система сначала несколько поколебала эту веру, а затем позволила ей снова укрепиться в умах людей, полагающихся на неё. Среди тех, кто верили в существование денег, находились и управляющие Федеральной резервной системы, потому что они действительно понимали их сущность — или думали, что понимают. В разговорах между собой они могли шутить по поводу того, что на самом деле никто не в состоянии постичь всех аспектов функционирования денег, подобно тому как никто не может объяснить сущность Бога. Но так же, как теологи постоянно стремятся определить и объяснить Его божественную природу, финансисты обязаны поддерживать веру в деньги, делать их воображаемую структуру реальной и ощутимой и умалчивать о том, что вся система денежного обращения основывается на чём-то призрачном, даже менее реальном, чем бумажные деньги, которые носят с собой, чтобы пользоваться ими в тех случаях, когда неудобно прибегать к пластиковым кредитным карточкам.

Люди верили им, подобно тому как доверяют священнослужителям, полагались на их способность поддерживать существование того, на чём основывается жизнедеятельность мира, неустанно заявляли о своей вере в реальность чего-то невидимого и неосязаемого, в величественную систему, физическим проявлением которой являлись только каменные здания и строгие взгляды работающих в них людей. В конце концов, говорили они себе, разве эта система не действует?

* * *

Уолл-стрит во многих отношениях являлся той частью Америки, где граждане Японии, особенно жители Токио, чувствовали себя как дома. Устремлённые ввысь небоскрёбы скрывают небо, улицы переполнены до такой степени, что какой-нибудь пришелец вполне мог принять жёлтые такси и чёрные лимузины за представителей земной цивилизации. По узким грязным тротуарам спешат толпы людей, они смотрят прямо перед собой не только для того, чтобы продемонстрировать свою целеустремлённость, но и для того, чтобы не встретиться взглядом с возможными конкурентами или, что более вероятно, просто со встречными. Пульс всей жизни Нью-Йорка основывается на поведении обитателей этого района — грубом, бесцеремонном, торопливом, настойчивом и упрямом по форме, но не по своей внутренней сути. Обитатели Уолл-стрита убеждены, что находятся в самом центре событий, и настолько увлечённо стремятся к своей цели, что не терпят присутствия всех остальных, кто испытывают точно такие же чувства. В этом смысле здешний мир по-своему идеален: все чувствуют и ведут себя здесь одинаково, и всем наплевать на окружающих. По крайней мере создаётся такое впечатление. На самом деле, однако, у людей, работающих здесь, есть семьи и дети, разнятся их интересы и увлечения, стремления и мечты, как и у обычных людей, но с восьми утра до шести вечера все тут подчинено бизнесу. Их бизнесом являются, разумеется, деньги, товар, не имеющий национальной или личной принадлежности. По этой-то причине и происходила процедура смены руководства финансовой корпорации «Коламбус групп» на пятьдесят восьмом этаже нового здания, где размещалась штаб-квартира корпорации.

Зал выглядел впечатляюще во всех отношениях. Ореховые панели, за которыми любовно ухаживал целый штат высокооплачиваемых краснодеревщиков, украшали две стены, две другие были стеклянными, от пола до потолка, через них открывался великолепный вид на гавань Нью-Йорка и уходящее вдаль море. Пол устилал ковёр с таким ворсом, что в нём утопала нога, правда, при ходьбе создавалось статическое электричество, которое давало знать о себе болезненными разрядами. Впрочем, посетители привыкли к этому и притерпелись. Сорокафутовый стол в центре зала покрывала плита из красного полированного гранита, а стоявшие вокруг кресла стоили по паре тысяч долларов каждое.

«Коламбус групп», возникшая всего одиннадцать лет назад, за этот короткий срок прошла путь от ещё одного выскочки до enfant terrible[2], до стремительно развивающейся новой компании, до серьёзного игрока на фондовой бирже, до одной из самых влиятельных корпораций и заняла наконец теперешнее положение краеугольного камня в фундаменте могущественного сообщества сберегательных банков, инвестиционных и страховых компаний. Эта корпорация, основанная Джорджем Уинстоном, руководила деятельностью многих групп молодых талантливых финансистов, которые занимались привлечением все новых и новых денег. Как и следовало ожидать, в финансовой корпорации, названной в честь первооткрывателя Америки, три основные группы носили названия трех кораблей Христофора Колумба — «Нинья», «Пинта» и «Санта-Мария». Когда Уинстон в возрасте двадцати девяти лет основал корпорацию, он был под впечатлением от только что прочитанной им книги Сэмьюэла Элиота Морисона «Открытие Нового Света европейцами». Поражённый мужеством и предвидением неугомонных мореплавателей, он решил руководствоваться в своей деятельности их примером. Теперь Уинстону исполнилось сорок, размеры его состояния превосходили все возможные пределы алчности, и он решил уйти на покой, вдыхать аромат роз, бороздить моря на своей девяностофутовой яхте и вообще наслаждаться жизнью. Говоря по правде, его конкретные планы на ближайшие несколько месяцев заключались в том, чтобы научиться управлять своей яхтой «Кристобаль» так же умело, как он делал всё остальное в жизни, проплыть по маршрутам знаменитых мореплавателей — первооткрывателей новых стран — по одному путешествию каждое лето до тех пор, пока не повторит подвиги своих великих предшественников, и затем, может быть, написать книгу.

Уинстон был невысоким мужчиной, но ярко выраженная индивидуальность и уверенность в себе придавали ему вид рослого человека. Он неустанно занимался физическими упражнениями и поддерживал отличную форму, зная, что стресс так и косит финансистов на Уолл-стрите, и потому его лицо светилось здоровьем. Уинстон вошёл в уже переполненный зал с торжественным видом только что избранного президента, возвращающегося в свою штаб-квартиру после успешно проведённой выборной кампании. Шаг его был твёрдым и уверенным, улыбка открытой и приятной. Довольный тем, что на сегодня достиг высшей точки в своей профессиональной жизни, он даже кивнул своему главному гостю.

— Рад снова видеть вас, Ямата-сан. — Джордж Уинстон протянул руку. — Вы проделали долгий путь.

— Разве я мог пропустить столь значительное событие? — учтиво ответил японский промышленник.

Уинстон усадил гостя в кресло у торца стола, а сам направился к своему креслу на противоположном конце. По сторонам длинного стола сидели юристы и представители инвестиционных компаний — как игроки соперничающих команд в момент ввода мяча из-за боковой линии в американском футболе, подумал Уинстон, проходя мимо них и стараясь не обнаруживать свои чувства.

Но ведь это, черт побери, единственный способ стать свободным, напомнил он себе. Первые шесть лет управления корпорацией прошли для него, как в сказочном опьяняющем сне, были самыми волнующими в его жизни. В начале пути его компания имела меньше двадцати клиентов, и он вкладывал их деньги в выгодные предприятия, увеличивая капитал и укрепляя свою репутацию. Сначала пришлось работать дома, вспомнил он, имея в своём распоряжении один компьютер и одну телефонную линию, постоянно беспокоясь о том, как прокормить семью. Любящая жена верила в него и всегда поддерживала, несмотря на беременность, причём у них оказались близнецы — об этом они узнали через четыре дня после того, как Уинстон покинул страховую компанию «Фиделити» и основал собственное дело. И всё-таки она не упускала случая выразить свою любовь, преданность и веру в его успех. А Уинстон тем временем умело использовал свои незаурядные способности и природное чутьё, стремительно двигаясь к этому успеху. Когда ему исполнилось тридцать пять, он вообще-то уже достиг вершины. Два этажа в небоскрёбе на Уолл-стрите, роскошный кабинет, команда из блестящих молодых «ракетчиков», выполняющих конкретные задания. Именно тогда он впервые задумался о том, чтобы оставить финансовый рынок.

Принося огромные прибыли клиентам, Уинстон в то же время, разумеется, ставил на карту и собственные деньги. Теперь, после уплаты всех налогов, его личное состояние оценивалось в шестьсот пятьдесят семь миллионов долларов. Присущая ему осторожность и природный консерватизм не позволяли продолжать рискованную инвестиционную деятельность. К тому же его беспокоили тенденции в развитии рынка. Вот поэтому-то он и решил выйти из игры, забрать все деньги и вложить их в ценные бумаги, которые не обещали высокого дохода, но зато надёжно предохраняли от краха. Даже самому Уинстону такой метод казался странным, но ему больше не хотелось заниматься финансами. Он знал, что будет скучать, уйдя из инвестиционного бизнеса. К тому же, поступив таким образом, он поневоле отказывался от редкостных возможностей разбогатеть ещё больше, однако, напомнил себе. Уинстон, зачем ему столько денег? У него шесть роскошных особняков и в каждом по два автомобиля, вертолёт, личный реактивный самолёт и, наконец, самая дорогая его сердцу игрушка — яхта «Кристобаль».

Уинстон обладал всем, о чём мечтал, и даже при вложении денег в гарантированные ценные бумаги размеры его состояния будут непрерывно расти, обгоняя темпы инфляции, — личные потребности не позволят ему тратить весь получаемый ежегодно доход. Поэтому он разделил полученные им деньги на «портфели» по пятьдесят миллионов долларов каждый и доверил распоряжаться ими опытным и осторожным брокерам, работающим в самых разных инвестиционных фирмах, которые не сумели повторить его стремительного взлёта, но чей опыт и честность не вызывали у него сомнений. Три года назад Уинстон начал в полной тайне искать человека, который бы выкупил его долю в «Коламбус групп» и смог бы достойным образом руководить деятельностью корпорации. К сожалению, единственным желающим оказался вот этот жёлтый ублюдок.

Разумеется, японец не приобретал корпорацию в личную собственность. Подлинными хозяевами её являлись те, кто доверили Уинстону свои деньги, и он никогда не забывал об оказанном ему доверии. Даже приняв окончательное решение, он испытывал угрызения совести. Эти люди полагались на него и сотрудников корпорации, но в первую очередь именно на него, Джорджа Уинстона, потому что его имя служило гарантом успеха.

Доверие такого множества людей лежало, на плечах Уинстона тяжким бременем, он нёс его с чувством гордости и сознанием ответственности, но всему когда-то приходит конец. Наступил момент, когда он должен уделить время семье, преданной жене и пяти детям. Он устал повторять им, что занят на работе, и слышать в ответ, что они понимают это. С одной стороны, в нём нуждались столько людей, с другой — всего несколько. Но разве эти несколько не были его самыми близкими?

Райзо Ямата вкладывал в покупку акций значительную часть собственного состояния и немалую долю корпоративных средств промышленных компаний, находящихся под его контролем. И хотя Уинстон настаивал на том, чтобы осуществить сделку без большого шума, что было вполне понятным для тех, кто работали на инвестиционном рынке, избежать слухов оказалось невозможно, поэтому необходимо, чтобы деньги, изъятые из активов корпорации, были возмещены человеком, заменяющим его на посту президента. Это восстановит доверие вкладчиков. Кроме того, такой шаг ещё больше укрепит связь между американскими и японскими финансовыми системами. Уинстон наблюдал за тем, как ставили подписи под документами, осуществляющими перевод денег между банками шести стран, ради чего управляющие этими банками все ещё оставались в своих кабинетах в этот поздний для них час. Богатый и влиятельный человек этот Райзо Ямата.

Впрочем, нет, хитрый и ловкий, поправил себя Уинстон. После выпуска из Уортонской школы бизнеса он встречал множество умных и пронырливых дельцов, и все были расчётливыми и практичными людьми, пытающимися скрыть хищные инстинкты за маской добродушия. Он быстро научился распознавать их, это оказалось так просто. Ямата полагал, наверно, что унаследованные им черты позволяют более умело скрывать свои чувства, точно так же, как он, несомненно, считал себя очень проницательным финансистом, играющим в данном случае на понижение — или на повышение, улыбнулся Уинстон. Может быть, так оно и есть, а может — и нет, подумал он, глядя на сорокафутовый красный стол. Но почему на его лице не отражается никакого волнения? Японцы тоже испытывают эмоции. Уинстону приходилось иметь дело с финансистами из Страны восходящего солнца, и всякий раз они выражали удовольствие, если удавалось добиться крупного успеха на Уолл-стрите. Стоит им выпить немного, и по поведению их вообще трудно отличить от американцев. Да, конечно, они сдержаннее, может быть, немного застенчивы, но неизменно вежливы, что очень нравилось Уинстону. Жителям Нью-Йорка было бы неплохо перенять у них манеру держаться. Вот оно, вот в чём дело, понял Уинстон. Ямата вежлив, как и все японцы, но вежливость его неискренняя. Для него она всего лишь прикрытие, за которым скрывается маленький робот без чувств и эмоций. А застенчивостью тут и не пахнет…

Пожалуй, нет, это тоже не объяснение, подумал Уинстон, наблюдая за тем, как документы передвигаются все ближе к нему. Просто стена, отделяющая Ямату от остального мира, выше и толще, чем у других людей, и потому лучше скрывает его чувства. Зачем ему понадобилось воздвигать такую стену, изолировать себя от окружающих? Ведь в этом зале нет необходимости оставаться в одиночестве, здесь он среди равных, более того, его окружают партнёры. Ямата только что поставил подпись под документами, передающими Уинстону значительную часть своего состояния, и теперь его личное благополучие зависело от благополучия партнёров. Выплатив Уинстону почти двести миллионов долларов, Ямата стал обладателем более одного процента денежных средств, находящихся в распоряжении «Коламбус групп». Это сделало его самым крупным вкладчиком. Теперь он мог контролировать каждый доллар, каждую акцию и каждый опцион, составляющие активы гигантской корпорации. Да, конечно, «Коламбус» не была самой крупной инвестиционной фирмой на Уолл-стрите, но всё-таки входила в число лидеров. На эту корпорацию обращали внимание, интересовались направлением её развития, тенденциями деятельности. Ямата стал руководителем не просто инвестиционной фирмы, теперь он вошёл в число избранных, занял место в иерархии дельцов Уолл-стрита, управляющих финансами страны. Его имя, ранее почти неизвестное в Америке, будут произносить с уважением. Только этого было достаточно, чтобы на лице японского финансиста появилась улыбка, подумал Уинстон. Но нет, оно осталось непроницаемым и бесстрастным.

Вот и последний документ, его передал один из заместителей, который станет заместителем Яматы, как только на документе появится его, Уинстона, подпись. Как все просто! Одна-единственная подпись, ничтожное количество синих чернил, нанесённых на бумагу определённым образом, — и конец одиннадцати годам напряжённого труда. Эта подпись передавала дело в руки человека, намерения которого оставались загадкой.

А зачем мне понимать их? — подумал он. Ямата будет продолжать добывать деньги для себя и для остальных — точно так же, как это делал я сам. Уинстон достал ручку и, не поднимая головы, поставил подпись. Если его интересовали намерения Яматы, об этом нужно было думать раньше.

Он услышал хлопок пробки от шампанского и, посмотрев вокруг, увидел улыбающиеся лица своих бывших подчинённых. Заключив эту сделку, он стал для них символом успеха. Ему всего сорок лет, он обладает огромным состоянием, добился неслыханного успеха и сумел оставить деятельность, требующую такого неотступного напряжения. Теперь он сможет наслаждаться плодами своего труда. Какими бы умными ни были окружающие его люди, вряд ли у кого-либо из них хватит смелости попытаться повторить пройденный им путь. Но даже в этом случае почти все потерпят неудачу, подумал Уинстон. И всё-таки он превратился для них в живой символ, подтверждающий возможность успеха. Какими бы циничными и крутыми ни были эти профессионалы инвестиционного бизнеса, у всех в глубине души скрывалась одна мечта — составить состояние и уйти от дел, избавиться от невероятного напряжения, вечных поисков, как удачнее вложить капитал, в стопках оценок, докладов и аналитических обобщений, как завоевать репутацию, привлечь к себе побольше клиентов и их денег. Схватить сундук с золотом у края радуги — и тут же отыскать выход. Яхта, особняк во Флориде, другой на Виргинских островах, ещё один в горном Аспене, возможность иногда поспать до восьми утра, поиграть в гольф. Привлекательность такого будущего была неотразимой.

Тогда почему не воспользоваться предоставившейся возможностью сейчас?

Боже милостивый, что он наделал? Вот проснётся завтра утром и не будет знать, чем заняться. Неужели можно разом отключиться от всего этого?

Поздновато спохватился, Джордж, напомнил он себе, протягивая руку за бокалом французского шампанского и делая традиционный глоток. Потом поднял бокал в молчаливом тосте, обращённом к Ямате, как того требовала традиция. И тут он увидел улыбку на лице японца, — улыбку, которой следовало ожидать, но которая удивила его. Это была улыбка победителя. Но почему? — спросил себя Уинстон. Ямата заплатил запрошенную сумму. В такой сделке не бывает победителей или побеждённых. Уинстон забирал свои деньги, Ямата вкладывал свои. И всё-таки эта насмешливая улыбка казалась какой-то неуместной, особенно потому, что Уинстон не мог понять её причины. Он пил игристое вино, пытаясь разобраться в происшедшем. Будь улыбка дружеской и вежливой, всё было бы в порядке. Но за нею скрывалось что-то другое. Их взгляды перехлестнулись, хотя никто не заметил этого, и, хотя здесь не произошло никакого сражения и не было победителя, создалось впечатление, что за столом происходили военные действия.

Как это понять? Уинстон тут же обратился за ответом к своим инстинктам. Что мелькнуло во взгляде Яматы — жестокость? Может быть, он относится к числу тех финансистов, которые рассматривают свою деятельность на Уолл-стрите как битву? Когда-то Уинстон тоже придерживался такой точки зрения, но с годами перерос её. Конкуренция всегда была ожесточённой, но проходила в цивилизованных рамках. На Уолл-стрите все соперничали друг с другом, но это соперничество, пусть временами жестокое, оставалось дружеским до тех пор, пока все придерживались одинаковых правил.

Значит, вы не собираетесь принимать участие в биржевой игре? — захотел спросить Уинстон и тут же понял, что уже слишком поздно.

Он попробовал новый тактический ход, стараясь разобраться в этой схватке, начавшейся так неожиданно, и снова поднял бокал в молчаливом тосте, глядя на преемника, в то время как все остальные в зале продолжали беседовать друг с другом, не обращая внимания на происходящее. Ямата ответил ему тем же, и на лице его появилось ещё более высокомерное выражение, словно он стремился выразить презрение по отношению к глупости человека, только что уступившего ему контрольный пакет.

Но разве всего несколько минут назад вы не скрывали так умело свои чувства? — мысленно спросил Уинстон. Тогда почему такое открытое презрение? Неужели вы считаете, что добились чего-то… куда более значительного, чем мне известно? Но чего?

Уинстон повернул голову и посмотрел на зеркальную гладь гавани. Внезапно ему надоела эта игра, пропал интерес к победе, которую, как считает этот жёлтый ублюдок, он, японец, одержал..

Ну и черт с тобой, подумал он, я уже далёк от всех этих сражений и войн. Я ничего не потерял, наоборот, обрёл свободу, получил деньги, у меня теперь есть все. Отлично, теперь вы стали главой корпорации, будете управлять ею, грести деньги, для вас всегда будет место в любом клубе и ресторане Нью-Йорка, вы можете тешить себя своим могуществом, и, если считаете, что одержали победу, пусть будет так. Но это не победа над кем-то, подумал Уинстон.

Жаль, конечно. Уинстон со своей обычной проницательностью понял все, опознал все составляющие, относящиеся к делу. Однако впервые в жизни ему не удалось собрать эти составляющие в единое целое. Это не было его виной. Уинстон отлично разбирался в собственной игре, но ошибочно предполагал, что все остальные играют в неё же. Он просто не знал, что есть и другие игры.

* * *

Чёт Номури прилагал все усилия, чтобы не обнаружить в себе американского гражданина. Он принадлежал к четвёртому поколению японцев, поселившихся в Соединённых Штатах, — первый из его предков прибыл в Америку в самом начале века, ещё до заключения «джентльменского соглашения» между Японией и Америкой, ограничивающего дальнейшую иммиграцию. Он почувствовал бы себя оскорблённым, если бы всерьёз задумался над этим. Куда более серьёзным оскорблением было происшедшее с его предками, несмотря на то что они стали уже полноправными американскими гражданами. Дед Чета с радостью воспользовался предоставившейся возможностью доказать свою преданность родине, служил в 442-й полковой боевой группе, вернулся домой с двумя «Пурпурными сердцами» за ранения и нашивками главного сержанта. Там он обнаружил, что семейное предприятие — магазин конторских принадлежностей — продано за бесценок, а семья интернирована в лагерь для лиц японской национальности. Проявив стоическое терпение, он начал все с самого начала, создал предприятие с новым и недвусмысленным названием «Конторская мебель ветерана», заработал достаточно денег, чтобы заплатить за обучение трех сыновей в колледже и за их дальнейшее образование. Отец Чета стал хирургом и занимался операциями на сосудах — это был невысокий бодрый мужчина, родившийся в лагере. По этой причине и чтобы порадовать его деда, родители вместе со знанием языка сохранили некоторые японские традиции.

И сделали это весьма кстати, подумал Номури. За несколько недель ему удалось преодолеть проблему акцента, и теперь, сидя в токийской бане, он говорил по-японски так хорошо, что сидящие с ним рядом задумывались только о том, из какой префектуры он приехал. У него были документы на выходца из нескольких префектур. В действительности он являлся оперативным агентом Центрального разведывательного управления, выполнял задание Министерства юстиции, и при всём этом Госдепартамент даже не подозревал о его существовании. От своего отца-хирурга он научился смотреть только вперёд, заниматься тем, что ему по плечу, и никогда не оглядываться назад, вспоминая о том, чего изменить уже никак нельзя. Вот почему его семья незаметно, постепенно и с таким успехом обосновалась в Америке, напомнил себе Чёт, сидя по горло в горячей воде.

Правила поведения в японской бане очень просты. Тут можно говорить о чём угодно, кроме своей работы, и даже о работе тоже можно говорить при условии, что речь идёт о слухах и сплетнях, а не о конкретных деталях того, как ты зарабатываешь деньги и какие сделки заключаешь. При такого рода ограничениях практически всё было открыто для обсуждения в этой на удивление неформальной обстановке, несмотря на крайнюю скрытность, существующую в этом самом закрытом в мире обществе. Номури появлялся в бане каждый день примерно в одно и то же время и делал это уже достаточно долго, чтобы те, кто встречались с ним здесь, успели познакомиться и почувствовать к нему дружеское расположение. Теперь он уже знал все об их жёнах и семьях, а они знали все о его семье — вернее, о семье из «легенды», придуманной им для себя и ставшей для него такой же реальной, как жизнь в том районе Лос-Анджелеса, где он вырос.

— Мне нужна любовница, — в который раз повторил Кацуо Таока. — С тех пор как у нас родился сын, жене нужен только телевизор.

— Женщины вечно жалуются, — согласился другой служащий при одобрении остальных мужчин, сидящих в бассейне.

— Любовница дорого обходится, — заметил Номури — он сидел в углу бассейна, пытаясь догадаться, о чём говорят жены, сидя в бассейнах своих банных отделений. — На неё надо тратить много денег и времени.

Из этих двух понятий — деньги и время — последнее было более важным. Каждый из молодых служащих, с которыми познакомился в бане Номури, — оказалось трудно провести границу между теми, кто были просто клерками, и теми, кто занимали руководящие должности, потому что в Японии граница между этими двумя категориями была весьма расплывчатой, — неплохо зарабатывал, однако за высокое жалованье приходилось платить: они были навсегда прикованы к своим корпорациям, как углекопы к шахтам Теннесси во времена Эрни Форда. Обычно им приходилось вставать ещё до рассвета, ехать на пригородном поезде, допоздна и без отдыха работать в переполненных офисах, возвращаясь домой, когда жена и дети уже спят. И хотя Номури ещё до приезда в Токио многое узнал о Японии из телевизионных программ и материалов, предоставленных в его распоряжение, он всё-таки был потрясён тем, как напряжённая работа и непреходящее стрессовое состояние разрушительно действуют на социальную структуру общества, здесь даже сама семейная жизнь уже находилась под угрозой. Все это особенно удивляло Номури, потому что именно традиционная прочность японской семьи позволила его предкам выжить и добиться успеха в Америке, где расизм казался почти непреодолимым препятствием.

— Это верно, дорого, — мрачно согласился Таока, — но где ещё мужчина найдёт то, что ему требуется?

— Да, — донёсся голос с другой стороны бассейна. Вообще-то, скорее, это была огромная ванна. — Стоит дорого, но сколько не заплатишь за то, чтобы почувствовать себя мужчиной?

— А вот для наших боссов все куда проще, — заметил Номури, не зная, куда может завести этот разговор. Он всё ещё находился на предварительной стадии своего задания, все ещё создавал основу для осуществления своей операции, не спешил, выполняя приказание, данное ему Эдом и Мэри-Пэт Фоули.

— Ты бы только видел, как хорошо устроился Ямата-сан, — заметил другой служащий и многозначительно засмеялся.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Таока.

— Он — приятель Гото, — заговорщицки пояснил тот.

— А-а, политикана — да, конечно!

Номури опёрся спиной о стенку бассейна и закрыл глаза, чувствуя, как горячая вода обволакивает и расслабляет его, и стараясь не обнаружить интереса, хотя его мозг заработал, как магнитофон, записывая каждое слово.

— Политикан, — сонно пробормотал он. — Хм…

— В прошлом месяце мне довелось отвозить ему кое-какие документы, недалеко отсюда, дом в тихом месте. Бумаги касались предстоящей сделки, которую, кстати, он заключил сегодня. Хозяином дома оказался Гото, они развлекались. Меня пустили внутрь. Похоже, Ямата-сан хотел, чтобы я посмотрел, как они живут. Вы бы только видели девушку, которая сидела с ними… — В голосе говорившего прозвучал благоговейный трепет. — Высокая блондинка, а груди…

— И где только они покупают себе американских любовниц? — похотливо хихикнув, вмешался в беседу ещё один из присутствовавших.

— И девушка знала своё место, — продолжал рассказчик. — Пока Ямата-сан просматривал документы, она терпеливо сидела и молчала. И никакого стыда. А какие груди! — закончил он.

Значит, слухи о Гото соответствуют действительности, подумал Номури. И как только, черт побери, такие люди достигают подобных вершин в политике? — мысленно спросил он и лишь через секунду укорил себя за глупость такого вопроса. Политические деятели вели себя так ещё до начала Троянской войны.

— Продолжай, продолжай не останавливайся, — настоятельно попросил рассказчика Таока. Тот начал говорить дальше. Он приковал к себе восторженное внимание слушателей, которые уже знали все, что только можно знать, о жёнах присутствующих и теперь желали побольше узнать о «новой» девушке во всех клинических подробностях.

— Да кому нужны эти американки? — недовольно пробормотал Номури, не открывая глаз. — Высокие, большеногие, развязные и…

— Пусть рассказывает дальше, — прервал его чей-то возбуждённый голос.

Номури пожал плечами, подчиняясь воле большинства, но запоминая при этом каждое слово. Служащий, возивший документы Ямате, сумел заметить достаточно много, и меньше чем через минуту у Номури было подробное описание внешности девушки. Его отчёт об услышанном в бане через местного резидента будет послан в Лэнгли — ЦРУ вело подробную картотеку, куда заносились личные привычки политических деятелей всех стран мира. В разведывательном сообществе не существовало ненужных фактов, хотя Номури надеялся получить более полезную для него информацию, чем сексуальные наклонности Гото.

* * *

Они отчитывались об осуществлённой операции на «Ферме» — её официальное название Форт-Пири, — которая служила лагерем подготовки ЦРУ и располагалась недалеко от магистрального шоссе 64, между Уильямсбургом и Йорктауном, в штате Виргиния. Прохладительные напитки осушались банка за банкой. Оба оперативника, склонившись над картами, рассказывали о своём шестинедельном пребывании в песчаной пустыне, которое закончилось так успешно. По сообщению Си-эн-эн суд над Корпом начнётся на следующей неделе. Исход его нетрудно было предугадать. Где-то в этой экваториальной стране уже купили пятнадцать футов пеньковой верёвки толщиной в три четверти дюйма, и теперь оба агента ЦРУ пытались догадаться, откуда там возьмут бревна на постройку виселицы. Наверно, закупят за границей, подумал Кларк. За шесть недель они не увидели там ни одного дерева.

— Ну что ж, — заметила Мэри-Пэт Фоули, выслушав их отчёт, — похоже, все прошло гладко, парни.

— Спасибо, мэм, — галантно ответил Динг. — Джон умеет мастерски подать результаты своей работы.

— Это приходит с опытом, — усмехнулся Кларк. — Как дела у Эда?

— Привыкает к своему месту, — лукаво улыбнулась заместитель директора ЦРУ по оперативной деятельности. Когда-то она вместе с мужем проходила обучение на «Ферме», и Кларк был одним из их преподавателей. Несколько лет назад Мэри-Пэт и её муж являлись одной из лучших оперативных групп в управлении, причём, если уж говорить правду, Мэри-Пэт обладала отличными данными для оперативной работы, тогда как Эд лучше всего проявил себя при планировании операций. В таких обстоятельствах более высокую должность следовало бы предложить ему, однако с политической точки зрения, предпочтительнее выглядело назначение Мэри Пэт. Как бы то ни было., они продолжали работать вместе, являясь по сути дела двумя заместителями одного директора, несмотря на то что должность самого Эда была несколько туманной. — Вам обоим, между прочим, следует отдохнуть несколько дней, а тем временем прибудет официальная благодарность с другого берега Потомака. — И для одного и для другого получать такие награды было не впервой. — Джон, тебе, наверно, пора вернуться и заняться своей работой. — Она имела в виду возвращение на постоянную преподавательскую работу в ЦРУ. Управление расширяло свои человеческие активы — бюрократический термин, означающий увеличение числа оперативных агентов (известных для врагов США как шпионы), которые будут заниматься непосредственной разведывательной деятельностью. Миссис Фоули предлагала Кларку принять участие в их подготовке. В конце концов, двадцать лет назад он сумел отлично подготовить её и её мужа к оперативной работе.

— Для этого вам придётся отправить меня в отставку. Мне нравится здесь.

— Видите ли, мэм, он последнее время поглупел, — хитро улыбнулся Чавез. — По-моему, это влияние старости.

Миссис Фоули больше не настаивала. Эти двое принадлежали к числу её лучших оперативников, и ей не особенно хотелось прерывать их успешную деятельность.

— Ну хорошо, парни. Будем считать ваш отчёт законченным. Сегодня вечером Оклахома играет с Небраской.

— Как дети, МП? — спросил Кларк, сокращённо назвав Мэри-Пэт — мало кто в управлении мог позволить себе такое обращение к ней.

— Все в порядке, Джон. Спасибо за внимание. — Миссис Фоули встала и направилась к выходу. Вертолёт ждал её, чтобы доставить обратно в Лэнгли. Ей тоже хотелось посмотреть трансляцию матча.

Кларк и Чавез обменялись взглядами, как обычно после успешного завершения дела. Операция «Пешеход» была теперь в прошлом, материалы после официального одобрения ЦРУ, а в данном случае ещё и Белого дома будут переданы в архив.

— Уже много времени, мистер К.

— Просто тебе не терпится, а? Подвезти тебя?

— Если это не составит для вас большого труда, сэр, — вежливо ответил Динг.

Джон Кларк окинул взглядом своего напарника. Да, он явно приготовился к встрече. Чёрные волосы коротко подстрижены, исчезла тёмная густая борода, скрывавшая его лицо в Африке. Даже нацепил под пиджак белую рубашку с галстуком. Тоже мне, жених, фыркнул про себя Кларк, хотя, подумав, мог бы вспомнить, что Динг прежде служил в армии, а солдаты, возвратясь с поля боя, стараются стереть с себя все, что напоминает им об их трудной профессии. Ну что ж, вряд ли стоит сетовать на то, что парень старается выглядеть прилично, верно? При всех недостатках Динга, Кларк всегда отдавал ему должное.

— Пошли. — «Форд» Кларка стоял на обычном месте, и через пятнадцать минут они были у его двухэтажного дома на окраине Камп-Пири. Это была обычная фермерская постройка на разных уровнях. Теперь дом казался пустым. Маргарет Памела Кларк, старшая дочь Джона, училась в университете Маркуэта, а Патриция Дорис Кларк предпочла продолжать учёбу недалеко от дома, в колледже Уильяма и Мэри в соседнем Уильямсбурге, выбрав следом за матерью профессию хирургической сестры. Сейчас Пэтси ожидала их, стоя на крыльце.

— Папа! — Девушка кинулась к отцу и, обняв, поцеловала. затем последовало то, что в последнее время стало более важным для неё. — Динг! — На этот раз Чавеза она только обняла, заметил Кларк, но эта сдержанность ни на миг не обманула отца.

— Привет, Пэтс. — Динг взял её за руку, и они вместе вошли в дом.

4. Деятельность

— У нас иные требования, — настаивал один из участников переговоров.

— Какие именно? — терпеливо спросил другой.

— Сталь для изготовления топливного бака, как и конструкция последнего, уникальна. Сам я не инженер, но специалисты говорят, что это именно так и что любые изменения нанесут ущерб разработанной ими конструкции. К тому же, — продолжил он, стараясь объяснить суть дела, — немалое значение имеет место производства деталей. Как вы знаете, многие автомобили, собранные на заводе в Кентукки, отправляются для продажи в Японию. В случае повреждений, когда необходимо заменить отдельные детали или узлы, это можно осуществить немедленно, если эти детали и узлы производятся на месте. Если же они будут производиться в Америке, что предлагаете вы, на ту же операцию потребуется гораздо больше времени.

— Сейджи, мы говорим сейчас о топливном баке автомобиля. Он состоит из пяти листов оцинкованной стали, вырезанных и изогнутых по шаблону, а затем сваренных в одно целое. Ёмкость бака — девятнадцать галлонов. Там нет движущихся частей, — вмешавшись, напомнил японцу представитель Госдепартамента. В процессе переговоров он играл роль посредника, за что и получал деньги. Обратившись к сотруднику японской миссии, он не сумел скрыть раздражения.

— Это верно, но собственно сталь, способ её производства, соотношение присадок в сплаве — все это соответствует спецификации…

— Но этот стандарт одинаков во всём мире.

— К сожалению, это не так. Технические условия нашего производства исключительно высоки, к ним предъявляются особые требования, намного превосходящие те, что существуют в остальных странах мира. Я вынужден указать на то, что процесс изготовления топливных баков на заводе в Дирфилде не отвечает нашим требованиям. По этой причине нам приходится с крайним сожалением отклонить ваше предложение. — На том и закончилась очередная фаза переговоров. Японский представитель, в костюме от «Братьев Брукс» и галстуке от Пьера Кардена, откинулся на спинку кресла, стараясь не казаться излишне самодовольным. У него был большой опыт переговоров такого рода, и он умел вести их — в конце концов это было его специальностью. К тому же с течением времени вести такие переговоры становилось все легче.

— Ваше решение вызывает у нас глубокое разочарование, — заметил представитель министерства торговли. Разумеется, ничего другого он и не ожидал и потому тут же открыл страницу, касающуюся следующего пункта переговоров по торговле между США и Японией. Все происходящее, напомнил он себе, походит на греческий театр, какой-то гибрид трагедии Софокла с комедией Аристофана. Приступая к переговорам, ты уже точно знаешь, чем они закончатся. В этом американец был прав, вот только не подозревал, каким будет окончательный исход.

Суть переговоров была определена за несколько месяцев, задолго до того, как натолкнулись на проблему топливного бака. Оглядываясь в прошлое, трезвые умы вполне могут назвать это случайностью, одним из тех странных совпадений, которые оказывают влияние на судьбы наций и их правительств. Как это часто происходит, все началось из-за простой ошибки, случившейся, несмотря на самые строгие меры предосторожности. Плохой электрический контакт — всего лишь простой контакт! — привёл к тому, что напряжение тока, подаваемого в гальваническую ванну, упало, и соответственно снизилась плотность разряда в ванне, где находились листы стали, погруженные в горячий электролит. Это, в свою очередь, замедлило процесс гальванизации, и в результате стальные листы оказались покрыты всего лишь тончайшим слоем цинка, хотя и казались полностью оцинкованными. Дефектные листы сложили на поддоны, скрепили стальными полосами и обернули в пластик. Допущенная погрешность усугубится ещё больше при обработке листов и сборке топливных баков.

Завод, производивший баки для автомобилей, не входил в состав автозавода. Как и в Америке, крупные японские автозаводы, которые заняты сборкой автомобилей и ставят на них свой фирменный знак, покупают многие комплектующие у небольших компаний, каждая из которых производит только одну из них. В Японии отношения между большими заводами и маленькими, производящими отдельные детали, являются одновременно устойчивыми и жёсткими: устойчивые они потому, что обычно долговременны, а жёсткие из-за того, что большие заводы диктуют свои условия, вынуждая маленькие компании подчиняться, так как всегда существует опасность, что основной завод откажется от выпускаемой ими продукции и заключит договор с другой компанией. Правда, такое редко происходит открыто. Обычно делаются косвенные намёки вроде доброжелательных замечаний по поводу организации дел в компании, упоминания о том, какие умные и вежливые дети у её хозяина, или о том, что кто-то со сборочного завода видел его на прошлой неделе на стадионе или в бане. Форма замечаний не имела особого значения, зато смысл их всегда был собеседнику ясен и недвусмыслен. В результате небольшие заводики, занимающиеся производством отдельных деталей, не принадлежали к числу тех показательных предприятий японского машиностроения, которые так любят демонстрировать по телевидению в других странах. У рабочих этих заводиков не было комбинезонов с названием фирмы, они не обедали в роскошных кафетериях рядом с руководством компании и трудились отнюдь не в стерильно чистых, образцово организованных цехах. Заработная плата таких рабочих тоже заметно отличалась от превосходно разработанной системы оплаты труда в крупных фирмах, и, хотя система пожизненной занятости в последних уже становилась фикцией даже для самых квалифицированных рабочих, на всех остальных предприятиях её вообще никогда не существовало.

На одном из таких невзрачных заводов полученные пачки стальных листов развернули и каждый из них вручную подали на резку в соответствии с шаблонами. Отходы были собраны и отправлены обратно для вторичной переработки. Каждая полученная деталь в точности соответствовала заданным размерам, а допуски не превышали долей миллиметра, даже если покупатель никогда не обратит внимания на такую невидимую часть автомобиля, как топливный бак. Раскроенные заготовки из стального листа подали на другие станки, где их, нагрев, сгибали, полученные цилиндры сваривали и тут же к ним приваривали изогнутые торцы. За всем процессом наблюдал только один рабочий. К заранее проделанным с двух сторон отверстиям крепили изогнутую трубу, которая заканчивалась крышкой, и бензопровод, ведущий к двигателю. Прежде чем баки покидали цех, их опрыскивали эпоксидным герметиком, предохраняющим металл от коррозии. Герметик имел прочное сцепление с металлом, создавая плёнку, которая навсегда защищала бак от ржавчины и утечки горючего. Это был типичный пример японской технологии, простой и элегантной, только на этот раз она не сработала из-за пониженного напряжения при гальванизации. Хотя образовавшаяся плёнка обладала достаточной жёсткостью и прошла визуальный контроль, сцепление герметика с металлом оказалось недостаточным. Готовые топливные баки поступали по конвейеру в упаковочное отделение, где их укладывали в картонные коробки и отправляли на склад. Половину коробок с баками везли в контейнерах на сборку на автомобильный завод, а другая половина в точно таких же контейнерах направлялась в порт. Там контейнеры с топливными баками грузили на корабли, которые доставляли их в Соединённые Штаты. Топливные баки устанавливали на почти такие же автомобили на сборочном заводе, принадлежащем той же транснациональной корпорации, вот только завод располагался в американском штате Кентукки, а не в Кванто-Плейн, близ Токио.

Это произошло за несколько месяцев до того, как вопрос был поставлен на повестку дня торговых переговоров между США и Японией. На протяжении этих месяцев были изготовлены тысячи автомобилей с дефектными топливными баками, и все они благополучно миновали обычно исключительно требовательные отделы технического контроля на заводах, отделённых друг от друга шестью тысячами миль моря и суши. Автомобили, собранные в Японии, грузились в трюмы поразительно безобразных кораблей с мореходными характеристиками барж. После погрузки эти суда отправлялись через северную часть Тихого океана с его осенними штормами в Америку. Солёный воздух через вентиляционную систему проникал в трюмы к стоящим там автомобилям. Всё шло неплохо до тех пор, пока одно из судов не пересекло надвигающийся воздушный фронт и холодный воздух быстро уступил место тёплому. Мгновенное изменение относительной влажности подействовало на солёный воздух внутри топливных баков, и на их внутренней поверхности, за слоем так и незакрепившегося герметика, начала образовываться солёная жидкость. Содержащаяся в ней морская соль стала разъедать мягкую сталь, лишённую защитного цинкового покрытия, корродируя ёмкости, предназначенные для хранения высокооктанового бензина.

* * *

Райан отметил, что, несмотря на все свои отнюдь не лучшие черты, Корп встретил смерть мужественно и с достоинством. Джек только закончил просмотр видеоплёнки, которую компания Си-эн-эн сочла неподходящей для показа в телевизионных новостях. После произнесённого приговора, перевод которого на двух листах лежал перед Райаном, на шею приговорённого накинули петлю, под ним открылся люк, и телевизионная камера оператора Си-эн-эн крупным планом показала дёргающееся тело. Через пару минут тело бессильно обвисло. Тем самым завершился очередной этап в истории этой страны. Мухаммед Абдул Корп, бандит, убийца, торговец наркотиками, был мёртв.

— Надеюсь, в результате всего этого мы не создали образ ещё одного мученика, — произнёс Бретт Хансон, нарушив напряжённую тишину.

— Господин государственный секретарь. — Райан повернулся в сторону своего гостя, читавшего перевод последних слов Корпа. — Всех мучеников отличает одна черта.

— Какая именно, Райан?

— Они покойники. — Райан сделал паузу. — Но этот человек умер не за Бога и не за свою страну. Он умер за преступления, которые совершил. Его повесили не за то, что он убивал американцев. Его повесили за торговлю наркотиками и убийства, которые он чинил над соплеменниками. Из таких людей не получаются мученики, так что насчёт этого можно не беспокоиться, — закончил Джек, бросая не прочитанные им страницы в корзину для бумаг. — Итак, что нового об Индии?

— С дипломатической точки зрения — ничего.

— Мэри-Пэт? — Джек обернулся к заместителю директора ЦРУ.

— На юге страны усиленная мотострелковая бригада проводит напряжённые учения. Два дня назад мы получили снимки с разведывательного спутника. На наш взгляд, бригада проводит учения как единое боевое соединение.

— Есть информация от агентов?

— Там у нас нет оперативников, — призналась Мэри-Пэт, повторяя то, что уже стало привычным заклинанием для ЦРУ. — Извини, Джек. Пройдут годы, прежде чем у нас появятся агенты всюду, где нам это необходимо.

Райан что-то проворчал себе под нос. Спутниковые снимки дают представление о происходящем, однако это всего лишь фотографии и не более того. На них видны очертания и формы, но не мысли действующих лиц. А для оценки ситуации Райану требовались мысли. Он вспомнил, что Мэри-Пэт делает всё возможное в этом отношении.

— Разведка ВМС сообщает, что индийский военно-морской флот непрерывно маневрирует, и, судя по всему, его задача — преградить доступ к острову, — сказала Мэри-Пэт.

Это верно, подумал Райан. На спутниковых фотографиях было видно, что десантные корабли Военно-морского флота Индии разделились на две группы. Одна находилась в море, примерно в двухстах милях от своей базы, занимаясь учениями. Вторая зашла в ту же самую военно-морскую базу, где корабли проходили техническое обслуживание и грузили припасы. От того места, где проводились учения мотострелковой бригады, до базы было далеко, но их соединяла железная дорога. Аналитики ежедневно проверяли состояние железнодорожных станций на обеих базах и наличие на них подвижного состава. По крайней мере для этого вполне годились спутниковые фотографии.

— Значит, у Госдепа никакой информации? Насколько я помню, у нас там опытный и знающий посол.

— Мне не хочется нажимать на него. Это может нанести ущерб нашему влиянию, — заявил государственный секретарь.

Миссис Фоули едва удержалась от презрительной гримасы.

— Господин госсекретарь, — терпеливо произнёс Райан, — ввиду того что в настоящее время мы не имеем там никакого влияния и не получаем оттуда информации, любые сведения, присланные послом, могут оказаться полезными. Вы сами сообщите ему об этом или хотите, чтобы это сделал я?

— Он работает на меня, Райан. — Джек сосчитал до десяти, прежде чем ответить на это резкое замечание. Он ненавидел стычки между департаментами, хотя такого рода игры, по-видимому, были любимым видом спорта у исполнительной власти.

— Он работает не на вас, а на Соединённые Штаты Америки. В конечном счёте он работает на президента. Я должен информировать президента о том, что происходит в Индии, и мне нужны сведения. Прошу вас, передайте послу, чтобы он проявил побольше инициативы. В штате посольства есть резидент ЦРУ и три атташе разных родов войск. Я хочу, чтобы все они взялись за работу. Суть её заключается в том, чтобы подтвердить — или опровергнуть — то, что представляется нашему военно-морскому флоту и мне как подготовка к вторжению в суверенное государство. Мы должны предотвратить это.

— Я не верю, что Индия решится на такой шаг, — раздражённо заметил Бретт Хансон. — Мне доводилось встречаться с их министром иностранных дел, и я не заметил ни малейшего намёка на…

— Ну хорошо, — прервал его Райан, стараясь смягчить боль, которую должны были причинить его слова. — Отлично, Бретт. Однако намерения могут меняться, а у нас создалось впечатление, что индийцам не нравится присутствие нашего флота в этом регионе. Мне нужна информация. Я прошу вас сообщить об этом послу Уильямсу. Он умный человек, и я полагаюсь на его мнение. Такова моя просьба. Если этого недостаточно, я могу обратиться к президенту, и он прикажет вам то же самое. Решайте сами, господин госсекретарь.

Хансон взвесил свои возможности и кивнул, стараясь сохранить чувство собственного достоинства. Райан только что решил проблему в Африке, которая два года не давала покоя Роджеру Дарлингу, и потому в настоящий момент пользовался расположением президента. Редко случается, чтобы государственный служащий повысил шансы президента на переизбрание. В средства массовой информации уже просочились слухи о том, что ЦРУ сыграло активную роль в поимке Корпа, и пресс-атташе Белого дома почти не отрицал этого. По мнению госсекретаря, подобные методы во внешней политике далеки от идеальных, но это будет рассматриваться в другом месте и при других обстоятельствах.

— Теперь Россия, — произнёс Райан, переходя к следующему вопросу.

* * *

Инженер космодрома Йошиноби знал, что не он первый обратил внимание на красоту зла. И, уж конечно, первым, кто сделал это, не мог быть японец, представитель страны, где стремление к совершенству началось скорее всего с той заботы и того внимания, которое уделялось изготовлению метровых двуручных мечей катана — оружия самураев. Их лезвия бесконечно долго отбивали молотом, переворачивали, отбивали снова и переворачивали опять, десятки раз повторяя процесс, что приводило к образованию пластинчатой стали, состоящей из миллиона слоёв, — и все это делалось из одной первоначальной отливки. Столь кропотливая работа требовала немалого терпения от будущего владельца, временами впадавшего в уныние и подавленность, которыми славился тот век. И всё-таки, несмотря ни на что, ему приходилось терпеть, потому что самураю нужен меч, а изготовить его мог только искусный мастер.

Но это не сегодня. Современный самурай — если так можно его называть — пользовался телефоном и настаивал на немедленных результатах. Ничего не поделаешь, ему все равно придётся ждать, подумал инженер, глядя на стоявший перед ним предмет.

По сути дела предмет этот представлял собой тщательно разработанный обман, однако хитроумие обмана и красота вложенного в него технического замысла вызывали восхищение инженера, тоже принимавшего участие в его создании. Разъёмы на боку были фальшивыми, но об этом знали всего шесть человек, и последним из них был инженер, который спускался сейчас по металлической лестнице на среднюю площадку башни. Отсюда лифт доставит их к бетонному основанию стартового комплекса. Там уже стоял наготове автобус, который отвезёт всю группу в бункер управления пуском. Войдя в автобус, инженер снял белый пластиковый защитный шлем и попытался расслабиться. Десять минут спустя он сидел в удобном вращающемся кресле и пил чай. Вообще-то необходимости присутствовать в бункере и на стартовой площадке не было, но, когда ты сумел добиться чего-то выдающегося, .всегда хочется стать свидетелем своего триумфа. К тому же это совпадало с желанием Ямата-сана.

Ракету-носитель Н-11 разработали совсем недавно. Это будет всего лишь второй её запуск. Принципиальная схема Н-11 основывалась на советской технологии, на конструкции одной из последних межконтинентальных баллистических ракет, созданных русскими незадолго до распада своего государства, и Ямата-сан весьма дёшево купил лицензию (правда, в твёрдой валюте). Затем он передал чертежи своим специалистам для доработки. Добиться этого оказалось нетрудно. Высококачественная сталь для корпуса и улучшенная система наведения позволили уменьшить вес ракеты на целых 1200 килограммов, а после некоторых изменений в химическом составе твёрдого топлива тяга двигателей должна возрасти на семнадцать процентов. Японские ракетчики проявили себя с лучшей стороны и сумели добиться таких успехов, что привлекли внимание американских специалистов из НАСА. Трое из них сидели сейчас в бункере в качестве наблюдателей. Не правда ли, поразительная ирония судьбы?

Стартовый отсчёт прошёл в соответствии с планом. Башня откатилась на рельсах. Прожекторы ярким светом залили ракету, которая возвышалась на пусковой площадке подобно монументу, однако это был отнюдь не тот монумент, который рассчитывали увидеть американцы.

— У вас чертовски большой приборный отсек, — заметил насовец.

— Мы хотим убедиться в способности выводить на орбиту тяжёлую последнюю ступень, — отозвался один из японских инженеров-ракетчиков.

— Ну что ж, поехали!

Вспышка заработавших ракетных двигателей на мгновение ослепила телевизионные экраны, пока электронная система компенсации не притушила на них яркость белого пламени. Ракета-носитель Н-11 буквально подпрыгнула на столбе раскалённых газов, оставляя за собой дымный след.

— Что вы сделали с топливом? — негромко спросил американский наблюдатель.

— Всего лишь улучшили его химический состав, — ответил японский специалист, глядя не на экран, а на приборную панель. — Более совершенные составляющие, высокая чистота окислителя — собственно, вот и все.

— Действительно, русские никогда не обращали на это особого внимания, — согласился американец. Он смотрит, но не видит, одновременно подумали оба японских инженера. Ямата-сан был прав. Поразительно.

Телевизионные камеры с системами радиолокационного наведения продолжали следить за ракетой, исчезающей в безоблачном небе. Сначала она поднималась вертикально вверх, затем начала постепенно и плавно уклоняться, язык яркого пламени превращался в бело-жёлтый диск. Траектория становилась все более пологой, и наконец ракета стала с ускорением удаляться от наземных камер слежения.

— Выключение ракеты-ускорителя, — выдохнул представитель НАСА — он думал о ракете как о средстве вывода полезного груза на околоземную орбиту. — Теперь отделение… включается маршевый двигатель второй ступени… — Американец чётко произносил эти термины. Одна телевизионная камера наблюдала за падением в море все ещё раскалённого корпуса первой ступени.

— Вы собираетесь использовать его снова? — спросил американец.

— Нет.

Теперь, когда визуальный контакт с ракетой был потерян, все повернулись к панели с приборами телеметрии. Ракета продолжала ускорение, следуя точно по расчётной траектории и направляясь на юго-восток. На экранах демонстрировался её полет в графическом и дискретном вариантах.

— Разве траектория полёта не высоковата?

— Мы хотим убедиться в том, что можем вывести полезный груз на достаточно высокую орбиту, — объяснил руководитель проекта. — Убедившись в точности вывода на орбиту, оставим полезный груз в космосе, через несколько недель он войдёт в плотные слои атмосферы и сгорит. Нам не хочется засорять космос.

— Правильно. Сейчас в околоземном пространстве скопилось столько мусора, что это становится угрозой для наших пилотируемых кораблей. — Сотрудник НАСА задумался, а затем решился на интересующий его вопрос: — Какова полезная нагрузка ракеты?

— Пять метрических тонн, в конечном счёте.

Американец присвистнул от удивления.

— Вы считаете, что сумеете добиться такой грузоподъёмности от своей птички? — Он знал, что грузоподъёмность в десять тысяч фунтов — цифра магическая. Если ракета может вывести такой груз на низкую околоземную орбиту, то она способна выводить на высокую геосинхронную орбиту спутники космической связи. Полезная нагрузка в десять тысяч фунтов означает, что на орбиту будут выведены спутник связи и дополнительный ракетный двигатель, позволяющий поднять его на такую высоту. — Третья ступень вашей ракеты должна обладать мощной тягой.

Японский инженер улыбнулся и уклончиво ответил;

— Эти данные засекречены.

— Ничего, мы убедимся в этом через полторы минуты, — Американец повернулся к панели с приборами цифровой телеметрии. Неужели им удалось узнать что-то, что не известно ни ему, ни его людям, подумал он. Вряд ли, но на всякий случай наземные камеры слежения наблюдали за Н-11. Японцы, разумеется, не знали об этом. У НАСА камеры слежения находились повсюду. Их первостепенной задачей было следить за американскими космическими аппаратами, но поскольку они часто оставались без дела, то для практики вели наблюдение за самыми разными объектами в космосе. Камеры на острове Джонстона и на атолле Кваджелейн были первоначально установлены во время экспериментальных работ по программе СОИ — Стратегической оборонной инициативы, — а также для слежения за запусками ракет в Советском Союзе.

Станция слежения на острове Джонстона называлась «Янтарный шар», и её обслуживающий персонал из шести человек, получив оповещение о запуске японской ракеты со спутника, действующего по программе оборонного обеспечения и предназначенного для наблюдения с орбиты за запуском ракет на территории Советского Союза, тут же обнаружил Н-11. Ракета словно из другого века, тут же подумали все.

— Она поразительно напоминает советскую межконтинентальную СС-19, — заметил старший техник и увидел, как утвердительно закивали остальные.

— Да и траектория полёта такая же, — согласился его коллега, проведя измерения расстояния и направления полёта.

— Отстрел и отделение второй ступени, третья ступень и полезный груз продолжают полет. Вспышка двигателей ориентации, корректирующих направление полёта, сейчас включится маршевый двигатель третьей ступени… Господи!

Экран залило ослепительным белым пламенем.

— Потеря сигнала, потеря телеметрического сигнала! — послышался голос в центре управления полётом.

Старший японский инженер проворчал что-то, принятое представителем НАСА, не отрывавшим взгляда от графического дисплея, за ругательство. Сигнал пропал через несколько секунд после включения ракетного двигателя третьей ступени, предназначенного для вывода спутника на орбиту. Причина могла быть только одна.

— Такое не однажды случалось и у нас, — сочувственно заметил американец. Проблема заключалась в том, что ракетное топливо, особенно жидкое, которое всегда применялось для заключительной фазы вывода спутника на орбиту, на самом деле представляло собой взрывчатое вещество. Здесь могло случиться что угодно, сотрудники НАСА и армейские специалисты потратили более сорока лет на то, чтобы устранить все возможные тут неожиданности.

Японский инженер-ракетчик, в отличие от оператора, следившего за полётом ракеты, не потерял самообладания. Американец, сидевший рядом с ним, счёл его сдержанность проявлением профессионализма, что, впрочем, соответствовало действительности. К тому же насовец не знал, что японский инженер занимался военным ракетостроением. Более того, японец имел все основания испытывать удовлетворение — пока всё шло в полном соответствии с планом. Баки маршевого ракетного двигателя третьей ступени были наполнены не топливом, а взрывчатым веществом, и взрыв произошёл сразу после отделения второй ступени.

Полезный груз ракеты Н-11 представлял собой конический предмет, ширина которого в основании была сто восемьдесят сантиметров, а высота двести шесть. Он был изготовлен из урана-238, что удивило бы и расстроило представителя НАСА. Это очень плотный и твёрдый материал, исключительно тугоплавкий, а значит, способный выдерживать высокую температуру при вхождении в плотные слои околоземной атмосферы. Такой же материал используется для головок многих американских ракет, но эти ракеты не принадлежат Национальному управлению по аэронавтике и исследованию космического пространства. Говоря по правде, предметы, очень похожие по форме и размерам, находятся в носовой части боеголовок немногих уцелевших стратегических ракет с термоядерными зарядами, демонтируемых Соединёнными Штатами в соответствии с договором о разоружении, заключённым с Россией. Больше тридцати лет назад один американский инженер пришёл к мысли, что, поскольку уран-238 является превосходным материалом, выдерживающим высокую температуру, которая создаётся при вхождении боеголовки в атмосферу на заключительной стадии баллистической траектории, и одновременно представляет собой составляющую термоядерного заряда, почему бы не сделать корпус боеголовки частью самой бомбы? Подобные мысли всегда привлекают интерес инженеров. Испытания подтвердили правильность замысла, и с шестидесятых годов термоядерные боеголовки с корпусом из урана-238 стали составной частью американского стратегического арсенала.

Полезный груз ракеты Н-11 в точности соответствовал по форме ядерной боеголовке, и, пока станция «Янтарный шар» и другие камеры слежения вели наблюдение за остатками третьей ступени, отделившийся от неё урановый конус падал вниз. Для американских камер он не представлял интереса, поскольку являлся, в конце концов, всего лишь полезным грузом, не сумевшим достичь достаточной скорости, чтобы выйти на околоземную орбиту.

Не знали американцы и того, что японское судно «Такуйо», дрейфующее в океане на полпути между островом Пасхи и берегом Перу, находилось там совсем не для того, чтобы вести исследовательскую работу по заданию департамента рыболовства. В двух километрах к востоку от «Такуйо» на поверхности океана плавал резиновый плот, на котором находился радиомаяк. На судне не было радиолокатора, способного следить за приближающейся боеголовкой, но по мере снижения она сама заявила о своём появлении: в предрассветной темноте, раскалённая добела от трения о воздух, она падала подобно метеору, таща за собой огненный хвост. Боеголовка появилась точно в расчётное время и напугала наблюдателей на борту корабля. Хотя их и предупредили о том, чего следует ожидать, но всё же они были потрясены. Они не отрывали взглядов от падающей боеголовки, пока она не рухнула в море всего в двухстах метрах от плота. Последующие расчёты покажут, что точка падения находилась в двухстах шестидесяти метрах от расчётной. Такая точность не была идеальной, что вызвало кое у кого разочарование, — она была на порядок хуже, чем у новейших американских стратегических ракет, однако для первого испытания являлась вполне удовлетворительной. Ещё лучше было то, что испытательный запуск удалось провести на глазах у всего мира и никто не понял этого. Спустя несколько мгновений сжатый воздух вытолкнул из боеголовки сложенный резиновый шар, который тут же надулся и удержал её у морской поверхности. С «Такуйо» уже спустили вельбот, чтобы отбуксировать шар к судну. Боеголовку поднимут на борт и подвергнут анализу показания находящихся внутри приборов.

* * *

— Мне будет очень трудно? — спросила Барбара Линдерс.

— Да, — ответил Мюррей. Он не мог лгать этой женщине. На протяжении двух последних недель они близко познакомились друг с другом, ближе, чем мисс Линдерс была знакома со своим психиатром. За это время они более десяти раз обсудили все подробности изнасилования, каждое слово было записа, но на плёнку, с записей сделали машинописные копии и каждый факт проверили с особой тщательностью, даже сфотографировали кабинет бывшего сенатора, чтобы убедиться, совпадает ли цвет мебели и коврового покрытия. Проверяли все до мельчайших деталей. Были обнаружены некоторые несоответствия, но их оказалось всего лишь несколько и к тому же они не имели особого значения и не влияли на содержание обвинения. Однако все это не меняло того, что Барбаре Линдерс придётся нелегко, очень нелегко.

Расследованием руководил Мюррей. Он действовал как личный представитель директора ФБР Билла Шоу. В группу Мюррея входили двадцать восемь агентов, причём два из них — старшие инспекторы, почти все они были людьми опытными, большинству было за сорок (хотя в составе группы насчитывалось и полдюжины молодых оперативников). Далее предстояло встретиться с прокурором. Наиболее подходящей здесь явилась кандидатура двадцатидевятилетней Энн Купер, доктора юридических наук из Университета Индианы, которая специализировалась на преступлениях на сексуальной почве. Эта элегантная и высокая чернокожая женщина постоянно выступала в защиту прав женщин и отстаивала права пострадавших с такой настойчивостью, что имя обвиняемого не будет для неё ничего значить. С этим просто.

Дальше все становились намного труднее. В данном случае обвиняемым был вице-президент Соединённых Штатов, и в соответствии с Конституцией страны с ним нельзя было обращаться, как с обычным гражданином. Будет созвано «большое жюри» из членов Юридического комитета Палаты представителей США. Формально Энн Купер будет сотрудничать с председателем комитета и конгрессменами, входящими в его состав, хотя на самом деле именно она будет вести расследование, а комитет будет оказывать ей только «помощь», играя на публику и организовывая «утечку» информации в прессу.

Однако настоящая буря разразится, неторопливо и спокойно объяснил Мюррей, когда председателя комитета уведомят о предстоящем процессе. Сразу после этого обвинения станут достоянием общественности — должность, занимаемая ответчиком, сделает это неизбежным. Вице-президент Эдвард Дж. Келти с негодованием отвергнет все предъявленные ему обвинения, а группа защищающих его адвокатов начнёт собственное расследование по делу Барбары Линдерс. Им удастся узнать то, что уже стало известно Мюррею из уст самой пострадавшей. Причём многое окажется не в пользу Барбары, и общественности не сразу сообщат о том, что жертвы изнасилования, в особенности те, кто не сообщили о совершенном против них преступлении, испытывают чувство унижения и утраты собственного достоинства, что нередко проявляется в сексуальной агрессивности. Узнав, что мужчинам требуется всего лишь их физическая доступность, они часто начинают демонстрировать её в высшей степени неумеренно, безуспешно пытаясь вернуть себе утраченное чувство самоуважения, которое отнял у них первый насильник. Барбара Линдерс стала наглядным примером подобного поведения. За последние годы она принимала антидепрессанты, часто меняла не только место работы, но и любовников, дважды делала аборт. То, что такое поведение явилось результатом изнасилования, а вовсе не демонстрацией её распущенности, будет установлено перед комитетом, потому что, как только предъявленное обвинение станет известно общественности, она не сможет защищать себя, ей не позволят вступать в контакт с представителями средств массовой информации. С другой стороны, адвокаты ответчика — вице-президента США Келти — смогут широко воспользоваться предоставившейся возможностью нападать на неё, прибегая к самым грязным обвинениям и не стесняясь в выборе выражений. Сам Эд Келти не будет делать заявлений, но его адвокаты наверняка не упустят такого способа очернить жертву. Ну а пресса, в свою очередь, тоже не упустит возможности раздуть сенсацию.

— Но ведь это так несправедливо, — покачала головой Барбара Линдерс, выслушав Мюррея.

— Нет, Барбара, так и должно быть, это необходимо. — Мюррей старался говорить мягко и убедительно. — И знаете почему? Да потому, что, когда завершится процедура импичмента, ни у кого не останется ни малейших сомнений в его вине. Рассмотрение сенатом дела по обвинению вице-президента США превратится в простую формальность, затем этот сукин сын предстанет перед окружным судом и окажется за решёткой, как самый обычный преступник. Действительно, вам придётся пережить нелёгкое время, но, когда он окажется в тюрьме, ему там будет намного труднее. Такова наша юридическая система. Она далека от идеальной, но другой у нас нет. А когда все закончится, Барбара, к вам вернётся чувство собственного достоинства и никто больше не сможет отнять его у вас.

— Я не собираюсь больше прятаться, мистер Мюррей, — ответила она.

Да, мисс Линдерс заметно изменилась за эти две недели, подумал Мюррей, её воля окрепла. Нельзя сказать, что у неё стальной характер, но чувствовалась решительность и стремление добиться справедливости. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы выдержать предстоящие испытания. Соотношение дел сейчас шесть к пяти в её пользу, решил он.

— Зовите меня Дэн, Барбара. Все друзья зовут меня так.

* * *

— О чём ты не захотела говорить в присутствии Бретта?

— У нас есть парень в Японии, на нелегальном положении… — начала Мэри-Пэт, не называя имени Чета Номури. Её рассказ продолжался несколько минут.

Суть рассказа ничуть не удивила Райана. Это он выдвинул подобное предложение несколько лет назад, прямо здесь, в Белом доме, обращаясь к тогдашнему президенту США Фаулеру. Многие государственные служащие, уходя в отставку, тут же становились лоббистами или консультантами японских корпораций, если не самого японского правительства, неизменно получая намного более высокое жалованье, чем то, что им раньше платили американские налогоплательщики. Это обстоятельство беспокоило Райана. Хотя само по себе такое поведение не являлось нарушением существующих законов, оно было по меньшей мере неэтичным. Но это ещё не все. Трудно представить, чтобы жалованье увеличивалось на порядок только потому, что человек переходил из одного кабинета в другой. От него требовалось нечто ещё. По-видимому, происходил процесс вербовки, и при этом бывший чиновник соглашался на какие-то условия. Вербуемый агент, как это случается во всех формах шпионажа, должен доказать свою ценность для вербовщика, сделать же это можно только одним путём — чиновники начинают передавать ценную информацию, все ещё находясь на государственной службе. А это уже не просто нарушение этики, нет, такое поведение подпадало под статью 18 Уголовного кодекса США — шпионаж. Совместная операция ЦРУ и ФБР «Сандаловое дерево» проводилась для расследования всех обстоятельств подобных действий, и Номури принимал в ней непосредственное участие.

— Есть какие-нибудь результаты по интересующему нас вопросу?

— Ничего конкретного, — ответила Мэри-Пэт. — Зато мы получили любопытную информацию относительно Хироши Гото. У него немало порочных привычек. — Она подробно объяснила, каких именно.

— Он не любит нас, верно?

— Зато любит американских девушек — если это можно назвать любовью.

— Боюсь, что нам будет трудно воспользоваться подобной информацией. — Райан откинулся на спинку кресла. Ему было отвратительно слышать такое, как и всякому отцу, старшая дочь которого вот-вот начнёт встречаться с юношами, нечто уже само по себе не слишком приятное для любого отца. — Там много американок, и мы не можем оградить всех. — Голос его звучал не слишком убедительно.

— Нет, Джек, тут что-то неладно.

— Почему ты так считаешь?

— Не знаю. Может быть, из-за его вызывающей враждебности. Не забудь, в ближайшее время он может стать их премьер-министром. Японское правительство, находящееся сейчас у власти, нельзя назвать особенно устойчивым. Гото пользуется поддержкой промышленных магнатов и крайних националистов. Ему следует вести себя соответственно занимаемому положению, а не заигрывать с молоденькими девушками, выставляя это напоказ…

— Там другая культура, другие правила поведения. — Сказав это, Райан почувствовал, что где-то допустил промах. Он прикрыл на мгновение усталые глаза, и тут же в его мозгу всплыли слова миссис Фоули. Эта девушка — американская гражданка, Джек, сказала Мэри-Пэт. Мы состоим на службе у народа Америки. Он снова открыл глаза. — Насколько хорош этот твой агент?

— Умный, проницательный, уж шесть месяцев находится в Японии.

— Ему удалось завербовать кого-то?

— Нет, у него приказ не торопиться. Там нужно вести себя крайне осторожно. Он установил контакт с парой недовольных японцев и старается сблизиться с ними.

— Ямата и Гото… Но ведь это бессмысленно, чепуха какая-то. Ямата только что приобрёл контрольный пакет на Уолл-стрите, корпорация «Коламбус групп». Раньше её президентом был Джордж Уинстон. Я знаком с ним.

— Он занимался инвестициями?

— Да. Джордж выдвинул корпорацию в число ведущих на Уолл-стрите и решил, что с него достаточно. Тут же появился Ямата, выкупил контрольный пакет акций корпорации и занял его место. Речь идёт об огромных деньгах, МП, — чтобы получить возможность действовать на фондовой бирже, нужно заплатить как минимум сотню миллионов долларов. А теперь ты пытаешься убедить меня, что политический деятель, открыто заявляющий о своей неприязни к Соединённым Штатам, действует рука об руку с промышленником, только что вложившим колоссальные средства в нашу финансовую систему. Кто знает, может быть, Ямата просто пытался убедить Гото относиться к Америке более лояльно.

— Что тебе известно о Ямате? — спросила Мэри-Пэт. Её вопрос захватил Джека врасплох.

— Мне? Да ничего, просто имя. Он стоит во главе огромной промышленной корпорации. Ты включила его в число тех людей, чьим поведением нам следует заинтересоваться?

— Совершенно верно.

— МП, ты уверена, что твоя операция достаточно запутана? — чуть криво усмехнулся Райан. — Может быть, стоит усложнить её ещё больше?

* * *

В штате Невада ждали, когда солнце исчезнет за вершинами гор, чтобы приступить к обычным плановым учениям, правда, с включёнными в последнюю минуту изменениями. Армейские уоррент-офицеры прошли огонь и воду, но с первых же дней пребывания в «Стране грёз», как по-прежнему называли служащие ВВС свой секретный полигон у озера Грум-лейк, испытывали недоумение. Здесь проводились испытания самолётов, построенных по технологии «стелс», и повсюду виднелись радиолокационные станции и другие системы слежения за воздушными целями, назначением которых было определить, насколько невидимыми являются эти цели. После того как солнце окончательно зашло и безоблачное небо потемнело, они забрались в свои вертолёты и взлетели для проведения ночных испытаний. Цель сегодняшней операции заключалась в том, чтобы подобраться к авиабазе Неллис, условно обстрелять её и незамеченными вернуться на аэродром Грум-лейк. Поставленная задача была достаточно сложной.

Джексон в качестве начальника J-3 — отдела планирования боевых операций — наблюдал за недавним прибавлением к семье летательных аппаратов, изготовленных с использованием технологии «стелс». Для этой цели — а ещё больше для осуществления специальных операций — у вертолёта «Команч» было немало любопытных достоинств, и он быстро становился самой модной игрушкой в Пентагоне. Армия утверждала, что они сегодня продемонстрируют волшебное зрелище, заслуживающее особого внимания, и адмирал прибыл сюда для того, чтобы убедиться в этом…

— Огонь, огонь, огонь! — скомандовал уоррент-офицер по своему каналу радиосвязи девяносто минут спустя. И тут же, уже по системе внутренней связи, заметил: — Господи, какое фантастическое зрелище!

На аэродроме авиабазы в Неллисе базировалось самое большое авиакрыло истребителей ВВС, а сегодня к нему присоединились ещё две временно прибывших сюда эскадрильи, готовые к участию в проходящей сейчас операции «Красный флаг». Таким образом у двадцатимиллиметровой авиационной пушки «Команча» оказалось свыше сотни целей, и прежде чем развернуться и покинуть позицию, уоррент-офицер провёл стволом пушки по стоящим на земле рядам истребителей. Отсюда он видел ярко освещённые казино Лас-Вегаса. Вертолёт резко накренился, описывая дугу и уступая огневую позицию двум другим «Команчам», затем снизился до пятидесяти футов и помчался над неровной песчаной поверхностью на северо-восток.

— Регистрирую новые радиолокационные импульсы, — доложил радист-наблюдатель, сидящий сзади.

— Они сумели замкнуться на нас?

— Пытаются изо всех сил, но… Боже милостивый…

Истребитель F-15C с рёвом промчался прямо над вертолётом, заставив его покачнуться в турбулентном потоке воздуха. И тут же по радиоканалу послышался голос:

— Я сбил бы вас, будь я на истребителе «эхо».

— Вы все, воздушные жокеи, одинаковы. Ладно, увидимся на базе.

— Понял. Конец связи. — Из двигателей истребителя, улетающего в направлении на двенадцать часов, выплеснулись два длинных языка пламени — лётчик, сумевший обнаружить «Команч», отсалютовал экипажу вертолёта, включив форсаж.

— Ничего не поделаешь, Сэнди, хорошие новости не бывают без плохих, — сочувственно заметил радист, обращаясь к пилоту.

Действительно, вертолёт сделали трудным для обнаружения, но отнюдь не невидимкой. Построенный с использованием элементов технологии «стелс», затрудняющей обнаружение. «Команч» было непросто увидеть на радиолокационном экране наведения ракет «земля-воздух». Однако эти проклятые воздушные РЛС, предназначенные для предупреждения о появлении вражеских самолётов, которые оборудованы огромными антеннами и имеют мощное компьютерное обеспечение, неизменно принимают отражённые радиолокационные сигналы, скорее всего от лопастей вращающегося несущего винта, подумал пилот. Придётся продолжить работу по усовершенствованию вертолётов. Зато хорошей новостью было то, что истребитель F-15C со своей превосходной радиолокационной системой наведения ракетных снарядов «воздух-воздух» не смог поразить «Команч» своими ракетами AMRAAM, а для ракет с инфракрасными головками наведения вертолёт был неуязвим, даже над холодной поверхностью пустыни. С другой стороны, истребитель F-15E — «эхо» по терминологии ВВС, — оборудованный аппаратурой ночного видения, мог без труда сбить их огнём из своей двадцатимиллиметровой пушки. Это следует иметь в виду. Короче говоря, мир ещё не стал идеальным, однако «Команч» по-прежнему оставался самым опасным вертолётом в мире.

Уоррент-офицер Сэнди Рихтер посмотрел вверх. В сухом холодном воздухе пустыни он увидел опознавательные огни барражирующего в небе самолёта раннего обнаружения Е-ЗА АВАКС. Не так уж далеко, примерно в тридцати тысячах футов. И тут у пилота появилась интересная мысль. Этот адмирал из штаба ВМС выглядит неглупым парнем, подумал он, и, если удачно подать такую идею, может быть, появится возможность попробовать её на практике…

* * *

— Мне все это уже надоело, — произнёс президент Дарлинг. Он находился в своём кабинете в западном крыле Белого дома, наискосок от кабинета Райана. Позади у него остались два интересных и увлекательных года президентства, но за последние несколько месяцев все как-то застопорилось. — Ну, что у тебя теперь?

— Топливные баки, — ответил Марти Каплан. — Завод в Дирфилде, Массачусетс, производящий автомобильное оборудование, только что разработал новую технологию их производства из стандартных — стальных листов, причём практически любой формы и объёма. Это полностью автоматизированный процесс, там действуют промышленные роботы, с поразительной производительностью и высочайшим качеством. Завод отказался продать лицензию японцам…

— Это в округе Эла Трента? — перебил его президент.

— Совершенно верно.

— Извини. Ну и что дальше? — Дарлинг протянул руку за чашкой чая. В последнее время он отказался от кофе по вечерам. — Почему они не хотят продать лицензию?

— Это одна из компаний, едва не разорившихся из-за натиска заморских конкурентов. Она сохранила прежних руководителей, которых прошлое многому научило. Компания приняла на работу молодых способных инженеров-проектировщиков и взялась за дело. Эти парни за последнее время запатентовали полдюжины важных изобретений, и так уж случилось, что производство топливных баков для автомобилей приносит наибольшую выгоду. Компания утверждает, что их баки вместе с упаковкой и доставкой в Японию стоят дешевле, чем такие же баки, производимые в самой Японии. Кроме того, они считают, что их баки прочнее и надёжнее. И, несмотря на это, мы не можем убедить другую сторону пойти даже на малейшие уступки — японцы наотрез отказываются устанавливать их на автомобилях, собираемых на принадлежащих им заводах, расположенных в Соединённых Штатах. Короче говоря, это в точности повторяет проблему компьютерных чипов, — закончил Каплан.

— Но почему даже при перевозке баков за океан они обходятся дешевле, чем…

— Всё дело в судах, перевозящих автомобили из Японии, господин президент. — На этот раз Каплан прервал Дарлинга. — Их корабли доставляют сюда автомобили, собранные на японских заводах, и возвращаются обратно практически пустыми. Погрузка изготовленных в Дирфилде топливных баков обходится исключительно дёшево, и суда могут доставлять контейнеры прямо к причалам автомобилестроительных фирм. Компания даже разработала систему погрузки и разгрузки, гарантирующую своевременные поставки и соответственно исключающую штрафы за просрочку.

— Попробуйте нажать на них ещё раз.

* * *

— Меня удивляет, что он не оказал на вас более сильного давления, — заметил Кристофер Кук.

Они сидели в гостиной роскошного особняка на Калорама-роуд. В этом престижном районе округа Колумбия находились резиденции многих представителей дипломатического корпуса, а также дома богатых жителей столицы, лоббистов, юристов и всех тех, кто хотели находиться недалеко — но и не слишком близко — от центра, где принимаются важные решения.

— Если бы только Дирфилд согласился продать нам лицензию на свой патент, — вздохнул Сейджи. — Мы предложили высокую цену.

— Это верно, — согласился Кук, наливая себе ещё бокал белого вина. Он едва удержался от того, чтобы не сказать: но, Сейджи, это их изобретение и они хотят сами воспользоваться им. — Почему ваши промышленники не идут на компромисс?

Сейджи Нагумо снова вздохнул.

— Американцы проявили небывалую расторопность и поступили очень разумно. Они наняли одного из лучших японских юристов и сумели зарегистрировать своё изобретение в рекордно короткий срок. — Он едва не сказал о том, что его, гражданина Японии, оскорбило недостойное поведение своего соотечественника, продавшегося американцам, но взглянул на Кука и сдержался. — Может быть, они поймут наконец неразумность своего положения и согласятся продать нам лицензию.

— И всё-таки, Сейджи, было бы неплохо уступить на этот раз. По крайней мере значительно увеличьте сумму, которую вы предлагаете за лицензию.

— Но почему, Крис?

— Сам президент проявил интерес к этому делу. — Кук сделал паузу, заметив, что Нагумо не понял смысла его слов. Да, подумал американец, он всё ещё новичок и не постиг тонкостей американской действительности. Японец неплохо разбирается в технической стороне вопроса, но отнюдь не в политической. — Дирфилд входит в избирательный округ конгрессмена Эла Трента, а Трент пользуется в Капитолии огромным влиянием. Он занимает должность председателя комитета по разведке.

— Ну и что?

— Ссориться с Трентом — себе дороже.

Нагумо на минуту задумался, поднёс к губам бокал и посмотрел в окно. Если бы ему стало известно об этом сегодня утром, он мог бы обратиться в Токио за разрешением пойти на уступки, но он не знал тогда всей сложности вопроса и не запросил Токио. Перемена позиции сейчас будет означать признание своей ошибки, а Нагумо, как и очень многие, не любил признавать собственные промахи. Вместо этого он решил улучшить условия контракта, даже не подозревая о том, что, отказавшись пойти на личное унижение, приблизил события, избежать которых готов был любой ценой.

5. Комплексная теория

Мало что случается в мире по какой-то одной причине. Даже самые опытные и умные мастера закулисных махинаций признают, что подлинное искусство заключается в умении воспользоваться ситуацией, предсказать которую не может никто. Это обычно успокаивало Райзо Ямату. Он почти всегда знал, как поступить, когда происходят непредвиденные события, — почти, но не всегда.

— Неприятно, согласен, но это далеко не худшее из того, что случалось с нами в прошлом, — заявил один из его гостей. — Разве теперь мы снова не добились своего?

— Мы расплатились с ними за компьютерные чипы, — напомнил другой. Сидевшие за столом согласно закивали.

Они просто не понимают, подумал Ямата. Нужды его страны в точности совпали с открывшимися возможностями. Возник новый мир, и, несмотря на утверждения американцев, что они создали новый порядок для этого нового мира, никакого порядка не было, хаос пришёл на смену тому, что на протяжении трех поколений являлось, ну если не стабильностью, то по крайней мере предсказуемым развитием событий. Равновесие, существовавшее в прошлом между Востоком и Западом, пока не скрылось во тьме веков и все ещё казалось далёким и неприятным сном. Русские по-прежнему пытались оправиться от своего неудачного эксперимента, равно как и американцы, хотя последние навлекли на себя неприятности по собственной воле и осознали это, кретины, только после того, как случившееся уже не исправить. Вместо того чтобы просто поддерживать своё могущество, американцы отказались от него, как это нередко бывало с ними, в тот самый момент, когда оно приближалось к высшей точке. Теперь, после заката двух сверхдержав, открылся путь к вершине для страны, которая действительно заслуживает чести стать по-настоящему великой.

— Все это мелочи, друзья, — произнёс Ямата, наклоняясь вперёд, чтобы разлить сакэ по чашкам гостей, как и подобает хозяину. — Слабость нашей нации носит структурный характер, и это почти не изменилось за последние десятки лет.

— Вы не могли бы объяснить это, Райзо-сан? — произнёс один из гостей, настроенный особенно дружески.

— Пока у нас нет доступа к природным ресурсам, пока мы не контролируем этот доступ, пока нам отведена роль всемирного торговца, мы уязвимы.

— А-а! — небрежно отмахнулся сидевший напротив. — Я не согласен. Наша мощь именно там, где она важнее всего.

— Где конкретно? — мягко осведомился Ямата.

— Прежде всего она в усердии наших рабочих, в искусстве инженеров и проектировщиков… — Восхваление продолжалось долго, и Ямата вместе с остальными гостями вежливо слушал говорившего.

— И насколько устойчивой останется эта мощь, если мы вдруг лишимся сырья, прекратятся поставки нефти? — поинтересовался один из единомышленников Яматы.

— Повторение тысяча девятьсот сорок первого?

— Нет… всё будет не совсем так, — снова присоединился к разговору Ямата. — Тогда они смогли отрезать нас от источников нефти потому, что почти всю нефть мы покупали у них. Сегодня ситуация намного сложнее. В то время они заморозили наши активы в банках, чтобы мы не могли тратить деньги в каком-нибудь другом месте, верно? Сегодня они девальвируют доллар по отношению к йене, а наши активы у них в ловушке, не так ли? Сегодня они выманивают у нас деньги, заставляя вкладывать их в Америке, сами же жалуются на это, обманывают нас на каждом шагу, забирают себе то, что мы платим за купленную у них собственность, а затем отнимают все, что мы купили!

Такой подход к американо-японским отношениям заставил сидящих за столом вперить взгляды в Ямату, но потом он увидел, как все согласно закивали. Каждый из присутствующих мог подтвердить горькую справедливость его слов. Вон тот, вспомнил Ямата, приобрёл Рокфеллеровский центр в Нью-Йорке, заплатил вдвое больше его реальной стоимости — даже на рынке, где цены на недвижимость были искусственно вздуты, — затем оказался обманутым американскими владельцами. Вскоре после этого йена по отношению к доллару стала расти, а это означало, что доллар потерял прежнюю ценность. Продавать теперь Рокфеллеровский центр стало безумием и влекло за собой разорение. Начать с того, что на рынке недвижимости в Нью-Йорке произошёл спад и стоимость купленных небоскрёбов оказалась вдвое меньше уже уплаченной суммы; наконец, доллар стоил вдвое меньше прежнего, и потому владелец возвратит себе — и то, если ему повезёт, — всего лишь четверть вложенных денег. Фактически получаемая им арендная плата едва покрывала проценты на сделанные для приобретения зданий займы.

А вон тот, подумал Ямата, вложил деньги в киностудию, и соперник, сидящий напротив, поступил точно так же. Райзо едва удержался от улыбки, глядя на этих двух простофиль. Что приобрёл каждый из них за свои деньги? Пустышку. В обоих случаях, потратив миллиарды долларов, они получили примерно по триста гектаров земли в Лос-Анджелесе и клочок бумаги, где говорилось, что теперь у них есть право снимать кинофильмы. И в том и в другом случае бывшие владельцы студий открыто смеялись, получив деньги, а недавно сделали предложение выкупить обратно проданную ими недвижимость за четверть или даже меньше той суммы, что была уплачена японцами, — достаточно, чтобы расплатиться с долгами, и ни йеной больше.

Список был бесконечным. Всякий раз, когда японская компания вывозила из Соединённых Штатов полученную прибыль и затем пыталась снова там же вложить деньги, американцы поднимали крик, что Япония грабит их страну. Далее, с японцев брали лишние деньги за все. Наконец, государственная политика Америки тоже проводилась таким образом, что японские предприниматели теряли деньги на всём, чтобы потом американцы могли выкупить обратно ранее проданную собственность за долю прежней цены. Америка радовалась, когда её культура снова оказывалась в руках американцев, хотя на самом деле это был чистейший, хотя отлично замаскированный, грабёж средь бела дня, самый крупный в мировой истории.

— Неужели вы сами не видите? Они стараются ослабить нас и преуспевают в этом. — Ямата говорил спокойно и убедительно.

Перед ними был классический парадокс, общеизвестный, но как-то забытый. Он даже выражался в простом афоризме: ты берёшь взаймы у банка один доллар и отныне принадлежишь банку, но стоит тебе занять у банка миллион, как банк принадлежит тебе. Япония вложила деньги в американский автомобильный рынок, например, в то время, когда автомобильная промышленность Америки, чудовищно разбогатевшая от огромного числа покупателей, повышала цены и не обращала внимания на ухудшение качества производимых машин, а рабочие, объединённые во влиятельные профсоюзы, протестовали против бесчеловечной эксплуатации — и это рабочие, получающие самую высокую зарплату в стране. Первоначальное появление японцев на этом рынке прошло незамеченным, популярность их автомобилей была даже ниже, чем у «Фольксвагена». Они продавали американцам маленькие невзрачные машины не слишком высокого качества и не такие уж безопасные, однако эти автомобили по своей экономичности превосходили американские.

Цепь исторических событий пришла на помощь японским автомобильным компаниям. Конгресс США, недовольный «жадностью» нефтедобывающих и нефтеперерабатывающих корпораций, пытающихся продавать свою продукцию по мировым ценам, установил фиксированную цену на сырую нефть, добываемую в Америке. В результате продукты переработки нефти стали продаваться в стране по самым низким во всём промышленном мире ценам, и Детройт с воодушевлением принялся и дальше производить огромные, тяжёлые, пожирающие массу топлива автомобили. Затем в 1973 году разразилась война между Израилем и арабскими странами. Впервые за тридцать лет американцы вспомнили, что такое длинные очереди на заправочных станциях, и это потрясло страну, считавшую себя выше подобных мелочей. Лишь теперь американцы осознали, что в Детройте собирают автомобили, пожирающие топливо, как прорванная плотина воду. Небольшие компактные машины, производство которых началось в Америке несколько лет назад, тогда же превратились в автомобили среднего класса и были такими же неэкономичными, как и их огромные собратья, да и качество их желало лучшего. Однако самым печальным оказалось то, что все как одна американские автомобильные корпорации уже успели вложить деньги в производство больших машин и в результате понесли колоссальные убытки, а «Крайслер» едва и вовсе не разорился. Топливный шок продолжался недолго, но этого хватило, чтобы покупатели быстро изменили свою точку зрения на достоинства приобретаемых автомобилей, а у американских компаний не оказалось ни средств, ни технических возможностей для переоборудования своих заводов на выпуск продукции, которую требовали обеспокоенные американцы.

И тут сразу возрос спрос на японские машины, особенно на критически важном рынке Запада, задающем тон всей стране. У японских фирм появились теперь средства для дальнейшего усовершенствования своей продукции. Они начали нанимать американских инженеров, знающих, какие автомобили могут стать особенно привлекательными на огромном рынке, а сами японские специалисты занялись другими проблемами, такими, как улучшение безопасности. В результате, когда в 1979 году Америку потряс второй топливный шок, японские компании — «Тойота», «Хонда», «Датсун», «Субару» и чуть позднее «Ниссан» — оказались готовы удовлетворить все потребности американцев. Это были волшебные времена. Низкая стоимость йены и высокая доллара означали, что даже относительно дешёвые цены гарантировали огромные прибыли, а местные дилеры, занимающиеся продажей японских автомобилей, могли позволить себе делать торговую наценку в тысячу и даже больше долларов за право приобрести эти чудесные машины. Таким образом, множество американских покупателей устремилось на новый рынок.

Ямата знал, что сидящим за столом не пришла в голову мысль о будущем, как она не пришла в голову руководителям «Дженерал моторе» и объединённому профсоюзу рабочих автомобильной промышленности. Все думали, что райская жизнь уходит в невидимую бесконечную даль. И японские и американские автомобилестроительные корпорации забыли, что не существует божественной благодати для бизнесменов, как не существует божественной благодати для королей. Япония сумела использовать слабые стороны американской автоиндустрии, но время шло, и Америка училась на собственных ошибках. Подобно тому как японские компании воспользовались американским высокомерием, так и они сами сразу начали создавать памятники собственной самоуверенности. Тем временем американские корпорации безжалостно сокращали у себя все лишнее — от управленческого аппарата до размеров выпускаемых машин, заново обучаясь суровой реальности экономики, тогда как японцы в то же самое время позволили себе забыть об этом. Этот процесс развивался почти незаметно, и «аналитики» из средств массовой информации, не сумевшие увидеть из-за деревьев леса, сослужили его участникам плохую службу.

В дальнейшем события развивались следующим образом. Курс доллара и йены менялся, как это обычно происходит в тех случаях, когда такое колоссальное количество денег течёт в одном направлении, однако японские промышленники не заметили этого, подобно тому как в своё время не обратили внимания на приближение тяжких испытаний автомобилестроители Детройта. Относительная стоимость йены выросла, а доллара упала, несмотря на все усилия японских финансистов поддерживать стоимость своей валюты на низком уровне. В результате этих перемен прибыли японских фирм начали сокращаться, включая стоимость недвижимости в Америке, упавшую до такой степени, что собственникам угрожало разорение, а перевезти в Токио Рокфеллеровский центр пока никому не под силу.

Подобный процесс был неизбежен. Ямата понимал это — в отличие от остальных сидящих за столом. Бизнес развивается циклически, то вздымаясь вверх, то опускаясь вниз подобно волнам. Пока ещё никому не удалось найти способ выравнивать эти циклы. Япония оказалась особенно уязвимой, поскольку, обслуживая Америку, её промышленность превратилась в часть американской экономики и вместе с ней переживала все её капризы. Было трудно представить, что американцы так никогда и не поумнеют. А как только они снова возьмутся за ум, в их распоряжении окажутся колоссальные мощности и природные ресурсы и тогда возможность, предоставившаяся сейчас, исчезнет навсегда. И это шанс не только для меня, напомнил себе Ямата, но и для всей моей страны. Последнего не следовало забывать, однако чувства, которыми он руководствовался, никак не вязались с патриотизмом.

Его страна не станет великой державой до тех пор, пока те, кто управляют ею — не правительство, а сидящие вокруг этого стола, — не сумеют понять, в чём заключается подлинное величие. Производственные мощности сами по себе ничего не значат. Стоит отрезать Японию от источников сырья, и все заводы страны мгновенно остановятся, и тогда усердие и опыт японских рабочих будут иметь ничуть не большее значение для судьбы страны, чем лирические хайку[3] Бусона. Нация становится великой благодаря своей мощи, а могущество его страны столь же искусственно, как его поэзия. Ещё более важным является то, что величие — вовсе не дар свыше, его надо завоевать, добиться признания другой великой державой, заставив её ощутить смирение… или что-то большее. Величие не может основываться только на каком-то одном достоинстве страны, нет, оно основывается на совокупности достоинств. Подлинное величие означает способность обеспечить страну всем необходимым или по крайней мере почти всем. Потребуется убедить в этом приглашённых им гостей, прежде чем он начнёт действовать от их имени, в их интересах и… на благо нации. Таково божественное предназначение Яматы — возвысить свой народ и научить покорности другие страны. Его судьба, его долг заключаются в том, чтобы направить энергию всех остальных.

Однако время для этого ещё не пришло, это было ему ясно. У него много союзников, и всё-таки их недостаточно для осуществления миссии, а те, кто противостоят ему, слишком упрямы, их мышление слишком консервативно, чтобы можно было надеяться переубедить их. Они понимают его точку зрения, но не так чётко, как он сам. До тех пор пока он не докажет им верность своего пути, придётся играть роль советника, подготавливая почву. В высшей степени терпеливый человек, Ямата-сан вежливо улыбнулся и заскрипел зубами от разочарования.

* * *

— Мне кажется, что я начинаю осваиваться со своей новой должностью, — сказал Райан, опускаясь в кожаное кресло слева от президента.

— Я тоже когда-то говорил так, — заметил Дарлинг. — В результате безработица в стране выросла на три десятых процента, я поссорился с бюджетной комиссией Конгресса и моя популярность по данным социологических опросов упала на десять процентов. — Несмотря на то что голос президента был серьёзным, он улыбался. — Итак, что же это за проблема, которая вынуждает меня прервать ланч?

Райан не заставил себя ждать, хотя новости были настолько значительными, что он вполне мог подать своё сообщение более драматично.

— Мы достигли договорённости с Россией и Украиной по поводу демонтажа последних ракет, — сказал он.

— Когда начало? — Дарлинг наклонился вперёд, опершись локтями о стол и забыв о стоящем перед ним салате.

— Вы будете довольны, если я назову следующий понедельник? — с улыбкой спросил Райан. — Они согласились с предложением Скотта. Уже проведено столько операций по демонтажу стратегических ракет, что они хотят покончить с последними без особого шума и как можно быстрее, а затем объявить, что ракеты уничтожены — раз и навсегда. Наши инспекторы уже там, а их специалисты здесь, так что все готово к заключительному этапу.

— Мне это очень нравится, — ответил Дарлинг.

— Ровно сорок лет, босс! — Райан с трудом сдерживал чувства. — Практически всю свою жизнь с момента развёртывания советских СС-6 и наших «Атласов» я жил под сенью этих проклятых зловещих ракет, предназначенных для осуществления ужасных задач, и теперь, когда мне удалось внести свой вклад в избавление от них, — я ваш должник, господин президент. Это будет вашей заслугой, сэр, но я по крайней мере смогу сказать своим внукам, что тоже принял в том какое-то участие. — И хотя Адлер обратился к русским и украинцам по инициативе Райана, это заслужит в лучшем случае краткого упоминания в учебниках истории. Впрочем, вряд ли.

— Наши внуки или не проявят к этому никакого интереса, или спросят, из-за чего это мы так беспокоились, — бесстрастно заметил Арни ван Дамм.

— Пожалуй, — согласился Райан.

Действительно, Арни всегда умел расставить вещи по своим местам.

— А теперь я хочу услышать плохие новости, — потребовал президент.

— Заключительная стадия демонтажа ракет обойдётся нам в пять миллиардов, — сказал Райан, ничуть не удивлённый болезненной гримасой на лице Дарлинга. — Это стоит таких денег, сэр, честное слово, стоит.

— Объясните почему.

— Господин президент, с того времени как я учился в начальной школе, наша страна постоянно находилась под угрозой межконтинентальных баллистических ракет с ядерными боеголовками, нацеленных на нас. Через шесть недель исчезнет последняя из них.

— Но они и так уже нацелены…

— Да, сэр, наши ракеты нацелены на район Саргассова моря и их, думаю, тоже. Но это за десять минут можно исправить, заменив монтажную плату в системе наведения. Все, что требуется, — спуститься в пусковую шахту и открыть люк в борту ракеты, имея при себе отвёртку и электрический фонарик. Вообще-то это было столь просто только для советских — нет, теперь русских, — поправился в тысячный раз Райан, — ракет. Перенацеливание оставшихся американских ракет требует более продолжительного времени из-за крайней сложности системы наведения — такова ирония современной высокой технологии.

Таким образом навсегда исчезнет ракетно-ядерная опасность, — закончил Райан. — Разве я не принадлежу к числу самых отъявленных ястребов, сэр? Думаю, мы сумеет достаточно убедительно объяснить это на Капитолийском холме. Пять миллиардов — совсем небольшая плата за избавление от такой угрозы.

— Как всегда, тебе трудно возразить, — донёсся голос ван Дамма, который пристроился в углу кабинета.

— А где взять деньги на покрытие этих дополнительных расходов, Арни? — спросил президент, и при этих словах Райан почувствовал тревогу.

— Из расходов на оборону, где же ещё?

— Стоило нам проявить излишний энтузиазм, как выясняется, что мы зашли слишком далеко.

— Какова будет экономия от уничтожения этих ракет? — спросил ван Дамм.

— Экономия появится позже, сначала придётся пойти на затраты, — ответил Райан. — Мы уже платим уйму денег за демонтаж атомных подводных лодок, и защитники окружающий среды…

— Столь приятные люди, — вставил Дарлинг.

— …но ведь это всего лишь разовые расходы, — закончил Райан.

И президент и его советник по национальной безопасности устремили взгляды на руководителя аппарата Белого дома. Они верили ему и знали его отменное чутьё и способность ориентироваться в политической ситуации. Проницательный ум ван Дамма, скрытый бесстрастной маской, взвесил все за и против, и Арни повернулся к Райану.

— Стоит попытаться, — произнёс он. — Нам предстоит схватка на Капитолийском холме, босс, но через год вы сможете напомнить американскому народу, что убрали этот…

— Дамоклов меч, — подсказал Райан.

— Вот что значит обучение в католическом колледже, — усмехнулся Арни. — Убрали дамоклов меч, который висел над Америкой в течение целого поколения. Газетам это понравится, и можно не сомневаться, что Си-эн-эн будет взахлёб рассказывать об этом в одном из своих специальных часовых репортажей, с массой фотографий и безграмотными комментариями.

— А ты как считаешь, Джек? — с улыбкой спросил Дарлинг.

— Господин президент, я ведь не политик, верно? Разве недостаточно того, что мы возьмёмся за демонтаж двухсот последних межконтинентальных баллистических ракет в мире? — Вообще-то это не совсем так, подумал Райан. Давай-ка не будем слишком увлекаться, Джек. В мире остаются китайские, английские и французские ракеты. Однако англичане и французы последуют нашему примеру, правда? А китайцев можно убедить отказаться от ракет с помощью торговых переговоров, не говоря о том, что теперь у них не остаётся врагов, как и оснований для беспокойства.

— Только если наш народ увидит и поймёт это, Джек. — Дарлинг повернулся к ван Дамму. Оба не обратили внимания на невысказанную озабоченность Райана. — Арни, пусть Отдел по связи со средствами массовой информации займётся этим. Официально объявим об этом в Москве, Джек?

— Такова договорённость, сэр, — кивнул Райан.

Процесс будет сложным, подумал он. Обе стороны сделают так, что слухи о завершающем этапе стратегического разоружения просочатся в прессу сначала без официального подтверждения. Брифинги в Конгрессе возбудят дополнительный интерес. Далее последуют неофициальные контакты с различными телевизионными компаниями и надёжными репортёрами, которые окажутся в нужный момент там, где это необходимо, чтобы запечатлеть для истории конец ракетно-ядерного кошмара, что будет непросто, принимая во внимание десятичасовую разницу во времени между Москвой и стартовыми площадками последних американских ракет. Сам процесс уничтожения ракет выглядит не слишком привлекательным, вот почему американские «зелёные» так громко возражают против него. Русские ракеты будут уничтожаться следующим образом: сначала удалят ядерные боеголовки для последующего демонтажа и переработки, затем из баков откачают жидкое топливо и снимут с ракет всю ценную и (или) секретную электронную аппаратуру. В заключение взрывом сотни килограммов тротила разрушат верхние части пусковых шахт, которые будут впоследствии засыпаны грунтом. В отношении американских ракет процедура будет иной, потому что они на твёрдом топливе. После снятия боеголовок корпуса американских ракет доставят в штат Юта, где их вскроют с обоих концов, а затем, включив ракетные двигатели, дадут им гореть подобно самым большим в мире фальшфейерам, выбрасывая облака токсичного дыма, способного уничтожить все живое вокруг. И тут пусковые шахты тоже будут взорваны, их сравняют с землёй — американский апелляционный суд постановил, несмотря на многочисленные протесты и кассационные жалобы, что соображения национальной безопасности, связанные с договорами об отказе от ракетно-ядерных вооружений, аннулируют требования четырех законов, касающихся охраны окружающей среды. В каждом случае заключительный взрыв пусковой шахты будет представлять собой в высшей степени драматическое зрелище по той причине, что его сила сравнима всего лишь с одной миллионной тротилового эквивалента ядерного заряда, находившегося раньше внутри боеголовки. Невозможно представить себе сравнительные цифры и связанные с этим концепции, подумал Райан, они просто непостижимы для простого человеческого ума — даже если этот ум принадлежит ему самому.

Легенда о дамокловом мече восходит к четвёртому веку до нашей эры, ко временам, когда Сиракузами правил Дионисий. Его приближённый Дамокл льстиво называл Дионисия величайшим из правителей, превознося могущество и богатство своего патрона. Дионисий решил жестоко проучить своего придворного. Он пригласил его на роскошный пир и усадил за стол, полный изысканных яств, однако прямо над головой Дамокла на конском волосе был подвешен тяжёлый меч. Тем самым Дионисий продемонстрировал Дамоклу, что не всё зависит от благоволения правителя.

То же самое и с Америкой. Её судьба и благополучие американского народа по-прежнему зависели от ядерного меча, угрожающего им, в чём несколько лет назад после террористического акта в Денвере наглядно убедился сам Райан. Вот почему он поклялся сразу после возвращения на государственную службу раз и навсегда положить конец этой опасности.

— Джек, ты возьмёшь на себя брифинги с прессой?

— Да, господин президент, — ответил Райан, удивлённый поразительным великодушием Дарлинга.

* * *

— «Регион северных ресурсов»? — переспросил министр обороны Китая и сухо добавил: — Любопытное название.

— Итак, что вы думаете об этом? — спросил Чанг Хансан, который сидел напротив министра. Он только что вернулся из Японии после очередной встречи с Яматой.

— С военной точки зрения такая стратегическая операция вполне осуществима. А вот экономическими сторонами её должны заниматься другие. — Вмешавшийся в разговор маршал, как всегда, предпочёл осторожность, хотя на его счёту был не один выпитый за вечер стакан ханшина.

— Русские наняли три японские фирмы для геологических изысканий в Восточной Сибири. Поразительно, правда? Этот регион так и оставался неизученным. Да, конечно, известны золотые прииски на Колыме, но что находится на остальных бескрайних просторах? — Небрежный взмах руки. — Такие глупцы, да ещё обращаются к иностранцам, чтобы те сделали за них всю работу… — Голос министра смолк, и он повернулся к Чанг Хансану. — Так что же они там нашли?

— Наши японские друзья? Начнём с месторождений нефти. По их мнению, нефти там не меньше, чем в заливе Прудхо-бей. — Он протянул через стол лист бумаги. — Вот перечень залежей полезных ископаемых, обнаруженных японскими экспедициями за последние девять месяцев.

— Так много?

— Обследованный район во размерам превышает Западную Европу. В прошлом Советы думали лишь об узкой полосе земли вдоль железных дорог. Ну не дураки ли! — презрительно фыркнул Чанг. — У них под ногами скрывался ключ к решению всех экономических проблем, который мог бы работать с самого момента свержения царя и захвата власти. Короче говоря, этот регион по своим богатствам не уступает Южной Африке, только в Сибири есть ещё и нефть, отсутствующая там. Настоящая сокровищница. Как вы видите, там находятся почти все стратегически важные минералы, причём в огромных количествах…

— Русские знают об этом?

— Отчасти, — кивнул Чанг Хансан. — Залежи колоссальны, а обнаружение их настолько важно, что невозможно сохранить все это в тайне. Японцам пришлось сообщить русским о разведанных месторождениях, но только о их половине. В перечне звёздочками помечены залежи, о которых сообщили Москве.

— А об остальных им ничего не известно?

— Нет, — улыбнулся Чанг.

Министр, принадлежа к культуре, где мужчины и женщины в равной мере привыкли прятать свои чувства за маской равнодушия, даже не смог скрыть своего изумления, когда взял в руки листок бумаги. И, хотя руки у него не дрожали, он всё же положил листок на полированную столешницу и стал бережно разглаживать бумагу, словно тончайший шёлк.

— Это может удвоить богатства нашей страны.

— По самым осторожным расчётам, — согласился Чанг. Будучи одним из видных сотрудников китайской разведки, он не только прикрывался дипломатическим статусом, но и на самом деле занимался дипломатией больше, чем самые влиятельные представители дипломатического ведомства страны. Это смущало их, но не его. — Нужно принять во внимание, товарищ министр, что это данные, предоставленные нам японцами. Они не сомневаются, что получат доступ к половине разведданных ими полезных ископаемых, а поскольку поневоле будут вынуждены почти полностью финансировать их разработку…

— Вот именно, — улыбнулся министр. — Они собираются разрабатывать месторождения, а на нашу долю выпадает весь стратегический риск. Отвратительные маленькие ублюдки. — Как и те, с кем Чанг вёл переговоры в Токио, министр и маршал, который молча прислушивался к разговору, принимали участие в войне, хотя и не против американцев. Являясь ветеранами Восьмой полевой армии, они помнили войну. Министр пожал плечами. — Ничего не поделаешь, приходится сотрудничать с ними. Хотя бы ради этих полезных ископаемых, правда?

— У русских мощное вооружение, — кивнул маршал. — Но число солдат не так уж велико.

— Японцы знают об этом, — успокоил Чанг Хансан руководителей своей страны. — Как говорит тот деятель, с которым я поддерживаю связь, создалось единение потребностей с возможностями, но он надеется, что все это выльется, по его словам, в тесное сердечное согласие между нашими странами, стремящими к подлинному…

— Кто будет играть ведущую роль в этом союзе? — перебил маршал. На его обветренном лице появилась циничная улыбка.

— Они, разумеется, — ответил Чанг Хансан. — По крайней мере так им представляется, — добавил он.

— В этом случае, раз японцы хотят привлечь нас на свою сторону, им и нужно взять в свои руки инициативу на первом этапе, — произнёс министр, определяя политику Китая таким образом, чтобы это не оскорбило вождя страны, маленького сутулого мужчину со смеющимися глазами, перед решительностью которого отступит даже лев. Он посмотрел на маршала, тот согласно кивнул. Министр и разведчик одновременно подумали о том, что стойкость старого солдата к алкоголю поразительна.

— Я так и предполагал, — согласился Чанг. — Более того, такой же точки зрения придерживаются и японцы, поскольку надеются извлечь наибольшую выгоду.

— Не будем разрушать их иллюзий.

* * *

— Я восторгаюсь вашей уверенностью, — заметил инженер НАСА, стоя на балконе для наблюдателей. Американца приводили в восхищение огромные средства, выделенные для этой цели. Правительство согласилось финансировать деятельность промышленной корпорации, решившей приобрести у русских чертежи ракеты и построить её. Таким образом Япония выдвинется в число космических держав. Действительно, в этой стране промышленники обладают колоссальным влиянием, верно?

— Мы считаем, что нам удалось решить проблему маршевого ракетного двигателя, — объяснил японский инженер. — Ключ к её решению заключался в дефектном клапане. Сначала мы пользовались советской конструкцией.

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу сказать, что во время первых запусков на топливных баках ракет стояли перепускные клапаны советского образца. Их конструкция оказалась неудачной. Русские пытались максимально облегчить третью ступень, но…

Представитель НАСА ошеломлённо моргнул.

— Вы утверждаете, что их ракеты серийного выпуска были…

Многозначительный кивок послужил ответом на вопрос американца.

— Да. По крайней мере треть этих ракет взорвалась бы в воздухе, не достигнув цели. Мои специалисты считают, что советские ракеты, использованные для испытаний, были построены с особой тщательностью, однако при серийном производстве качество оказалось типично русским.

— Н-да. — Чемоданы американца были уже упакованы и лежали в автомобиле, который доставит его в аэропорт Нарита, где он сядет на самолёт для утомительного перелёта в Чикаго. Он ещё раз посмотрел на огромный цех внизу. Наверно, вот так выглядел завод фирмы «Дженерал дайнэмикс» в шестидесятые годы, в разгар холодной войны. Стартовые ускорители первой ступени стояли в ряд подобно гигантским сосискам — пятнадцать ракет находились в различных стадиях сборки, и техники в белых халатах занимались выполнением своих сложных обязанностей. — Вон те десять уже, похоже, готовы.

— Совершенно верно, — кивнул главный инженер завода.

— Когда у вас следующий испытательный запуск?

— В следующем месяце. Три первых полезных груза уже к нему подготовлены, — ответил японец.

— Да, принявшись за дело, вы не мешкаете!

— Просто серийное производство гораздо эффективней.

— Значит, ракеты будут перевозиться в собранном виде?

Последовал кивок.

— Совершенно верно. Разумеется, мы наполним топливные баки сжатым инертным газом, но одно из преимуществ этой конструкции заключается в том, что ракеты и предназначены для транспортировки в собранном виде. Таким образом мы исключаем монтаж на стартовой площадке.

— Повезёте на трейлерах?

— Нет, — покачал головой японский инженер. — По железной дороге.

— А как насчёт начинки?

— Её собирают на другом заводе. Это собственность фирмы-изготовителя, и доставку они осуществляют сами.

Второе производственное предприятие никакие иностранные гости не посещали. Более того, там вообще не бывало посторонних, хотя завод располагался в пригороде Токио. Вывеска снаружи гласила, что здесь находится научно-исследовательский центр крупной корпорации, и жильцы соседних домов полагали, что тут ведётся работа над компьютерными модулями или чем-то вроде того. Линии электропередач, ведущие к заводу, мало отличались от обычных, потому что львиную долю электроэнергии потребляли обогревательные системы и системы кондиционирования воздуха, расположенные позади здания завода в небольшой пристройке. Подъезжающие автомобили тоже никак не выделяли производство — перед заводом находилась площадка для стоянки машин, рассчитанная примерно на восемьдесят автомобилей, и обычно она была наполовину пустой. Завод опоясывала малозаметная ограда, ничем не отличающаяся от тех, что принято устанавливать вокруг небольших промышленных центров во всём мире. У входов — спереди и сзади — располагались будки охраны. Сюда редко приезжали грузовики, и посторонний наблюдатель вряд ли обратил бы внимание на этот «исследовательский центр».

Внутри все резко менялось. Хотя в двух наружных будках находились охранники, которые с вежливой улыбкой объясняли дорогу заблудившимся водителям, служба безопасности в самом здании была совсем иной. На каждом контрольно-пропускном пункте в ящиках столов лежали немецкие девятимиллиметровые пистолеты Р-38, и охранники здесь уже не улыбались. Разумеется, они не имели представления о том, что охраняют. Есть вещи слишком необычные, чтобы можно было догадаться об их назначении. Ещё никто не создал документального фильма о производстве ядерного оружия.

Производственный цех имел площадь пятьдесят метров на пятнадцать. Здесь двумя рядами на одинаковом расстоянии друг от друга располагались станки, причём каждый был закрыт футляром из плексигласа, отделяющим его от окружающего мира. Из каждого футляра воздух отсасывался специальной вентиляционной системой. Такой же очистке подвергался и воздух в самом цехе. Инженеры и техники здесь были в белых комбинезонах и перчатках и походили на рабочих заводов по производству компьютерных модулей, и, когда кто-то из них выходил наружу покурить, прохожие действительно принимали их за таковых.

Внутрь этого стерильно чистого цеха с одной стороны поступали грубо сформованные плутониевые полусферы, которым в ходе обработки на нескольких станках придавали окончательную форму, и они выходили из цеха отполированные до зеркального блеска. Каждую обработанную полусферу, уложив на пластиковый поддон, отправляли на склад, где укладывали в покрытые пластиком ячейки, которые помещались на стальных полках. При этом не допускалось соприкосновение полусферы с металлом, так как плутоний, помимо того что являлся радиоактивным и испускал тепло благодаря излучению альфа-частиц, при соприкосновении с другим металлом вступал с ним в реакцию, возникали искры и происходило воспламенение. Плутоний, подобно магнию и титану, горел исключительно активно и после возгорания не поддавался тушению. Несмотря на всё это, обработка полушарий — их было двадцать — стала самой обычной и привычной операцией для инженеров. Этот этап был уже пройден.

Намного труднее оказалось обработать корпуса боеголовок. Они выглядели как большие конусы, полые внутри, высотой сто двадцать и диаметром пятьдесят сантиметров у основания и были изготовлены из урана-238 — темно-красного, очень тяжёлого и твёрдого металла. Тяжёлые конусы, вес которых превышал четыреста килограммов, нуждались в точной обработке для абсолютной динамической симметрии. Боеголовки, предназначенные для «полёта» как в пустоте космического пространства, так и в течение короткого времени в атмосфере, должны были иметь совершенно идеальную форму, чтобы сохранять в полёте аэродинамическую устойчивость. Ко всеобщему удивлению, обработка конусов оказалась делом исключительно сложным. Пришлось дважды заново производить процедуру отливки, и даже после этого корпуса боеголовок подвергались периодической балансировке, подобно тому как производят балансировку автомобильных колёс, но при этом к ним предъявлялись гораздо более строгие требования. Внешняя поверхность всех десяти корпусов не была так тщательно отполирована, как внутренние детали боеголовки, хотя казалась гладкой при прикосновении. Сохранившиеся крохотные, хотя и симметричные неровности позволят «физическому пакету» — американский термин — плотно разместиться внутри корпуса боеголовки и в решающий момент — разумеется, все надеялись, что он никогда не наступит, — выбросить колоссальный поток «быстрых» нейтронов, которые пронизают урановые корпуса и вызовут цепную реакцию, удвоив таким образом энергию, освобождённую при взрыве плутония, трития и дейтерида лития, находящихся внутри.

Такое элегантное и остроумное решение проблемы всегда привлекало инженеров, особенно незнакомых с ядерной физикой и овладевших её основами в процессе работы. Уран-238 при всей своей твёрдости и плотности, что осложняло его обработку, чрезвычайно тугоплавкий металл. Американцы даже использовали его для бронезащиты своих танков, настолько хорошо он противостоял натиску внешней энергии. При прохождении через атмосферу со скоростью 27 тысяч километров в час трение воздуха уничтожило бы любое тело почти из любого из известных материалов, но не из урана-238, по крайней мере не на протяжении тех нескольких секунд, что необходимы для пролёта через атмосферу. А затем урановая оболочка превратится в составную часть самой бомбы. Да, несомненно, элегантное решение, считали инженеры, давая ему тем самым высшую профессиональную оценку, и оно стоило затраченных сил и времени. После изготовления каждую боеголовку грузили на тележку и везли на склад. В настоящий момент оставались незаконченными ещё три боеголовки. Этот этап проекта, ко всеобщему неудовольствию, отставал от графика на две недели.

На обработку поступил корпус восьмой боеголовки. В случае взрыва именно уран-238, образующий оболочку, даёт наибольшее количество радиоактивных осадков. Ничего не поделаешь, таковы законы ядерной физики.

* * *

Это была ещё одна случайность, вызванная скорее всего ранним временем дня. Райан приехал в Белый дом сразу после семи утра, минут на двадцать раньше обычного, потому что шоссе номер 50 оказалось необычно свободным от транспортного потока. В результате у него не нашлось времени прочитать все материалы для предстоящего брифинга, и он подошёл к западному входу, держа их под мышкой. Хотя Джек был советником президента по национальной безопасности, ему все равно пришлось пройти через металлодетектор, и здесь он натолкнулся на чью-то спину. Владелец этой спины передавал в данный момент агенту Секретной службы свой табельный пистолет.

— Ваши парни все ещё не доверяют ФБР? — услышал Райан знакомый голос. Человек обращался к одетому в штатское старшему агенту, который стоял рядом.

— Вот именно, ФБР особенно! — прозвучал шутливый ответ.

— И правильно поступаете, — добавил Райан. — Проверь у него и кобуру на лодыжке, Майк.

Мюррей прошёл через металлодетектор, замаскированный под дверную раму, и обернулся.

— Мне больше не требуется запасной пистолет, — произнёс помощник директора ФБР и показал пальцем на пачку бумаг под мышкой у Райана. — А разве вот так носят секретные документы?

Шутка Мюррея прозвучала автоматически и вовсе не означала, что у него хорошее настроение, просто он любил поддеть старого приятеля. Тут Райан заметил впереди уже миновавшего металлодетектор министра юстиции, который недовольно оглядывался назад. Почему так рано вызван член кабинета министров? — удивился Джек. Если бы вопрос затрагивал интересы национальной безопасности, Райана непременно уведомили бы, а уголовные дела редко имели такую важность, чтобы президент собирал представителей заинтересованных ведомств ранее обычных восьми часов. И почему министр юстиции прибыл в сопровождении Мюррея? Элен Д'Агустино ожидала поблизости, чтобы проводить их по коридорам верхнего этажа. Случайная встреча разожгла любопытство Райана.

— Босс ждёт нас, — негромко произнёс Мюррей, догадавшись, о чём думает Джек.

— Ты не зайдёшь ко мне после совещания? У меня есть кое-какие проблемы, и я собирался позвонить тебе.

— Конечно, — ответил Мюррей и ушёл, даже не задав обычного вопроса о Кэти и детях, как это принято между друзьями.

Райан миновал металлодетектор, повернул налево и поднялся По лестнице к себе в кабинет, где начал рабочий день со знакомства документами. Он успел закончить чтение, когда секретарша впустила в кабинет Мюррея. Ходить вокруг да около не было смысла.

— Что-то рано для визита министра юстиции к президенту, Дэн. Вопрос, который вы обсуждали, не касается круга моих интересов?

— Извини, пока нет, — покачал головой Мюррей.

— Ну хорошо, — согласился Райан и тут же сформулировал свой вопрос иначе: — Может быть, мне всё-таки следует знать, чем вы говорили?

— Пожалуй, но босс просил ограничить круг людей, знакомых с этим. К тому же вопрос не затрагивает проблем национальной безопасности. Так о чём ты хотел со мной поговорить?

Райан задумался на пару секунд и тут же решил, что может положиться на Мюррея. По крайней мере в данном случае.

— Это совершенно секретная тема, Дэн, — предупредил Джек и рассказал о своём разговоре с Мэри-Пэт, состоявшемся накануне. Сотрудник ФБР выслушал его с бесстрастным выражением.

— Вообще-то тут нет ничего нового, Джек. Последние годы мы начали проявлять интерес к тому, что все больше американских девушек… — как лучше сказать? — получают соблазнительные предложения выехать за границу, стать манекенщицами или вроде того. Вербовщики действуют весьма осторожно. Молодые женщины часто выезжают туда для работы моделями, для съёмок рекламных клипов и тому подобного. Некоторые приобретают известность и по возвращении в Америку делают карьеру. Мы провели проверку, она закончилась безрезультатно, однако нам стало известно, что некоторое количество девушек исчезает. Нас заинтересовала в особенности одна из них, и её внешность соответствует описанию вашего агента. Её зовут Кимберли, фамилии не помню. Отец — капитан полиции в Сиэтле, он сосед нашего специального агента, руководящего там отделением ФБР. Не придавая дело огласке, мы связались с японской полицией — тоже безрезультатно.

— Что ты сам об этом думаешь? — спросил Райан.

— Люди исчезают ежедневно, Джек. Многие молодые девушки уезжают из дома, чтобы отыскать себе место в жизни. Можешь назвать это феминизмом или просто стремлением к независимости, но такое случается постоянно. Этой Кимберли двадцать лет, она плохо училась, а затем куда-то исчезла. Ничто не указывает на вероятность её похищения, а в двадцать лет ты свободный гражданин, верно? Мы не имеем права вести расследование подобных случаев. Ну хорошо, в данном случае так сложилось, что у неё отец — капитан полиции, и мы всего лишь поинтересовались её местопребыванием, стараясь не привлекать к этому внимания, чтобы не создалось впечатление, будто произошло нарушение американских законов. У нас нет ничего, что указывало бы на подобное нарушение.

— Ты хочешь сказать, что девушка, которой исполнилось восемнадцать, исчезла и вы не можете…

— Если не|т доказательств преступления, мы не можем ничего предпринять. У нас просто слишком мало людей, чтобы выслеживать каждого юношу или каждую девушку, решивших искать собственный путь в жизни, не сообщив об этом маме или папе.

— Ты не ответил на мой первый вопрос, Дэн, — заметил Райан и тут же обратил внимание, что его гость чувствует себя как-то неловко.

— Понимаешь, Джек, там есть мужчины, которым нравятся блондинки с голубыми глазами. Среди исчезнувших непропорционально велико число светловолосых девушек. Сначала мы не разобрались в этом и поняли лишь после того, как наш агент принялся опрашивать их знакомых, не перекрашивали ли девушки волосы незадолго до исчезновения. Утвердительных ответов было столько, что это показалось ему необычным. Таким образом, я отвечу тебе — да, я думаю, что-то происходит, но у нас слишком мало оснований-для расследования, — заключил Мюррей и тут же добавил: — Если бы этот вопрос как-то затрагивал интересы национальной безопасности… вот тогда…

— Тогда что? — спросил Джек.

— Может быть, ЦРУ попробует что-то узнать, не привлекая особого внимания?

Впервые за все эти годы Райан услышал из уст сотрудника ФБР просьбу помочь с расследованием, адресованную ЦРУ. В прошлом Федеральное бюро расследований всегда яростно защищало свои интересы — подобно медведице, встающей на защиту медвежат.

— Продолжай, Дэн, — сказал Райан.

— У них там процветающая секс-индустрия. В порнографических фильмах, демонстрируемых в Японии, главные действующие лица почти всегда американки. В журналах видишь фотографии главным образом обнажённых белых женщин, а ближайшая страна, способная поставлять им таких женщин, — Америка. Мы подозреваем, что некоторые девушки работают там совсем не манекенщицами, но это всего лишь подозрения, нам не удалось получить достаточно убедительных доказательств. — А другая проблема заключается в том, что результатом могут стать неприятные последствия, подумал Мюррей, хотя и промолчал. Если там действительно что-то происходит, он не был уверен, что американцам удастся заручиться помощью японских властей, и в этом случае девушки исчезнут навсегда. Если же им всё-таки пойдут навстречу, информация может просочиться в прессу и будет представлена как ещё один пример американского расизма и преследования японцев. — Короче говоря, похоже, что ЦРУ проводит там какую-то операцию. Мой совет заключается в следующем: расширьте её. Если хотите, я могу предоставить некоторым сотрудникам ЦРУ информацию, имеющуюся в нашем распоряжении. Она не слишком подробная, но у нас есть фотографии.

— Как тебе удалось столько узнать?

— Нашим отделением в Сиэтле руководит специальный агент Чак О'Киф, Когда-то я работал под его началом. Он попросил меня поговорить об этом с Биллом Шоу, Билл разрешил провести негласное расследование, которое ни к чему не привело, а у Чака работы в его отделении и без того по горло.

— Я посоветуюсь с Мэри-Пэт. Ещё что-нибудь?

— Извини, дружище, но об этом тебе придётся спросить босса.

Проклятье! — подумал Райан, глядя на уходящего Мюррея. Почему у нас всегда столько тайн?

6. Взглянув внутрь, видишь снаружи

Во многих отношениях действовать в Японии было на редкость трудно. Одной из причин этого являлась, конечно, расовая проблема. Строго говоря, Япония не представляла собой однородное общество. Здесь жили айны, древние обитатели японских островов, но они населяли главным образом самый северный остров, Хоккайдо. Их по-прежнему называли аборигенами, они были почти полностью изолированы от остального японского общества, и отношение к ним было не из лучших. Кроме того, здесь жило немало корейцев, их предков ввозили в Японию в начале века как дешёвую рабочую силу, подобно тому как Америка принимала иммигрантов на побережья Тихого и Атлантического океанов. Однако в отличие от Америки Япония отказывалась предоставить иммигрантам своё гражданство, если только они не соглашались полностью адаптироваться к японским условиям, превращаясь на самом деле в натурализованных японцев, что было особенно странно, потому что сами японцы были выходцами из Кореи, что убедительно доказали исследования ДНК. Впрочем, японцы — особенно представители высших слоёв населения — категорически и в большинстве своём с негодованием отрицали это. Для японцев все иностранцы относились к категории гайджин. Это слово, как и множество других, имело в японском языке разные оттенки. Обычно оно великодушно переводилось как «иностранцы», однако могло означать и «варвары», подумал Чёт Номури, в том уничижительном смысле, который имело это слово, когда впервые было употреблено греками. Ирония заключалась в том, что он сам, являясь американским гражданином, относился к гайджин, несмотря на своё чисто японское происхождение. И хотя он рос, испытывая ненависть к расистской политике американского правительства, когда-то причинившего немало зла его семье, ему понадобилось провести на земле предков всего лишь неделю, чтобы уже мечтать о возвращении в Южную Калифорнию, где жизнь была такой приятной и спокойной.

Живя и «работая» здесь, Честер Номури испытывал странные ощущения. Прежде чем его отобрали для участия в операции «Сандаловое дерево», он подвергся тщательной проверке. Номури стал сотрудником ЦРУ вскоре после окончания Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и не очень хорошо понимал причины, побудившие его сделать такой выбор, разве что смутное стремление к приключениям, смешанное с семейной традицией государственной службы. Оказавшись в ЦРУ он, к собственному удивлению, обнаружил, что ему нравится там. Это так напоминало работу в полиции, а Номури обожал полицейские романы и телефильмы. Больше того, служба в ЦРУ была чертовски интересной. Каждый день он узнавал что-то новое. Казалось, он сидит в классе, а перед ним проходит увлекательная история мира. И всё-таки самым важным уроком, который он усвоил, было осознание того, сколь мудрым и проницательным человеком был его прадед. Номури не закрывал глаза на недостатки Америки, но предпочитал жить там, а не в любой другой стране, где ему довелось побывать. Вместе с этим ощущением пришла гордость за свою работу, хотя он всё ещё не совсем понимал, в чём заключается его задание. Конечно, и управление, пославшее его сюда, тоже не все понимало, но Номури не осознавал этого, когда при подготовке на «Ферме» ему говорили о гибких рамках задания. В конце концов, разве такое возможно? По-видимому, это какая-то непонятная для него профессиональная шутка.

В то же самое время Номури был слишком молод и неопытен, чтобы должным образом оценить существующую здесь двойственную обстановку, позволяющую агентам действовать с такой лёгкостью. В особенности это касалось пригородных поездов.

В вагонах набивалось столько людей, что по коже у него бежали мурашки. Номури не ожидал оказаться в стране с такой плотностью населения, что постоянно приходилось стоять, прижавшись к самым разным незнакомцам, и скоро он понял, что маниакальное стремление японцев к чистоте, личной гигиене и сдержанному поведению просто следствие этого. Люди настолько часто сталкивались, прижимались или каким-то другим образом находились в физическом контакте друг с другом, что недостаток подчёркнутой вежливости привёл бы к такой бойне на улице, по сравнению с которой насилие, царившее в самых преступных районах американских городов, показалось бы детскими играми. Сочетание вежливого смущения и улыбки после случайного соприкосновения с ледяной личной замкнутостью помогало здешним жителям переносить такую жизнь, хотя Номури все ещё не сумел привыкнуть к этому. «Человеку нужен простор» — эта фраза пользовалась огромной популярностью в Калифорнийском университете. В Японии, совершенно очевидно, её встретили бы с непониманием, потому что как раз простора здесь не было.

Непонятным было и отношение к женщинам. В переполненных вагонах пригородных поездов стоящие и сидящие служащие по пути на работу и с работы читали комиксы, называющиеся здесь манга.Это были сокращённые варианты романов, что вызывало у Номури серьёзное беспокойство. Недавно в продажу снова поступила популярная книга восьмидесятых годов под названием «Рин-Тин-Тин». Но это был не добродушный пёс из телевизионного сериала пятидесятых годов, демонстрировавшегося по американскому телевидению, нет, это был пёс, наделённый собакой-любовницей, который беседовал с нею и… занимался сексом. Такого рода произведение не вызывало восторга у Номури, но вот впереди на скамье сидит пожилой служащий и увлечённо разглядывает страницу за страницей, а рядом, вперив взгляд в окно поезда, стоит японка, может быть заметив, что за книга в руках соседа, а может быть, и нет. Война между мужчинами и женщинами в этой стране несомненно идёт по другим правилам, чем в Америке, подумал Номури. И тут же постарался забыть об этом. В конце концов, это не входило в его задание. Впрочем, он не подозревал, что скоро поймёт, насколько был неправ.

Он не увидел момента передачи. Стоя в третьем вагоне поезда у задней двери и держась за поручень над головой, он читал газету и даже не заметил, как в карман его плаща кто-то сунул конверт. Так всегда это происходило — в какой-то момент плащ становился чуть тяжелее. Однажды он повернулся и… никого не увидел. Черт побери, он действительно стал членом профессиональной организации.

Через восемнадцать минут поезд подошёл к перрону вокзала, двери раздвинулись, и из вагонов лавиной хлынули толпы спешащих людей. Служащий, сидевший в десяти футах от него, сунул в портфель свой «иллюстрированный роман», вышел из вагона и направился к месту работы, сохраняя бесстрастное выражение лица и несомненно скрывая свои мысли за маской равнодушия. Номури направился в свою сторону, застёгивая на ходу пиджак и пытаясь догадаться, какими будут новые инструкции.

* * *

— Президент знает об этом?

— Нет ещё, — покачал головой Райан.

— Может быть, его следует поставить в известность? — спросила Мэри-Пэт.

— Я так и сделаю, когда наступит время.

— Мне не хотелось бы подвергать риску своих людей ради…

— Риску? — поднял брови Райан. — Мне нужно, чтобы он всего лишь собрал информацию, а не вступал в контакт и разоблачал себя. Из тех донесений, с которыми мне до сих пор довелось познакомиться, я понял, что ему приходится только подбрасывать собеседникам невинные вопросы, а если их разговоры в раздевалке не отличаются от наших — в том нет никакой опасности.

— Ты ведь знаешь, что я имею в виду, — прикрыв ладонью усталые глаза, заметила заместитель директора ЦРУ по оперативным вопросам. Позади трудный день, и она обеспокоена благополучием своих полевых агентов. Так должен поступать каждый заместитель директора по оперативным вопросам, а Мэри-Пэт была женщиной и матерью, к тому же в прошлом её тоже арестовывали сотрудники Второго главного управления КГБ.

Операция «Сандаловое дерево» проходила сначала достаточно невинно — если вообще разведывательные операции в иностранных государствах можно назвать невинными. До неё аналогичную операцию ФБР и ЦРУ проводили совместно. Операция завершилась крайне неудачно: японская полиция арестовала американского гражданина и обнаружила у него инструменты взломщика вместе с дипломатическим паспортом, и последнее в данном случае не пошло ему на пользу. Сведения об этом даже просочились в газеты. К счастью, средства массовой информации не сумели понять о чём идёт речь. В Японии одни постоянно покупают информацию у других. Часто такая информация относится к разряду секретной или даже для особенно ограниченного круга, и в итоге американские интересы пострадали.

— Он действительно так хорош? — спросил Райан.

На лице Мэри-Пэт едва не появилась довольная улыбка.

— Очень хорош. Это у него от природы. Сейчас он быстро учится тому, как влиться в японское общество, и устанавливает знакомства с людьми, от которых он мог бы почерпнуть полезную информацию. Мы помогли ему создать собственную фирму, и она даже приносит неплохой доход. Он получил указание действовать с максимальной осторожностью, — ещё раз напомнила миссис Фоули.

— Я знаю, МП, — устало пробормотал Райан. — Но если дело обстоит именно так…

— Понимаю, Джек. Меня тоже встревожило то, что прислал Мюррей.

— Значит, ты веришь в это? — спросил Райан, не зная, какой ответ ожидать.

— Да, верю, и Мюррей верит тоже. — Она помолчала. — Если у нас появится что-либо по этому вопросу, что тогда?

— Вот тогда я пойду к президенту и мы, возможно, сумеем вывезти оттуда тех, кто хотят быть вывезенными.

— Я не могу так рисковать Номури! — излишне громко воскликнула миссис Фоули.

— Господи, Мэри-Пэт, я и не рассчитывал на это. Послушай, я ведь тоже устал, правда?

— Значит, ты хочешь, чтобы я послала туда другую группу для прикрытия Чета? — спросила она.

— Разве не ты проводишь операцию? Я говорю тебе, что нужно сделать, а не как. Успокойся, МП. — После этих слов советник по национальной безопасности увидел на лице заместителя директора ЦРУ извиняющуюся улыбку.

— Прости, Джек. Я всё время забываю, что по части оперативной работы ты новичок.

* * *

— Химические продукты, которые входят в состав нашего топлива, могут использоваться в промышленности, — объяснил русский полковник американскому.

— Вам повезло. Наше топливо годится только для сжигания, и при этом образуется ядовитый дым, от которого гибнет все живое. — Вообще-то дым от жидкого ракетного топлива тоже не был живительным дуновением свежего ветерка, но, если разобраться, его составляющие действительно представляли собой химические соединения, пригодные для широкого промышленного применения.

На глазах обоих полковников техники присоединили толстый шланг от стояка рядом с «пускателем» — так русские называли пусковую шахту — к цистерне для перевозки на химический завод остатков триокиси азота. У дна шахты с помощью другого шланга закачивали сжатый газ в бак с окислителем, чтобы вытеснить из него оставшуюся едкую жидкость. Боеголовка с верхней части ракеты была уже удалена, и американец видел крепления, где она ещё недавно присоединялась к корпусу. Сейчас боеголовка лежала в другом грузовике, который под охраной двух бронетранспортёров БТР-70 впереди и трех сзади направлялся на место, где с неё снимут боевой заряд и окончательно демонтируют.

Америка покупала плутоний. Тритий из боеголовок останется в России и скорее всего будет продан на международном рынке для изготовления циферблатов часов и измерительных приборов. Стоимость трития достигала пятидесяти тысяч долларов за грамм, и его продажа принесёт русским немалые деньги; Может быть, именно поэтому, подумал американец, его русские коллеги и работали так энергично.

Это была первая пусковая шахта межконтинентальной баллистической ракеты СС-19, демонтируемая в 53-м полку Ракетных войск стратегического назначения. Шахта походила на американские пусковые шахты, выводимые из строя под наблюдением русских специалистов, и в то же время отличалась от них. Такая же масса железобетона, уходящего в землю, только эта шахта находилась в лесу, тогда как американские размещались на открытом пространстве, что свидетельствовало о различных представлениях об их безопасности. Да и климат здесь мало отличался от климата в Северной Дакоте, где на открытой равнине обычны сильные ветры. Они усиливают ощущение холода, в то время как здесь, в России, ниже температура. Наконец техник поворотом вентиля запер клапан, шланг подняли наверх, и цистерна отъехала.

— Не возражаете, если я посмотрю? — спросил полковник американских ВВС.

— Пожалуйста. — Русский полковник сделал жест в сторону пусковой шахты и даже вручил американцу мощный электрический фонарь. На его лице промелькнула насмешливая улыбка.

Сукин ты сын! — захотелось воскликнуть полковнику Эндрю Малколму. На дне шахты виднелась лужа ледяной воды. Разведданные оказались ошибочными уже в который раз. Кто бы мог поверить в это?

* * *

— Обеспечить поддержку? — спросил Динг.

— Не исключено, что для вас это окажется всего лишь туристической поездкой, — сказала миссис Фоули, на мгновение поверив в это.

— Вы сами проинструктируете нас? — поинтересовался Джон Кларк, переходя к делу. В конце концов, ему остаётся винить только себя, поскольку они с Дингом составляли одну из лучших оперативных групп ЦРУ. Кларк взглянул на Чавеза. Да, парень за последние пять лет продвинулся далеко. Он закончил колледж и готовился к защите диссертации на степень магистра, и не по какой-нибудь там ерунде, а по международным отношениям.

Работа Динга в ЦРУ вызвала бы инфаркт у его профессоров, поскольку их представление о международном праве не включало нарушение суверенитета других государств. Об этом говорил сам Доминго Чавез в пыльной африканской пустыне, читая учебник истории и готовясь к одному из предстоящих семинаров. Впрочем, парень все ещё не научился скрывать эмоции и по-прежнему временами проявлял вспыльчивость, свойственную его характеру. Правда, Кларк не мог понять, является ли эта вспыльчивость невольной или это намеренно Динг поддерживает репутацию, которую заслужил. В каждой организации — в данном случае на «Ферме» и в коридорах управления — оперативники должны проявлять индивидуальные, только им присущие черты. Репутация самого Джона была общеизвестна. О нём говорили шёпотом, наивно полагая, что он не узнает об этом. Динг тоже стремился иметь своё лицо. Ну что ж, это вполне понятно.

— Фотографии? — негромко спросил Чавез и взял снимки, которые протянула ему миссис Фоули. Их было шесть. Динг внимательно смотрел на каждый и передавал один за другим своему старшему напарнику. Голос молодого человека оставался спокойным, хотя на лице отразилось отвращение.

— Значит, если Номури сумеет обнаружить знакомое лицо и его местонахождение, как нам поступить? — спросил Динг.

— Вы оба вступаете с нею в контакт и спрашиваете, хочет ли она получить бесплатный билет для возвращения домой, — ответила миссис Фоули, промолчав о том, что по прибытии в США девушка будет подвергнута самому пристрастному допросу.

ЦРУ ничего не даёт бесплатно.

— Какой будет легенда? — поинтересовался Джон.

— Пока ещё не решили. Перед отъездом вам придётся как следует поработать над языком.

— В Монтерее? — улыбнулся Чавез. Этот город был одним из самых приятных мест в Америке, особенно в такое время года.

— Две недели, интенсивное обучение с полным погружением. Вылетаете сегодня вечером. Вашим учителем будет русский по фамилии Лялин, Олег Юрьевич Лялин. Это бывший майор КГБ, перешедший к нам несколько лет назад. В Японии у него была своя агентурная сеть под названием «Чертополох». Именно он передал ту информацию, на основании которой вы с Дингом установили подслушивающие устройства на авиалайнере.

— Вот как! — удивился Чавез. — Без него…

Миссис Фоули кивнула, довольная тем, что Динг так быстро сообразил и установил связь с прошлым.

— Совершенно верно. Там у него прелестный дом на берегу. Он оказался блестящим преподавателем японского языка, наверно, потому что когда-то ему самому пришлось учиться. — Предоставление политического убежища Лялину оказалось весьма выгодным для ЦРУ. По завершении бесконечных допросов он начал успешно преподавать в лингвистической школе вооружённых сил, где жалованье ему платило Министерство обороны. — К тому времени, когда вы научитесь заказывать ланч и спрашивать по-японски, где находится туалет, мы разработаем для вас легенду и подготовим необходимые документы.

Кларк улыбнулся и встал.

— Значит, снова за работу.

— Вперёд, на защиту Америки, — с улыбкой произнёс Динг, поднимаясь следом, и положил фотографии на стол миссис Фоули. Он ничуть не сомневался, что оборона его страны осталась в прошлом. Услышав его слова, Кларк едва не согласился с шуткой, но тут к нему вернулись воспоминания, и лицо оперативника обрело прежнее бесстрастное выражение.

* * *

Это не было их виной, а представляло собой всего лишь объективную реальность. При населении, вчетверо превышающем американское, и пригодной для проживания территории, которая в три раза меньше, чем у Соединённых Штатов, они столкнулись с необходимостью что-то предпринять. Жителям Индии требовалась работа, продовольствие, предметы первой необходимости, наконец, они хотели иметь все то, что имеют жители других стран мира. Поэтому всё было так просто. Нельзя сказать «нет» девятиста миллионам человек. В особенности если ты являешься одним из них. Вице-адмирал В. К. Чандраскатта сидел в кожаном кресле на мостике авианосца «Вираат». Его долг, как это говорилось в данной им присяге, заключался в том, чтобы исполнять приказы правительства, но прежде всего Чандраскатта служил своему народу. Чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть вниз с адмиральского мостика на офицеров и матросов, особенно на последних — лучших представителей его народа. Они покинули сушу, оставили привычную жизнь, которую вели на индийском субконтиненте, чтобы попытаться начать новую, и прилагали все силы, достойно исполняя свои обязанности, потому что каким бы скудным ни было их флотское жалованье, оно намного превосходило то, что им платили в стране, где уровень безработицы колебался между двадцатью и двадцатью пятью процентами. Сколько времени понадобилось его стране, чтобы научиться удовлетворять свои потребности в продовольствии? Двадцать пять лет? И даже это явилось результатом своего рода благотворительности, помощи, которую западные страны оказали в развитии сельскохозяйственной науки. Достигнутые успехи все ещё вызывали раздражение у многих — можно подумать, их страна, колыбель древней культуры, родина цивилизации, не смогла определить собственную судьбу. Порой даже искренняя благотворительность может лечь тяжким бременем на душу нации.

А что теперь? Наконец экономика его страны начала развиваться, но и это имело свои пределы. Индия нуждалась в природных ресурсах, но больше всего — в жизненном пространстве, которого так не хватало. На севере страны простирались самые грозные в мире горные хребты. На востоке — Бангладеш со своими проблемами, ещё более страшными, чем у самой Индии. К западу — Пакистан, также перенаселённый, древний религиозный враг, война с которым вполне могла нарушить снабжение Индии нефтью, получаемой из мусульманских стран Персидского залива, а это само по себе грозит катастрофой.

Какое невезение, подумал адмирал, поднося к глазам бинокль и осматривая свой флот — в данный момент другого занятия не было. Если его страна ничего не предпримет, лучшее, на что она может надеяться, — это сохранение существующего положения и дальнейшая стагнация. А вот если она обратит свой взгляд на окружающие регионы, начав активные поиск жизненного пространства… Однако принципы «нового мирового порядка» гласили, что Индия не имеет права предпринимать что-либо подобное. Ей отказали в стремлении к величию страны, уже достигшие его и потому опасающиеся, что их могут догнать другие.

Доказательства тому находились прямо перед ним. Его военно-морской флот был одним из самых могучих в мире, созданный и подготовленный на средства, которых страна не могла позволить себе, а потому находилась сейчас в столь тяжёлом экономическом положении. Индийские корабли плавали в одном из семи океанов, единственном, который получил своё название в честь страны, но даже здесь его флот уступал по мощи части американского флота. Это приводило адмирала в ярость. Именно Америка являлась той страной, которая диктовала свои условия, указывала, что может делать Индия, а что — нет, Америка, история которой насчитывала всего-то чуть больше двухсот лет! Выскочки. Разве американцы воевали с Александром Македонским или грозным ханом? Эпоха «великих открытий» была начата европейскими мореплавателями, которые стремились достичь Индии, а теперь страна, которую открыли по чистой случайности, отказывает в справедливом стремлении древней родины адмирала к величию и могуществу. Адмиралу нелегко было скрыть все эти нахлынувшие чувства за бесстрастной маской профессионала, особенно когда вокруг шныряли офицеры его штаба.

— Радиолокационный контакт, пеленг один-три-пять, расстояние двести километров, — послышался голос оператора. — Курс сближения, скорость пятьсот узлов.

Адмирал повернулся к начальнику штаба и кивнул. Капитан первого ранга Мехта поднял телефонную трубку и отдал короткую команду. Индийская эскадра находилась в стороне от судоходных маршрутов, и появление самолётов говорило само за себя. Четыре американских истребителя-штурмовика F-18E «хорнет» взлетели с палубы одного из американских авианосцев, плывущих где-то к северо-востоку от эскадры адмирала Чандраскатты. Они прилетали ежедневно, утром и вечером, а иногда и ночью, чтобы продемонстрировать, что американцам известно местонахождение его эскадры, и дать ему понять, что он не знает и не может знать, где находятся они сами.

Через мгновение адмирал услышал характерный рёв двух истребителей вертикального взлёта «харриер». Он знал, что эти дорогие и отличные машины всё-таки не могут составить конкуренцию приближающимся американским «хорнетам». Сегодня адмирал распорядился поднять четыре «харриера» — два с «Вираата» и два с «Викранта», — чтобы перехватить четырех — похоже, четырех — американцев. Пилоты увидят друг друга и помашут руками, демонстрируя дружеское расположение и зная, что это обоюдная ложь.

— Мы можем осветить их радиолокаторами систем ПВО, показать, что нам надоели эти игры, — негромко предложил капитан Мехта.

Адмирал покачал головой.

— Нет. Они почти ничего не знают о наших ракетных системах «корабль-воздух», и мы не будем добровольно давать им эту информацию. — Частоты, диапазон и скорость повторения радиолокационных импульсов на индийских кораблях оставались секретными, и американская разведка, по-видимому, так и не удосужилась заняться ими. Это означало, что американцы, возможно, не смогут заглушить или поставить электронные помехи для его систем — впрочем, может быть, и смогут, но не будут в этом уверены, и это обстоятельство превратится для них в источник беспокойства. Такой козырь не был особенно выигрышным, однако другого у адмирала не было. Чандраскатга отпил не торопясь глоток чая, подчёркивая своё самообладание. — Нет, мы заметим их появление, встретим по-дружески, и пусть улетают обратно.

Мехта кивнул и молча удалился, подавляя кипящую в нём ярость. Этого следовало ожидать. Он был начальником штаба флота, и в его обязанности входила разработка оперативного плана, направленного на то, чтобы одолеть американцев, если возникнет такая необходимость. Мехта знал, что одержать победу над американцами практически невозможно, однако это не избавляло его от работы над планом, и потому ощущение бессильной ярости было вполне объяснимо. Чандраскатта поставил чашку, наблюдая за тем, как «харриеры» сорвались с изгибающейся вверх, подобно лыжному трамплину, лётной палубы и стремительно набирали высоту.

— Каково состояние лётчиков? — спросил адмирал у своего начальника воздушных операций.

— Они разочарованы, но продолжают действовать великолепно. — В ответе прозвучала заслуженная гордость, чего и следовало ожидать. Лётчики были блестяще подготовлены. Адмирал часто обедал у них за столом, и мужественные молодые лица служили для него источником гордости. Это были отличные молодые парни, ничуть не уступающие лучшим пилотам других стран. Ещё более важно то, что они стремились доказать это.

Однако у всего индийского флота было только сорок три истребителя FRS-51 «харриер». На авианосцах «Вираат» и «Викрант», входящих в состав эскадры Чандраскатты, находилось тридцать таких истребителей, а это уступало числу самолётов на борту одного американского авианосца. И все потому, что американцы первыми начали гонку вооружений, вырвались вперёд и объявили о её завершении, напомнил себе Чандраскатта, прислушиваясь к разговорам своих лётчиков по открытым каналам радиосвязи. Это весьма несправедливо.

* * *

— Итак, что ты хочешь сказать мне? — спросил Джек.

— Нас провели за нос, — ответил Робби. — Русские ракеты нуждаются в регулярном техническом обслуживании. И знаешь что? Последние пару лет технического обслуживания не производилось. Энди Малколм связался со мной сегодня вечером по сотовой связи. Когда он заглянул внутрь пусковой шахты, на дне её была вода.

— Ну и что?

— Извини, я забыл, что ты не очень в этом разбираешься, — сконфуженно улыбнулся Робби, напомнив Райану волка в овечьей шкуре. — Понимаешь, стоит тебе выкопать в земле яму, как рано или поздно она наполнится водой, верно? Если у тебя в этой яме хранится что-то ценное, воду приходится постоянно откачивать. Лужа на дне пусковой шахты означает, что русские не занимались этим регулярно, а это влечёт за собой повышенную влажность от испарений. Результатом является коррозия.

Райан наконец понял.

— Ты хочешь сказать, что их ракеты…

— Скорее всего их было бы невозможно запустить, даже если бы русским этого захотелось. Таковы последствия коррозии. Ракеты, наверно, просто стояли в пусковых шахтах вроде театральных декораций, поскольку ремонт их, после того как они вышли из строя, — дело опасное и сомнительное. Короче говоря, — Джексон положил тонкую папку на стол Райана, — таково мнение управления J-3.

— А каково мнение J-2? — спросил Джек, имея в виду разведывательное управление Объединённого комитета начальников штабов.

— Они никогда не верили этому, но, думаю, поверят теперь, когда мы откроем достаточное количество русских пусковых шахт и увидим внутри то же самое. Что касается моего мнения, — адмирал Джексон пожал плечами, — если Иван позволил нам увидеть это в шахте номер один, то можно предположить, что то же положение и в других шахтах. Русским теперь наплевать на свои ракеты.

Разведывательная информация всегда поступает из ряда источников, и заключение такого аналитика, как Джексон, особенно ценно. В отличие от офицеров разведки, в чьи обязанности входит оценка потенциала противника, что почти всегда осуществляется с теоретических позиций, Джексон относился к числу людей, проявляющих интерес к способности другой стороны нанести удар, и он узнал на собственном опыте, что заставить оружие действовать намного труднее, чем просто смотреть на него.

— Помнишь, ведь совсем недавно мы считали их таким грозным противником?

— Я никогда не придерживался подобной точки зрения, однако даже слабоумный придурок с пистолетом в руке может испортить тебе весь день, — напомнил Робби приятелю. — Итак, сколько денег им удалось выторговать у нас?

— Пять больших.

— Прекрасно, деньги налогоплательщиков в действии. Мы только что заплатили русским пять миллиардов долларов за демонтаж ракет, не способных взлететь из пусковых шахт, если только сначала не будут взорваны стоящие на них боеголовки. Просто сказочная сделка, доктор Райан.

— Им нужны деньги, Роб.

— Мне тоже. Понимаешь, приятель, я стараюсь наскрести достаточно денег, чтобы мои самолёты могли летать.

Мало кто понимал, что каждый корабль в составе военно-морского флота и каждый танковый батальон действовали на основе строго ограниченных бюджетных ассигнований. Несмотря на то что у командиров не было чековых книжек, они имели право брать со складов столько припасов — топлива, оружия, запчастей, даже продовольствия, если речь шла о военных кораблях, — сколько было выделено им на год. Нередко случалось, что в конце финансового года военному кораблю приходилось неделями стоять у причала, потому что он исчерпал лимит. Это означало срыв какого-то задания и недостаточную боевую подготовку команды. Пентагон, таким образом, занимал исключительное место среди государственных департаментов, так как ему приходилось существовать на основе фиксированных и часто сокращающихся ассигнований.

— Как долго, по твоему мнению, мы сумеем просуществовать на урезанном бюджете?

— Я всё время твержу ему об этом. Понимаешь, Роб, председатель…

— Строго между нами, председатель объединённого комитета считает, что операции — это что-то, что проводится хирургами в больницах. А если ты проговоришься об этом, конец всем урокам игры в гольф.

— Как ты считаешь, сколько мы выиграли, устранив русских из ракетно-ядерной гонки? — спросил Райан, надеясь, что Робби хоть немного успокоится.

— Намного меньше, чем сократив финансирование морских операций. На случай, если ты не заметил: американский Военно-морской флот резко уменьшился, и мы вынуждены выполнять поставленные перед нами задачи, имея в своём распоряжении на сорок процентов меньше кораблей, чем в прошлом. А вот океан остался таким же большим, понимаешь? Согласен, армия в несколько лучшем положении, зато ВВС ослаблены, да и морская пехота сосёт последнее молоко из тощей груди. А ведь морские пехотинцы по-прежнему остаются главной силой быстрого реагирования на случай, если мальчики и девочки из Туманного болота снова напортачат.

— Не учи учёного, Робби.

— Но это ещё не все, Джек. Нагрузка на личный состав продолжает расти. Чем меньше у нас кораблей, тем дольше они вынуждены находиться в море. А чем дольше они остаются в море, тем больше приходится платить за техническое обслуживание. Положение начинает походить на катастрофическое, которое сложилось в конце семидесятых. От нас уходят люди, Джек, потому что трудно убедить их так долго оставаться в отрыве от жены и детей. У лётчиков тоже тупиковая ситуация. Теряя таким образом опытных людей, приходится тратить больше средств на подготовку новых пилотов. Так что, как ни посмотри, боевая готовность снижается. — Адмирал явно сел на своего конька.

— Послушай, Роб, недавно я то же самое сказал в противоположном крыле этого здания. Я прилагаю все усилия, чтобы повысить обороноспособность. — Джек говорил теперь тоном высокопоставленного чиновника. Наконец они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Мы оба — старые пердуны.

— Это верно, прошло много времени с тех пор, как мы были молоды, — согласился Райан негромко, почти переходя на шёпот. — Я тогда преподавал историю, а ты каждый вечер взывал к Богу, умоляя Его помочь с повреждённой ногой.

— Наверно, делал это недостаточно усердно. Артрит меня замучил, — пожаловался Джексон. — Через девять месяцев мне предстоит пройти полное медицинское освидетельствование на годность к полётам. Как ты думаешь, каким будет заключение врачей?

— Тебе запретят летать?

— Навсегда, — равнодушно кивнул Джексон.

Райан знал, что это значит. Для лётчика, взлетавшего на истребителях с палуб авианосцев больше двадцати лет, запрет на полёты означал, что ты уже слишком стар, а признать это всегда нелегко. Больше он не сможет заниматься играми вместе с молодёжью. Раннюю седину можно объяснить генетикой, но запрет на полёты объясняется однозначно, а следовательно, придётся повесить в шкаф лётный костюм и шлем, согласиться, что ты больше не тот человек, которым стремился стать с десятилетнего возраста, что ты для этого недостаточно хорош, — и все это после того как на протяжении всей жизни тебе удавалось быть в числе лучших. Самым горьким воспоминанием останутся слова, сказанные им о лётчиках, которые были старше его в то время, когда он сам был младшим лейтенантом, — скрытые насмешки, многозначительные взгляды, которыми обменивались зелёные офицеры, даже не думавшие о том, что когда-нибудь и они окажутся в таком же положении.

— Роб, сколько хороших офицеров не стали даже кандидатами на должность командующего эскадрой. Они увольняются в звании капитанов третьего ранга после двадцати лет службы и становятся лётчиками авиакомпаний, развозящими по ночам почту для «Федерал экспресс».

— При этом неплохо зарабатывая.

— Ты уже выбрал себе должность? — При этих словах минорное настроение Джексона как рукой сняло. Он поднял голову и ухмыльнулся.

— Черт побери, раз я не могу танцевать, то по крайней мере могу наблюдать за танцами. Скажу тебе вот что, дружище, если ты хочешь, чтобы мы осуществляли все те превосходные операции, которые планируются в моём крошечном кабинете, нам нужна помощь с вашей стороны Потомака. Майк Дюбро делает все что может, но у него и его подчинённых тоже есть предел возможного, понимаешь?

— Ну что ж, адмирал, могу обещать вам, сэр, следующее: когда наступит момент для вашего назначения командующим боевым авианосным соединением, по крайней мере одно из них ещё останется в составе флота. — Оба понимали, что такое обещание немногого стоит, но гарантировать большее Райан не мог.

* * *

Она была номером пять. Самым поразительным явилось то… Впрочем, здесь всё было поразительным, подумал Мюррей, сидя в своём кабинете в шести кварталах от Белого дома. Больше всего Дэна беспокоил ход расследования. Вместе со своей группой он опросил немало женщин, которые признались — кто со стыдом, кто с нескрываемым волнением, а кто с гордостью и юмором, — что они спали с Эдом Келти, но только пятеро заявили, что это не было для них добровольным. У пятой по счёту женщины дополнительным фактором явились наркотики, и она испытывала чувство одиночества и глубокого стыда из-за того, что ей казалось, будто она одна попала в ловушку.

— Твоё мнение? — спросил Билл Шоу, тоже усталый после длинного рабочего дня.

— У нас есть все необходимые доказательства, показания пяти жертв насилия, четверо из которых живы. Два случая изнасилования настолько очевидны, что не вызовут сомнения в любом суде. В их число не входит Лайза Берринджер. Ещё две подтвердили использование наркотиков на территории федерального округа. Две первые независимо друг от друга дали свидетельские показания, которые в точности, буквально слово в слово, совпадают, — они опознали наклейки на бутылках с бренди, обстановку в комнате и всё остальное.

— Надёжные свидетели? — спросил директор ФБР.

— Надёжнее в таких случаях не бывает. Пора приступать к следующему этапу.

Шоу согласно кивнул. Скоро поползут слухи. Невозможно длительное время вести тайное расследование, даже при самых благоприятных обстоятельствах. Кое-кто из тех, что подверглись допросу, с симпатией относятся к обвиняемому, и, несмотря на осторожно сформулированные вопросы, им не потребуется особого воображения, чтобы понять их смысл — в немалой степени потому, что они сами подозревают это. В таком случае отказавшиеся стать свидетельницами тут же обратятся к человеку, который является объектом расследования, чтобы предупредить его, будучи либо убеждены в его невиновности, либо надеясь на личную выгоду. Вице-президент США, будь он преступником или нет, всё-таки обладал немалой властью и по-прежнему мог оказывать важные услуги. В другое время бюро вообще не смогло бы продвинуться так далеко. Министр юстиции или сам президент дал бы им понять, что расследование лучше прекратить, старшие представители администрации вступили бы в контакт с жертвами, предложили бы им ту или иную компенсацию, и во многих случаях это сработало бы. Единственная причина, по которой им удалось завершить расследование, в конце концов, заключалась в том, что ФБР имело разрешение президента, опиралось на помощь министра юстиции и пользовалось изменившейся юридической и моральной обстановкой в стране.

— Как только ты поговоришь с председателем…

Мюррей кивнул:

— Да, следовало бы немедленно организовать пресс-конференцию и изложить на ней суть дела и имеющиеся доказательства. — Сделать это они, конечно, не смогут. Сразу после разговора с председателем юридической комиссии Конгресса и лидером меньшинства, в котором эти политические деятели будут ознакомлены с основными доказательствами, информация тут же просочится в прессу. Единственный козырь, который остаётся в руках Мюррея и его следственной группы, — это выбор времени дня. Беседу с конгрессменами следует назначить на достаточно позднее время, чтобы новости не попали в утренние газеты, что вызовет гнев редакторов «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс». Бюро вынуждено строго соблюдать правила. Оно не может организовать утечку информации, потому что предстоял уголовный процесс и права обвиняемого должны охраняться так же тщательно, как и права его жертв, — даже ещё тщательней. В противном случае доказательства, представленные на процессе, окажутся под сомнением.

— Мы сами примем необходимые меры, Дэн, — наконец сказал Шоу. — Я попрошу министра юстиции позвонить ему и условиться о встрече. Может быть, это поможет ненадолго задержать утечку информации. Что тебе сказал президент в тот раз — меня интересует его точная фраза?

— Президент — хороший парень. — Помощник директора воспользовался похвалой, распространённой среди сотрудников ФБР. — Президент произнёс: «Преступление — это преступление». Дарлинг, правда, попросил вести по возможности «чёрное» расследование, но этого следовало ожидать.

— Ну что ж, хорошо. Я лично буду информировать его о происходящем.

* * *

Номури, получив задание, как обычно, взялся за дело без промедления. Сегодня ему предстояло снова встретиться в бане с той же компанией — не иначе, подумал он, у меня самая чистая работа во всём управлении. Вдобавок это был один из лучших способов, сбора информации, и он надеялся ещё больше облегчить его, прихватив с собой большую бутылку сакэ, которая теперь полупустой стояла на краю деревянной ванны.

— Я уже жалею, что ты рассказал мне о той блондинке, — небрежно заметил Номури. Он сидел с закрытыми глазами в своём углу ванны по горло в воде, чувствуя, как она обволакивает и расслабляет все его мышцы. Вода была достаточно горячей, чтобы понизить кровяное давление и вызвать ощущение эйфории. Тому же способствовало и воздействие алкоголя. Многим японцам свойственно генетическое отклонение, называемое на Западе восточным румянцем или, что нравится страдающим от этого гораздо меньше, патологической интоксикацией. По сути дела это расстройство обмена веществ, означающее, что даже при относительно небольшой дозе алкоголя происходит быстрое опьянение. К счастью, такое генетическое отклонение не коснулось семьи Номури.

— Почему же? — подал голос сидевший в углу напротив Казуо Таока.

— Никак не могу выбросить из головы эту американскую ведьму! — добродушно бросил Номури. В бане обычно царила атмосфера дружеской откровенности. Японец, сидевший рядом, энергично потёр голову и засмеялся вместе с остальными.

— Не иначе, тебе хочется услышать побольше подробностей? — произнёс он и, когда Номури промолчал, продолжил, зная, что и всем остальным это будет интересно: — Между прочим, ты был прав. У них слишком большие ступни и груди, а вот поведение… ну что ж, этому, в конце концов, можно научиться. — Он сделал драматическую паузу.

— Давай, рассказывай, не мучай, — послышался притворно раздражённый голос ещё одного посетителя.

— Дай собраться с мыслями, — недовольно проворчал говоривший, вызвав взрыв весёлого хохота. — Так вот, для идеальной красавицы груди у них и впрямь великоваты, но в жизни приходится чем-то жертвовать, и мне, по правде, доводилось видеть формы и похуже…

А ведь он и на самом деле неплохой рассказчик, подумал Номури. На это тоже нужен талант. Послышался хлопок пробки — и один из присутствующих разлил сакэ по маленьким чашкам. Вообще-то спиртные напитки в банях были запрещены, но на это правило — большая редкость для Японии — обычно не обращали внимания. Номури, не открывая глаз, протянул руку за своей чашкой и постарался блаженно улыбнуться, словно думал о голубоглазой красавице, прислушиваясь к рассказу, из которого узнал немало новых подробностей. Описание девушки было детальным и все больше походило на фотографию, полученную им вместе с материалами в утреннем поезде. И всё-таки сделать однозначный вывод пока было трудно.

Тысячи девушек могли подойти под такое описание, и Номури не испытывал особой досады, прислушиваясь к рассказу. В конце концов, она сама выбрала для себя такую жизнь и всё-таки оставалась американской гражданкой, так что если он сможет помочь ей, то постарается это сделать. Задание казалось ему тривиальным дополнением к полученному ранее, но по крайней мере он получил возможность задавать вопросы, сближающие его с членами этого мужского сообщества. Таким образом, надежды получить от них важную информацию в будущем делались ещё более реальными.

* * *

— У нас нет выбора, — произнёс мужской голос в другой бане, которая располагалась не особенно далеко от первой. — Нам нужна ваша помощь.

Этого следовало ожидать, подумали остальные пятеро. Вопрос заключался лишь в том, кто из них первым окажется в затруднительном положении. Судьба наложила свою тяжёлую руку на этого мужчину и его компанию. Это отнюдь не уменьшало его собственный позор, он был вынужден обратиться за помощью, и остальные чувствовали испытываемую им боль, сохраняя бесстрастные лица и вежливые манеры. Более того, сейчас все они разделяли ещё одно общее чувство: страх. Теперь, когда такое уже однажды случилось, это может повториться с гораздо большей лёгкостью. Кто из них будет следующим?

По сути дела нет более надёжного способа вложения денег, чем в недвижимость, собственность, которую вы видите и можете ощупать, построить на ней что-то или жить там, нечто зримое и осязаемое для других. Несмотря на то что в Японии не прекращались усилия по расширению земельных угодий — например, отвоёвывали земли у моря для строительства новых аэропортов, — общее правило оставалось здесь таким же справедливым, как и в других странах: покупать землю имело смысл, потому что её больше не делали, а следовательно, цены на земельные участки не понижались.

Однако в Японии такое положение, общее для всех, нарушалось уникальным своеобразием местных условий. Законы о землепользовании искажались из-за чрезмерных прав, которые имели владельцы небольших участков земли, используемой для сельскохозяйственного производства, и нередко среди высотных зданий в пригородах можно было видеть крохотные клочки земли размером в четверть гектара, на которых выращивались овощи. Эта и без того небольшая страна — её территория равнялась площади Калифорнии, — но с населением, составляющим примерно половину американского, становилась все более густонаселённой. Лишь малая часть земли тут годилась для производства сельскохозяйственной продукции, а хотя близость сельскохозяйственных угодий всегда создавала более благоприятные условия для проживания людей, основная часть населения переполняла горсточку огромных перенаселённых городов, и там стоимость недвижимости вырастала ещё больше. Поразительным результатом этих на первый взгляд самых обычных обстоятельств было то, что недвижимость в одном Токио стоила выше всей земли в сорока восьми континентальных штатах Америки. Ещё более поразительным являлось то, что эта абсурдная ситуация воспринималась всеми как нечто само собой разумеющееся, хотя на самом деле она была такой же искусственной, как увлечение голландскими тюльпанами в семнадцатом веке. Но, как и в Америке, что представляла собой национальная экономика Японии, как не всеобщее убеждение, принятое на веру? Так думали все на протяжении целого поколения. Расчётливые японцы сберегали немалую часть своих заработков. Эти сбережения вкладывались в банки в таких колоссальных количествах, что объём средств для кредитования тоже являлся колоссальным, и в результате процентные ставки займов оставались низкими. Это позволяло предпринимателям покупать земельные участки и возводить на них строения, несмотря на цены, которые в любых других странах мира казались бы в лучшем случае разорительными, а в худшем — просто немыслимыми. Как это обычно происходит в атмосфере искусственно вызванного бума, такой процесс имел опасные последствия. Искусственно завышенная цена позволяла использовать недвижимость в качестве залога при займах и как обеспечение для пакетов акций, покупаемых при сделках с маржой[4]. Действуя таким образом, дельцы, кажущиеся на первый взгляд проницательными и дальновидными, сооружали по сути дела сложные карточные пирамиды, в основании которых лежало убеждение, что стоимость недвижимости в границах города Токио превышает ценность всей американской земли от Бангора до Сан-Диего. Высокая стоимость недвижимости в Японии больше всего другого оказала влияние на убеждение японских дельцов, что недвижимость в Америке является, в конце концов, такой же, как и у них в стране, и потому должна стоить значительно дороже, чем требуют за неё глупые американцы. К началу девяностых годов начали появляться первые тревожные симптомы. Стремительное падение японского фондового рынка угрожало крушением крупных счётов, основанных на сделках с маржей, и заставило некоторых владельцев подумать о продаже принадлежащей им недвижимости для покрытия расходов. И тут они с потрясением осознали не вызывающий особого удивления факт, что никто не собирается платить вздутую цену за участки земли, и, хотя все абстрактно соглашались с этой ценой, готовность платить такие суммы в действительности была, мягко говоря, не слишком реальной. В результате оказалось, что из основания карточной постройки, поддерживающего всю остальную пирамиду, незаметно исчезла одна карта и оставалось только ждать дуновения ветерка, чтобы рухнуло все огромное сооружение. Впрочем, на такую возможность при переговорах между крупными дельцами старались не обращать внимания.

До сегодняшнего дня.

Сидевшие в деревянной ванне были друзьями и партнёрами на протяжении многих лет, и, когда Козо Мацуда спокойно и с достоинством проинформировал остальных о финансовых трудностях, испытываемых его компанией, все тут же увидели на горизонте угрожающую им катастрофическую опасность, оказавшуюся намного ближе, чем они предполагали всего двумя часами раньше.

Присутствующие здесь банкиры могли бы предложить займы, однако процентные ставки будут теперь заметно выше. Промышленники пойдут навстречу, но это приведёт к снижению доходности их предприятий, что окажет отрицательное воздействие на и без того пошатнувшееся положение с акциями на фондовой бирже. Конечно, они могут спасти своего друга от разорения, но вместе с тем на нём навсегда останется клеймо неудачника, что исключит его из их тесной группы. Если они не придут к нему на помощь, ему придётся прибегнуть к последней, крайней мере — не привлекая внимания, выставить на продажу некоторые из принадлежащих ему зданий, надеясь, что кто-то согласится купить их по цене, близкой к действующей в данный момент, что, однако, было очень маловероятно, и все знали это. Сами они не пойдут на такой шаг, и, если станет известно, что «номинальная» цена зданий имеет столь же малое отношение к их действительной стоимости, как романы Жюля Верна к реальной жизни, они тоже понесут убытки. Банкирам придётся признать, что обеспечение предоставленных ими займов и, следовательно, безопасность вкладов, находящихся в их банках, тоже являются фиктивными. Масса «реальных» денег, ранее столь колоссальная, что осознавалась только как отвлечённая цифра, исчезнет, словно по мановению палочки в руке злого волшебника. По всем этим причинам они будут вынуждены поступить, как того требует необходимость, — окажут помощь Мацуде и его компании, спасут от краха, предоставив ему, разумеется, в обмен на определённые уступки, деньги, в которых нуждается его фирма для обеспечения проводимых ею операций.

Проблема, однако, заключалась в том, что они могут проделать это один раз, может быть, два и даже три, но не больше, потому что события начнут развиваться все более стремительно, сила инерции возрастёт и скоро наступит момент, когда даже их совместные усилия окажутся недостаточными, чтобы поддержать рушащийся карточный домик. О последствиях этого думать не хотелось.

Все шестеро сидели, глядя перед собой на воду в ванне и избегая взглядов друг друга, потому что в японском обществе не любят обнаруживать страх, а они испытывали именно страх перед будущим. В конце концов, они сами несли ответственность за происшедшее. Единолично управляя своими корпорациями, подобно тому как распоряжался своей финансовой империей Джон Пирпонт Морган, они обладали огромным личным могуществом, вели роскошный образ жизни и соответственно несли за все полную личную ответственность. Ведь именно они принимали решения, и если эти решения оказывались ошибочными, то только на них падала ответственность в обществе, где личная неудача воспринималась так же болезненно, как смерть.

— Ямата-сан был прав, — негромко произнёс один из банкиров, неподвижно сидя в ванне. — Я допустил ошибку, не согласившись с ним.

Удивляясь его смелости, все остальные ответили утвердительно, как один: «Хай».

— Нам нужно посоветоваться с ним по этому вопросу, — заметил другой.

* * *

Продукция, выпускаемая этим заводом, пользовалась таким спросом, что рабочие трудились здесь в две напряжённые смены. Огромное одинокое здание, расположенное среди холмов Кентукки, занимало свыше ста акров. Его окружали стоянки автомобилей. Одна — для машин, принадлежавших рабочим, и вторая — куда выгоняли заводскую продукцию. Кроме того, здесь же располагались площадки, где автомобили грузили на трейлеры и на железнодорожные платформы.

«Креста» — самый популярный новый автомобиль на американском и японском рынках — получила название по имени трассы бобслея на швейцарском курорте Сен-Мориц. Как-то один из японских промышленников, занятый производством автомобилей, изрядно набравшись, принял вызов и попробовал спуститься по обманчиво пологому спуску на санях. Он сел на сани, ринулся вниз, потерял управление при входе в первый же предательский поворот, вылетел с трассы и дальше мчался уже по баллистической кривой, а приземлившись, вывихнул ногу. В качестве благодарности трассе, преподавшей ему наглядный урок смирения, лёжа в местной больнице, он решил закрепить полученный опыт в названии следующего автомобиля, находившегося на тот момент в стадии разработки в чертежах и набросках.

«Креста», как почти все произведённое японской промышленностью, была шедевром автомобилестроения. В доступном по цене автомобиле с передним приводом и экономичным четырехцилиндровым двигателем с шестнадцатью клапанами с комфортом размещались два взрослых человека на передних сиденьях и двое-трое детей на заднем, и он сразу стал, по признанию журнала «Мотор тренд», машиной года. К тому же «креста» спасла от разорения японского промышленника, который до этого в течение трех лет нёс убытки из-за успешных усилий Детройта вернуть себе американский рынок. Ставший самым популярным среди молодых семей с детьми, допускавший множество вариантов отделки и дополнительных приспособлений, устанавливаемых по желанию покупателя, автомобиль производился по обеим сторонам Тихого океана, удовлетворяя глобальный спрос.

Завод, расположенный в тридцати милях от Лексингтона, штат Кентукки, был самым современным во всех отношениях. Рабочие получали здесь зарплату согласно профсоюзной шкале, так что у них не было надобности вступать в Объединённый профсоюз рабочих автомобильной промышленности, и при двукратных попытках создать на заводе профсоюзную организацию, проводимых под эгидой Национального совета по трудовым отношениям, тут не удалось собрать даже сорока процентов голосов, так что представители этой мощной организации были вынуждены покинуть завод, сетуя на поразительную незрелость рабочих.

Как на всех подобных предприятиях, в деятельности этого завода был какой-то элемент нереального. С одной стороны в здание поступали комплектующие, с другой — выезжали готовые автомобили. Кое-какие детали и узлы даже изготавливались в Америке, хотя их было не так много, как того хотелось бы американскому правительству. Да и менеджер предпочёл бы больше деталей производить на месте. Особенно часто необходимость этого проявлялась зимой, когда штормовая погода в северной части Тихого океана мешала своевременной доставке комплектующих, изготовленных в Японии, — задержка всего лишь одного судна даже на сутки создавала критическое положение, так как сборочный конвейер действовал, имея минимальный запас деталей на складе, а спрос на «кресты» превышал производственные мощности завода. Комплектующие прибывали главным образом в контейнерах по железной дороге с обоих побережий Америки через установленные графиком промежутки времени и накапливались в кладовых рядом с теми секциями сборочного конвейера, где крепились к шасси очередного автомобиля. Значительная часть сборки осуществлялась промышленными роботами, однако ничто не могло заменить искусных рук квалифицированного рабочего, его глаз и ума, и, говоря по правде, роботы выполняли главным образом те операции, которые так или иначе не нравились людям. Высокая эффективность завода позволила снизить стоимость «кресты», а напряжённый график с большим количеством сверхурочного труда отвечал интересам рабочих, которые впервые почувствовали вкус высокооплачиваемой работы и трудились не менее прилежно, чем их японские коллеги. К тому же, как отмечали японские инструкторы в разговорах между собой, а также сообщали руководству компании, американские рабочие трудились не просто прилежно, но и проявляли творческую сообразительность. Целая дюжина важных усовершенствований производственного процесса, предложенных рабочими этого завода, была немедленно принята на подобных заводах, расположенных за шесть тысяч миль отсюда. Японскому персоналу, осуществляющему контроль за производством, нравилась жизнь в Соединённых Штатах. Стоимость жилья и размеры участков, на которых находились дома, стали для них поразительным откровением, и, быстро привыкнув к новой обстановке, японцы начали осваиваться с местным гостеприимством, играть с американскими адвокатами в гольф, заезжать в «Макдональдсы» за чизбургерами, наблюдать, как их дети играют в мяч с маленькими американцами. Нередко японских специалистов поражало дружеское гостеприимство, так не похожее на то, что они ожидали. Местное кабельное телевидение даже включило в свои программы передачи Эн-эйч-кей для двухсот японских семей, желавших ощутить вкус дома. В то же самое время японцы, находящиеся в Америке, благодаря неожиданно высокой производительности сборочного завода в Кентукки и продолжающемуся падению доллара по отношению к йене приносили немалую прибыль своей корпорации, которая, к сожалению, едва покрывала расходы, связанные с импортом автомобилей из Японии. Вот почему на этой неделе был приобретён прилегающий участок земли для расширения завода, что позволило бы увеличить производственные мощности на шестьдесят процентов. Рассматривалась возможность введения третьей смены, но это затруднило бы весь технологический процесс и соответственно усложнило бы контроль за качеством автомобилей. Дирекция решила отказаться от такого шага, особенно в связи с возросшей конкуренцией со стороны автомобильных заводов американских корпораций в Детройте.

В начале сборочного конвейера двое рабочих крепили к шасси автомобиля топливные баки. Один из них в стороне от конвейера доставал бак из картонной коробки и ставил на движущуюся ленту, которая доставляла его ко второму рабочему, чьей обязанностью было установить эту громадную, но лёгкую деталь. Пластиковые лапы удерживали бак в течение того короткого времени, которое требовалось рабочему для крепления бака к шасси, затем лента конвейера перемещала будущий автомобиль к следующему рабочему месту.

Женщина-кладовщица обратила внимание на картонную коробку, которая оказалась влажной. Она провела по ней ладонью, поднесла руку к лицу и почувствовала запах морской соли. Видно, контейнер с топливными баками был неплотно закрыт, и, когда бушующие волны захлестнули его, вода попала внутрь. Хорошо ещё, подумала женщина, что баки изготовлены из оцинкованной стали, гарантирующей их герметичность при любой погоде. Подмокли около двадцати баков. Кладовщица заколебалась, не следует ли сообщить об этом бригадиру, оглянулась по сторонам, но не увидела его поблизости. У неё было право самой остановить конвейер, — что в сборочном цехе происходило крайне редко, — пока не подтвердится пригодность топливных баков. Теоретически в случае крайней необходимости это мог сделать каждый рабочий, но женщина работала здесь недавно и считала, что такое решение должен принять бригадир. Она снова в нерешительности оглянулась вокруг, её бездействие вызвало резкий свист ожидавшего деталь рабочего. Пожалуй, нет ничего страшного в том, что коробка промокла, решила она, положила бак на движущуюся ленту, открыла следующую коробку и забыла о происшедшем. Ей даже не могло прийти в голову, что она стала звеном в цепи событий, дальнейшее развитие которых приведёт к гибели одной семьи и нанесёт урон ещё двум.

Через две минуты топливный бак уже был укреплён на шасси очередной «кресты», и лента бесконечного конвейера понесла будущую машину в сторону открытых ворот, даже невидимых отсюда. Скоро на стальном шасси появятся новые детали, и наконец красный сверкающий красавец, уже заказанный семьёй из Гринвилла, штат Теннесси, выкатит из ворот сборочного цеха. Цвет машины был выбран по желанию жены, Кандейси Дентон, которая только что после двойняшек-дочерей, родившихся тремя годами ранее, подарила своему мужу Пирсу сына. Это будет первый новый автомобиль у молодой семьи, знак любви, испытываемой мужем к своей жене. Вообще-то машина была пока им не по карману, но покупку определяли чувства, а не деньги, и он знал, что сумеет каким-то образом найти выход. На следующий день автомобиль закатили на трейлер, чтобы доставить в автомагазин в Ноксвилле. Телекс с завода информировал дилера о предстоящем прибытии машины, и тот, не теряя времени, сообщил мистеру Дентону эту долгожданную новость.

Механикам магазина потребуется день на предпродажную подготовку, а затем автомобиль доставят заказчику — пусть с недельным опозданием из-за большого спроса на «кресты», но после тщательного осмотра и с временными номерами и страховкой. И разумеется, с полным баком, что поставит последнюю точку в уже предрешённой рядом обстоятельств судьбе Дентонов.

7. Катализатор

То, что всё происходило ночью, затрудняло работу. Даже ослепительное сияние десятков прожекторов не заменяло бесплатный солнечный свет. Искусственное освещение создавало необычные тени, которые постоянно оказывались не там, где их ожидали, а вдобавок двигающиеся рабочие отбрасывали и собственные тени, что действовало отвлекающе.

Каждая ракета-носитель СС-19, или Н-11, находилась внутри специальной капсулы. Чертежи такой капсулы — здесь она называлась коконом — были получены вместе с чертежами самой ракеты и являлись чем-то вроде дополнения; в конце концов японская корпорация заплатила за полный комплект чертежей и спецификации капсулы входили в него. Это следует считать удачей, подумал главный инженер, — почему-то, как ни странно, никому не пришло в голову поинтересоваться этим раньше.

СС-19 проектировалась как межконтинентальная баллистическая ракета, средство ведения войны, и, поскольку её проектировали русские конструкторы, она была способна выдержать грубое обращение плохо подготовленных новобранцев. Этим, был вынужден признать инженер, русские продемонстрировали подлинную гениальность, достойную подражания. Его соотечественники были склонны изготавливать все с максимальной тщательностью, что часто усложняло конструкцию, делая её хрупкой, а это было лишним для предметов, предназначение которых было столь жестоким. Вынужденные создавать оружие, способное выдержать массу неблагоприятных человеческих и внешних факторов, русские конструкторы разработали для своих ракет транспортный контейнер, готовый защитить их практически от всего. Таким образом, на заводе могли присоединить к ракете всю арматуру, контакты и разъёмы, поместить корпус ракеты в капсулу и отправить к месту назначения. Солдатам оставалось только поставить ракету в вертикальное положение и опустить в пусковую шахту. После того как ракета оказывалась в шахте, трое квалифицированных техников присоединяли к ней провода питания и телеметрии. Хотя такой метод был не столь простым, как ввод патрона в патронник винтовки, он являлся наиболее удачным способом установки межконтинентальной баллистической ракеты, когда-либо разработанным ранее, настолько удачным, что американцы скопировали его и применили для своих ракет MX, которые уже были теперь уничтожены. «Кокон» позволял без всякого риска обращаться с ракетой, потому что все точки сопряжения находились в контакте с внутренней поверхностью капсулы. Такая конструкция походила на наружный хитиновый скелет насекомых и являлась необходимой, поскольку ракета, хотя и казалась столь угрожающей, на самом деле была исключительно хрупкой. Арматура внутри пусковой шахты соприкасалась с основанием капсулы, что позволяло разворачивать её в вертикальном положении и затем полностью опускать на дно. На всю процедуру, даже при плохом освещении, ушло девяносто минут — именно такое время, как ни странно, требовалось по советским инструкциям.

Сейчас в пусковой шахте находились пять техников. Они подсоединили три кабеля электропитания и четыре шланга, которые призваны поддерживать давление газов в баках, куда потом будет закачано топливо и окислитель — в настоящий момент ракета ещё не была заправлена и в баках требовалось поддерживать повышенное давление для сохранения структурной прочности корпуса. В бункере управления пуском, который находился в шестистах метрах от шахты, в северо-восточной стене ущелья, группа из трех техников отметила, что системы управления, размещённые внутри ракеты, пришли в действие и встали «по нулям», как и надлежало. Это отнюдь не было неожиданным, но все равно служило обнадёживающим знаком. Затем из бункера последовала команда на телефон у кромки пусковой шахты, и группа обслуживания разрешила поезду отойти. Теперь маневровый локомотив поставит пустую платформу на запасной путь и подтащит к другой пусковой шахте платформу со следующей ракетой. Этой ночью будет завершена установка двух ракет, как и в четыре следующие ночи, пока все десять ракет не разместятся в десяти пусковых шахтах. Инженеры, руководившие операцией, удивлялись, как гладко все идёт, хотя каждый из них втайне думал о том, почему это должно вызывать у него удивление, ведь, в конце концов, процедура была весьма простой. Строго говоря, она действительно являлась несложной, но инженеры понимали, что благодаря их действиям мир скоро станет совсем иным, и потому им казалось, будто небо должно менять свой цвет, а земля содрогаться при завершении каждого этапа проекта.

Ничего подобного не случилось, и теперь они не знали, радость или разочарование стоит испытывать от этого.

* * *

— По нашему мнению, вам следовало занять более жёсткую позицию, — нарушил кабинетную тишину Гото.

— Но почему? — спросил премьер-министр, уже догадываясь, каким будет ответ.

— Они стараются сокрушить нас, подчинить себе, хотят наказать за эффективность нашей промышленности, за то, что мы работаем лучше их, достигли более высокого качества, — короче говоря, за все то, чего не в силах добиться их ленивые рабочие. — Лидер оппозиции сберегал свой вызывающий тон для публичных выступлений. При разговоре с глазу на глаз с руководителем правительства своей страны он неизменно соблюдал вежливость, хотя и обдумывал план свержения этого слабого и нерешительного политика.

— Это не совсем так, Гото-сан. Вы знаете не хуже меня, что в последнее время мы укрепили наши позиции в области экспорта риса, автомобилей и компьютерных чипов. Это мы добились уступок от американцев, а не наоборот. — Премьер-министр старался понять, чего добивается Гото. Кое о чём он, вполне естественно, догадывался. Гото со свойственной ему неуклюжестью пытался заручиться поддержкой различных фракций в японском парламенте — дайете. Там у премьер-министра было незначительное большинство депутатов, поддерживающих его политику, и по этой причине правительство заняло достаточно твёрдую позицию во время торговых переговоров с Соединёнными Штатами, стараясь привлечь к себе тех, в чьей поддержке при голосовании премьер-министр не был уверен. Обычно к их числу относились представители небольших партий и блоков, чья поддержка означала для правительства так много и достигала такой точки, при которой создавалось впечатление, будто хвост начинает вилять собакой, потому что в руки «хвоста» попала возможность нарушить — или поддержать — баланс власти в стране. Таким образом премьер-министр оказался вовлечённым в опасный цирковой номер на высоко натянутом канате и без страховочной сетки. С одной стороны, от него требовалось удовлетворять интересы политических союзников, а с другой — он не мог позволить себе намеренно ухудшить отношения с самым крупным торговым партнёром свой страны. Но ещё хуже было то, что такой цирковой номер был утомительным, а снизу на него жадными глазами смотрели люди, подобные Гото, которые поднимали крик по малейшему поводу в надежде, что шум заставит его потерять равновесие и упасть.

Похоже, Гото сумеет справиться с ситуацией лучше меня, подумал премьер-министр, наполняя чашку гостя зелёным чаем и получая в ответ вежливый поклон.

Существо проблемы он понимал лучше лидера парламентской оппозиции. Япония не являла собой демократическое государство в классическом смысле этого слова. Скорее она походила на Америку девятнадцатого века с правительством, которое фактически, если не юридически, было чем-то вроде официального щита, защищающего экономику страны. По сути дела страной управляла относительно маленькая горстка дельцов — их число не превышало тридцати, может быть, даже двадцати — в зависимости от подхода к методике подсчёта, — и, несмотря на то что эти бизнесмены и их корпорации на первый взгляд, казалось, отчаянно конкурировали друг с другом, на практике все они являлись партнёрами, связанными между собой самыми разными узами. Они состояли членами одних и тех же советов управляющих, владели контрольными пакетами банков, были объединены корпоративными соглашениями о сотрудничестве. Редко находился такой отважный член парламента, что не прислушивался самым внимательным образом к советам представителя одного из дзайбацу. И ещё реже был парламентарий, на которого нисходила благодать личного общения с одним из действительных хозяев страны, этих капитанов японской экономики. В каждом таком случае народный избранник уходил после встречи потрясённый неслыханной удачей, поскольку именно экономические воротилы обладали тем, в чём нуждался каждый политический деятель: средствами финансирования. В результате их слово было законом. Таким образом, японский парламент был самым коррумпированным в мире. Впрочем, нет, «коррумпированный» — не то слово, подумал премьер-министр, скорее, раболепно повинующийся. Рядовые граждане страны нередко возмущались тем, что видели собственными глазами, или тем, о чём писали несколько смелых журналистов в выражениях, которые на Западе показались бы слабыми и нерешительными, однако на самом деле они с убийственной меткостью били в цель — как в своё время критика Эмиля Золя, .распространившаяся по всему Парижу. Но у рядового гражданина не было той реальной власти, которой обладали дзайбацу, и потому всякая попытка осуществить реформу политической системы в стране не достигала цели. Таким образом правительство одного из самых могущественных государств мира превратилось в не что иное, как в официального представителе и защитника интересов бизнесменов, которых никто не выбирал и которые не несли ответственности даже перед своими собственными акционерами. Они дали ему возможность занять пост премьер-министра, теперь он понимал это… Пронеслась мысль: может быть, это кость, брошенная народным массам? Неужели они рассчитывали на то, что он потерпит неудачу? Какова была заранее начертанная для него судьба? Значит, после того как его правительство рухнет, возвращение к прежней .ситуации будет воспринято с благодарностью теми, кто раньше надеялись на него?

Этот страх заставил премьер-министра занять более агрессивную позицию при переговорах с Америкой, несмотря на то что он понимал всю опасность такого шага. А теперь уже и этого оказалось недостаточно?

— Многие согласны с вами, — вежливо продолжил Гото. — И я сам восхищаюсь вашим мужеством. Увы, наша страна попала в тяжёлое положение по ряду объективных причин. Так, изменение курса йены по отношению к доллару нанесло колоссальный ущерб нашим зарубежным инвестициям, а это могло оказаться только результатом намеренной политики той страны, которую мы считаем самым важным торговым партнёром.

В его манере говорить проскальзывало что-то необычное, заметил премьер-министр. Создавалось впечатление, что Гото читает написанный текст. Написанный кем? Впрочем, ответ на этот вопрос очевиден. Премьер-министр подумал о том, понимает ли Гото, что находится в ещё худшем положении, чем тот, кого он стремится заменить на посту главы правительства. Вряд ли, решил премьер-министр, хотя это было слабым утешением. Если Гото займёт его пост, он в ещё большей степени станет марионеткой в руках закулисных хозяев и будет вынужден осуществлять политику, которая вряд ли окажется разумной и обдуманной. И в отличие от меня, подумал премьер-министр, Гото может оказаться таким дураком, что действительно поверит, будто проводимая им политика является одновременно мудрой и придуманной им самим. И как долго у него продлится эта иллюзия?

* * *

Поступать так слишком часто — опасно, подумал Кристофер Кук. Что значит — слишком часто? Ну, скажем, ежемесячно. Это действительно часто? Кук был помощником заместителя государственного секретаря, он не принадлежал к числу сотрудников разведки и потому не был знаком с наставлениями спецслужб, даже если предположить, что такие наставления существуют.

Гостеприимство, как всегда, было впечатляющим — превосходно приготовленные блюда, отличное вино и изысканная обстановка, неторопливая смена тем разговора, начиная с вежливых и обязательных расспросов о семье, успехах в гольфе и мнения гостя относительно той или иной проблемы светской жизни. Да, погода удивительно тёплая для этого времени года — постоянное замечание Сейджи, легко объяснимое, потому что весна и осень в Вашингтоне были достаточно приятными, зато лето обычно жарким и влажным, а зима — сырой, с пронизывающими ветрами. Такой разговор навевал скуку даже на профессионального дипломата, привыкшего к бесцельной болтовне. Нагумо прожил в Вашингтоне уже достаточно долго, чтобы исчерпать запас интересных замечаний, и за последние несколько месяцев темы разговора стали повторяться. Впрочем, почему он должен отличаться от других дипломатов? — спросил себя Кук, ещё не зная, что в следующее мгновение будет удивлён.

— Мне стало известно, что вам удалось заключить важное соглашение с русскими, — произнёс Сейджи Нагумо, когда ужин закончился и посуду унесли.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Кук, считая это продолжением светского разговора.

— Мы слышали, что вы ускорили демонтаж межконтинентальных баллистических ракет, — добавил японец и сделал глоток вина.

— У тебя отличные источники информации, — заметил Кук с нескрываемым удивлением. — Вообще-то мы предпочитаем не касаться этой темы.

— Несомненно, об этом не следует вести разговоры, но разве это не замечательно? — Он поднял свой бокал в дружеском тосте. Довольный американец ответил ему тем же.

— Да, конечно, такое событие весьма знаменательно, — согласился чиновник Госдепартамента. — Ты ведь знаешь, американская дипломатия стремилась много лет, с конца сороковых годов — если мне не изменяет память, ещё со времён Бернарда Баруха[5], — добиться уничтожения оружия массового поражения, представляющего такую опасность для человечества. Как тебе хорошо известно…

К удивлению Кука, японец прервал его.

— Мне это понятно куда лучше, чем может тебе показаться, Кристофер. Мой дед жил в Нагасаки, работал механиком на военно-морской базе, находившейся там в то время. Он уцелел при взрыве атомной бомбы, а вот его жена — моя бабушка — погибла, о чём я очень сожалею. При последовавшем пожаре он сильно пострадал — я до сих пор помню следы ужасных ожогов на его теле. Боюсь, что пережитое тяжело сказалось на нём, и вскоре он умер. — Печальный рассказ звучал очень убедительно, в особенности потому, что был выдуман от начала до конца.

— Мне очень жаль, Сейджи. Я ничего об этом не знал, — сказал Кук, сочувствуя другу в его несчастье. В конце концов, главная цель дипломатии заключается в том, чтобы не допустить войны или, если она всё-таки начнётся, положить ей конец с минимальными потерями для обеих сторон.

— Теперь ты понимаешь, почему я проявляю такой интерес к окончательному избавлению от этого ужасного оружия, — заметил Нагумо, подливая гостю вино. Это было великолепное столовое шабли, превосходно сочетавшееся с главным блюдом.

— Ну что ж, твоя информация соответствует действительности. Мне неизвестны детали, но кое-что я услышал в столовой за ланчем, — добавил Кук, давая понять своему другу, что обедает на седьмом этаже здания Государственного департамента, а не в общедоступном кафетерии.

— Должен признаться, что мой интерес носит чисто личный характер. День, когда будет уничтожена последняя ракета, станет для меня торжественным праздником. Я вознесу молитвы духу дедушки и дам понять, что его смерть не была напрасной. Ты не знаешь, когда наступит этот знаменательный день, Кристофер?

— Точная дата мне неизвестна, нет. Её хранят в тайне.

— Но почему? — удивился Нагумо. — Не понимаю.

— Думаю, президент собирается превратить этот день во всеобщее торжество. Роджер любит время от времени ошеломить средства массовой информации, особенно теперь, когда выборы не за горами.

— А-а, понятно, — кивнул Сейджи. — Значит, это не составляет государственной тайны, угрожающей национальной безопасности? — небрежно спросил он.

Кук задумался, прежде чем ответить.

— Нет, пожалуй. Просто мы будем чувствовать себя более уверенно, зато сам процесс протекает… в благожелательной атмосфере, скажем так.

— В таком случае могу я обратиться к тебе с просьбой?

— Ив чем она состоит? — спросил Кук, чувствуя умиротворение от вина, приятной компании и того обстоятельства, что уже в течение нескольких месяцев снабжал японца информацией относительно позиции США в торговых переговорах между их странами.

— Ты оказал бы лично мне большую услугу, если бы узнал точную дату уничтожения последней ракеты. Дело в том, — объяснил Нагумо, — что мне требуется время для подготовки к этой весьма важной церемонии.

Кук едва не произнёс: Сейджи, извини, но это, строго говоря, всё-таки затрагивает проблему национальной безопасности и я не давал согласия на разглашение подобной информации. Колебания, отразившиеся на его обычно непроницаемом лице, и эмоции, вызвавшие их, нарушили самообладание дипломата. Он попытался собраться с мыслями. Действительно, вот уже три с половиной года он говорит с Нагумо о проблемах, возникающих в торговых отношениях между их странами, иногда получает от него полезные сведения, что помогло ему подняться до ранга помощника заместителя госсекретаря, а временами сам снабжает японца информацией, потому что… почему? Да потому, что ему наскучила однообразная работа в Госдепартаменте с невысоким жалованьем федерального чиновника, а однажды бывший сослуживец дал ему понять, что с его опытом, накопленным за пятнадцать лет службы, он вполне может уйти и стать консультантом или лоббистом, защищающим интересы какой-нибудь частной корпорации. Ведь действительно, чёрт возьми, неужели кто-то думает, что он наносит ущерб своей стране? Нет, конечно, это всего лишь бизнес.

Разумеется, это не шпионаж, уверил себя Кук, верно? Ракеты никогда не были нацелены на Японию. Более того, если верить газетам, они вообще не нацелены никуда, разве что на середину Атлантического океана, и последствия их уничтожения никак не повлияют на международную обстановку. Никто не пострадает от этого. Впрочем, никому это не приносит и пользы, разве что уменьшит дефицит бюджета, да и то крайне незначительно. Таким образом, проблема национальной безопасности никак не затрагивается. Ведь так? Конечно. Следовательно, он может передать эту информацию и не нанесёт ущерба своей стране.

— Хорошо, Сейджи, ради такого случая я попытаюсь узнать для тебя, когда наступит этот день.

— Спасибо, Кристофер. — На лице Нагумо появилась улыбка. — Мои предки будут тебе благодарны. Это будет великим днём для всего мира, мой друг, и он заслуживает того, чтобы его отметить должным образом. — В некоторых спортивных играх это называется «проводкой», завершаемой успешным ударом. В шпионаже не существует подобного термина.

— Знаешь, мне тоже так кажется, — согласился Кук, немного подумав. Ему и в голову не пришло удивиться тому, насколько простым окажется первый шаг за прочерченную им же невидимую линию.

* * *

— Это большая честь для меня. — Ямата склонил голову в подчёркнутом смирении. — Счастлив тот человек, у которого столько мудрых и преданных друзей.

— Это вы оказали нам такую честь, приняв нас, — вежливо отозвался один из банкиров.

— Разве мы не коллеги? Разве не служим одинаково преданно своей стране, своему народу, своей культуре? Вот вы, Ичики-сан, какие прекрасные храмы древности вы восстановили! — Ямата провёл рукой над полированной поверхностью низкого стола. — Мы все слуги нации и ничего не просим взамен, кроме возможности служить своей стране, приложить усилия, чтобы снова сделать её великой. И добиваемся успеха в этом благородном деле, — добавил он. — Итак, могу ли я оказаться полезным для моих друзей? — На лице промышленника появилось смиренное выражение. Ямата ждал, когда к нему обратятся с просьбой, о содержании которой он уже знал. Его единомышленники, сидящие напротив, за этим же столом, среди девятнадцати гостей, даже не подозревавших об этом, были, так же как и он, мастерами закулисных комбинаций. И всё-таки в комнате ощущалось напряжение, атмосфера была настолько насыщена ожиданием, что его дух ощущали все, словно дух иноплеменника.

Взгляды присутствующих то и дело незаметно устремлялись в сторону Мацуды. Многие действительно думали, что известие о его финансовых затруднениях застанет врасплох Ямату, несмотря на то что просьба об этой встрече не могла не возбудить его любопытства и не пустить в дело огромную сеть агентуры, собирающей сведения обо всём, что представляло интерес. Глава одного из самых крупных в мире концернов заговорил спокойным, полным достоинства, хотя и печальным голосом. Он не спеша объяснил, что условия, которые привели к временным финансовым затруднениям, вызваны отнюдь не ошибками руководства его корпорации, начавшей с судостроения, затем занявшейся строительными работами и бытовой электроникой. В середине восьмидесятых, когда корпорация принесла своим акционерам прибыли, о которых они не могли даже мечтать, он занял пост председателя совета директоров. Мацуда-сан подробно излагал историю своей корпорации, и Ямата не проявлял ни малейшего нетерпения. В конце концов, будет лучше всего, если присутствующие услышат от самого Мацуды рассказ об успехах его корпорации, потому что, познакомившись с её взлётом, похожим на расцвет их компаний, они испытают страх, связанный с вероятностью собственного разорения. Если этот кретин пожелал стать крупным собственником в Голливуде и выбросил на ветер колоссальные деньги, заплатив за восемьдесят акров на Мелроуз-булвар и клочок бумаги, гласящий, что он имеет право снимать кинофильмы, — ну что ж, разве это не его личное дело?

— Продажность и бесчестие американцев поистине поразительны, — продолжил Мацуда голосом, который обычно слышит католический священник на исповеди, не понимая, исповедуется ли грешник в своих грехах или просто оплакивает свою неудачу. В данном случае два миллиарда долларов улетучились с такой же лёгкостью, словно на них поджаривали сосиски.

Ямата мог бы сказать: «Я предупреждал вас», но промолчал, потому что ему и в голову не приходило высказать такое предупреждение, даже после того, как его собственные советники по инвестициям, американские юристы, внимательно изучили условия сделки и убедили его в самых категорических выражениях отказаться от неё. Вместо этого он понимающе кивнул.

— Мне совершенно ясно, что вы не могли предвидеть такого обмана, особенно после всяческих заверений со стороны американцев и предложенных вами взамен поразительно выгодных условий. Я думаю, друзья, элементарная деловая честность просто чужда американцам. — Он обвёл взглядом сидящих за столом и заметил одобрительные кивки. — Мацуда-сан, разве найдётся разумный человек, способный обвинить вас в ошибочности суждений?

— Многие выскажут такую точку зрения, — тихо проговорил Мацуда, и присутствующие отметили его мужество.

— Только не я, мой друг. Кто из нас обладает таким достоинством, такой мудростью? Кто ещё руководил своей корпорацией с таким усердием? — Райзо Ямата печально покачал головой.

— Меня гораздо больше тревожит то, что такая судьба, мои друзья, может постигнуть всех нас, — негромко заметил один из банкиров, имея в виду, что у него в банке находятся закладные на недвижимое имущество Мацуды в Японии и в Америке и что крушение такой корпорации сократит до опасно низкого уровня его собственные резервы. Проблема заключалась в том, что, хотя банк способен устоять после подобного краха не только теоретически, но и на практике, достаточно одного лишь подозрения, что активы уменьшились и не столь значительны, как раньше, чтобы вызвать банкротство, а для такого подозрения достаточно какой-нибудь публикации не очень сведущего репортёра. После появления подобной статьи или даже слухов начнётся массовое изъятие вкладов из банка и наступит разорение даже вполне платёжеспособного финансового учреждения. Разумеется, изъятые средства будут затем куда-то вложены — такие деньги слишком значительны, чтобы их можно было просто спрятать в чулок, — и попадут в другой банк, принадлежащий аналогичной банковской корпорации, что укрепит её финансовую позицию, но повторный кризис такого рода, вполне возможный в создавшихся обстоятельствах, может стать началом всеобщего краха.

Никто не упомянул, а большей частью и не подумал, что присутствующие здесь необдуманными действиями сами навлекли на себя эту беду. Ни один из них не замечал собственной слепоты — или почти ни один, подумал Ямата.

— Основная проблема заключается в том, что экономика нашей страны покоится не на твёрдом фундаменте, а на песке, — философски начал Ямата. — Какими бы глупыми и слабыми ни были американцы, судьба дала им то, в чём отказала нам. В результате мы, несмотря на наш ум, всегда находимся в подчинённом положении. — Все это он говорил не в первый раз, однако только сейчас к его словам начали прислушиваться, и Ямате потребовалось все его самообладание, чтобы удержаться от презрительной усмешки. Он посмотрел на одного из присутствующих, того, кто упорно не соглашался с ним.

— Помните, как вы говорили, что наша сила заключается в прилежании японских рабочих и в искусстве инженеров? Вы были тогда совершенно правы, мой друг. Это действительно источник нашей силы, и, более того, он недоступен американцам. Однако судьба по каким-то собственным причинам оказалась снисходительной к ним, они сумели парализовать присущие нам сильные стороны и превратили случайную удачу в реальную мощь, а именно мощи нам и не хватает. — Ямата сделал паузу, стараясь проникнуть в настроение аудитории, прочесть, что в действительности скрывается за бесстрастными лицами присутствующих.

Несмотря на то что он сам был порождением этой культуры и лучше других знал правила, которым подчинялись её представители, ему придётся сейчас пойти на риск. Наступил решающий момент, в этом не приходится сомневаться. — Но и не в том главное. Они выбрали такой путь, тогда как мы отказались от него. И вот теперь нам приходится расплачиваться за эту ошибку. Однако у нас есть выход.

— В чём же он состоит? — не выдержал кто-то из слушателей.

— Сейчас, друзья мои, судьба улыбнулась нам и перед нами открылся путь к подлинному величию. На самом пороге катастрофы мы увидели сияющие вершины славного будущего.

Ямата напомнил себе, что пятнадцать лет ждал этого момента. Затем сосредоточился на том, как ему лучше сформулировать свою мысль. Внимательно наблюдая за лицами сидящих вокруг стола, он лишь теперь понял, что на самом деле ждал этого момента с тех самых пор, как ему исполнилось десять лет и в феврале 1944 года он один из всей семьи поднялся на борт корабля, который направлялся от Сайпана к берегам Японии. Он всё ещё помнил, как стоял у поручней, глядя на мать, отца, младших братьев и сестёр, провожавших его на причале. Он старался тогда казаться мужественным, но с трудом сдерживал слезы, зная, как это знает ребёнок, что увидит их снова, и в то же самое время понимая, что видит их в последний раз.

Американцы убили их, стёрли его семью с лица земли, заставили покончить с собой, броситься с отвесных утёсов в бушующее жадное море, потому что все граждане Японии, будь то военные или мирные жители, были для американцев всего лишь животными. Ямато помнил, как слушал по радио сообщения о том, как «дикие орлы» из Кидо Бутай сокрушили американский флот, как непобедимые солдаты императорской армии сбросили ненавистных американских морских пехотинцев в море, как они затем уничтожили множество их в горах острова Сайпан, который перешёл в руки американцев после первой мировой войны. Но даже тогда он понимал всю бессмысленность таких сообщений, потому что всё это было ложью, несмотря на утешительные слова дяди. Затем в радиосводках заговорили о других битвах, победах, одержанных над американцами, которые все ближе и ближе подбирались к японским островам, он помнил слепую ярость от мысли о том, что его огромная и могучая страна не в силах остановить этих варваров, ужас от налётов бомбардировщиков, появлявшихся сначала днём, потом ночью, которые сжигали его страну город за городом. Красный свет гигантских пожаров, освещавших небо иногда вблизи, иногда у самого горизонта, ложь дяди, пытавшегося успокоить мальчика, и, наконец, облегчение в его глазах, когда всё кончилось. Вот только Райзо конец войны не принёс облегчения — у него больше не было семьи, она исчезла, и когда он впервые увидел американца — огромного рыжеволосого солдата с веснушками, усыпавшими молочно-белую кожу лица, котбрый дружески погладил его по голове, словно собаку, — уже тогда он знал, как выглядит враг.

Ответил ему не Мацуда. Сейчас он не должен отвечать. Заговорил другой промышленник, тот, чья корпорация по-прежнему сохраняла свою мощь или по крайней мере казалась таковой. И это был тот, кто никогда раньше не соглашался с ним, пусть и не высказывая этого. И хотя присутствующие продолжали смотреть перед собой, их мысли обратились к нему. Нарушивший молчание посмотрел на стоящую перед ним полупустую чашку с чаем — встреча была слишком важной для алкоголя — и заговорил, не поднимая головы, боясь встретиться с взглядами остальных, чтобы не увидеть испуганных глаз.

— Каким образом, Ямата-сан, нам удастся осуществить ваше предложение?

* * *

— Без обмана? — удивился Чавез. Он говорил по-русски, потому что в Монтерее пользоваться английским не разрешалось, а овладеть этим выражением на японском языке Динг ещё не успел.

— Совершенно точно, я сумел завербовать четырнадцать человек, — небрежно, стараясь скрыть гордость, ответил бывший майор КГБ Олег Юрьевич Лялин.

— И Москва не захотела воспользоваться твоей агентурной сетью? — недоверчиво спросил Кларк.

— Без меня никто не может сделать этого. — Лялин улыбнулся и постучал согнутым указательным пальцем по виску. — Они все здесь. И в результате «Чертополох» спас мне жизнь.

Черт побери! — едва не воскликнул Кларк. То, что Райан сумел выторговать у КГБ их резидента и вывезти его в США живым, было более чем чудом. Лялин предстал перед закрытым судом военного трибунала, который тут же вынес приговор — КГБ действовал в таких случаях без промедления, — оказался в камере смертников и уже ждал рокового часа. Он был отлично знаком с процедурой. Ему сообщили, что казнь состоится через неделю, отвели в кабинет начальника тюрьмы, поставили в известность о праве каждого советского гражданина обратиться к президенту СССР с прошением о помиловании и предложили написать такое прошение. Более наивные люди могли бы счесть такой жест властей искренним, но Лялин знал, что это не так. Цель подобного предложения заключалась в том, чтобы успокоить приговорённого и упростить процедуру приведения приговора в исполнение. После того как прошение написано и уложено в конверт, приговорённого отведут обратно в камеру, исполнитель выскочит из-за открытой двери справа, приставит к его виску пистолет и выстрелит. Вот почему не было ничего удивительного в том, что рука Лялина, сжимавшая шариковую ручку, дрожала, а колени подгибались, словно ватные. После завершения ритуала его отвели обратно в подвал, и Лялин вспомнил своё изумление, когда ему предложили собрать вещи и следовать за охранником. Это изумление возросло ещё больше, когда он снова оказался в кабинете начальника тюрьмы, где увидел человека, улыбка и отлично сшитый костюм которого обнаруживали в нём американца. Тот даже не подозревал о приговоре, только что объявленном офицеру, предавшему КГБ.

— Я напустил бы в штаны, — заметил Динг с дрожью в голосе, выслушав конец повествования.

— Мне повезло, — с улыбкой признался Лялин. — Я успел помочиться до того, как меня в первый раз вывели из камеры. Семья ждала в Шереметьево. Нас отправили одним из последних рейсов компании «Панамерикэн» незадолго до того, как она прекратила своё существование.

— Надо думать, ты здорово налёг на бутылку во время перелёта? — улыбнулся Кларк.

— Уж конечно, — согласился Олег, умолчав о том, какое потрясение испытал, как его рвало в самолёте и как после прибытия в аэропорт Кеннеди он настоял, чтобы его провезли по Нью-Йорку на такси — ему хотелось убедиться, что невероятный дар свободы действительно реален.

Чавез наполнил стакан учителя. Лялин старался отвыкнуть от спиртного и теперь пил только пиво, предпочитая «Куэрс лайт».

— Мне приходилось бывать в опасных ситуациях, товарищ, — произнёс Динг, — но на вашем месте я тоже чувствовал бы себя очень неуютно.

— Зато теперь, как видите, я на пенсии. Между прочим, Доминго Эстебанович, где вы научились так хорошо говорить по-русски?

— У парня удивительные способности к языкам, — заметил Кларк. — Особенно по части сленга.

— Видите ли, я просто люблю читать. И всякий раз, когда появляется такая возможность, смотрю передачи русского телевидения. А что тут особенного? — Последняя фраза выскользнула у Динга по-английски. Он не смог подобрать в русском языке точного перевода.

— Да, у вас на самом деле незаурядный лингвистический талант, мой молодой друг, — согласился майор Лялин, приподняв стакан.

Чавез признал справедливость комплимента. Когда он попал в армию США, у него даже не было свидетельства об окончании средней школы, и его приняли лишь потому, что он согласился быть простым солдатом и не претендовал на должность техника. Тем более он испытывал удовлетворение от того, что сумел экстерном закончить Университет Джорджа Мейсона, получив таким образом высшее образование, и теперь ему предстояла защита диссертации на звание магистра. Динг ещё не пришёл в себя от поразительного везения и думал о том, сколько других обитателей его баррио могли бы добиться успеха, представься им такая же благоприятная возможность.

— Значит, миссис Фоули знает, что ты оставил в Японии законсервированную агентурную сеть?

— Да, но, судя по всему, её оперативники, говорящие по-японски, заняты где-то ещё. Не думаю, что мои агенты начнут действовать, не поставив меня в известность. К тому же для этого требуется специальная кодовая фраза.

— Боже милостивый, — пробормотал Кларк по-английски, поскольку выражать подобные чувства можно только на родном языке. Такое положение стало естественным следствием политики ЦРУ, направленной на замену оперативной деятельности электронным дерьмом. Подобная политика приносит определённую пользу, но отнюдь не решает всех проблем, как это кажется чиновникам. Из более чем пятнадцати тысяч сотрудников Центрального разведывательного управления около четырехсот пятидесяти — всего четырехсот пятидесяти! — составляли оперативники, которые действовали за границей в городах или за их пределами, встречались с живыми людьми и старались узнать, о чём они думают, вместо того чтобы рассматривать спутниковые фотографии или читать статьи в иностранных газетах и журналах, собирая крохи полезной информации. — Знаешь, Олег, иногда я не могу понять, каким образом нам удалось одержать победу в той проклятой войне.

— Америка и впрямь не прилагала особых усилий, зато Советский Союз старался изо всех сил. — Лялин сделал паузу. — «Чертополох» занимался главным образом сбором промышленной информации. Нам удалось украсть у японцев немало важных промышленных секретов, тогда как американское правительство не хочет использовать для этого разведывательные службы. — Он снова замолчал. — Вы не понимаете самых простых вещей.

— Каких именно? — поинтересовался Чавез, открывая банку пива.

— В Японии нет разницы между политикой и экономикой, Доминго. В течение нескольких месяцев я пытался объяснить это вашим людям. Бизнес — вот настоящее японское правительство. Их парламент и министерства представляют собой всего лишь «легенду», прикрытие, за которым скрываются интересы промышленных и банковских империй.

— В таком случае японское правительство единственное в мире сумело наладить производство приличных автомобилей, — ухмыльнулся Чавез. Он отказался от мысли купить «корвет» из-за слишком высокой цены и приобрёл вместо него спортивный «датсун» модели «Z», который стоил вдвое дешевле, и к тому же обладал почти такими же характеристиками. А вот теперь придётся его продавать, напомнил себе Динг. Нужно стать респектабельней и солидней, если хочешь обзавестись семьёй.

— Нет, вы не понимаете ситуации. Она заключается в том, что вам противостоит не то, о чём думает американское правительство, иначе у вас не возникло бы таких проблем с торговыми переговорами. Я понял это сразу, и КГБ согласился со мной.

Ещё бы, подумал Кларк и кивнул. Коммунистическая теория основывается именно на том, что западная демократия призвана защищать на практике принципы капиталистической экономики, ведь правда? Почему тогда японское правительство должно действовать по-иному? Черт побери, ну разве это не смешно?

— А работать там было трудно? — спросил он.

— Отнюдь! — заверил его Лялин. — Японская культура воспитывает у них исключительную восприимчивость к оскорблениям, но не позволяет отвечать тем же. Вот почему им свойственно скрывать в душе столько ярости. Таким образом, все, что от тебя требуется, чтобы привлечь их на свою сторону, — это проявить сочувствие.

Кларк снова кивнул. Этот парень — настоящий профессионал, подумал он. Четырнадцать агентов, занимающих ключевые должности, а у него в памяти по-прежнему сохранились их имена, адреса и номера телефонов. Нет, впрочем, ничего удивительного в том, что никто в Лэнгли даже не подумал о том, чтобы заставить японцев, завербованных майором КГБ, работать на себя, и все из-за идиотских этических соображений, навязанных ЦРУ юристами — эта порода государственных чиновников появляется повсюду, словно сорная трава. Можно подумать, что дела, которыми занимается управление, и впрямь подчиняются этическим законам. Чёрт возьми, ведь они с Дингом похитили Корпа, верно? В интересах правосудия, разумеется, но если бы они переправили его в Америку для предания суду, какой-нибудь высокооплачиваемый и этически мыслящий адвокат, возможно даже действующий pro bono, то есть без вознаграждения, бесплатно мешающий отправлению правосудия, сказал себе Кларк, мог бы поднять невероятный шум перед телевизионными камерами, а затем в присутствии двенадцати женщин и мужчин, представляющих независимый суд присяжных, настаивать на том, что этот мнимый патриот всего лишь защищал свою страну от оккупантов и так далее, и так далее.

— Любопытная слабость, — рассудительно заметил Чавез. — Действительно, люди во всех странах мира походят друг на друга, не правда ли?

— Разные внешне, они мало чем отличаются внутренне, — произнёс Лялин менторским тоном, снова превращаясь в учителя. Сделанное им походя замечание превратилось в лучший урок дня.

* * *

Из всех сетований, свойственных человеку, самым распространённым несомненно является фраза «Если бы я только знал». Однако мы не обладаем даром предвидения, и потому дни пожаров, смертей и катастроф так же неожиданны, как дни любви, нежности и тепла. Пирс Дентон подготовил автомобиль для поездки в Нашвилл. Это было совеем не просто. Для девочек-двойняшек он установил на заднем сиденье «кресты» травмобезопасные креслица, а между ними специальное креслице поменьше для их недавно родившегося братика Мэтью. Девочкам — Джессике и Дженни — исполнилось три с половиной года, они успешно пережили возраст «ужасных двухлеток» (вернее сказать, его пережили их родители), возраст, полный приключений, когда обе учились ходить и говорить. Теперь, одетые в одинаковые пурпурные платьица и белые колготки, они позволили маме с папой усадить их в кресла. За ними последовал Мэтью, беспокойный и плачущий, однако девочки знали, что он скоро уснёт от покачивания автомобиля, да и вообще он почти всегда спит, если не считать времени, когда мама кормит его грудью. Предстояла интересная поездка на весь уик-энд, который они проведут в доме у бабушки.

Двадцатисемилетний Пирс Дентон служил в небольшом участке муниципальной полиции Гринвилла, штат Теннисси, и по вечерам посещал курсы, заканчивая колледж. У него не было особых устремлений, кроме как растить семью, охотиться и ловить рыбу с друзьями, посещать церковь и вообще вести безмятежную жизнь среди поросших лесом гор. Служба полицейского в Гринвилле была намного спокойнее, чем в других городах, и Дентон ничуть не жалел о выбранной им профессии. В общем-то здесь тоже случались неприятности, как и повсюду в Америке, но далеко не такого рода, как он видел по телевидению или читал в специальных полицейских журналах, что лежали на столе в участке.

В четверть девятого Дентон выехал на тихую улицу и отправился в путь, направляясь сначала к шоссе номер НЕ. Он хорошо отдохнул и чувствовал, как две чашки утреннего кофе уже прогоняют остатки сна — вернее, отдохнул настолько хорошо, насколько это возможно, когда рядом, в одной спальне с ним и его женой Кандейси, спит грудной ребёнок. Через пятнадцать минут он оказался на автомагистрали номер 81 и поехал на юг в лучах восходящего за спиной солнца.

Этим субботним утром на шоссе было ещё мало машин. Дентон в отличие от многих полицейских не превышал скорости, по крайней мере не с семьёй. Вот и теперь он спокойно ехал со скоростью чуть меньше семидесяти миль в час, немного превышающей разрешённый предел в шестьдесят пять, и ощущал лёгкое удовлетворение от столь незначительного нарушения закона. Шоссе номер 81 было типичной федеральной магистралью, широкой и ровной, плавными извивами оно вело на юго-запад через горную гряду, когда-то остановившую первый поток переселенцев из Европы. В Ньюмаркете шоссе слилось с хайвеем I-40, и «креста» Дентона присоединилась к транспортному потоку, направляющемуся из Северной Каролины на запад. Скоро они приедут в Ноксвилл. Посмотрев в зеркало, он убедился, что обе дочери уснули и, судя по тишине на заднем сиденье, Мэтью тоже спит. Справа дремала жена Пирса, Канди Дентон. Их маленький сын ещё не овладел искусством спать всю ночь, и это сказывалось на его жене, которой не удавалось проспать шесть часов кряду… да, пожалуй, ещё и до рождения Мэтью, вспомнил он. У Канди хрупкое телосложение, и она тяжело переносила последние месяцы беременности. Канди упёрлась головой в стекло правой дверцы, она старалась выспаться при малейшей возможности, пока не проснётся Мэтью и не заявит громко, что он голоден, но сегодня, если повезёт, этого может и не случиться до приезда в Нашвилл.

Единственным трудным участком их пути, если так можно выразиться, будет Ноксвилл. расположенный главным образом на северном берегу реки Теннесси. Ноксвилл был достаточно крупным городом, и его огибала кольцевая автодорога I-640, но Дентон не собирался сворачивать на неё, предпочитая короткий путь на запад прямо через центр города.

Сегодня достаточно тепло, подумал он. В течение предыдущих шести недель один снегопад следовал за другим, и Гринвилл уже использовал все деньги, выделенные на расчистку улиц, соль и песок и на оплату сверхурочных водителям снегоуборочных машин. Дентону пришлось не менее полусотни раз выезжать на место мелких транспортных происшествий и заниматься двумя серьёзными авариями, и он очень жалел, что не удалось вчера вечером вымыть новенькую «кресту». Сверкающая краска покрылась дорожной солью, и Дентон с удовлетворением подумал о том, что в этой машине имеется стандартное антикоррозийное покрытие нижней части кузова. У его старого пикапа такое покрытие отсутствовало, и от коррозии он мигом превращался в металлолом, даже стоя рядом с домом. Вдобавок ко всему новый автомобиль казался Дентону удобным и надёжным. Несколько дополнительных дюймов перед креслом водителя сделали бы его ещё удобнее, но машина предназначалась жене, которой это лишнее пространство не требовалось. Автомобиль был легче его патрульной машины, правда, мощностью уступал вдвое. В результате вибрация казалась несколько повышенной, и, хотя её гасили резиновые амортизаторы двигателя, она всё-таки ощущалась. Может, оно и к лучшему, подумал Дентон, по крайней мере дети сразу уснули.

Он увидел, что снегопады здесь были ещё сильнее, чем в городе. Дорожная соль покрывала асфальт. Жаль, что приходится прибегать к соли, это так плохо для автомобилей, подумал Дентон. Впрочем, это не относится к его машине, ведь он внимательно ознакомился со всеми её техническими характеристиками, прежде чем решил преподнести жене в подарок этот красный автомобиль.

Горы, пересекающие по диагонали эту часть Америки, носят название Грейт-Смоки-Маунтинз — так их назвал, согласно легенде, сам Дэниэл Бун[6] — и представляют собой по сути дела отроги хребта, протянувшегося от Джорджии до Мэна, меняя своё название почти в каждом штате. В этом регионе высокая влажность благодаря многочисленным озёрам и рекам, вместе с атмосферными условиями это приводит к образованию туманов в любое время года.

* * *

Уилл Снайдер из транспортной фирмы «Пайлот лайнз», занятой грузовыми перевозками, работал в сверхурочное время — выгодное дело для водителя, состоящего в профсоюзе. Трейлер «Фрухоф», присоединённый к его дизельному тягачу «Кенуорт», был нагружен коврами текстильной фабрики в Северной Каролине и вёз их на крупную распродажу в Мемфис. Снайдер, опытный водитель-дальнобойщик, был доволен тем, что ему предоставилась возможность совершить такую поездку в субботу, поскольку в выходные плата намного выше, футбольный сезон кончился, а трава на лужайке перед домом ещё не пошла в рост. Он не сомневался, что успеет вернуться домой к ужину. А лучше всего то, что в этот зимний уик-энд дороги не перегружены и он приедет вовремя, сказал себе водитель, вписываясь в правый поворот шоссе, уходящего, вниз в долину.

— О-о… — предостерегающе пробормотал он, увидев впереди стену тумана. Здесь, недалеко от съезда на автомагистраль 95 в северном направлении, которая ведёт к заводу по производству оружейного урана в Ок-Ридже, туман не был таким уж необычным явлением. На кольцевой автостраде I-40 на некоторых участках это случалось часто, и сейчас Снайдер приближался к одному из таких опасных мест. — Проклятый туман, — проворчал он.

Водители обычно поступали в этом случае двояко. Чаще всего они чуть притормаживали, чтобы экономить горючее или просто от отвращения к медленной езде. Но Снайдер не принадлежал к их числу. Профессиональный водитель, видевший каждую неделю по обочинам шоссе искорёженные машины — последствия автокатастроф, он тут же сбавил скорость, ещё до того как видимость ухудшилась до сотни ярдов. Огромной машине требовалось время, чтобы остановиться. Снайдер был знаком с водителем, превратившим какую-то японскую консервную банку на колёсах в расплющенный лист жести вместе с пожилым автомобилистом внутри. Даже при полуторной оплате за сверхурочные он не хотел рисковать, вы уж извините. Плавно переключая передачу, Снайдер начал привычно сбрасывать скорость и, чтобы обезопасить себя, включил габаритные огни.

* * *

Пирс Дентон раздражённо повернул голову. Его обгоняла другая «креста», спортивная модель С-99, изготавливаемая только в Японии, чёрная с красной полосой вдоль борта, которая мчалась со скоростью больше восьмидесяти миль в час, оценил он опытным взглядом. В Гринвилле её водителя ждал бы штраф в сотню долларов и строгое назидание от судьи Тома Андерса. Откуда взялись эти две девицы? Дентон даже не увидел в зеркале их приближения. На машине временный номерной знак. Не иначе, девушка за рулём только получила водительские права и поехала в подаренном папочкой автомобиле, чтобы продемонстрировать подруге, что такое подлинная свобода в Америке, подумал полицейский, — право вести себя на шоссе как последняя дура и заработать штраф за превышение скорости в первый же день. Но это уже выходило за пределы его юрисдикции, здесь дороги контролирует транспортная полиция штата. Как типично для женщин, покачал головой Дентон. Болтают между собой, почти не смотрят на дорогу. Впрочем, лучше, когда они едут впереди, чем сзади.

* * *

— Боже мой, — выдохнул Снайдер. Местные водители, по слухам, винили в этом «сумасшедших» с атомного завода в Ок-Ридже. Так это было или иначе, видимость почти внезапно упала до тридцати футов. Вот это опасно. Он переключил габаритные огни на аварийный режим и ещё сбавил скорость. Снайдеру никогда не приходило в голову заниматься расчётами, но его тягачу при такой загрузке и при скорости тридцать миль в час для полной остановки требовалось больше шестидесяти футов и к тому же на сухой дороге, тогда как шоссе под колёсами было скользким. С другой стороны, подумал он… впрочем, нет, нельзя рисковать. Снайдер сбросил скорость до двадцати миль. Пусть лишние полчаса до приезда к месту назначения. Фирма знала про этот участок автодороги I-40, и там всегда говорили, что лучше заплатить больше сверхурочных, чем получать страховку. Убедившись в своей безопасности, Снайдер включил радиотелефон, чтобы предупредить остальных водителей. Чувствуешь себя так, словно сидишь внутри мячика для пинг-понга, сообщил он водителям по 19-му каналу. Снайдер был настороже, глядя вперёд, в гущу водяных паров, в то время как опасность приближалась сзади.

* * *

Туман застал их врасплох. Догадка Дентона оказалась правильной. Прошло ровно восемь дней с того момента, как Hope Данн исполнилось шестнадцать лет, и три дня после получения временных водительских прав, а на одометре её новенькой спортивной «кресты» С-99 было сорок девять миль. Девушка начала с того, что выбрала широкий ровный участок дороги, чтобы проверить, с какой скоростью может ехать эта машина, потому что она была совсем юной, и ещё потому, что её попросила подруга Эйми Райс. В салоне гремела на полную мощь музыка от проигрывателя компакт-дисков, девушки болтали об одноклассниках, и Нора почти не смотрела вперёд. В конце концов, разве трудно удерживать машину между сплошной белой полосой справа и скоростной слева, в зеркале никого не видно, так что нет оснований для беспокойства, а сидеть за рулём намного лучше, чем рядом с новым парнем, потому что все они почему-то всегда сами управляют машиной, словно не веря, что взрослая женщина способна справиться с этим не хуже их.

На её лице появилось удивлённое выражение, когда видимость немного ухудшилась — Нора не умела оценивать расстояние, — и она сняла ногу с педали газа, чтобы сбавить скорость, которая была восемьдесят четыре мили в час. Позади на шоссе никого не было, и девушка не сомневалась, что впереди точно так же. Учителя, дававшие ей уроки вождения, объяснили всё необходимое, но, как обычно случалось со всеми уроками, что-то она восприняла, а что-то нет. Самое важное придёт с опытом. Однако опыт был тем самым учителем, с которым она ещё не успела познакомиться и чьи требования были слишком суровыми для решения возникшей сейчас проблемы.

Нора сумела заметить жёлтые габаритные огни на огромном трейлере, но, не зная дорожных условий, приняла их за дорожное освещение. Из-за недостатка опыта она и не подозревала, что на большинстве федеральных автомагистралей освещение отсутствует. В любом случае у неё оставалось очень мало времени. Когда она заметила серую прямоугольную громаду перед собой, было слишком поздно, а скорость машины уменьшилась только до шестидесяти пяти миль в час.

* * *

Звук столкновения всегда отвратителен. Уиллу Снайдеру приходилось слышать его и раньше — он напоминал треск сминаемых алюминиевых банок из-под пива, глухой звук разбивающегося корпуса машины, сокрушённого скоростью, массой и законами физики, с которыми он познакомился не в школе, а на личном опыте.

От удара в левый задний угол трейлера передок грузовика развернулся вправо, но, к счастью, скорость была небольшой, Снайдер справился с управлением и быстро остановился. Оглянувшись назад и налево, он увидел разбитый японский автомобиль, так нравившийся его брату, и первой его мыслью почему-то было, что такие машины слишком малы для безопасности пассажиров, словно теперь это имело какое-то значение. Передняя часть автомобиля смялась в гармошку, а корпус изогнулся. Снайдер поспешил к машине и тут же заметил, что ещё недавно прозрачное ветровое стекло залито теперь красным…

— Боже милостивый…

Эйми Райс была уже мертва, несмотря на то что воздушная подушка безопасности перед креслом пассажира мгновенно надулась и сработала безупречно. От скорости при столкновении правая сторона автомобиля, где сидела девушка, оказалась под трейлером, и мощный бампер, предназначенный для защиты кузова при погрузке с платформ, разорвал тонкую сталь легковой машины, словно цепной пилой. Нора Данн ещё жила, но находилась в бессознательном состоянии. Её новая «креста» С-99 погибла безвозвратно, алюминиевый блок цилиндров треснул, рама погнулась на шестнадцать дюймов, и, хуже всего, топливный бак, и без того ослабленный коррозией, был раздавлен, и из него сочился бензин.

Снайдер заметил, что из бака течёт бензин. Он ещё не выключил двигатель, поэтому тут же отвёл тягач с трейлером на обочину шоссе и выпрыгнул из кабины, держа в руках свой красный огнетушитель с углекислотой. То, что он не успел быстро подбежать к раздавленной машине, спасло ему жизнь.

* * *

— В чём дело, Дженина?

— Я — Джессика! — заявила маленькая девочка, удивляясь, что даже отец не видит, что они с сестрой отличаются одна от другой.

— В чём дело, Джессика? — переспросил отец с терпеливой улыбкой.

— Он воняет! — Девочка хихикнула.

— Ну хорошо, — вздохнул Пирс Дентон и повернулся к жене, чтобы потрясти её за плечо. В это мгновение он увидел стену тумана и снял ногу с педали газа.

— Что случилось, милый?

— Мэт наделал в пелёнки.

— Понятно… — Кандис расстегнула пристежной ремень и повернулась к заднему сиденью.

— Я ведь говорил тебе, Канди, что нельзя отстёгивать ремень на ходу. — Он тоже посмотрел назад в самый неподходящий момент. Машина начала немного забирать вправо, и Дентон попытался одновременно следить за дорогой и за тем, что происходит внутри нового автомобиля жены.

— Черт! — Он инстинктивно попробовал отвернуть влево, но машина находилась слишком близко к правой обочине, и Пирс понял это ещё до того, как его левая рука успела крутануть руль. Резкое торможение тоже не помогло — задние колеса заклинило, и они поехали по скользкой дороге, из-за чего машину занесло, и тут он заметил, что они мчатся боком на другую «кресту». Его последней мыслью было: неужели это та самая…

* * *

Несмотря на ярко-красный цвет машины, Снайдер не заметил её до того самого момента, когда столкновение стало неизбежным. Водитель грузовика был все ещё в двадцати футах и бежал с огнетушителем в руках, держа его перед собой словно футбольный мяч.

* * *

Боже мой! — не успел произнести Дентон. Сначала ему показалось, что столкновение не такое уж страшное. За годы службы в полиции ему доводилось видеть и худшее. Жену отбросило силой удара на смятый правый борт, это опасно, но дети сидят в травмобезопасных креслицах и закреплены пристежными ремнями, так что они, слава Богу…

Решающим фактором в смерти пяти человек оказалась химическая коррозия. Топливный бак, похожий по конструкции на тот, что находился на С-99, не прошёл полной гальванизации, подвергся воздействию морской соли во время плавания через Тихий океан и не стал лучше на крутых дорогах восточного Теннесси. Сварочные швы крепления бака пострадали особенно сильно, и при столкновении он оторвался от точек крепления. Смятый корпус машины продолжал ползти, бак протащило по неровной бетонной поверхности дороги, антикоррозийное покрытие, не имевшее надёжного сцепления с металлом на днище бака, тут же отслоилось, бак лопнул ещё в одном слабом месте, и возникшая от трения стали о мостовую искра воспламенила хлынувший бензин.

Обжигающий огненный шар взрыва на мгновение разогнал туман. Вспышка была настолько яркой, что автомобили, ехавшие по шоссе в обе стороны, начали в панике тормозить. В результате на той половине автомагистрали, что вела на восток, в сотне ярдов от места катастрофы столкнулись три машины, но повреждения оказались незначительными. Люди выпрыгивали из автомобилей и бежали к пылающим машинам. От языков пламени вспыхнул бензин, сочившийся из бака машины Норы Данн, пламя охватило спортивный автомобиль и девушку, которая, к счастью так и не придя в сознание, приняла огненную смерть.

* * *

Уилл Снайдер находился достаточно близко, чтобы видеть лица всех пятерых в приближающейся красной «кресте». Он на всю жизнь запомнит мать и грудного ребёнка, в его память навсегда врежется образ женщины, склонившейся через спинку переднего кресла к младенцу, мгновенное движение головы, когда она повернулась лицом к надвигающейся смерти и посмотрела прямо на него. Огненная вспышка ослепила Снайдера, однако он, хотя и чуть медленнее, но продолжал бежать к горящей машине. При столкновении задняя дверца «кресты» распахнулась, позволив ему прийти на помощь, так как пламя успело охватить пока только левую сторону автомобиля. Он бросился вперёд, словно оружие сжимая в руках огнетушитель. На считанные мгновения ему представилась возможность схватить хотя бы одного ребёнка из трех, все ещё живых в огненном аду, от пламени которого уже пылала его одежда и вздувались пузыри на лице. Руки, защищённые шофёрскими перчатками, направили струю спасительного газа на заднее сиденье машины. В какой-то миг он понял, что углекислота спасёт его и позволит спасти ещё одну жизнь. Он успел заглянуть внутрь автомобиля, пытаясь среди жёлтых языков пламени и белых паров углекислоты разглядеть младенца. Прямо перед ним от боли и страха кричала маленькая девочка. Он бросил огнетушитель, руками в перчатках нащупал и открыл хромированную защёлку на поясе и выхватил её из детского креслица, сломав ей при этом руку. Отчаянным прыжком он отскочил от пылающего автомобиля. Рядом, у ограждения на обочине шоссе, ещё оставался сугроб, и Снайдер нырнул прямо в него. Погасив свою горящую одежду, он стал бросать пригоршни тающего снега с солью на одежду девочки. Боль от обожжённого лица служила первым напоминанием о том, что ему ещё предстоит испытать. Чудовищным усилием воли Снайдер заставил себя не оборачиваться. Он слышал ужасные крики людей, гибнущих в пламени, но возвращение к пылающей машине означало верное самоубийство. Он понимал, что если обернётся, то бросится на помощь и погибнет вместе с ними. Снайдер посмотрел на спасённую им Джессику Дентон. Девочка неровно дышала, личико её было обожжено, и он надеялся, что вот-вот появятся полицейские, а вместе с ними и машины «скорой помощи». Когда через пятнадцать минут они прибыли, и он и ребёнок лежали без сознания в глубоком шоке.

8. Стремительное движение

Отсутствие других новостей и близость места происшествия к крупному городу способствовали освещению случившегося в средствах массовой информации, а обстоятельства катастрофы и возраст жертв гарантировали особо пристальное внимание. Одна из местных телевизионных станций Ноксвилла сотрудничала с Си-эн-эн, и к полудню происшествие стало главным событием в сводках новостей. Машина, оборудованная для телевизионных передач через спутник связи, позволила молодому местному репортёру мгновенно приобрести многомиллионную аудиторию — он отнюдь не собирался всю жизнь оставаться в Ноксвилле, — а рассеявшийся туман позволил телевизионным камерам чётко и ясно передать ужасное зрелище.

— Проклятье, — пробормотал Райан, сидя за столом в кухне. У Джека выдалась редкая свободная суббота, он обедал в кругу семьи и собирался отправиться вместе с женой и детьми на вечернюю мессу в соборе Святой Марии, а затем отдохнуть и в воскресный день. Взглянув на экран телевизора, он положил сандвич на тарелку.

К месту происшествия прибыли три пожарные машины и четыре кареты «скорой помощи». Две из них все ещё стояли рядом, что было зловещим признаком. Тягач с прицепом, видный на заднем плане, выглядел почти целым, явно покорёженным казался только его бампер. Однако то, что было на переднем плане, со всей очевидностью говорило о случившемся. Две груды металла, искорёженного и почерневшего от огня. Открытые дверцы и тёмное пространство внутри. С десяток полицейских стояли поблизости — напряжённые, мрачные лица, никаких шуток, как это обычно бывает даже на месте транспортных происшествий. Затем Джек заметил, как один полицейский повернулся к другому и что-то ему сказал. Оба покачали головами и посмотрели на шоссе в сторону репортёра, который футах в тридцати от них непрерывно говорил о происшедшей катастрофе, как всегда в сотый раз за свою непродолжительную карьеру повторяя одно и то же. Туман. Превышение скорости. Взрыв обоих топливных баков. Погибло шесть человек, из них четверо детей. Репортаж с автомагистрали I-40 недалеко от Ок-Риджа, штат Теннесси вёл Боб Райт, коммерческая телевизионная станция.

Джек снова принялся за еду, удержавшись от замечания по поводу несправедливости жизни. Пока у него не было оснований знать или делать что-то ещё.

Из искорёженных автомобилей, за триста миль от залива Чесапик-бей, теперь текла вода — прибывшие к месту происшествия пожарные из добровольной бригады сочли своим долгом залить все, хотя им сразу стало очевидно, что это ничем не поможет тем, кто находились в машинах. Судебный фотограф отснял три кассеты высокочувствительной цветной плёнки, он позаботился и о том, чтобы запечатлеть открытые рты жертв в доказательство того, что они умерли в муках, издавая ужасные крики. Старшим среди полицейских, прибывших на место происшествия, был сержант Тэд Николсон. Опытный служащий транспортной полиции, он уже двадцать лет занимался расследованием транспортных происшествий. Сержант подъехал в тот момент, когда тела жертв извлекали из автомобилей. Табельный револьвер Пирса Дентона лежал на мостовой, и это сразу же обнаружило, что одна из жертв — полицейский. Компьютерная проверка служебного номера только подтвердила догадку. Четверо детей, двое малышей и два тинэйджера, и двое взрослых. Даже после двадцати лет службы в полиции невозможно привыкнуть к этому. Для сержанта Николсона такое было личной трагедией. Смерть ужасна сама по себе, но такая… Господи, как же это могло произойти? Два ребёнка… Но трагедия случилась, и теперь ему пора приниматься за работу.

Что бы там ни показывали в голливудских кинофильмах, это дорожное происшествие было крайне необычным. Автомобили не превращаются в огненные факелы и не взрываются ни при каких обстоятельствах, а это столкновение, на его опытный взгляд, не было особенно серьёзным. Ладно, гибель одного пассажира — девушки на «сиденье смертника» в первой «кресте» — была неизбежной и стала результатом самого столкновения. Силой удара ей практически оторвало голову. А вот объяснить гибель остальных было труднее. Первая «креста» врезалась в трейлер со скоростью… что-то вроде сорока или пятидесяти миль. Обе воздушные подушки безопасности сработали безукоризненно, и одна из них должна была спасти жизнь водителя, заметил полицейский. Вторая машина столкнулась с первой под углом примерно тридцать градусов. Чертовски глупо со стороны полицейского совершить такую ошибку, подумал Николсон. Но на его жене не было ремня безопасности… может быть, она занималась детьми на заднем сиденье и отвлекла, внимание мужа. Такое случается, и происшедшее невозможно изменить.

Таким образом, из шести жертв одна — следствие столкновения, а пятеро погибли от возникшего пожара. Этого не должно было произойти. Автомобили не должны загораться, поэтому Николсон распорядился организовать объезд для транспорта в полумиле от места происшествия, чтобы все три машины, участвовавшие в столкновении, могли остаться на месте. По радио из своей машины сержант вызвал следователей из Нашвилла и посоветовал информировать о случившемся местное отделение Национального департамента безопасности на транспорте. Так случилось, что одна из служащих этого федерального агентства, инженер Ребекка Аптон, жила неподалёку от Ок-Риджа и оказалась на месте происшествия уже через тридцать минут после вызова. Выпускница механического факультета расположенного поблизости Университета Теннесси, этим утром она готовилась к экзамену перед защитой диссертации. Сразу после вызова она надела свой новенький комбинезон с эмблемой своего ведомства и, приехав на место, начала осматривать остатки автомобилей ещё до того, как из Нашвилла прибыла следственная полицейская группа. Рядом стояли водители грузовиков, которым предстояло увезти разбитые машины, и нетерпеливо ждали, когда она закончит осмотр. Невысокая и хрупкая, с копной рыжих волос, она выбралась вся измазанная из-под когда-то красной «кресты». Её зелёные глаза слезились от бензиновых испарений, все ещё остававшихся под машиной. Сержант Николсон передал ей пластмассовый стаканчик с кофе, который он получил от пожарных.

— Как думаете, мэм, что произошло? — спросил Николсон, сомневаясь в том, справится ли девушка с делом. Впрочем, похоже, что она не чурается грязной работы, не боится испачкаться. Многообещающий знак, подумал он.

— Топливные баки, — сказала Аптон. — Бак на этом автомобиле, — она махнула рукой в сторону второй машины, — сорвался от удара. Второй смялся и дал течь. С какой скоростью ехали машины?

— Вы имеете в виду момент столкновения? — Николсон покачал головой. — Не так уж и быстро. Думаю, от сорока до пятидесяти миль в час.

— Пожалуй, вы правы. Обычно у топливных баков высокий стандарт жёсткости, и они не должны были разрушиться от такого удара. — Девушка взяла протянутый ей носовой платок и вытерла лицо. — Спасибо, сержант, — сказала она, поднесла к губам стаканчик кофе и отхлебнула, глядя на разбитые машины и размышляя.

— Вы пришли к определённому выводу?

Мисс Аптон повернулась к полицейскому.

— Мне кажется, что эти семь человек…

— Шесть, — поправил её Николсон. — Водитель грузовика успел спасти маленькую девочку.

— О, я не знала. Короче говоря, это не должно было произойти. На то не было никакой причины. Столкновение случилось при скорости, не превышающей шестидесяти миль, и обстоятельства не были необычными. Готова побиться об заклад, что в конструкции автомобилей есть какой-то просчёт. Куда вы собираетесь отвезти их? — спросила она, входя в роль опытного профессионала.

— Машины? В Нашвилл. Если хотите, мэм, я оставлю их пока в гараже полицейского департамента.

— Хорошо, — кивнула мисс Аптон. — Я позвоню своему боссу. Возможно, нам придётся провести расследование на федеральном уровне. Это вам не будет мешать? — Никогда раньше ей не доводилось заниматься такими делами, но она знала, что по закону у неё есть право требовать детального расследования причин катастрофы Национальным департаментом безопасности на транспорте. Хотя департамент был известен главным образом благодаря анализу авиакатастроф, он занимался также изучением обстоятельств необычных происшествий на железной дороге и автомагистралях. Для сбора необходимой информации ему предоставлялись полномочия требовать содействия всех федеральных агентств.

Николсону уже доводилось принимать участие в таком расследовании, и он кивнул.

— Капитан, возглавляющий наш отдел, сделает всё необходимое, мэм.

— Спасибо. — Ребека Аптон едва не улыбнулась, но тут же вспомнила как это сейчас неуместно. — А где уцелевшие? Нам придётся поговорить с ними.

— Машины «скорой помощи» отвезли их в Ноксвилл. Не знаю точно, но думаю, что оттуда они будут переправлены вертолётом в «Шрайнерс». — Сержант знал, что в этой больнице превосходное ожоговое отделение. — Могу ещё чем-нибудь помочь, мэм? Нам нужно открыть движение по шоссе.

— Только прошу вас бережно обращаться с этими автомобилями.

— Мы будем рассматривать их как вещественные доказательства, мэм, — заверил с отцовской улыбкой сержант Николсон, на которого эта молодая девушка явно произвела впечатление.

Ну что ж, в общем и целом не такой уж плохой день, подумала мисс Аптон. Пассажирам этих двух машин чертовски не повезло, это ясно, и она почувствовала весь ужас их гибели, но такова жизнь. К тому же это её первое по-настоящему серьёзное расследование с того момента, как она начала работать в Национальном департаменте безопасности на транспорте. Мисс Аптон вернулась к своей машине — универсалу «ниссан», — сняла грязный комбинезон и надела ветровку с эмблемой департамента. Вообще-то погода не была такой уж тёплой, но впервые в своей деятельности сотрудницы федерального агентства она чувствовала, что исполняет важное задание, занимается ответственной работой, и ей хотелось, чтобы весь мир знал, кто она и что делает.

— Привет, — услышала мисс Аптон и, повернувшись, увидела улыбающееся лицо телерепортёра.

— Что вам угодно? — резко бросила она, решив вести себя официально и по-деловому.

— Нет ли у вас чего-то нового для нас? — спросил молодой репортёр, низко держа микрофон. Его оператор, стоявший поблизости, в настоящий момент не вёл съёмки.

— Только без ссылки на меня, — произнесла Бекки Аптон после секундного размышления.

— Согласен.

— Не выдержали оба топливных бака. Люди погибли именно из-за этого.

— Такая причина катастрофы необычна?

— Крайне необычна. — Она сделала паузу. — Национальный департамент безопасности на транспорте будет вести расследование случившегося. Такого не должно было произойти. Это понятно?

— Да, конечно. — Райт посмотрел на часы.

Через десять минут он снова окажется в прямом эфире и поведёт репортаж через спутник. На сей раз можно будет сказать что-то новое, а это всегда хорошо. Репортёр повернулся и отошёл в сторону, обдумывая предстоящее обращение к широкой аудитории по всему миру. Подумать только, какая удача: Национальный департамент безопасности на транспорте займётся расследованием обстоятельств дорожно-транспортного происшествия, в котором погибли пассажиры двух «крест», — по признанию журнала «Мотор тренд», автомобиля года. Более того, есть подозрение, что в конструкции машины имеются серьёзные дефекты, потенциально опасные для жизни пассажиров. Значит, при такой аварии люди вполне могли уцелеть? Может быть, его оператору удастся подойти к разбитым автомобилям достаточно близко, чтобы заснять обгоревшие остатки пустых детских креслиц на заднем сиденье второй «кресты». Это всегда производит впечатление на телезрителей.

* * *

Эд и Мэри Патриция Фоули находились в своём кабинете на верхнем этаже здания ЦРУ в Лэнгли. Их необычное положение в управлении создавало некоторые организационные и архитектурные трудности. Мэри-Пэт занимала должность заместителя директора по оперативной деятельности — первая женщина, сумевшая занять столь высокий пост в главной разведывательной организации США. Она была опытным офицером-оперативником, и ей довелось руководить деятельностью лучшего и дольше всех проработавшего агента ЦРУ. В успешнее всех действовавшей команде управления, состоявшей из жены и мужа, Мэри-Пэт играла роль «ковбоя» и осуществляла на практике мероприятия, запланированные её мужем Эдом, который держался в тени и занимался планированием операций. В тактике и стратегии их способности весьма удачно дополняли друг друга, и, хотя Мэри-Пэт заняла одну из самых высоких должностей в иерархии ЦРУ, она тут же отказалась от своего исполнительного помощника, усадила Эда в его кабинет и сделала мужа равным себе по должности — если не официально, то по крайней мере практически. В стене проделали дверь, чтобы она могла входить в кабинет мужа, минуя приёмную и не огибая стол секретаря, так что теперь они совместными усилиями руководили заметно поредевшей армией оперативников управления. Они работали в таком же тесном контакте, какой была их семейная жизнь, со всеми необходимыми компромиссами и уступками, и результатом послужило самое успешное и безошибочное руководство оперативным директоратом ЦРУ за многие годы.

— Дорогая, нам нужно придумать кодовую кличку.

— Как тебе нравится «Пожарник»?

— Может быть, «Пожарный»?

— Но ведь они оба мужчины. — По её лицу промелькнула улыбка.

— Хорошо. Между прочим, Лялин говорит, что у них неплохие лингвистические способности.

— От них требуется словарный запас, необходимый лишь для того, чтобы заказать ланч и спросить, где находится туалет. — Оба знали, что овладеть японским языком — дело непростое, бросающее серьёзный вызов человеческому интеллекту. — А тебе не приходило в голову, что они будут говорить по-японски с русским акцентом?

Последствия этого оба поняли почти одновременно.

— Значит, работа под двойной крышей?

— Пожалуй… — Мэри-Пэт едва не рассмеялась. — Ты считаешь, у кого-нибудь могут возникнуть возражения?

Оперативникам ЦРУ запрещалось выдавать себя за журналистов — американских, разумеется. Это правило недавно скорректировали по настоянию Эда, указавшего на то, что многие агенты, завербованные его оперативниками, были журналистами из стран третьего мира. Оба оперативника, выделенные для проведения операции, отлично говорили по-русски, а потому их нетрудно будет выдать за русских журналистов, правда? Это являлось нарушением духа, но не буквы закона — у Эда Фоули временами тоже появлялись ковбойские устремления.

— Да конечно, — согласилась Мэри-Пэт. — Кларк спрашивает, дадим ли мы ему возможность проверить существование агентурной сети «Чертополох»?

— Об этом придётся говорить с Райаном или с президентом. — Эд снова предпочёл проявить осторожность.

Однако его жена проявила настойчивость.

— Нет, в этом нет необходимости. Разрешение требуется в том случае, если мы захотим пользоваться агентурной сетью. Для проверки существования сети разрешения не требуется. — Её серо-голубые глаза сверкнули — это было признаком того, что она намерена добиться своего.

— Дорогая, черта, разделяющая эти два понятия, слишком уж размыта, — предостерёг её Эд. Но именно за то он и любил жену, что она временами шла на такой риск. — Впрочем, мне нравится эта мысль. Ладно, но только для того, чтобы убедиться в существовании агентурной сети.

— Вот и хорошо, дорогой. А мне уж начало было казаться, что придётся воспользоваться своей властью. — Всякий раз, когда жена прибегала к прерогативам занимаемой должности, Эд ощущал потом сладость мести.

— Не забудь только вовремя приготовить ужин, Мэри. Распоряжения я отправлю в понедельник.

— Нам придётся заехать в универсам «Джайант». Дома нет хлеба.

* * *

Конгрессмен Элан Трент из Массачусетса находился в Хартфорде, штат Коннектикут. Он решил отдохнуть в субботу и посмотреть баскетбольный матч между командами Массачусетского университета и Университета Коннектикута, поскольку обе команды соперничали в нынешнем году, борясь за первенство в региональном чемпионате. Однако это не освобождало его от работы, и потому с ним приехали два помощника, а вскоре ожидали ещё и третьего — с новыми материалами. Трент удобно разместился в отеле «Шератон», рядом со спорткомплексом «Хартфорд-Сивик-арена». Он чувствовал себя здесь более комфортно, чем в служебном кабинете, и лежал на кровати, обложившись бумагами, — как Уинстон Черчилль, подумал Трент, только без бокала шампанского. На тумбочке рядом с кроватью зазвонил телефон. Он не протянул к нему руку. На то у него был помощник, и Трент привык не обращать внимания на звонки.

— Эл, это Джордж Уайли из «Диарфилд ауто». — Уайли вкладывал немалые средства в политические кампании Трента, к тому же ему принадлежала крупная фирма в избирательном округе конгрессмена. По этим двум причинам он имел право обращаться к Тренту всякий раз, когда считал необходимым.

— Каким образом, черт побери, ему удалось найти меня здесь? — спросил Трент, обращаясь к потолку, и протянул руку за трубкой. — Привет, Джордж, как жизнь?

Помощники конгрессмена наблюдали за тем, как их босс поставил стакан с содовой на тумбочку и взял блокнот. Рядом с Трентом всегда лежали карандаши и блокнот для записей. В том, что он принялся быстро делать заметки на открытой странице, не было ничего необычного, а вот сердитое выражение лица сразу насторожило помощников. Конгрессмен сделал жест в сторону телевизора и скомандовал:

— Си-эн-эн!

Картинка появилась на экране в один из самых удачных моментов. После минутной рекламы и краткого вступления Трент увидел лицо Боба Райта. На этот раз передача велась в записи и была отредактирована. Появилось изображение Ребекки Аптон в куртке с логотипом Национального департамента безопасности на транспорте, наблюдающей за тем, как две искареженные «кресты» грузят на трейлер.

— Проклятье, — пробормотал старший помощник конгрессмена.

— Значит, топливные баки? — спросил Трент в трубку, затем с минуту внимательно слушал. — Вот ублюдки! — разъярённо проворчал он. — Спасибо, что позвонил, Джордж. Я немедленно займусь этим. — Трент положил трубку и сел. Правая рука с вытянутым пальцем указывала на старшего помощника. — Немедленно свяжитесь с дежурной сменой Национального департамента безопасности на транспорте в Вашингтоне. Я хочу поговорить с этой девушкой прямо сейчас. Узнайте её имя, номер телефона, где она находится. Затем соедините меня с министром транспорта. — Он снова склонился над документами, пока его помощники взялись за телефоны. Подобно большинству членов Конгресса, Трент старался предельно использовать возможности своего мозга и уже давно научился не разделять служебное время и увлечения. Скоро он уже ворчал относительно дополнения к материалам Министерства внутренних дел, касающегося Национальной службы охраны лесов, и делал пометки на полях зелёным карандашом. Это было почти крайним выражением недовольства, хотя помощники заметили, как его рука с красным карандашом застыла над чистой страницей большого блокнота. Сочетание красного карандаша и мелованной бумаги означало, что Трент чем-то крайне взволнован.

* * *

Ребекка Антон сидела за рулём своего универсала «ниссан», следуя за грузовиками, направлявшимися в Нашвилл. Там она сначала проследит, как разместят обгоревшие остатки двух «крест», а затем встретится с начальником местного отделения департамента, чтобы начать подготовку к официальному расследованию происшествия — тут будет масса бумаготворчества, она не сомневалась, и ей показалось странным, что она не чувствует себя расстроенной из-за сорванного уик-энда. Занимаемая ею должность позволяла пользоваться сотовым телефоном, но она прибегала к нему только для служебных разговоров, да и то, когда это было совершенно необходимо. Мисс Аптон работала в департаменте всего десять месяцев и за это время ещё ни разу не достигла минимума расходов на сотовую связь, за которые правительство платило телефонной компании. Телефон в её автомобиле ещё никогда не звонил, и она удивлённо посмотрела на него, когда раздался низкий гудок.

— Алло? — ответила она, подняв трубку и полагая, что кто-то ошибся номером.

— Ребекка Аптон?

— Да. С кем я говорю?

— Одну минуту, — произнёс мужской голос. — С вами хочет побеседовать конгрессмен Трент.

— Что? Кто?

— Алло? — послышался другой голос.

— Кто это?

— Вы Ребекка Аптон?

— Да, это я. А кто вы?

— Меня зовут Элан Трент, я член Конгресса США от суверенного штата Массачусетс. — Массачусетс, как при малейшей возможности заявит любой избранный здесь представитель, является не просто «штатом», а непременно с прибавкой «суверенный». — Я нашёл вас через дежурную смену в центре Национального департамента безопасности на транспорте. Ваш начальник — Майкл Циммер, и его телефонный номер в Нашвилле…

— Хорошо, сэр, я вам верю. Чем могу помочь?

— Это ведь вы расследуете дорожно-транспортное происшествие на автомагистрали I-40?

— Да, сэр.

— Расскажите мне о том, что вам удалось выяснить.

— Сэр, — произнесла Ребекка, сбавляя скорость, чтобы подумать, — мы вообще-то даже не начали расследование, и я не могу…

— Послушайте, леди, я не прошу, чтобы вы делали выводы. Мне нужно всего лишь узнать причину, по которой вы решили приступить к расследованию происшествия. Я занимаю высокий пост и потому могу вам помочь. Если вы согласитесь на сотрудничество, я обещаю, что министр транспорта узнает, какой вы многообещающий молодой инженер. Она — моя хорошая знакомая, понимаете? Мы с нею вместе с дюжину лет заседали в Конгрессе.

Господи, подумала Ребекка Аптон. Разглашение информации, связанной с ведущимся расследованием, нарушает этику и все правила, может быть, даже является противозаконным. С другой стороны, разве расследование началось? А ведь она, как и все, хочет, чтобы её заметили и продвинули по службе. Девушка не знала, что для человека на другом конце канала сотовой связи короткое молчание было красноречивее всяких слов, да и в любом случае не могла видеть улыбку на лице мужчины в номере хартфордского отеля «Шератон».

— Сэр, как мне, так и полиции, прибывшей на место происшествия, кажется, что на обоих автомобилях произошло нарушение герметичности топливных баков, что и стало причиной пожара, унёсшего столько жизней. В результате произведённого мной осмотра не удалось обнаружить обстоятельств, которые могли бы объяснить столь странную ситуацию. Вот почему я собираюсь обратиться к своему начальнику с предложением провести расследование и найти причину этого.

— Бензин начал сочиться из обоих баков? — спросил мужской голос.

— Да, сэр, но всё было гораздо хуже. Оба бака не выдержали столкновения и разрушились.

— Что-нибудь ещё?

— Пока больше ничего. — Аптон сделала паузу. Может быть, этот Трент действительно упомянет её имя в разговоре с министром? Если так… — Видите ли, мистер Трент, в этом происшествии есть что-то непонятное. Я по образованию инженер-механик и как смежный предмет изучала и сопротивление материалов. Скорость столкновения не может объяснить столь полное разрушение обоих баков. Существуют федеральные стандарты безопасности, определяющие структурную прочность автомобилей и их комплектующих, и эти параметры намного превосходят те условия, которые я видела на месте происшествия. Полицейские, с которыми мне довелось говорить, придерживаются той же точки зрения. Понадобится провести кое-какие тесты, чтобы убедиться окончательно, но сейчас я выразила своё впечатление. Извините, но пока не могу сказать ничего более определённого.

Эта молодая девушка далеко пойдёт, сказал себе Трент в гостиничном номере хартфордского «Шератона».

— Спасибо, мисс Аптон. Я оставил номер своего телефона в вашем отделении в Нашвилле. Позвоните мне, когда вернётесь. — Он положил трубку и на минуту задумался, затем повернулся к младшему помощнику, — Свяжитесь с министром транспорта и скажите ей, что эта Аптон — блестящий молодой инженер. Впрочем, нет, соедините меня с ней — я сам поговорю с министром. Пол, насколько хорошо оборудована лаборатория Национального департамента безопасности на транспорте для проведения научных исследований такого рода? — спросил Трент. Ему все больше казалось, что он походит на Черчилля, планирующего высадку в Европе. Ну, может быть, не совсем… подумал Трент.

— У них хорошая лаборатория, но в университете…

— Вы правы. — Трент нашёл свободную кнопку на телефоне и набрал номер, который помнил наизусть.

* * *

— Добрый день, конгрессмен, — произнёс Билл Шоу, говоря в сторону многоканального телефона и глядя на Дэна Мюррея. — Между прочим, нам нужно встретиться на следующей неделе и…

— Мне нужна помощь, Билл.

— Какая именно, сэр? — Избранники народа при разговоре по официальным вопросам, даже для директора ФБР, всегда были «сэр» или «мэм». Это особенно относилось к конгрессмену, являющемуся председателем Комитета по вопросам разведки и входящему в состав ещё двух ключевых комитетов — юридического и финансового. К тому же при всей своей личной… эксцентричности Трент всегда хорошо относился к бюро и его критика была справедливой. Однако суть вопроса сводилась к следующему: все три занимаемых им поста в комитетах Конгресса оказывали самое непосредственное воздействие на ФБР. Шоу слушал Трента и делал заметки. — Специальный агент, возглавляющий наше отделение в Нашвилле, — Брюс Клири, но нам понадобится официальный запрос о помощи со стороны Министерства транспорта до того, как мы сможем… Хорошо, буду ждать её звонка. Рад оказать всяческое содействие, сэр. Да, сэр. до свиданья. — Шоу поднял голову. — Какого черта Эл Трент поднял такой шум из-за автокатастрофы в Теннесси?

— А какое отношение имеем мы к этому делу? — задал более разумный вопрос Мюррей.

— Трент настаивает, чтобы наша лаборатория оказала помощь Национальному департаменту безопасности на транспорте в научно-судебной стороне расследования. Позвони Брюсу и скажи, чтобы он выделил своего лучшего технического специалиста. Это происшествие случилось только сегодня утром, а Тренту нужны результаты уже вчера.

— В прошлом он когда-нибудь обращался к нам за такой срочной помощью?

— Ни разу, — покачал головой Шоу. — Думаю, нам следует оказать ему всяческую поддержку, чтобы заручиться его помощью в будущем. На предстоящей встрече он будет присутствовать вместе с председателем комитета. Ты не забыл, нам придётся обсудить вопрос о допуске Келти к секретной информации?

На столе Шоу зазвонил телефон.

— Министр транспорта на третьей линии, директор.

— Этот Трент, — заметил Мюррей, — действительно обращается в самые высокие инстанции, да ещё на исходе субботы. — Он встал и отправился к телефону в противоположном углу кабинета, пока директор ФБР разговаривал с членом кабинета министров. — Соедините меня с нашим отделением в Нашвилле, — сказал Дэн.

* * *

Двор полицейского департамента, где стояли разбитые или краденые автомобили, входил в состав гаража, обслуживающего полицейские машины штата. Ребекке Аптон ещё не приходилось бывать здесь, однако водители грузовиков оказались тут частыми гостями и следовать за ними было просто. Полицейский у ворот крикнул водителю первого грузовика, куда ставить машину, за ним последовал второй, и следом въехал автомобиль инженера НДБТ. Они направились к пустому — или почти пустому — участку двора. Там стояло шесть полицейских машин — две с полицейскими знаками и мигалками и ещё четыре, ничем не отличающиеся от гражданских, — а также с десяток чиновников, причём все, как показалось Аптон, занимающие важные должности. Один из них был боссом молодого инженера, и лишь теперь она начала по-настоящему понимать, насколько серьёзным становится дело.

В здании гаража находилось три гидравлических подъёмника. Обе «кресты» сгрузили во дворе, затем вручную закатили внутрь и поставили на стальные направляющие подъёмников. Тут же их одновременно подняли, позволив все растущей толпе осмотреть снизу разбитые и обгоревшие автомобили. Аптон оказалась самой невысокой, и ей пришлось расталкивать собравшихся, чтобы пройти вперёд. В конце концов, дело вела она, по крайней мере ей так казалось. Фотограф начал съёмку, и Аптон заметила на футляре аппарата жёлтую надпись «ФБР». Какого черта? — удивилась девушка.

— Определённо конструктивный дефект, — произнёс капитан полиции штата, занимающийся расследованием дорожно-транспортных происшествий. Остальные согласно закивали.

— Где здесь поблизости находится лучшая научная лаборатория? — спросил небрежно-одетый мужчина.

— Можно начать с Университета Вандербильта, там отличное оборудование и персонал, — заявила Ребекка. — А ещё лучше прибегнуть к помощи Ок-Риджской национальной лаборатории.

— Вы — мисс Аптон? — спросил мужчина. — Меня зовут Брюс Клири, я из ФБР.

— Но какое отношение имеет…

— Мэм, я выполняю приказы. — Он улыбнулся и продолжил: — Министерство транспорта обратилось к нам с просьбой оказать помощь в расследовании этого происшествия. Сюда уже вылетел наш старший специалист из лаборатории ФБР в Вашингтоне. — Причём на самолёте Министерства транспорта, не как-нибудь, подумал Клири, но промолчал. Ни он ни другие сотрудники его отделения в Нашвилле ещё никогда не занимались расследованием дорожно-транспортных происшествий, однако распоряжение последовало лично от директора ФБР, и ничего другого знать ему не требовалось.

Мисс Аптон внезапно почувствовала себя молодым деревцем среди леса гигантских стволов, но ей тоже нужно было заниматься работой, и она была здесь по сути дела единственным специалистом. Девушка достала из кармана электрический фонарик и принялась за тщательный осмотр топливного бака. Она с удивлением заметила, с каким почтением ей уступают место. Уже было принято решение, что на обложке отчёта о расследовании будет стоять её имя. Об участии ФБР упомянут лишь косвенно — самое рядовое дело, обычное сотрудничество между федеральными агентствами, оказана помощь молодому настойчивому и способному инженеру из Национального департамента безопасности на транспорте, к тому же женщине. Она станет главным героем, ей припишут все заслуги остальных, чтобы не создалось впечатления, будто это совместные усилия сотрудников многих департаментов, направленные к заранее определённой цели, хотя дело обстояло именно так. К тому же она дала первоначальный толчок, а когда снимают такие обильные политические пенки, несколько капель должно выпасть и на долю маленьких людей. Все стоящие вокруг или знали об этом, или начали подозревать, хотя далеко не все имели представление о подлинном масштабе проблемы. Им всего лишь было известно, что один конгрессмен заручился немедленной поддержкой члена кабинета министров и директора самого влиятельного независимого департамента в правительстве и что конгрессмену требовались немедленные результаты. Судя по всему, он их добился. Когда присутствующие смотрели на нижнюю часть кузова того, что всего лишь несколько часов назад было семейным автомобилем, направляющимся к дому бабушки, причина катастрофы казалась столь же простой, как удар в лицо. Оставалось по существу только одно — провести научное обследование разрушенного топливного бака, подумал старший представитель, ФБР. За этим они обратятся в Ок-Ридж, лаборатории которого нередко оказывали помощь ФБР. Правда, потребуется разрешение Министерства энергетики, но если Эл Трент сумел потрясти два больших дерева меньше чем за час, что ему стоит потрясти третье?

* * *

Следить за Гото нетрудно, хотя временами и утомительно, подумал Номури. Несмотря на свои шестьдесят лет, Гото обладал завидной энергией и желанием казаться молодым. И. он регулярно бывал здесь, по крайней мере три раза в неделю. Это был чайный домик, о котором говорил ему Казуо — пусть приятель не упомянул название, но его описание оказалось достаточно точным, чтобы Номури смог опознать домик по описанию и затем убедиться в этом. Он видел, как сюда входили Гото и Ямата, всегда по отдельности, но через несколько минут один после другого — чтобы не заставлять друг друга ждать. Всякий раз Ямата уходил первым, а Гото оставался в домике, обычно на час, иногда дольше, но никогда не дольше двух часов. Можно предположить, подумал Номури, что это деловые встречи, за которыми следовал непродолжительный отдых и развлечения, а некоторыми вечерами только отдых и развлечения, без обсуждения дел. Словно в кинофарсе, Гото всегда выходил на улицу с блаженным выражением лица и уверенной походкой направлялся к ожидающему его автомобилю. Шофёр, в этом можно было не сомневаться, знал о том, чем занимается здесь его босс, — он открывал ему дверцу машины, низко кланялся, затем с лукавой улыбкой шёл к своей дверце. Номури всякий раз следовал за автомобилем Гото, осторожно и издалека, дважды терял его в потоке транспорта, однако два последних раза и ещё трижды ему удавалось проследить за возвращением Гото к себе домой, и потому он был уверен, что после любовных свиданий маршрут политического деятеля всегда один и тот же. Теперь ему нужно подумать о другой стороне операции. Номури сидел в машине, пил чай и терпеливо ждал. Ждать пришлось сорок минут.

Это была Кимберли Нортон. Номури отличался превосходным зрением, да и уличное освещение оказалось достаточно ярким, чтобы сделать несколько снимков, прежде чем выйти из машины. Он следовал за нею по противоположной стороне улицы, стараясь не смотреть прямо на девушку, и поглядывал уголком глаз, не поворачивая головы. Слежка и способы ускользать от неё входили в программу обучения на «Ферме». Здесь это не было особенно трудным, а объект слежки ещё больше облегчал его задачу. Хотя Кимберли не была особенно высокой по американским стандартам, здесь рост выделял её среди прохожих, да и светлые волосы помогали держать девушку в поле зрения. В Лос-Анджелесе она была бы одной из многих, подумал он, — привлекательная девушка в море таких же привлекательных, как и она. В её походке не было ничего необычного — Кимберли приспособилась к здешней обстановке, она держалась скромно, уступала дорогу мужчинам, тогда как в Америке всё было бы наоборот и считалось бы само собой разумеющимся. Хотя западная одежда несколько выделяла её среди прохожих, многие одевались точно так же — более того, традиционно одетых японок было явное меньшинство, отметил Номури не без удивления. Девушка повернула направо, пошла по улице, и Номури последовал за нею в шестидесяти-семидесяти ярдах, словно какой-то частный детектив. Так в чём же суть поставленной перед ним задачи? Этого сотрудник ЦРУ так и не мог понять.

* * *

— Русские? — спросил Динг.

— И не какие-нибудь, а нештатные журналисты. Ты можешь стенографировать? — спросил Кларк, читая полученный телекс. У Мэри-Пэт снова разыгралось воображение, однако, говоря по правде, этот шаг был весьма остроумен. Он давно подозревал, что у ЦРУ есть агент в московской службе новостей «Интерфакс». Может быть, даже ЦРУ сыграло немалую роль в создании этой информационной службы, поскольку «Интерфакс» нередко оказывался первым и самым надёжным источником политической информации в Москве. Однако, насколько это было ему известно, Лэнгли впервые использовало «Интерфакс» в качестве крыши. Вторая страница инструкций о порядке проведения операции оказалась ещё интереснее. Кларк молча передал телекс Лялину.

— Пора бы уж, черт побери, — усмехнулся бывший майор КГБ. — Вам понадобятся имена, адреса и номера телефонов?

— Было бы неплохо, Олег Юрьевич.

— Ты хочешь сказать, что мы займёмся настоящим шпионажем? — спросил Чавез. Для него это будет впервые. Раньше они с Кларком проводили полувоенные операции, выполняя задания, слишком опасные или слишком необычные для рядовых оперативников.

— Я тоже давно не занимался этим, Динг. Олег, я ведь так и не спросил тебя, на каком языке ты общался с завербованными тобой агентами.

— Только на английском, — ответил Лялин. — Я никогда не раскрывал, что владею японским. Благодаря этому мне нередко удавалось узнать немало интересного. Они свободно болтали по-японски, думая, что я их не понимаю.

Очень остроумно, подумал Кларк. Стоишь с озадаченным выражением лица, и люди ни о чём не догадываются. И в данном случае с ним и с Дингом дело будет обстоять именно так. Ну что ж, суть операции и заключалась не в сборе разведывательной информации, и они были достаточно подготовлены для решения поставленных перед ними задач, напомнил себе Джон. Во вторник они вылетают в Корею.

* * *

Ещё одним случаем сотрудничества между федеральными агентствами явилось то, что вертолёт UH-11H «хьюи», принадлежащий национальной гвардии Теннесси, перебросил Ребекку Аптон, трех мужчин и топливные баки в Ок-Риджскую национальную лабораторию. Баки были упакованы в прозрачный пластик и пристёгнуты к сиденьям, словно тоже были пассажирами.

История Ок-Риджа уходит к началу сороковых годов, когда он входил в состав первоначального Манхэттенского инженерного проекта — таким было кодовое название операции по созданию первой атомной бомбы. В огромных зданиях размещались все ещё функционирующие установки по разделению урана, хотя с тех пор многое изменилось, включая сооружение вертолётной площадки.

«Хьюи» описал круг, чтобы определить направление и силу ветра, затем совершил посадку. Вооружённый охранник проводил прибывших внутрь помещения, где они встретились с руководителем лаборатории и двумя техниками — министр энергетики лично вызвал их на завод этим субботним вечером.

Научная сторона дела была решена меньше чем за час. Для дополнительных тестов потребовалось больше времени. Доклад Национального департамента безопасности на транспорте будет включать такие вопросы, как надёжность травмобезопасных кресел для детей в автомобиле Дентонов, эффективность действия воздушных подушек безопасности и тому подобное, однако все знали, что главной причиной гибели шести американских граждан были топливные баки «кресты», изготовленные из некачественно обработанной стали, которая подверглась такой коррозии, что их структурная прочность ухудшилась до одной трети номинальной. Тут же на текстовом процессоре распечатали первый черновик доклада, отредактировали и переслали факсом в штаб-квартиру Министерства транспорта, расположенную рядом со Смитсонианским музеем аэронавтики и исследования космоса в Вашингтоне. Несмотря на то что эти две страницы были озаглавлены «Материалы предварительного расследования», содержащаяся в них информация будет отныне считаться столь же непогрешимой, как Священное Писание. Однако самое поразительное, подумала Ребекка Аптон, заключалось в том, что всё это было завершено меньше чем за шестнадцать часов. Ей никогда не приходилось видеть, чтобы правительство действовало с такой быстротой хотя бы по какому-то вопросу. Как жаль, что это случается столь редко, пронеслось у неё в голове, когда она задремала в кресле вертолёта на обратном пути в Нашвилл.

* * *

Вечером того же дня баскетбольная команда Массачусетского университета проиграла команде Университета Коннектикута со счётом 103:108 в дополнительное время. И хотя Трент был баскетбольным фанатиком и выпускником Массачусетского университета, на его лице, когда он спускался по пологому склону от спортивного комплекса «Хартфорд-Сивик-арена», сияла радостная улыбка. Сегодня ему удалось добиться успеха в гораздо более важной игре, думал он, не подозревая, что игра была не совсем такой, как ему казалось.

* * *

Арни ван Дамм не любил, когда в воскресенье утром его будили так рано, особенно если он решил посвятить этот день отдыху. Это был день сна до восьми часов, чтения газет за кухонным столом, как это делают все нормальные граждане, дремоты перед включённым телевизором после обеда, и вообще ему хотелось думать, что он находится в Колумбусе, штат Огайо, где жизнь была куда более спокойной. Его первой мыслью было, что произошла крупная катастрофа, угрожающая всей нации. Президент Дарлинг не любил нарушать отдых руководителя своего аппарата, и мало кто знал номер этого телефона. Голос в трубке заставил Арни широко открыть глаза и раздражённо уставиться в дальнюю стену спальни.

— Надеюсь, Эл, у тебя достаточно серьёзная причина, — проворчал он, глядя на часы. Без четверти семь. Затем в течение нескольких минут он молча слушал. — Хорошо, погоди минутку. — Арни встал, нажал клавишу компьютера — даже ему приходилось пользоваться плодами высокой технологии, — который был подключён к компьютерной сети Белого дома. Рядом стоял телефон. — О'кей, Эл, могу дать тебе возможность поговорить с ним в восемь пятнадцать завтра. Ты действительно уверен во всём этом? — Арни слушал ещё пару минут, испытывая раздражение по поводу того, что Трент заставил действовать три федеральных агентства, подчиняющихся исполнительной власти, но Эл был членом Конгресса и весьма влиятельным, и он умел пользоваться своим влиянием с такой же лёгкостью, с какой утка плавает по воде.

— Мой вопрос заключается в следующем: согласится ли президент поддержать меня? — поинтересовался Трент.

— Если твоя информация надёжна — да, думаю, согласится.

— Можешь не сомневаться в её достоверности, Арни. Я говорил, говорил и говорил, но никто не прислушивался к моим предостережениям, однако на этот раз действия жёлтых ублюдков привели к смерти американцев.

— Ты не мог бы переслать мне факсом копию доклада?

— Сейчас я спешу на самолёт. Как только доберусь до кабинета, сразу вышлю.

Тогда почему тебе понадобилось звонить мне именно сейчас? — едва не рявкнул ван Дамм, но вовремя удержался.

— Хорошо, буду ждать, — ответил он вместо этого. Его следующим шагом было выйти на крыльцо и забрать воскресные газеты. Поразительно, подумал он, просматривая заголовки на первых страницах. Крупнейшая сенсация дня, может быть, даже года, и никто ещё не взялся за неё.

Типично для нашей прессы.

Не менее поразительным было и то, что остаток воскресенья — если не считать обычную работу факса — прошёл почти в соответствии с планом, что позволило руководителю аппарата президента провести день, как и подобает рядовому гражданину, и даже не задумываться о том, что произойдёт на следующий день. Всему своё время, подумал он, засыпая на диване в гостиной и пропуская телевизионную трансляцию баскетбольного матча между «Лейкерами» из Лос-Анджелеса и бостонскими «Селтиками», которая велась из «Бостон-гарден».

9. Игра при численном преимуществе

В понедельник Тренту пришлось обратиться за помощью ко многим, чем-то обязанным ему в прошлом, и таких людей было немало. Палата представителей Соединённых Штатов открыла своё заседание, как обычно, ровно в полдень. Капеллан прочитал молитву, с удивлением заметив, что председательское кресло занимает сам спикер палаты, а в зале сидят больше сотни конгрессменов, которые прислушиваются к нему, и это вместо обычных шести или восьми, стоящих в очереди, чтобы сделать короткое заявление, что будет запечатлено телевизионными камерами, к тому же и галерея прессы была заполнена почти наполовину, а не пустовала, как обычно. Пожалуй, ничем не отличалась только галерея для посетителей, где, как всегда, было много туристов и школьников. Капеллан неожиданно почувствовал себя не в своей тарелке, запинаясь, пробормотал молитву и направился к выходу, но в какой-то момент передумал и решил остановиться у двери и посмотреть, как будут развиваться события дальше.

— Господин спикер! — послышался голос из зала, что ничуть не удивило присутствующих конгрессменов.

Спикер палаты представителей, предупреждённый звонком из Белого дома, уже смотрел в его сторону.

— Слово предоставляется джентльмену из Массачусетса, — произнёс он.

Эл Трент быстрым шагом подошёл к трибуне. Поднявшись на неё, он не спеша разложил заметки на наклонном деревянном пюпитре, а трое его помощников тем временем установили стенд для иллюстративных материалов. Конгрессмен намеренно заставил аудиторию ждать начала своего выступления, чтобы красноречивой тишиной создать драматическую атмосферу, соответствующую серьёзности вопроса. Посмотрев вниз, Трент начал с традиционного вступления.

— Господин спикер, прошу разрешения говорить подробно и прибегнуть к сопутствующим материалам.

— У председательствующего нет возражений, — ответил спикер, однако на этот раз не так автоматически, как обычно. Он чувствовал, в зале меняется атмосфера и это обстоятельство очевидно всем, кроме туристов, но даже их гиды останавливаются и садятся, чего они обычно никогда не делали. В зале присутствовало не меньше восьмидесяти членов партии Трента, здесь же, но в стороне сидело ещё около двадцати конгрессменов, включая всех руководителей партии меньшинства, оказавшихся в этот день в Вашингтоне. И хотя некоторые из последних с равнодушными лицами наблюдали за происходящим, уже одно то обстоятельство, что они находились здесь, вызвало немалый интерес у репортёров, заранее предупреждённых о важности предстоящих сегодня событий.

— Господин спикер, утром прошлой субботы на федеральной автомагистрали номер 40 в штате Теннесси, между Ноксвиллом и Нашвиллом, шесть американских граждан оказались обречёнными на огненную смерть по вине японских производителей автомобилей. — Трент зачитал имена и возраст жертв катастрофы, а помощник за его спиной прикрепил к стенду первую иллюстрацию — черно-белую фотографию места происшествия. Конгрессмен не спешил, давая возможность присутствующим всмотреться в снимок, почувствовать, какие муки испытывали люди, сидевшие в автомобилях. В галерее прессы раздавали письменные копии его выступления и фотографии, которые будут демонстрироваться на стенде в качестве иллюстративных материалов, и Трент не хотел продолжать слишком быстро.

— Господин спикер, сейчас мы должны спросить, во-первых, почему погибли эти люди и, во-вторых, почему их гибель вызывает беспокойство у нашей палаты.

Блестящий молодой инженер, находящаяся на службе федерального агентства, мисс Ребекка Аптон, была вызвана на место катастрофы дорожной полицией и сразу обнаружила, что причиной гибели этих людей является крупный дефект в конструкции обоих автомобилей, нарушающий общепринятые стандарты безопасности, и что пожар, ставший причиной их смерти, был вызван недостаточной прочностью топливных баков.

Господин спикер, совсем недавно эти самые топливные баки стали предметом переговоров между торговыми делегациями Соединённых Штатов и Японии. Японскому торговому представителю было предложено использовать в автомобилях этой марки превосходные топливные баки, производимые, между прочим, на заводе, расположенном в моём округе. Американские топливные баки не только выше качеством, не только надёжнее и, следовательно, соответствуют принятым у нас стандартам безопасности, но и дешевле в производстве благодаря трудолюбию наших рабочих. Однако это предложение было отвергнуто японской торговой миссией, потому что американский бак якобы не удовлетворяет высочайшим требованиям, предъявляемым к безопасности автомобилей японской промышленностью!

Господин спикер, эти «высочайшие» требования, якобы предъявляемые к мнимой безопасности японских автомобилей, привели к гибели шести наших сограждан в автомобильной катастрофе, обстоятельства которой, по мнению дорожной полиции штата Теннесси и Национального департамента безопасности на транспорте, ни в коей мере не выходят за пределы стандартов безопасности, существующих в Америке на протяжении более пятнадцати лет. Такого рода дорожно-транспортное происшествие не должно было повлечь за собой гибель людей, однако оказалось, что одна из семей погибла почти полностью — и если бы, господин спикер, не мужество одного из членов профсоюза водителей грузовиков, исчезла бы совсем, — а ещё две семьи сегодня рыдают над телами своих юных дочерей лишь потому, что американским рабочим не позволили устанавливать более высококачественную и надёжную комплектующую даже на тех автомобилях, которые производятся этой японской фирмой в Америке! Один из этих дефектных топливных баков был доставлен из-за океана, за шесть тысяч миль от нашей страны, установлен на одном из сгоревших автомобилей, и в результате погибли муж, жена, трехлетний ребёнок и грудной младенец, находившиеся в нём!

Пора положить этому конец, господин спикер! Предварительные результаты расследования, проведённого Национальным департаментом безопасности на транспорте, подтверждённые научными сотрудниками Ок-Риджской национальной лаборатории, указывают на то, что топливные баки на обоих этих автомобилях — одном, произведённом в Японии, и другом, собранном прямо у нас в штате Кентукки, — не соответствуют давно существующим в нашей стране стандартам безопасности, принятым Министерством транспорта. В результате, во-первых, Министерство транспорта США выпустило распоряжение о немедленном прекращении эксплуатации и возвращении торгующим фирмам всех легковых автомобилей типа «креста»…

Трент сделал паузу и посмотрел вокруг. Участники спектакля, находящиеся в зале, знали, что предстоит что-то ещё, что-то исключительно важное.

— И второе. Я сообщил президенту об этом трагическом инциденте и его последствиях. Министерство транспорта выяснило, что такие же топливные баки устанавливаются почти на всех японских легковых автомобилях, импортируемых в Соединённые Штаты. По этой причине сегодня я вношу законопроект HR-12313, который даст право президенту США предписать Министерствам торговли, юстиции и финансов…

* * *

— Своим исполнительным распоряжением, — говорила пресс-секретарь Белого дома, обращаясь к собравшимся на брифинг журналистам, — и в интересах общественной безопасности президент предписал Таможенному управлению Министерства финансов США тщательно проверять все импортируемые японские автомобили в местах их ввоза в страну на соответствие американским стандартам качества, чтобы не допустить импорта машин с крупными конструктивными дефектами, которые привели два дня назад к гибели шести американских граждан. Соответствующий законопроект, позволяющий президенту законодательно закрепить данное ему право, вносится сегодня достопочтенным Эланом Трентом, конгрессменом от Массачусетса. Этот законопроект получил полную поддержку президента, и мы надеемся, что он будет быстро принят Конгрессом в интересах безопасности граждан.

— Существует технический термин для такого шага — «обратимая взаимность», — продолжала она. — Это означает, что наше законодательство станет зеркальным отражением японских торговых законов до мельчайших деталей; — Она подняла голову и посмотрела в зал, ожидая вопросов. Как ни странно, вопросов не последовало.

— Теперь далее, поездка президента в Москву намечена на…

— Одну минуту, — послышался голос репортёра, которому понадобилось несколько секунд, чтобы понять предыдущее заявление. — О чём вы только что говорили?

* * *

— Что случилось, босс? — спросил Райан, просматривая документы.

— Вторая страница, Джек.

— Ясно. — Райан перелистнул страницу. — Черт побери, я недавно видел это по телевидению. — Он поднял голову. — Это вряд ли им понравится.

— Ничего не поделаешь, — ответил президент Дарлинг ледяным голосом. — Нам повезло, и в течение пары удачных лет мы сумели сократить торговый дефицит, но этот их новый премьер настолько подчинён крупным промышленникам, что иметь дело с его людьми стало невозможно. Пришло время положить этому конец. Они осматривают наши автомобили прямо в порту и едва ли не разбирают их на части, чтобы убедиться, соответствуют ли машины японским стандартам «безопасности» или нет, а затем стоимость этого «осмотра» прибавляется к цене автомобилей, делая их менее конкурентоспособными.

— Я знаю это, сэр, но…

— Пора положить этому конец, — повторил Дарлинг. К тому же приближались выборы, президенту требовались голоса избирателей, входящих в состав профсоюзов, и одним таким шагом он привлекал их на свою сторону. Эта проблема не входила в сферу компетенции Джека, и советник по национальной безопасности не хотел вмешиваться в чужие дела. — А теперь расскажи мне о России и её ракетах, — произнёс Роджер Дарлинг.

Самую главную сенсацию президент приберегал напоследок. Во второй половине дня ФБР встречается с министром юстиции. Впрочем, нет, подумал Дарлинг после недолгого размышления, придётся позвонить Бобу Шоу и сказать, чтобы тот пока воздержался. Президенту не хотелось, чтобы две сенсации соперничали друг с другом на страницах газет. С делом Келти придётся подождать. Он сообщит об этом Райану, но обвинение вице-президента в изнасиловании будет пока сохраняться в тайне.

Расположение часовых поясов только содействовало неразберихе. Из временной зоны, опережающей восточное поясное время США на четырнадцать часов, ранним утром в ещё не проснувшемся Вашингтоне начали раздаваться телефонные звонки.

Необычные действия американцев в обход принятых каналов, существующих в правительстве Соединённых Штатов, и потому оказавшиеся незамеченными теми, кто собирали информацию для своей страны, застали всех врасплох. Японский посол находился в этот момент в фешенебельном ресторане, где обедал с близким знакомым, и все старшие дипломаты посольства Японии на Массачусетс-авеню тоже оказались неготовыми к такому развитию событий. В кафетерии посольства и по всему городу раздавались требовательные гудки пейджеров, призывающие немедленно связаться со своими офисами, но было уже слишком поздно. Сенсационная новость передавалась по различным телевизионным спутниковым каналам, и те в Японии, в обязанности кого входило следить за подобными событиями, уже вызывали своих боссов, информация передавалась все дальше и дальше по цепи подчинения, и, наконец, многие дзайбацу были разбужены в столь неподходящий час, что это не могло не вызвать их крайнего неудовольствия. Те, в свою очередь, вызвали старших помощников, уже проснувшихся, и потребовали, чтобы они немедленно связались с лоббистами. Многие из этих последних уже находились в своих кабинетах. Они успели посмотреть по телевидению выступление Эла Трента в Конгрессе и принялись за дела по собственной инициативе, пытаясь хоть как-то уменьшить разрушительные результаты происшедшего ещё до того, как получили приказы от своих работодателей. Однако они встречали прохладный приём в правительственных кабинетах, даже в тех, обладателям которых оказывалась регулярная финансовая поддержка в избирательных кампаниях. Правда, такое происходило не всегда.

— Послушайте, — сказал один сенатор, размышляя о начале собственной избирательной кампании и о необходимости раздобыть где-то средства на её проведение, о чём отлично знал его гость, — я ведь не могу обратиться к своим избирателям и заявить, что принятые правительством меры являются несправедливыми, после того как восемь человек только что погибли в пламени пожара. Пусть пройдёт время и все успокоится. Разве не следует проявить здравый смысл?

В результате пожара, вызванного автомобильной катастрофой, погибло только шесть человек, подумал лоббист, однако совет, данный сенатором, звучал разумно — или оказался бы разумным при нормальных обстоятельствах. Лоббисту платили свыше трехсот тысяч долларов в год за его опыт и влияние в коридорах власти — он был одним из старших сотрудников и состоял в штате Сената в течение десяти лет, прежде чем увидел манящий свет денег и понял, как ему нужно поступать, — а также за его честность и надёжность поставляемой им информации. Кроме того, ему также платили и за то, что он снабжал деньгами законодателей, нуждающихся в средствах для избирательных кампаний, что являлось не особенно честным приёмом, и советовал своим работодателям, как следует поступать, а как — нет.

— Хорошо, сенатор, — произнёс он понимающим голосом. — Прошу вас только иметь в виду, что такой законопроект может привести к торговой войне, а это принесёт ущерб всем.

— Подобные события живут естественной жизнью, которая не длится вечно, — ответил сенатор. Таким было общее мнение, переданное в кабинеты различных корпораций в пять вечера по вашингтонскому времени, что соответствовало семи утра следующего дня в Японии, Все лоббисты ошибались, упуская из виду то обстоятельство, что «подобные события» ещё никогда не случались в прошлом.

В кабинетах почти всех членов обеих палат Конгресса уже непрерывно звонили телефоны. Большинство избирателей выражали негодование по поводу происшествия на шоссе I-40, чего и следовало ожидать. В Америке жило несколько сотен тысяч людей, равномерно распределённых по каждому штату и каждому из четырехсот тридцати пяти избирательных округов, которые никогда не упускали возможности позвонить своим избранникам в Вашингтон и выразить собственную точку зрения по всем возникающим вопросам. Им отвечали младшие помощники, регистрирующие время и день звонка, имя, фамилию и адрес каждого звонившего — часто спрашивать об этом не приходилось, потому что их обычно узнавали по голосу. Звонки регистрировались в соответствии с темой и точкой зрения, становились частью утренних брифингов, и в большинстве случаев о них тут же забывали.

Некоторые звонки поступали к старшим представителям аппарата конгрессменов и сенаторов, а иногда и к самим членам палат Конгресса. Это звонили местные бизнесмены, главным образом промышленники, или те, чья продукция конкурировала на открытом рынке с товарами из-за океана, или, в немногочисленных случаях, те, кто пробовали сами торговать в Японии и встретились там с немалыми трудностями. Такие звонки не всегда оказывались нужными, но их редко игнорировали.

Это снова превратилось в главную новость дня во всех средствах массовой информации, после того как временно ушло с первых полос, утратив первоначальную свежесть. В сегодняшних передачах фигурировали семейные фотографии погибшего полицейского, его жены, трех маленьких детей, а также Норы Данн и Эйми Райе, за которыми последовали краткое записанное на плёнку интервью с героем-водителем грузовика и сделанные издали снимки Джессики Дентон, оставшийся сиротой, которая корчилась от мучительных ожогов в стерильной палате, а также ухаживающих за нею медсестёр, которые, плача, обрабатывали обгоревшую кожу на тельце малышки. Сейчас с семьями пострадавших работали адвокаты, которые наставляли их, о чём говорить перед телевизионными камерами, и готовили зловеще скромные требования о возмещении ущерба, питая при этом надежды на собственные громадные гонорары за юридическую помощь. Телевизионные репортёры интересовались впечатлениями членов семей, родственников, друзей и соседей, и зрители замечали в яростном горе тех, кто понесли такую внезапную и страшную потерю, либо просто гнев, либо возможность воспользоваться внезапно возникшей ситуацией.

Однако наибольшее внимание привлекала история с самими топливными баками. Предварительные итоги расследования, проведённого Национальным департаментом безопасности на транспорте, появились вскоре после их оглашения в зале Конгресса и были слишком любопытными, чтобы не обратить на них внимания. Американские автомобилестроительные фирмы предоставили возможность своим инженерам объяснить научно-техническую сторону происшедшего, и каждый из специалистов с плохо скрытым злорадством говорил, что происшедшее служит наглядным примером плохой работы японских отделов технического контроля за качеством одной из самых простых комплектующих автомобиля и что японцы вовсе не так умны, как принято считать.

— Вот посмотри, Том, оцинкованную сталь производят уже больше ста лет, — произнёс старший инженер компании «Форд» в передаче вечерних новостей Эн-би-си. — Из неё делают мусорные баки.

— Мусорные баки? — озадаченно переспросил ведущий, потому как у него дома эти баки были изготовлены из пластика.

— Японцы в течение ряда лет обвиняли нас в недостаточно высоких стандартах безопасности, утверждали, что мы не умеем работать, что качество наших автомобилей слишком низкое, а потому мы не можем конкурировать на их рынке. А теперь мы видим, что их стандарты совсем не так и высоки. Позволь мне закончить следующим, Том, — продолжил инженер, ощущая приступ вдохновения. — Их топливные баки на этих двух «крестах» не прочнее мусорных контейнеров, изготовленных на основе технологии конца прошлого века. Именно по этой причине и погибли в огне шестеро американцев.

Это случайное замечание послужило толчком к тому, что на следующее утро пять баков для мусора, изготовленных из оцинкованной стали, были обнаружены у ворот сборочного завода в Кентукки, выпускающего «кресты», с надписью: «ПОЧЕМУ БЫ ВАМ НЕ ПОПРОБОВАТЬ ВОТ ЭТО?». На место прибыла заранее оповещённая телесъемочная группа компании Си-эн-эн, и к полудню это стало их главной новостью. Все зависело только от восприятия. Пройдут недели, прежде чем удастся в точности установить, что же произошло на самом деле, но к этому времени человеческое восприятие и реакция на случившееся уже давно оторвутся от действительности.

* * *

Капитан транспортного судна «Ниссан курьер» ничего не подозревал о случившемся — его просто не оповестили. Этот корабль выглядел на редкость безобразно. Со стороны казалось, что он начал своё существование как сплошной стальной брус, а затем у него огромной ложкой вычерпали середину, чтобы придать плавучесть. Неустойчивый, с огромной парусностью, превращающей его в игрушку даже самых слабых ветров, он был вынужден прибегнуть к помощи четырех портовых буксиров для швартовки у морского терминала Дандалк в гавани Балтимора. Когда-то здесь располагался первый городской аэродром, и теперь огромная ровная поверхность стала естественной площадкой для разгрузки и размещения автомобилей. Все внимание капитана было обращено на сложные манёвры по швартовке судна, и лишь после этого он заметил, что огромная площадка, где размещались прибывающие из Японии автомобили, необычайно переполнена. Странно, подумал он. Предыдущий транспорт с автомобилями фирмы «Ниссан» прибыл сюда в прошлый четверг, и обычно площадка бывала к этому времени наполовину пустой, что позволяло выгрузить доставленные машины. Посмотрев повнимательнее, он увидел только три трейлера, готовых забрать машины и доставить их в ближайший автомагазин. При обычных обстоятельствах трейлеры стояли в длинной очереди, словно такси у железнодорожной станции.

— Похоже, они действительно не шутят, — заметил лоцман, который вёл судно по Чесапикскому заливу. Он поднялся на борт «Ниссан курьер» у Виргиния-Кейпс и незадолго до этого смотрел теленовости на лоцманском судне, стоящем там на якоре. Лоцман покачал головой и спустился по трапу. Пусть уж судовой агент информирует капитана о происходящем.

Судовой агент так и поступил, после того как поднялся по трапу и вошёл на мостик. На стоянке оставалось место для ещё двухсот автомобилей, уж никак не больше, а он всё ещё не получил инструкций от дирекции грузовой линии, что сказать капитану. Обычно судно находилось в порту не больше двадцати четырех часов — именно столько времени требовалось для разгрузки автомобилей, бункеровки, погрузки продуктов и пресной воды, после чего пустой корабль отправлялся обратно, чтобы по прибытии в Японию погрузить новую партию автомобилей для доставки в Америку. Грузовые корабли этой линии плавали по скучному, но строго соблюдаемому графику, причём даты прибытия и возвращения были столь же точными и предсказуемыми, как местонахождение звёзд на ночном небе.

— Что вы хотите этим сказать? — недоуменно спросил капитан.

— Каждый автомобиль подвергается осмотру на предмет его безопасности. — Судовой агент сделал жест в сторону терминала. — Можете убедиться в этом сами.

Капитан так и поступил. Он достал бинокль «Никон» и увидел шестерых таможенников, поднимающих на гидравлическом подъёмнике очередной автомобиль, что позволяло одному из таможенников зачем-то оглядеть его снизу, пока остальные делали пометки на официальных бланках. Нельзя сказать, чтобы они очень уж торопились. В бинокль капитану было видно, как таможенники покатываются от смеха, вместо того чтобы усердно заниматься работой, как подобает государственным служащим. По этой причине он и не заметил сходства с теми редкими случаями, когда видел японских таможенников, занимающихся таким же, хотя и гораздо более строгим досмотром американских, немецких или шведских автомобилей на причалах его родного порта Иокогамы.

— Но ведь так мы проторчим здесь несколько дней! — выпалил капитан.

— Не больше недели, — оптимистично заметил судовой агент.

— Но у причала может ошвартоваться только один корабль, а через семьдесят часов сюда придёт «Ниссан вояджер».

— От меня это не зависит.

— Но моё расписание… — В голосе капитана прозвучало отчаяние.

— И это тоже от меня не зависит, — терпеливо произнёс судовой агент, обращаясь к человеку, привычный мир которого рухнул.

* * *

— Мы можем оказать какую-то помощь? — спросил Сейджи Нагумо.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался представитель Министерства торговли.

— Пострадавших от этого страшного происшествия, — пояснил японец. Нагумо действительно испытывал подлинный ужас от случившегося. Старинные японские дома из дерева и бумаги давно были заменены зданиями из более прочных материалов, но наследием прошлого стал глубокий страх перед пожарами.

Гражданин Японии, в доме которого начался пожар, распространившийся затем на соседние дома, не только возмещал понесённые убытки, но и по-прежнему подвергался уголовной ответственности. Нагумо испытывал чувство глубокого стыда за то, что продукт, произведённый в его стране, привёл к такому ужасному концу. — Я ещё не получил официального мнения моего правительства, но хочу выразить свою личную точку зрения: это происшествие потрясло меня до глубины души. Хочу заверить тебя, что мы проведём собственное расследование.

— Слишком поздно, Сейджи. Как ты помнишь, мы обсуждали этот самый вопрос…

— Да, это верно, я согласен, но ты должен понять, что, даже если бы мы пришли к соглашению, комплектующие уже были в пути, — судьба пострадавших никак бы не изменилась.

Для представителя Америки на торговых переговорах это был сладостный момент. Жаль, конечно, что в Теннесси погибли люди, но ему приходилось мириться с высокомерием этого подонка в течение трех лет, и потому создавшееся положение, несмотря на весь его трагизм, позволяло отомстить за все прошлые унижения.

— Сейджи-сан, как я уже сказал, сейчас слишком поздно для этого. Думаю, было бы неплохо достичь более благоприятных условий сотрудничества с японской стороной, но теперь нам самим приходится заниматься этими делами. Надеюсь, ты согласишься, что охрана жизни и безопасности американских граждан является делом американского правительства. Несомненно, мы не сумели справиться со своими обязанностями и потому должны принять меры, чтобы не допустить в будущем ничего подобного.

— Мы можем помочь вот чем, Роберт, — возьмём на себя финансирование операции по проверке безопасности автомобилей. Мне сообщили, что наши автопромышленники сами наймут инспекторов, которые будут вести осмотр машин, прибывающих в американские порты, и…

— Сейджи, ты ведь знаешь, что это неприемлемо. Нельзя, чтобы государственные функции исполнялись представителями фирм-производителей. — Это не соответствовало истине, как было известно чиновнику. Такое случалось постоянно.

— В интересах поддержания добрых торговых отношений между нашими странами мы готовы принять на себя оплату всех дополнительных расходов вашего правительства. Мы… — Нагумо замолчал, увидев поднятую руку американца.

— Я вынужден прервать тебя, Сейджи. Прошу тебя — ты должен понять, что эти слова могут быть истолкованы, как попытка подкупа и коррупции, что строго наказуемо в соответствии с нашими законами и государственной этикой. — Наступило молчание. — Послушай, Сейджи, после того как законопроект будет принят, все встанет на свои места. — Представитель Министерства торговли знал, что это произойдёт в самое ближайшее время. Нарастал поток писем и телеграмм от быстро организованных «народных масс» — прежде всего из профсоюза работников автомобильной промышленности, потому что его руководители почуяли запах добычи так же быстро, как акулы запах крови в воде, и убедили рядовых членов побывать в местных отделениях «Уэстерн юнион» именно по этой причине. Законопроект Трента уже значился первым в очереди для рассмотрения в Капитолии, и, по мнению осведомлённых наблюдателей, пройдёт не больше двух недель, как он окажется на столе президента, который тут же подпишет его.

— Но ведь законопроект Трента…

Представитель Министерства торговли наклонился вперёд.

— Сейджи, а в чём проблема? Законопроект Трента обретёт силу после подписи президента и предоставит ему возможность — по согласованию с юристами Министерства торговли — давать указания федеральным агентствам действовать в точном соответствии с вашими торговыми законами. Иными словами, наши законы станут зеркальным отражением ваших. А теперь объясни мне, разве может быть несправедливой ситуация, при которой Америка начнёт пользоваться вашим собственным справедливым торговым законодательством по отношению к импорту вашей продукции, как вы пользуетесь им по отношению к нашему импорту?

Лишь теперь до Нагумо дошёл весь катастрофический смысл ситуации.

— Но вы не понимаете! Наши законы соответствуют требованиям японской культуры, тогда как ваши совсем другие, и потому…

— Да, Сейджи, нам всё известно. Назначением ваших законов является защита вашей промышленности от несправедливой конкуренции. Скоро и мы будем делать то же самое. Это не лучшие новости. А хорошие новости заключаются в том, что, как только вы открываете для наших товаров свои рынки, мы автоматически делаем то же самое по отношению к вашим. Видишь ли, Сейджи, смысл плохих новостей в том, что мы применим ваши собственные законы к импорту ваших же товаров, и тогда, мой друг, все смогут убедиться в их справедливости. Почему это расстраивает тебя? В течение многих лет вы убеждали нас, что ваши законы совсем не направлены на ограничение американского импорта, что мы не в состоянии так же эффективно торговать с вами, как Япония торгует с нами, лишь из-за низкого качества американских товаров. — Он откинулся на спинку кресла и улыбнулся. — Теперь представилась возможность убедиться в правильности вашей точки зрения. Уж не хочешь ли ты сказать мне, что вы… не всегда говорили нам правду?

Будь Нагумо христианином, он непременно бы воскликнул мысленно «Господи!», но его религия была анимистической, и в душе он реагировал по-другому, хотя смысл был тот же. Его только что обвинили во лжи, и хуже всего то, что это обвинение было… справедливым.

* * *

Смысл законопроекта Трента, превратившегося теперь в закон о реформе торговли, разъяснили американскому народу в тот же самый вечер, после того как выступающие получили возможность проанализировать его. Он был изящен своей философской простотой. Представители администрации президента и сам Эл Трент, сославшийся на прецедент «Макнила и Лерера», рассказали о том, что в соответствии с этим законом создан небольшой комитет из юристов и экспертов по торговле технической продукцией из Министерства торговли при содействии специалистов по международному праву из Министерства юстиции. Этому комитету будет предоставлено право изучить законы иностранных государств о международной торговле, разработать американские правила торговли, с максимальной точностью соответствующие этим законам, и затем представить разработанные ими рекомендации министру торговли, который даст их на рассмотрение президента. Президент, в свою очередь, получит право ввести в действие эти правила путём подписания исполнительного распоряжения. Это распоряжение может быть отменено простым большинством обеих палат Конгресса, чьё право закреплено в Конституции страны; — это положение позволит избежать судебного разбирательства по обвинению в разделении законодательной и исполнительной власти. Более того, законом о реформе торговли предусмотрено «условие заката». Это означает, что по истечении четырех лет после вступления в силу закон автоматически перестаёт существовать, если только он не будет заново утверждён Конгрессом и не получит одобрения президента, возглавляющего в тот момент администрацию страны. Такое условие создавало впечатление, что закон носит временный характер и его единственной целью является защита принципа свободной международной торговли. Это было очевидной ложью, но она казалась правдоподобной даже для тех, кто разбирался в сути дела.

— Подумайте, что может быть более справедливым? — задал Трент риторический вопрос, выступая по общественному телевидению Ти-би-эс. — Мы всего лишь в точности повторяем уже существующие законы других стран. Если эти законы справедливы по отношению к американским товарам, значит, они справедливы и по отношению к товарам остальных государств. Наши японские друзья, — он улыбнулся, — в течение многих лет уверяли нас, что их законы не носят дискриминационного характера. Мы будем пользоваться их законами по отношению к японским товарам точно так же, как они пользуются ими по отношению к нашим.

Для Трента было очень интересно наблюдать, как смущённо ёрзает на стуле человек, сидящий напротив. Бывший заместитель госсекретаря, получающий ныне ежегодно более миллиона долларов в качестве главного лоббиста японских корпораций «Сони» и «Митсубиси», смотрел на него, пытаясь найти разумные доводы, которые могли бы опровергнуть заявление конгрессмена, и Трент читал его мысли, как открытую книгу. Возразить было нечего.

— Но ведь это может привести к началу торговой войны… — начал было он, но Трент тут же оборвал его:

— Послушай, Сэм, разве Женевская конвенция привела к войне? Она просто потребовала применения одинаковых правил поведения от всех участников военных конфликтов. Если ты считаешь, что применение строгих правил, аналогичных японским, в американских портах приведёт к войне, это значит, что война уже идёт и ты служишь нашему противнику, верно? — За его молниеносным обвинением последовало несколько секунд неловкого молчания. Ответить на это тоже было нечего.

* * *

— Вот это да! — заметил Райан, сидя в своей гостиной.

— Этот Трент умеет брать противника прямо за горло, — согласилась Кэти, на мгновение оторвавшись от своих записей.

— Да, пожалуй, — кивнул её муж. — И посмотри, как быстро развиваются события. Меня информировали о происходящем всего пару дней назад.

— Я думаю, они правы. А ты как считаешь? — спросила жена.

— Все раскручивается слишком быстро. — Джек задумался. — Послушай, насколько хороши их врачи?

— Японские? Не сказала бы что очень — по нашим меркам.

— Вот как? — удивился Райан. Все говорили, что японская система здравоохранения достойна подражания. В конце концов, медицинское обслуживание там было полностью бесплатным. — Но почему?

— Они уделяют слишком много внимания чинопочитанию, — ответила Кэти, снова погрузившись в свои заметки. — Профессор у них всегда прав и тому подобное. Молодые врачи никак не могут научиться принимать самостоятельные решения, а когда проходят годы и они с возрастом сами становятся профессорами, то большей частью уже забывают, как нужно действовать.

— Неужели ты сама никогда не делаешь ошибок, о достопочтенный адъюнкт-профессор офтальмологии? — пошутил Джек.

— Очень редко, — отозвалась Кэти и подняла голову от записей, — но зато я никогда не запрещаю молодым врачам задавать вопросы, если они в чём-то не уверены. Сейчас у нас в Клинике Уилмера проходят практику три японских доктора. Они хорошие клиницисты, неплохо владеют техникой операций, но редко принимают самостоятельные решения. Думаю, причина тут в глубоко укоренившихся культурных традициях. Мы пытаемся отучить их от этого, но пока не слишком успешно.

— Босс всегда прав…

— Нет, не всегда, — возразила Кэти, делая очередную пометку в графе о прописанном лекарстве.

Райан повернулся к ней, чувствуя, что сумел узнать что-то важное.

— Скажи, а им часто удаётся разрабатывать новую методику лечения?

— Джек, как ты думаешь, почему они приезжают учиться к нам? Почему, по твоему мнению, у нас так много японцев в университете на Чарлз-стрит? И почему столько остаётся здесь, не возвращаясь обратно?

* * *

В Токио было девять часов утра, и по системе спутникового телевидения во все служебные кабинеты города передавались американские вечерние программы новостей. Опытные переводчики обеспечивали мгновенный синхронный перевод на японский. Видеомагнитофоны вели запись для более тщательного последующего анализа, но того, что слышали сами бизнесмены, было достаточно.

Козо Мацуда, сидя за своим столом, пытался сохранить хладнокровие. Он держал руки на коленях, опасаясь, что остальные, присутствующие в кабинете, заметят, как они дрожат. То, что он только что услышал на двух языках — Мацуда прекрасно владел английским, — было достаточно плохо. Но то, что он увидел собственными глазами, было намного хуже. Его корпорация и без того несла убытки из-за… странных событий, происходящих на мировом рынке. Треть всех товаров, производимых заводами его компании, поступала в Соединённые Штаты, и если этот поток окажется прерванным…

Вслед за интервью показали «иллюстративный материал» — «Ниссан курьер» все ещё стоял у причала в гавани Балтимора, не разгруженный даже наполовину, однотипное транспортное судно «Ниссан вояджер» болталось на якоре в Чесапикском заливе, а третий корабль, тоже с автомобилями на борту, уже миновал Виргиния-Кейпс. Единственная причина, по которой телекомпания показала именно эти суда, заключалась в том, что Балтимор находится в относительной близости от Вашингтона и съёмочной группе не пришлось совершать дальнюю поездку. Такую же картину можно было увидеть в портах Лос-Анджелеса, Сиэтла и Джексонвилла. Наши автомобили проверяют, словно ими пользуются для переправки наркотиков, подумал Мацуда. Он испытывал негодование, но ещё большей была паника. Если американцы действительно собираются продолжать в том же духе, то…

Нет, этого не может быть.

— Но как относительно возможности торговой войны? — спросил Джимм Лерер у этого Трента.

— Джим, вот уже много лет, на протяжении целого поколения, я говорил, что ведётся торговая война между Японией и Соединёнными Штатами. Сейчас мы пытаемся лишь уравнять наши возможности, чтобы у американских производителей они были бы такими же, как и у японских.

— Но разве при подобном развитии событий не пострадают американские интересы?

— А в чём заключаются эти интересы, Джим? Неужели американские интересы настолько важны, чтобы ради них сгорали маленькие дети? — тут же ответил Трент.

При этих словах Мацуда съёжился. Возникшая в его воображении картина была слишком мучительна для человека, навсегда запомнившего раннее утро 10 марта 1945 года, несмотря на то что ему тогда даже не исполнилось ещё и трех лет. Мать вынесла его из дома, он смотрел через её плечо назад и видел гигантские вздымающиеся к небу языки .пламени от пожаров, вызванных тысячами тонн зажигательных бомб, сброшенных на Токио «летающими крепостями» 21-го бомбардировочного соединения генерала Кертиса Ле Мэя. После этого многие годы он просыпался среди ночи с криками ужаса, а потом на всю жизнь сделался убеждённым пацифистом. Он изучал историю, узнал, как и почему началась война, каким образом Соединённые Штаты загнали его предков в угол, создали для Японии безвыходную ситуацию, из которой был только один выход, оказавшийся ошибочным. Может быть, Ямата действительно прав, подумал он, может быть, всё это было задумано и осуществлено Америкой. Сначала принудить Японию к войне, затем сокрушить её, чтобы не допустить естественного подъёма нации, способной бросить вызов американскому могуществу. Несмотря на всё это, он так и не смог понять, почему тогдашние дзайбацу, правители страны, члены всемогущего общества «Чёрного дракона», не смогли найти разумный выход из создавшегося положения. Разве война не была страшным решением? Неужели мир, каким бы унизительным он ни был, не предпочтительней ужасных разрушений, причинённых войной?

Но сейчас положение было иным. Теперь он занимал место среди них и видел, чем угрожает разверзшаяся пропасть экономической катастрофы, почему стала неизбежной война. Может быть; не так уж ошибались те дзайбацу, сделав выбор в пользу войны? Он размышлял, не слушая ни переводчика, ни того, что говорили по телевидению. Тогдашние правители Японии стремились создать экономическую стабильность для страны, Великую область взаимного процветания Восточной Азии.

Учебники истории его молодости называли это ложью, однако являлось ли это на самом деле обманом?

Чтобы японская экономика нормально функционировала, требовались природные ресурсы, сырьё, однако у Японии ничего этого не было, разве что уголь, но при его сгорании происходило загрязнение атмосферы. Страна нуждалась в бокситах, железной руде, нефти — практически все приходилось ввозить, для того чтобы преобразовать сырьё в готовую промышленную продукцию, подлежащую вывозу. Требовались наличные для оплаты сырья, а эти наличные поступали от покупателей готовой продукции. Если Америка, самый крупный и важный торговый партнёр Японии, внезапно прекратит закупки, этот поток наличности практически оборвётся. Почти шестьдесят миллиардов долларов…

Разумеется, произойдут и другие изменения. На международном валютном рынке курс иены резко упадёт по сравнению с долларом и любой другой твёрдой валютой. В результате японские товары станут повсюду дешевле и более конкурентоспособны…

Однако Европа последует примеру Америки, Мацуда не сомневался в этом. Торговые законы в европейских странах, уже теперь более строгие, чем американские, станут ещё строже, торговый дефицит сократится, а ценность иены в то же время будет продолжать падать. Понадобится больше наличных, чтобы покупать сырьё, без которого его страна окажется на грани экономической катастрофы. Как при падении в пропасть, скорость будет возрастать, и единственным утешением станет то, что сам он не окажется свидетелем полного краха, потому как задолго до этого руководство корпорацией перейдёт в другие руки. Он будет опозорен, как и все его коллеги. Некоторые из них выберут смерть, но таких окажется немного. Теперь такое происходит только в телефильмах — древняя традиция, выросшая из культуры, где человек был полон гордости при том, что оставался беден во всём остальном. Жизнь слишком хороша, чтобы расставаться с ней так легко — ведь верно? Что ждёт его страну через десять лет? Возвращение к нищете… или что-то иное?

Решение этой проблемы будет отчасти зависеть от него, напомнил себе Мацуда, потому что правительство Японии представляло собой в сущности воплощение на практике коллективной воли его и равных ему по положению предпринимателей из делового мира страны. Он опустил голову и посмотрел на свои дрожащие руки, что лежали на коленях. Мацуда поблагодарил двух своих заместителей и любезным кивком отпустил их, прежде чем поднял руки из-под стола и потянулся к телефону.

* * *

Кларк именовал этот маршрут «вечным», и, хотя корейская авиакомпания перевела их с Дингом в более удобный первый класс, это почти ничего не изменило; даже очаровательные корейские стюардессы в прелестных национальных костюмах были бессильны сделать перелёт более приятным. Два из трех показанных кинофильмов он уже видел на других рейсах, а третий показался ему неинтересным. Радиоканал, по которому передавались последние новости, занял его внимание на сорок минут, в течение которых Кларк узнал обо всём, что происходило в мире, но по истечении этого времени информация о событиях стала повторяться, а его мысли были слишком заняты другим, чтобы без нужды загружать их чем-то ещё. Журнал авиакомпании занял его на тридцать минут — несмотря на то что он старался читать помедленнее, — а с американскими журналами Кларк познакомился раньше. И теперь его охватила серая скука. Динг по крайней мере мог заниматься подготовкой к магистерскому экзамену, что целиком поглощало его внимание. Сейчас парень читал классический «Дредноут» и знакомился с тем, как нарушились международные отношения столетием раньше, потому что европейцам не хватило воображения на прыжок, необходимый для поддержания мира. Кларк вспомнил, что прочитал эту книгу вскоре после того, как она была опубликована.

— Ведь они просто не сумели добиться этого, как ты считаешь? — спросил он своего компаньона после часа чтения через его плечо. Динг читал медленно, вникая в каждое слово. Что ж, в конце концов, это для него учебный материал, верно?

— Да, оказалось, не такие уж они и умные, Джон. — Чавез оторвался от своих записей и потянулся, что при его росте гораздо легче было сделать, чем Кларку. — Профессор Альпер предложила мне указать в диссертации на три или четыре критически важных момента, где политики ошибались, проявляя недальновидность. А ведь им нужно было действовать по-другому, понимаешь? Им следовало вроде как выбраться из своей шкуры и во стороны посмотреть на происходящее, а эти недоумки просто не знали, как это сделать. Они не проявили достаточной объективности. Далее, они не продумывали свои действия до конца, не заглядывали глубоко в будущее. У них было отличное тактическое мышление, но им не удавалось увидеть главную стратегическую цель. Понимаешь, Джон, я могу отыскать эти ошибки для профессора, оформить их так, как ей нравится, и подать должным образом, но это напрасная трата сил. Проблема не в принимаемых решениях, нет, проблема в людях, которые их принимают. Вот и они были недостаточно крупными фигурами, чтобы заглянуть в будущее. А разве не за эту способность платят им простые люди? — Чавез потёр глаза, довольный, что его отвлекли наконец от чтения. Он уже одиннадцать часов делал заметки, прерываясь лишь для еды и посещения туалета. — Сейчас бы пробежать несколько миль, — проворчал он, тоже утомлённый перелётом.

Джон посмотрел на часы.

— Осталось сорок минут. Уже начали снижаться.

— Ты считаешь, что сегодняшние большие боссы отличаются от тех? — устало спросил Динг.

— Они, мой мальчик, никогда не меняются, — засмеялся Кларк. — Такова жизнь.

Молодой оперативник улыбнулся.

— Ты прав, и ещё одна истина заключается в том, что, стоит им залезть в дерьмо обеими ногами, и отмываться приходится таким людям, как мы с тобой. — Встав, он прошёл к туалету, чтобы умыться. Глядя в зеркало, Динг понял, как хорошо, что им предстоит провести сутки в «безопасном» доме ЦРУ. После длительного перелёта хотелось принять душ, побриться и отдохнуть, прежде чем перевоплотиться в того, кем он должен стать при выполнении операции. Может быть, даже начать делать заметки для своей диссертации.

Кларк посмотрел в иллюминатор и увидел, как корейский ландшафт далеко внизу освещается розовыми, похожими на птичьи перья, лучами начинающегося рассвета. Его спутник становился интеллигентным человеком. Усталое лицо Кларка с полуприкрытыми глазами усмехалось в пластике иллюминатора. Парень умён, этого у него не отнимешь, но что произойдёт, если Динг напишет в диссертации о «недоумках», которые не способны «заглянуть в будущее»? В конце концов, речь идёт о Гладстоне и Бисмарке. При этой мысли Джон рассмеялся и тут же начал кашлять, когда сухой воздух авиалайнера наполнил его лёгкие. Он открыл глаза в тот момент, когда его компаньон вышел из туалета первого класса, едва не столкнувшись с одной из стюардесс, и хотя вежливо улыбнулся ей, сделав шаг в сторону, но не проводил её взглядом, заметил Кларк, не поступил так, как обычно делают мужчины, встретившись с такой юной и очаровательной девушкой. Судя по всему, внимание Динга сосредоточено на другой.

Черт побери, это становится серьёзным.

* * *

Мюррей с трудом удержался, чтобы не воскликнуть: «Боже мой, Билл, мы не можем сейчас так поступить! У нас все подготовлено, информация неминуемо просочится, если мы будем медлить! Подумай, ведь это несправедливо даже для Келти, не говоря уже о наших свидетелях».

— Мы подчиняемся президенту, Дэн, — напомнил ему Шоу. — Это распоряжение поступило непосредственно от него, даже не через министра юстиции. Да и с каких это пор нас беспокоит благополучие Келти? — По правде говоря, Шоу использовал такие же аргументы в разговоре с президентом Дарлингом. Ублюдок он, насильник или нет, вице-президент имеет право на судебное разбирательство и защиту от обвинений. ФБР в этом отношении проявляло маниакальное упрямство, хотя подлинная причина желания соблюдать правила справедливой игры заключалась в том, что, если удавалось добиться осуждения человека при соблюдении всех правил, обеспеченных законом, они знали, что осудили именно того, кто виноват в предъявленных обвинениях. Кроме того, упрощался ход кассационного процесса.

— Это все из-за того происшествия на шоссе, верно?

— Да. Президент не хочет, чтобы две крупные сенсации соперничали друг с другом на первых страницах газет. Скандал из-за торговых формальностей привлёк пристальное внимание, и Дарлинг настаивает, чтобы мы повременили с обвинением Келти одну-две недели. Согласись, наша мисс Линдерс ждала несколько лет, так что пара недель никакого…

— Конечно, для тебя, — огрызнулся Мюррей, но тут же взял себя в руки. — Извини, Билл. Ты ведь понимаешь, о чём я думаю. — О чём думал Дэн, было понятно: у него подготовлено все, и настало время приступать к делу. С другой стороны, нельзя отказать президенту.

— Он уже говорил с людьми в Капитолии. Там обещали хранить молчание.

— Но их помощники поступят по-другому, можешь не сомневаться.

10. Обольщение

— Я согласен, это действительно плохо, — произнёс Крис Кук. Склонив голову, Нагумо смотрел на ковёр гостиной. Он был настолько потрясён событиями прошедших дней, что даже не испытывал гнева. Ему казалось, что приближается конец света и он не в силах помешать этому. Считалось, он всего лишь рядовой чиновник Министерства иностранных дел и не принимает активного участия в переговорах, ведущихся на высоком уровне. Однако это была всего лишь маскировка. Задача Нагумо заключалась в разработке основных принципов позиции Японии при переговорах и сборе информации о подлинных намерениях Америки. Это позволяло его номинальным руководителям точно знать, с чего следует начинать и как долго отстаивать свою точку зрения. Нагумо был разведчиком — если не по наименованию, то по исполняемой им роли. В результате он относился к процессу переговоров с личным интересом и удивительно эмоционально. Сейджи считал себя как защитником интересов своей страны и её народа, так и человеком, честно и добросовестно исполняющим связующую роль между Японией и Америкой. Ему хотелось, чтобы американцы познакомились с японским народом и его культурой, пользовались производимыми там товарами и восхищались ими. Ему хотелось, чтобы американцам нравился его народ, чтобы они считали Японию равным партнёром, хорошим и мудрым другом, у которого есть чему поучиться. Американцы — наивные и доверчивые люди, часто не понимающие, что им нужно на самом деле, как это бывает свойственно излишне гордому и избалованному народу. Занятая ими теперь позиция в отношении торговли с Японией напоминала пощёчину, нанесённую отцу собственным ребёнком. Неужели они не понимают, что им не обойтись без Японии и производимых там товаров? Разве сам Нагумо не потратил годы на то, чтобы должным образом объяснить ситуацию представителям американского Министерства торговли?

Кук ёрзал в своём кресле. Он тоже был опытным сотрудником министерства иностранных дел и не хуже других мог читать по лицам собеседников. В конце концов, они были друзьями, больше того, Сейджи служил его личным пропуском в богатую жизнь после завершения государственной карьеры.

— Может быть, ты почувствуешь себя лучше, когда узнаешь — это тринадцатое.

— Что? — поднял голову Нагумо.

— День уничтожения последних ракет. Помнишь, ты спрашивал меня об этом?

Нагумо мигнул, пытаясь вспомнить вопрос, заданный им же несколько дней назад.

— Почему именно тринадцатое?

— Президент будет в Москве. Сейчас у каждой из сторон осталось всего по нескольку ракет. Мне не известно точно, сколько, но и у русских и у нас меньше чем по двадцать. Последние ракеты взорвут в следующую пятницу. Тринадцатое и пятница — странное совпадение, но так уж получилось. Телевизионные компании оповещены, однако хранят это в секрете. Телекамеры установят на обоих полигонах, и передачи будут передаваться одновременно — я имею в виду взрывы ракет. — Кук сделал паузу. — Так что церемонию, о которой ты говорил, — в память твоего дедушки — можешь готовить к этому дню.

— Спасибо, Крис. — Нагумо встал и подошёл к бару, чтобы налить себе ещё стакан. Он не знал, почему его министерству потребовались эти сведения, но таков был приказ, и он передаст в Токио полученную им информацию. — А теперь, мой друг, что нам делать дальше с этой проблемой?

— Пока ничего предпринять нельзя, Сейджи, по крайней мере в данный момент. Я ведь предупреждал тебя об этих проклятых топливных баках, помнишь? Говорил, что с Трентом лучше не связываться. Он много лет ждал столь благоприятной возможности. Послушай, я сегодня был в Капитолии, говорил с людьми. Ты просто не можешь представить себе, какой поток писем и телеграмм поступает в Конгресс, а чёртово Си-эн-эн все продолжает передачи об этом происшествии.

— Да, я знаю, — кивнул Нагумо. Происходящее походило на фильм ужасов. Сегодня центром внимания стала Джессика Дентон. Вся страна — и почти весь мир — следили за её состоянием. Оно чуть улучшилось, врачи признали, что девочка уже не на грани смерти и сочли состояние просто «критическим». В её палате находилось столько цветов, что она казалась роскошной клумбой. Однако неменьшее внимание привлекло и другое событие сегодняшнего дня — похороны её родителей и новорождённого брата с сестрой, которые пришлось перенести на столь поздний срок из-за юридических и медицинских формальностей. Их провожали на кладбище толпы людей, в том числе и все члены Конгресса от штата Теннесси. Президент корпорации, производящей автомобили «креста», тоже выразил желание присутствовать на похоронах, чтобы лично выразить своё соболезнование родственникам, но его отговорили по соображениям безопасности. Тогда он выразил соболезнование от имени корпорации по телевидению и сообщил, что компания принимает на себя все медицинские расходы по лечению Джессики Дентон, а также плату за её обучение в школе и колледже, упомянув при этом, что и у него самого есть дочери. И всё-таки подобный жест не вызвал желаемого результата. Искренние извинения приносят плоды в Японии, чем воспользовалась американская компания «Боинг», когда при катастрофе авиалайнера «Боинг-747» погибло несколько сотен японских граждан, однако ситуация в Америке была иной, и Нагумо тщетно пытался убедить в этом своё правительство. Адвокат семьи Дентонов — знаменитый юрист, неизменно добивающийся успеха в гражданских процессах, — поблагодарил президента японской корпорации за соболезнование и выразил мнение — сухо и деловито, — что ответственность за гибель почти всей семьи, принятая на себя японской стороной и ставшая достоянием общественности, облегчит ему подготовку материалов к предстоящему судебному процессу. Вопрос теперь будет идти только о сумме иска. Ходили слухи, что адвокат потребует взыскать с корпорации миллиард долларов.

Завод в Дирфилде, выпускающий топливные баки для автомобилей, вёл сейчас переговоры со всеми японскими компаниями, занимающимися производством автомобилей, и Нагумо знал, что массачусетской фирме будут предложены исключительно благоприятные условия, однако он передал Министерству иностранных дел смысл американской поговорки о поспешно закрываемых воротах конюшни, после того как украдены все лошади. Он подчеркнул, что заключение контракта на выгодных для американской компании условиях ничуть не поможет решению конфликта, а просто послужит дальнейшим признанием вины, что явится ошибкой при существующем в Америке законодательстве.

Потребовалось некоторое время, чтобы в Японии полностью осознали значение новостей, поступающих из-за океана. Каким бы ужасным ни было это происшествие, повлекшее за собой гибель детей, в глобальном масштабе оно казалось не таким уж значительным, и телекомментаторы компании Эн-эйч-кей, стараясь доказать, что от несчастных случаев никто не застрахован, привели в качестве примера катастрофу авиалайнера «Боинг-747», напомнив о том, что по вине американцев однажды случилось похожее несчастье, несравненно более страшное, которое принесло горе многим семьям в Японии. Однако американцам это казалось попыткой оправдаться, а не сравнением схожих несчастных случаев. Стало известно, что американские граждане, поддерживающие такую точку зрения, находятся на службе японских промышленных корпораций. Ситуация усложнялась. Газеты печатали списки бывших сотрудников федеральных департаментов, работающих теперь на японцев. Там приводились данные об их прошлой работе на государственной службе, которые сравнивались с тем, чем они занимаются теперь и за какое вознаграждение. В выводах «наёмник» было самым мягким определением, а чаще фигурировало слово «предатель». Особенно категоричными по их адресу были высказывания членов Конгресса, которым предстояли перевыборы, и руководителей профсоюзов.

Спорить с ними было бессмысленно.

— Что же будет дальше, Крис?

Кук поставил на стол стакан и начал обдумывать собственное положение — уж в удивительно неудачный момент всё это произошло. Он уже начал готовиться к уходу со службы в Госдепартаменте. Не стоило ждать несколько лет до получения полной пенсии — он уже пару месяцев назад сделал необходимые расчёты. Сейджи дал ему понять прошлым летом, что его годовой доход увеличится для начала в четыре раза и что новые работодатели свято верят в систему пенсионного обеспечения. К тому же разве Кук утратит средства, вложенные им в федеральный пенсионный фонд? Поэтому он и принялся за подготовку почвы. Несколько раз позволил себе резко ответить старшим чиновникам, которым подчинялся по службе, давал понять остальным, что, по его мнению, внешнеторговую политику определяют круглые идиоты, справедливо полагая, что эту его точку зрения донесут до вышестоящего руководства. Наконец, он составил несколько меморандумов, написанных сухим, бюрократическим языком, гласивших о том же. Ему нужно было подготовить свой уход таким образом, чтобы он не стал неожиданным и чтобы прошение об увольнении со службы истолковали как принципиальное несогласие с проводимой политикой, а не как продиктованное чисто материальными соображениями. Проблема, однако, заключалась в том, что, выбрав такую линию поведения, он раз и навсегда положил конец собственной карьере. Ему больше никогда не дадут продвинуться по службе, и если он останется в Госдепе, то в лучшем случае будет назначен послом… ну, скажем, в Сьерра-Леоне, если только им не удастся найти место похуже. Или в Экваториальную Гвинею — там больше москитов.

Путь назад отрезан, сказал себе Кук и, глубоко вздохнув, сделал глоток вина.

— Сейджи, нам нужно посмотреть на это с точки зрения политики дальнего прицела. ЗРТ, — он не мог назвать его законом о реформе торговли, по крайней мере не в присутствии Нагумо, — будет принят меньше чем через две недели, и президент сразу подпишет его. В Министерствах торговли и юстиции уже создаются рабочие группы. Госдеп тоже примет участие, разумеется. В американские посольства в ряде стран отправлены телеграммы с предложением выслать текст законов о торговле, существующих там…

— Не только наших? — удивлённо прервал его Нагумо.

— Рабочие группы будут сравнивать положения ваших законов с текстами законов, принятых в тех странах, торговые отношения с которыми в настоящий момент не столь… противоречивы. — Следует тщательно выбирать выражения. Кук нуждался в этом человеке. — Смысл такой работы заключается в том, чтобы получить материалы, которые, скажем, можно противопоставить вашим законам о торговле. Как бы то ни было, потребуется некоторое время, Сейджи. — Вообще-то это не так и плохо, — рассуждал про себя Кук. В конце концов, происшедшее лишь укрепит его положение, после того как он перейдёт от одного работодателя к другому.

— Ты будешь включён в состав рабочей группы?

— Да, наверно.

— Твоя помощь окажется бесценной, Крис, — негромко произнёс Нагумо. У него в голове начали быстро оформляться новые планы. — Я могу помочь тебе в толковании наших законов — неофициально, разумеется, — добавил он, хватаясь за эту соломинку.

— Вообще-то я не предполагал долго оставаться в Туманном болоте, Сейджи, — заметил Кук. — Мы решили купить новый дом, и потому…

— Крис, сейчас ты нужен нам в Государственном департаменте. Нам нужна — мне нужна — твоя помощь, чтобы уладить создавшуюся тревожную обстановку, которая вызывает у нас такое беспокойство. В отношениях между нашими странами возникла критическая ситуация, способная повлечь за собой самые серьёзные последствия.

— Я понимаю, но…

Деньги, подумал Нагумо, эти люди всегда думают только о деньгах!

— Я смогу принять соответствующие меры. Ты будешь щедро вознаграждён, — произнёс он скорее от раздражения, чем в качестве обдуманного предложения. Лишь сказав это, он понял смысл фразы — но теперь его интересовало, как отреагирует Кук.

Помощник заместителя государственного секретаря молча сидел в кресле. Кука тоже настолько захватило стремительное развитие событий, что подлинный смысл сказанного едва не ускользнул от него. Он просто кивнул, даже не взглянув на японца.

Оглянувшись назад, Кук мог бы отметить, что первый шаг — передача информации, связанной с национальной безопасностью, — был чрезвычайно трудным, тогда как второй оказался настолько лёгким, что он даже не подумал о том, что его согласие на сотрудничество несомненно нарушает федеральные законы. Он только что согласился в обмен на деньги снабжать сведениями иностранное правительство. При создавшихся обстоятельствах всё выглядело вполне логично. Куку нужен был этот дом на берегу Потомака, а вскоре предстоит поиск колледжей для детей, чтобы дать им образование.

* * *

Это утро надолго запомнят все, кто имели дело с курсом ценных бумаг на Токийской фондовой бирже. Японским финансистам потребовалось немало времени, чтобы понять то, что стало теперь ясно Сейджи Нагумо: американцы всерьёз принялись за реформирование торгового законодательства. Это не было повторением истории с рисом или компьютерными чипами, не затрагивало только автомобили, их комплектующие, аппаратуру электросвязи, строительные контракты или сотовую связь. По сути дела возникшая ситуация охватывала всё, что накопилось за двадцать лет постоянного недовольства и гнева, кое-что было справедливым, кое-что — нет, но всё выглядело вполне реальным и выплеснулось на поверхность одной гигантской волной. Сначала редакторы в Токио не верили тому, что сообщали их корреспонденты из Нью-Йорка и Вашингтона, переписывали полученные материалы таким образом, чтобы смысл соответствовал их собственным выводам, но затем обдумали эту информацию и пришли к ошеломляющему выводу, что ситуация коренным образом изменилась. Закон о реформе торговли, высокомерно рассуждали японские газеты ещё два дня назад, — это всего лишь очередная буря в стакане воды, нечто похожее на шутку, точка зрения нескольких введённых в заблуждение американцев, длительное время испытывающих антипатию к нашей стране, и скоро все стихнет. Однако теперь их мнение изменилось. Сегодня газеты писали о зловещих событиях в Америке и о вероятности вступления в силу федерального закона о торговле.

Японский язык способен передавать информацию с такой же точностью и так же подробно, как и любой другой, надо всего лишь научиться понимать скрытое значение принятых здесь выражений. В Америке заголовки гораздо красноречивее, но это только бестактная прямота, типичная для гайджинов.В Японии принято пользоваться более обтекаемыми выражениями, однако их значение точно такое же, как и в американской прессе, столь же чёткое и ясное. Миллионы японцев, обладателей акций, читают одни и те же газеты, смотрят те же утренние новости по телевидению и приходят к одинаковым выводам. Приехав на работу, все они подняли телефонные трубки и позвонили своим брокерам.

Было время, когда индекс Никкей — Доу-Джонса[7] перешагнул отметку в тридцать тысяч иен от номинальной стоимости. К началу девяностых годов он упал до половины этой отметки, и общая денежная стоимость этого падения, объём «списанных» денег, превышала весь государственный долг Америки — обстоятельство, на которое в Соединённых Штатах почти не обратили внимания, что не относится к тем, кто сняли деньги со счётов в банках и вложили их в акции, пытаясь получить нечто большее, чем двухпроцентный годовой доход, гарантируемый этими финансовыми институтами. Поступившие так потеряли ощутимую часть своих сбережений и не знали, кого в этом винить.

На этот раз, думали все, они поступят по-другому. Теперь они потребуют наличные и вложат деньги обратно в банки — крупные и надёжные финансовые учреждения, знающие, как защитить сбережения своих вкладчиков. Пусть банки не слишком щедры при выплате процентов, зато вкладчики ничего не потеряют, правда?

Западные журналисты будут пользоваться такими терминами, как «обвал» и «снежная лавина», описывая, что началось после того, как включились биржевые компьютеры. Происходящий процесс казался хорошо организованным. Крупные коммерческие банки, будучи тесно связанными с промышленными корпорациями, немедленно переводили деньги вкладчиков, поступающие через парадный ход, обратно через чёрный, чтобы поддержать стоимость акций. Строго говоря, у них просто не было выбора. Банкам приходилось покупать огромные пакеты акций в тщетных — как потом выяснилось — попытках устоять против надвигающейся приливной волны. Индексы курсов Никкей — Доу потеряли целых шестнадцать пунктов за один рыночный день, и, хотя аналитики с уверенностью заявляли, что рыночные цены на акции стали теперь излишне заниженными и следовало ожидать неизбежного огромного скачка цен, обыватели, сидя дома, опасались, что после того, как американские законы начнут действовать, рынок для товаров, производимых в их стране, исчезнет, как утренний туман. Падение не прекращалось, и, хотя никто не говорил этого вслух, все знали, что оно будет продолжаться. Особенно чётко представляли это себе банкиры.

На Уолл-стрите все обстояло по-другому. Многие проявляли недовольство вмешательством государства в свободу торговли, пока не задумались над последствиями, и тогда их точка зрения изменилась. В конце концов, было совершенно очевидно, что если при ввозе японских автомобилей возникнут трудности, если на пользующейся таким широким спросом «кресте» будет отпечаток происшедшего недавно несчастья, которое не скоро забудется, то спрос на американские автомобили возрастёт, а это хорошо. Это хорошо для Детройта, на конвейерах которого собирают машины, хорошо для Питтсбурга, где по-прежнему выплавляют много стали для их производства, хорошо для городов Америки (и Канады, и Мексики), где имеются заводы, изготавливающие тысячи комплектующих. Далее, это хорошо для всех рабочих, которые заняты сборкой автомобилей и производством их комплектующих, потому что теперь у них будет больше денег и они смогут тратить их у себя в городах на покупку других товаров. Но насколько хорошо? Ну что ж, львиная доля дефицита в торговле с Японией возникала за счёт продажи автомобилей. Более тридцати миллиардов долларов теперь вполне могут влиться в американскую экономику за ближайшие двенадцать месяцев, а разве это, делали мудрое заключение биржевики, не чертовски здорово? По самым осторожным подсчётам тридцать миллиардов долларов пополнят сундуки различных компаний, что в конечном итоге превратится в прибыли американских корпораций. Даже средства, полученные от уплаты дополнительных налогов, помогут сократить дефицит федерального бюджета, снизив таким образом потребность в наличных деньгах и уменьшив стоимость государственных ценных бумаг. В результате американская экономика окажется в двойном выигрыше. А если прибавить к этому немного злорадства по поводу тяжёлого положения, в котором оказались японские коллеги, то станет понятно, почему ещё до открытия биржи на Уолл-стрите радостно потирали руки в ожидании успешного дня. .

Там не обманулись в своих ожиданиях. Момент оказался особенно благоприятным для «Коламбус групп», которая за несколько дней до этого заключила опционные сделки на покупку огромного количества акций автомобилестроительных компаний и получила таким образом возможность до предела использовать скачок индексов Доу-Джонса, взлетевших на целых сто двенадцать пунктов.

В Вашингтоне, в штаб-квартире Федеральной резервной системы, царило некоторое беспокойство. Она находилась ближе к центру государственной власти и располагала информацией, полученной из Министерства финансов, по поводу того, как на практике будет действовать закон о реформе торговли. Было очевидно, что в ближайшее время наступит дефицит автомобилей и он не прекратится до тех пор, пока Детройт не увеличит производственные мощности. Пока в продажу не станет поступать больше автомобилей, сохранится классическая ситуация, при которой будет слишком много покупателей и слишком мало машин. Это могло привести к инфляционному всплеску, и потому к концу дня Федеральная резервная система объявила об увеличении процентной ставки на четверть процента — временное явление, сообщили финансистам с условием не говорить об источнике полученной информации. Однако Совет директоров Федеральной резервной системы рассматривал все происшедшее как благоприятный фактор в долгосрочном плане. Таким образом они проявили крайнюю близорукость, но это заболевание в тот момент нашло широкое распространение во всём мире.

* * *

Ещё до того, как это решение было принято в Вашингтоне, за океаном также шло обсуждение долгосрочных последствий происшедшего. Участникам совещания понадобилась самая большая ванна с горячей водой в банном доме, который для других богатых клиентов закрыли на весь вечер. Персонал бани распустили по домам. Посетителей должны были обслуживать личные помощники, которых, как оказалось, тоже не допустили в помещение, где происходило совещание. Более того, на этот раз отказались даже от обычных омовений. После самых кратких приветствий посетители сняли пиджаки и галстуки, сели на пол и приступили к делу, не желая попросту тратить время на мелочи.

— Завтра ситуация станет ещё хуже, — заметил банкир. Больше ему нечего было сказать.

Ямата обвёл взглядом помещение. Он с трудом удерживался от смеха. Признаки кризиса появились ещё пять лет назад, когда первая крупная автомобилестроительная корпорация без лишнего шума отказалась от пожизненного найма рабочих. Фактически в то время завершился период кажущегося бесконечным процветания японской экономики, и на это обратили внимание все, у кого хватало здравого смысла и желания заглянуть в будущее. Остальные считали, что возникшие трудности носят всего лишь «временный характер» — их любимая фраза по отношению к ухудшившейся ситуации. Однако подобная близорукость была только на руку Ямате, потому что потрясение станет теперь его лучшим союзником. К сожалению, хотя в этом не было ничего удивительного, всего лишь некоторые из присутствующих сумели увидеть очевидное. К их числу относились главным образом единомышленники Яматы.

Впрочем, нельзя сказать, что даже им удалось избежать возникших трудностей, из-за которых безработица в стране достигла почти пяти процентов. Просто они — и Ямата в их числе — приняли тщательно обдуманные меры, направленные на то, чтобы смягчить ущерб, вызванный надвигающимся кризисом. Впрочем, этого было достаточно, чтобы в глазах остальных послужить образцом дальновидности и делового предвидения.

— Существует изречение времён Американской революции, — сухо заметил один из присутствующих, который пользовался репутацией интеллектуала. — Оно принадлежит их Бенджамину Франклину, если не ошибаюсь. Он сказал: «Нас могут уничтожить всех вместе, а уж по отдельности — уничтожат непременно». Так вот, мои друзья, если мы не объединим наши усилия, нас уничтожат.

— И вместе с нами погибнет наша страна, — добавил банкир, заслужив благодарный взгляд Яматы.

— Вы помните, зачем мы были нужны американцам? — спросил Ямата. — Им требовались наши базы, чтобы противостоять русским, поддерживать корейцев и обслуживать американский Военно-морской флот. Так вот, друзья, зачем мы нужны им теперь?

— Совершенно верно, сейчас они нужны нам, — заметил Мацуда.

— Мудрое заявление, Козо, — ядовито отозвался Ямата. — Они так нужны нам, что мы готовы ради них разрушить свою экономику, уничтожить наш народ и нашу культуру, снова превратить страну в американского вассала — уже в который раз!

— Ямата-сан, у нас нет сейчас времени для этого, — мягко упрекнул Ямату председатель другой корпорации. — Ваше предложение, высказанное на предыдущей встрече, является весьма и весьма опасным.

— Но ведь это я попросил о сегодняшней встрече, — напомнил Мацуда с достоинством.

— Извини меня, Козо. — Ямата вежливо склонил голову.

— Наступили трудные времена, Райзо, — ответил Мацуда, принимая извинение. — Я начинаю склоняться к тому, чтобы согласиться с твоим предложением.

Ямата сделал глубокий вдох, ругая себя за то, что неверно истолковал намерения Мацуды. Да, Козо прав, подумал он. Наступили трудные времена.

— Прошу тебя, мой друг, поделись с нами своими мыслями.

— Нам нужны американцы… или нам нужно что-то ещё. — Все присутствующие, за исключением одного, смотрели в пол. Ямата взглядом пробежал по их лицам и, сдерживая волнение, понял, что лица собравшихся выражают то, что ему хотелось увидеть. Это не было иллюзией или попыткой выдать желаемое за действительное. Они осознали неизбежность этого шага. — То, что нам предстоит обсудить, является исключительно серьёзным и рискованным. И всё-таки, боюсь, нам придётся решиться на это.

— Мы действительно способны добиться успеха? — послышался голос банкира, положение которого оказалось безвыходным.

— Да, — ответил Ямата. — Это в наших силах. Разумеется, нельзя исключить элемент риска, он действительно существует, но многое способствует успеху. — Он коротко рассказал о принятых им мерах. К его удивлению, на этот раз не было возражений. Вместо возражений посыпались вопросы, и он с готовностью на них отвечал. Некоторые из присутствующих были обеспокоены, даже испуганы, однако, понял Ямата, они гораздо больше боялись того, что может случиться завтра, на следующий день и в день. после этого. Перед ними возникла картина неизбежного конца той жизни, к которой они привыкли, их роскоши и личного престижа, а это пугало их намного больше. Страна находилась у них — у них! — в неоплатном долгу за длительные усилия, потраченными ими, за мучительное восхождение к вершине успеха, за их труд и упорство, за принятые ими успешные решения. Поэтому и сейчас было принято решение — пусть без особого энтузиазма, но всё-таки принято.

* * *

Утром Манкузо первым делом пересмотрел оперативные планы. Подводным лодкам «Эшвилл» и «Шарлотт» придётся прервать свои удивительно плодотворные наблюдения за китами в Аляскинском заливе и принять участие в манёврах под названием «Океанские партнёры» вместе с авианосцами «Джон Стеннис», «Энтерпрайз» и многими другими кораблями. Учения были запланированы, разумеется, несколько месяцев назад. То, что содержание манёвров не слишком расходилось с тем, чем сейчас занималась половина Тихоокеанского флота, оказалось просто счастливым совпадением. Двадцать седьмого, через две недели после завершения «Океанских партнёров», «Стеннис» и «Энтерпрайз» направятся на юго-запад к акватории Индийского океана, нанесут дружеский визит в Сингапур и сменят там авианосцы «Эйзенхауэр» и «Линкольн».

— Знаешь, сейчас они превосходят нас в количественном отношении, — заметил капитан третьего ранга Уилли Чеймберз. Несколько месяцев назад он попал в список будущих капитанов первого ранга, сдал командование подводной лодкой «Ки Уэст», и Манкузо предложил ему должность начальника своего оперативного отдела. Перевод из Гротона, где находился Чеймберз в ожидании нового назначения, в Гонолулу, не был вообще-то таким уж сокрушительным ударом для офицерского самолюбия. Десятью годами раньше Уилли мог бы рассчитывать на командование подводным ракетоносцем или кораблём обеспечения подводных лодок, а может быть, группой субмарин. Однако сейчас все подводные ракетоносцы оказались списанными, в составе флота находилось всего три корабля обеспечения, а должности командиров групп были заполнены и вакансий не предвиделось. Таким образом, Чеймберз оказался пока не у дел в ожидании назначения на более высокий пост, и до этого момента Манкузо мог располагать им. На флоте у командования было в порядке вещей выбирать ближайших помощников из своих бывших сослуживцев.

Адмирал Манкузо поднял голову не столько от удивления, сколько от того, что впервые осознал это. Уилли был прав. Японский военно-морской флот имел в своём распоряжении двадцать восемь дизельных подводных лодок, а он располагал лишь девятнадцатью.

— Сколько лодок в строю? — спросил Барт, пытаясь вспомнить цикл технического обслуживания своих субмарин.

— По вчерашним данным — двадцать две. Между прочим, адмирал, они направляют для участия в манёврах десять подводных лодок, в том числе все субмарины типа «харушио». По данным разведслужбы флота, по уровню боевой подготовки они приближаются к нашим субмаринам. — Чеймберз откинулся на спинку кресла и погладил усы. Он начал отращивать их недавно, потому что лицо его было очень юным, а ему казалось, что офицер, занимающий такую должность, должен выглядеть старше двенадцати лет. Проблема, однако, заключалась в том, что усы чесались.

— Это верно, общее мнение, что они отличные подводники, — согласился командующий Тихоокеанским подводным флотом.

— Тебе самому не доводилось плавать с ними? — спросил начальник оперативного отдела. Адмирал покачал головой.

— Намечаю на следующий год.

Надеюсь, японские субмарины заслужили такую репутацию, подумал Чеймберз. Для участия в манёврах Манкузо было выделено пять подводных лодок. Три будут действовать в непосредственной близости от боевой авианосной группы, а «Эшвилл» и «Шарлотт» займутся проведением независимых операций, которые отнюдь не являются независимыми. Они будут проводить учения с четырьмя японскими субмаринами в пятистах милях к северо-западу от атолла Куре, играя роль охотников за подводными лодками, прорывающимися через заградительный барьер из вражеских субмарин.

Предстоящие манёвры напоминали ситуацию, которую предполагалось встретить в Индийском океане. Японский военно-морской флот, который представлял собой главным образом оборонительное соединение, состоящее из эскадренных миноносцев, фрегатов и подводных лодок, попытается противостоять натиску боевой группы, в состав которой входят два авианосца. Задача японского флота заключалась в том, чтобы погибнуть славной смертью — именно такова историческая роль японцев, известных своим умением храбро умирать, подумал Манкузо с лёгкой улыбкой, — но не просто умирать, а оказав достойное сопротивление. Они пойдут на любые уловки, попытаются подкрасться на своих эсминцах достаточно близко, чтобы запустить противокорабельные ракеты «гарпун», и можно не сомневаться, что их новейшие эсминцы в силах осуществить такую задачу и уцелеть. В особенности это относится к их «конго», которые представляют собой отличную платформу для запуска противокорабельных ракет и напоминают американские эсминцы типа «эрли бёрк», вооружённые зенитными ракетами с системами радиолокационного наведения «иджис». Это были дорогие корабли, и все они носили названия японских боевых судов времён второй мировой войны. Родоначальник эсминцев типа «конго» был потоплен американской подводной лодкой «Си Лайон II», вспомнил Манкузо. Такое же название носила одна из немногих новейших американских субмарин, входящих в состав Атлантического флота. Пока под командованием Манкузо ещё не было подводных лодок типа «сивулф». Как бы то ни было, лётчикам придётся найти способ разобраться с кораблями, вооружёнными системами «иджис», хотя это им не слишком нравилось, верно?

Короче говоря, это будет неплохим упражнением для Седьмого флота. Оно пойдёт ему только на пользу. Индийцы действительно становились слишком уж агрессивными. Сейчас у Манкузо было семь подводных лодок, приданных Майку Дюбро, и эти семь плюс те, что он направил для участия в «Океанских партнёрах», составляли его полный контингент. Какое падение с высоты величия, подумал командующий подводными силами Тихоокеанского флота. Ну что ж, обычно так и происходит с великими.

* * *

Процедура встречи во многом напоминала брачный ритуал лебедей. Ты появляешься на заранее согласованном месте точно в заранее согласованное время, в данном случае с газетой — сложенной, но не скатанной — в левой руке и смотришь на витрину, где видимо-невидимо фотоаппаратов и бытовой электроники. Так обычно поступает всякий русский, впервые приехавший в Японию и поражённый разнообразием товаров, которые могут купить те, у кого есть твёрдая валюта. Если за тобой следят — а это возможно, хотя и маловероятно, — такое поведение покажется вполне нормальным. Как и полагается, точно в указанное время с ним столкнулся японец.

— Извините, — произнёс по-английски голос, что тоже выглядело обычным, потому что человек, которого он случайно толкнул, явно был гайджином.

— Не стоит, — по-английски, но с акцентом ответил Кларк, не повернув головы,

— Вы впервые в Японии?

— Нет, но в Токио впервые.

— О'кей, все в порядке. — Японец снова толкнул его, направляясь дальше по улице. Кларк подождал предписанные четыре или пять минут, прежде чем последовать за ним. Это было рутинным, но непременным правилом. Работа в Японии не то что работа на вражеской территории, не то что те операции, которые ему довелось проводить в Ленинграде (в его памяти название города всегда останется прежним, да и к тому же его произношение напоминало произношение ленинградца) или в Москве, однако надёжнее всего считать, что ты проводишь операцию на вражеской территории. Впрочем, хорошо, что это всё-таки территория союзников. В Токио столько иностранцев, что японская служба безопасности сбилась бы с ног, пытайся следить за всеми.

Говоря по правде, Кларк действительно впервые приехал в Японию, если не считать пребывания в аэропортах во время посадок для заправки и пересадок с одного рейса на другой, что нельзя считать визитом. Ему ещё никогда не приходилось видеть подобную толчею на улицах, даже в Нью-Йорке не было таких толп. Кроме того, Кларк испытывал неловкость, потому что резко выделялся среди окружающих. Нет ничего хуже для оперативника, чем неспособность слиться с толпой, однако рост в шесть футов и один дюйм сразу выделял его как чужака, видимого за целый квартал для любого, кто проявлял к нему интерес. А на него смотрело так много людей, заметил Кларк. Но самым удивительным было то, что ему уступали дорогу, особенно женщины, а дети прямо-таки шарахались в сторону, словно здесь появился Годзилла[8], собирающийся разрушить их город. Значит, это правда. Ему доводилось слышать рассказы, но он никогда им не верил. Волосатый варвар. Странно, мне как-то не приходило в голову так думать о себе, пронеслось в голове Кларка. Он вошёл в «Макдоналдс». Помещение в обеденный час было переполнено, и, посмотрев по сторонам, он сел рядом с японцем. Мэри-Пэт права, подумал Кларк. Номури действительно способный оперативник.

— Итак, какие новости? — спросил он в шуме голосов.

— Мне удалось опознать её, и я нашёл дом, где она живёт.

— Ты быстро развернулся.

— Ничего сложного. Служба охраны нашего приятеля ни хрена не понимает в контрнаблюдении.

К тому же, мысленно добавил Кларк, ты ничем не отличаешься от окружающих, вплоть до озабоченного и напряжённого выражения на лице рядового служащего, торопливо проглатывающего свой ланч, чтобы вовремя вернуться к рабочему месту. Впрочем, для оперативника, действующего на чужой территории, озабоченное и напряжённое выражение лица является обычным состоянием. Самое трудное, подчёркивалось во время обучения на «Ферме», чувствовать себя спокойно и естественно.

— Ну что ж, тогда мне остаётся только получить разрешение на контакт с ней. — Это помимо всего прочего. У Номури не было допуска для знакомства с агентурной сетью «Чертополох». Может быть, это переменится? — подумал Джон.

— Сайонара. — Номури встал и направился к выходу, а Кларк принялся за рисовые клёцки. Совсем неплохо. Этот парень знает своё дело. Лишь тут его охватило недоумение: рисовые клёцки в «Макдоналдсе»?

* * *

Документы на столе Дарлинга с информацией о состоянии дел не имели никакого отношения к исполнению президентских обязанностей, зато имели непосредственное отношение к продолжению его пребывания на этом посту и потому всегда находились на пачке бумаг сверху. По данным опросов населения, рост популярности выглядит весьма впечатляюще, подумал Дарлинг. Из числа вероятных избирателей — а только они представляли интерес — по сравнению с прошлой неделей на целых десять процентов больше одобряли его действия как во внешней, так и во внутренней политике. В общем, он чувствовал себя как четырехклассник, возвращающийся домой с пятёрками в дневнике, полный желания показать их родителям, которые до сих пор сильно в нём сомневались. А ведь это только начало, проинформировал его руководитель службы социологических прогнозов, потому что для осознания перемен в политике людям требуется время. Уже сейчас три крупнейшие автомобилестроительные корпорации высказывали намерения вернуть на работу часть тех семисот тысяч рабочих, которые подверглись сокращению на протяжении предыдущих десятилетий, а ведь речь шла только о сборочных конвейерах. Затем нужно принять во внимание рабочих независимых компаний, занимавшихся изготовлением комплектующих, покрышек, автомобильного стекла, аккумуляторных батарей… Это могло вдохнуть новую жизнь в «Ржавый пояс», а там проживало немало избирателей.

Было очевидно или должно было быть очевидным, что подъем промышленности не ограничится производством одних автомобилей. Профсоюз работников автомобилестроительной промышленности (охватывающий всех занятых в производстве автомобилей и комплектующих) рассчитывал на приток тысяч членов, готовых платить членские взносы. Не очень отставало от него Международное братство работников электронной промышленности (телевизоры и видеомагнитофоны), а ведь существовало множество и других профсоюзов, задумывающихся о том, насколько большой кусок пирога придётся на их долю. Несмотря на то что по первоначальному замыслу закон о реформе торговли являлся достаточно простым, подобно многим простым идеям, он вносил широчайшие изменения в деловую жизнь страны. Президенту Дарлингу казалось, что он понимает глубину наступающих перемен, но скоро у него на столе зазвонит телефон. Глядя на него, президент уже знал, какие голоса он услышит, и не требовалось слишком богатого воображения, чтобы догадаться, о чём пойдёт речь, какие аргументы они предложат и какие обещания дадут. А он примет эти обещания.

Вообще-то Дарлинг никогда не собирался стать президентом Соединённых Штатов Америки, его намерения отнюдь не походили на устремления Боба Фаулера, подчинившего всю свою жизнь достижению этой цели. Честолюбивым планам Фаулера не смогла помешать даже смерть первой жены. Венцом политической карьеры Дарлинга было кресло губернатора Калифорнии, и, когда ему предложили стать кандидатом на должность второго после Фаулера человека в администрации, он согласился скорее из чувства патриотизма. Он не говорил об этом даже ближайшим советникам, потому что патриотизм был старомодным понятием в современном политическом мире, но Роджер Дарлинг чувствовал себя патриотом, помнил, что у каждого рядового гражданина Америки есть имя и лицо, что некоторые из них погибли во Вьетнаме, где он сам служил офицером, и, помня это, считал, что обязан и здесь служить как можно лучше.

Однако что значит «служить как можно лучше»? — спросил себя Дарлинг, как уже спрашивал несчётное число раз. Овальный кабинет — самое одинокое место в мире. Часто здесь появлялись разные посетители — от главы иностранного государства до школьника, победившего в конкурсе на лучшее сочинение, — но затем все уходили отсюда, и президент оставался один на один со своими обязанностями. Клятва, которую он дал при вступлении на этот пост, была настолько простой, что казалась лишённой всякого смысла. «Честно исполнять свой долг главы государства… не жалея сил отстаивать, защищать и охранять…». Хорошие слова, но каково их значение? Может быть, Мэдисон и другие авторы Конституции считали, что он сам постигнет возвышенный смысл этих слов, может быть, в 1789 году это понимали все — просто понимали, — но с тех пор прошло уже больше двух сотен лет, и по какой-то причине они не записали толкование президентской клятвы для будущих поколений.

Но ещё хуже было то, что всегда находились люди, готовые объяснить тебе, что, по их мнению, значат эти слова, и, если принимать во внимание все точки зрения, два плюс два становилось равным семи. Рабочие и руководители предприятий, производители и потребители, налогоплательщики и те, кто тратили эти налоги, — все имели свои потребности, свои нужды, свои аргументы, и у всех были превосходные лоббисты, выражающие их точки зрения. Самым пугающим было то, что все они рассуждали здраво — в определённом смысле, — причём достаточно здраво, чтобы действительно верить, будто два плюс два равняется семи. Вернее сказать — верили, до тех пор пока ты не объявлял настоящую сумму, и тогда каждый из них — каждый! — тут же заявлял, что это слишком много, что страна не может позволить себе идти на поводу у особых интересов остальных групп.

Вдобавок ко всему, если ты стремился достичь чего-то, хотел послужить своему народу, тебе нужно было прежде всего стать президентом, став же им, продолжать оставаться на этом посту, а это означало, что приходилось давать обещания и выполнять их. По крайней мере некоторые. И где-то в течение этого процесса исчезали мысли о стране, а вместе с ними и мысли о Конституции, и к концу дня ты занимался тем, что отстаивал, защищал и охранял… что? Неудивительно, что мне никогда не хотелось оказаться в Белом доме, подумал Дарлинг, сидя за столом и глядя на очередной доклад о положении в стране. Вообще-то он попал сюда по чистой случайности. Бобу понадобилось привлечь на свою сторону Калифорнию, и ключом к этому являлся Дарлинг — молодой, пользующийся популярностью губернатор штата, принадлежащий к той же партии. Однако теперь Дарлинг стал президентом Соединённых Штатов и его не покидал страх, что он может не справиться со своими обязанностями. Печальный факт заключался в том, что ни у одного смертного не было достаточных интеллектуальных способностей, чтобы просто понять дела, решением которых должен заниматься президент. Взять, например, экономику — теперь, когда Советский Союз ушёл с политической арены, она являлась, по-видимому, самым главным в обязанностях президента, а это была сфера, в которой его собственные помощники оказались неспособными даже разработать свод правил, доступных для понимания сколько-нибудь разумного человека.

Ну что ж, по крайней мере он знал, что для людей лучше иметь работу, чем не иметь её. В общем, для страны выгоднее производить большинство потребляемых ею товаров, чем тратить деньги за океаном, оплачивая труд чужих рабочих, производящих эти товары. Он понимал этот принцип и, что ещё лучше, мог объяснить его другим, а поскольку люди, к которым он обращался, сами были американцами, они скорее всего согласятся с ним. Поэтому рабочие, объединённые в профсоюзы, встанут на его сторону. Кроме того, и руководители предприятий тоже будут довольны. А разве политика, при которой довольны обе стороны, не является правильной? Конечно, является. Тогда и экономисты должны быть удовлетворены, верно? Более того, Дарлинг был убеждён, что американские рабочие ничем не хуже всех остальных в мире, что они вполне могут конкурировать на равных с кем угодно. И разве вся его политика не была направлена на достижение этой цели?..

Дарлинг повернулся в своём дорогом кресле и посмотрел через толстое оконное стекло на памятник Вашингтону. Для Джорджа всё было, наверно, куда проще. Да, конечно, он был первым, и ему пришлось заниматься подавлением «водочного бунта», который в учебниках истории не кажется таким уж серьёзным. Кроме того, ему пришлось стать примером и заложить основы деятельности для остальных президентов. В то время единственными налогами были те, что изымались в качестве таможенных пошлин и акцизных сборов — по современным представлениям непопулярные и регрессивные, но направленные только на затруднение импорта и наказание людей, слишком увлекающихся алкоголем. Дарлинг не собирался прекращать ввоз товаров из-за рубежа, просто хотел сделать конкуренцию справедливой. Ещё со времён Никсона американское правительство уступало этим людям, во-первых, потому что Америка нуждалась в их базах (словно подозревая, что Япония пойдёт на заключение соглашения со своими злейшими врагами!), а затем потому, что… почему? Потому что это казалось удобным? А кто-нибудь разбирается в этом? Что ж, теперь всё будет иначе и всем станет ясно почему.

Или, скорее, поправил себя Дарлинг, им будет казаться, что они знают это. Возможно, самые циничные из них поймут действительную причину, и все будут отчасти правы.

* * *

Кабинет премьер-министра в Дайете, здании японского парламента — поразительно безобразном сооружении, выделяющемся среди других зданий города, отнюдь не славящегося красотой своей архитектуры, — выходил окнами на зелёную лужайку, однако человек, сидящий в своём вращающемся кресле, не смотрел на неё. Скоро он окажется изгнанным из этого кабинета и будет смотреть в него снаружи.

Тридцать лет, думал он. Все вполне могло быть по-другому. Ему ещё не было тридцати, а он уже получал заманчивые предложения занять влиятельный пост в правящей тогда либерально-демократической партии, что гарантировало продвижение к вершинам политической власти, потому что даже в то время его поразительный интеллект вызывал уважение у всех, включая политических врагов. Поэтому к нему обращались самым дружеским образом, взывая к его патриотизму и видению будущего для его страны, используя это видение в качестве приманки перед его молодыми глазами идеалиста. Понадобится время, говорили ему, но когда-нибудь он сможет занять вот это кресло в этом самом кабинете. Мы это гарантируем. От него требовалось одно: поддерживать хорошие отношения, войти в состав их команды, оказывать помощь…

Он всё ещё помнил свой ответ, который повторял раз за разом, тем же тоном, теми же словами, пока наконец они поняли, что он не собирается торговаться с ними, не пытается добиться большего для себя, и оставили его в покое, недоуменно качая головами и не понимая причины.

А ведь он стремился к тому, чтобы Япония стала демократической страной в полном смысле этого слова, а не страной, управляемой одной партией, подчинённой, в свою очередь, горстке могущественных людей. Признаки коррупции были очевидны ещё тридцать лет назад для всех, кто были готовы непредвзято смотреть на происходящее, однако избиратели, простые люди, привыкшие за две тысячи лет подчиняться сильным, не могли изменить свой взгляд на политическую систему, потому что корни демократии ещё не укрепились в их сознании и были слабы, как корешки рисовой рассады в сырой наносной почве. Демократия в Японии превратилась в величайший обман, настолько грандиозный, что в него верили все жители страны и даже зарубежные наблюдатели. Тысячелетние традиции остались прежними. Да, конечно, некоторые косметические перемены произошли. Женщины получили теперь право голоса, но, подобно женщинам во всех остальных странах мира, они голосовали так, как им диктовали их кошельки, следом за своими мужьями, и они, как и их мужья, превратились в часть культуры, требующей безусловного повиновения в той или иной форме. Следовало подчиняться указаниям, поступающим сверху, и по этой причине манипулировать его соотечественниками было очень просто.

Самым горьким для премьер-министра было то, что он считал, что сумеет все это изменить. Его видение будущего страны, о котором он не рассказывал никому, заключалось в том, чтобы коренным и фундаментальным образом перестроить всю существующую в ней систему. Почему-то раньше это совсем не казалось такой уж грандиозной задачей. Разоблачив и сокрушив официально существующую коррупцию, он надеялся продемонстрировать народу, что те, кто находятся наверху, не заслуживают повиновения, которого требуют, что простым гражданам достанет разума, порядочности и интеллекта для того, чтобы самим решать собственную судьбу и выбрать правительство, способное заботиться об их нуждах.

И ты действительно верил в это, дурак, мысленно сказал он себе и посмотрел на телефон. Мечты и иллюзии молодости отказываются умирать, правда? Он не сумел добиться своей цели. Теперь он понимал, что невозможно решить эту проблему в одиночку и в течение одного поколения, что для осуществления необходимых перемен ему нужна экономическая стабильность, которой можно достичь, только полагаясь на старый порядок, а старая система была коррумпированной. Подлинная ирония заключалась в том, что он стал премьер-министром из-за недостатков старой системы, однако нуждался в её восстановлении, чтобы затем было от чего избавляться. Вот это он понимал не до конца. Старая система оказывала слишком сильное давление на американцев, приносила стране такие экономические выгоды, о которых не могло мечтать даже общество «Чёрного дракона», а когда американцы попытались принять ответные меры, иногда справедливые и понятные, а иногда поспешные и необдуманные, продиктованные гневом и раздражением, возникли условия для его прихода к власти. Однако избиратели, сделавшие возможным создание его парламентской коалиции, рассчитывали на то, что он создаст для них более благоприятные условия, а на пути достижения этой цели он не мог пойти на уступки Америке, потому что тогда пришлось бы ухудшить экономическое положение страны.

Вот почему он пытался блокировать одной рукой и действовать другой и лишь теперь понял, что нельзя поступать так в одно и то же время. Для этого требовалось искусство, которым не мог обладать ни один человек.

А его враги знали это. Им было известно это ещё три года назад, когда он создал свою коалицию, теперь они терпеливо ждали, когда он потерпит неудачу и вместе с ним рухнут его идеалы. Действия американцев всего лишь ускорили процесс и не могли повлиять на окончательный исход.

Может ли он изменить положение даже сейчас? Он может снять трубку телефона, позвонить Роджеру Дарлингу, обратиться к нему с личной просьбой, чтобы он отложил подписание нового закона, и немедленно начать переговоры. Но какой из этого прок? В случае согласия Дарлинг нанесёт удар по собственной репутации, и хотя американцы считали «потерю лица» сугубо японским понятием, это играло для них не менее важную роль, чем для японцев. Более того, Дарлинг просто не поверит в его искренность. Отношения между двумя странами были до такой степени подорваны неудачными переговорами целого поколения, что у американцев нет оснований считать, что в данном случае всё обстоит иначе, — и, если говорить правду, он в любом случае вряд ли сумеет гарантировать благоприятный исход переговоров. Возглавляемая им парламентская коалиция не устоит, когда станет известно об уступках, на которые ему придётся пойти, потому что ставкой станут рабочие места, а при экономической ситуации, когда безработица в стране достигла рекордного уровня в пять процентов, у него не хватит сил, чтобы пойти на риск её дальнейшего повышения. Вот почему, раз он не сможет выдержать политическое давление от подобного шага, произойдёт нечто ещё худшее, и его коалиция не сумеет устоять. По сути дела вопрос заключался лишь в том, сам ли он разрушит свою политическую карьеру или предоставит такую возможность кому-то другому Что навлечёт на него больший позор? Этого он не знал. Зато он отдавал себе отчёт в том, что не сможет заставить себя позвонить американскому президенту. Это будет бесплодным шагом, таким же бесплодным, осознал он сейчас как и вся его политическая карьера. Книга уже закончена. Пусть кто-то другой напишет заключительную главу.

11. Перемены в море

Закон о реформе торговли поддерживало теперь двести конгрессменов от обеих партий. Его рассмотрение в комитете не потребовало много времени главным образом потому, что никто не осмелился выступить против. Произошло ещё одно поразительное событие: ведущее рекламное агентство в Вашингтоне разорвало контракт с японской корпорацией и по роду своей деятельности тут же выпустило пресс-релиз, объявляющий о прекращении контактов, длившихся четырнадцать лет. Происшествие у Ок-Риджа и ставший популярным выпад Эла Трента против известного лоббиста поставило всех, кто состоял на службе у иностранных компаний и часто бывал в коридорах Конгресса, в крайне сложное положение. Лоббисты не оказали принятию закона ни малейшего сопротивления. Все как один они сообщили своим работодателям, что закон о реформе торговли будет принят в любом случае, что внести какие-либо изменения в законопроект невозможно и что самым правильным будет согласиться с долгосрочным прогнозом и ждать, когда обстановка изменится. Пройдёт время, и их союзники в Капитолии снова окажут им поддержку, но в данный момент это совершенно исключено.

Только не в данный момент? Циничное определение хорошего политика одинаково годилось и для Америки и для Японии: это слуга народа, который остаётся верным своему хозяину, после того как ему щедро заплатили. Президенты японских корпораций вспомнили о деньгах, потраченных на избирательные кампании целой кучи конгрессменов, на торжественные ужины по тысяче долларов за куверт, где кормили весьма посредственно, за которые в конечном итоге расплачивались американские служащие их транснациональных корпораций, на поездки на поля для гольфа, на всякого рода развлечения при поездках в Японию и другие страны, на бесчисленные личные контакты, и поняли, что все это не приносит ни малейшей пользы в тот момент, когда такая помощь требуется больше всего. Оказывается, Америка совсем непохожа на Японию. Её законодатели вовсе не считают себя обязанными расплачиваться за оказанные им услуги, а лоббисты, также получающие щедрое жалованье, объясняют, что так и должно быть. Тогда за что уплачены такие большие деньги?

Занимать позицию дальнего прицела? Долгосрочные планы — это, конечно, хорошо, если только ближайшее будущее представляется благоприятным и все идёт нормально. Обстоятельства позволяли Японии проводить политику долгосрочных планов в течение почти сорока лет, однако сегодня это было неприемлемо. В среду, в тот день, когда закон о реформе торговли оказался одобренным комитетом, индекс курса ценных бумаг Никкей — Доу упал до 12, 841 иены, составив примерно треть ещё относительно недавнего уровня, и паника в стране стала вполне реальной.

* * *

— Распускаются цветы сакуры, и девушки в доме наслаждений накидывают на себя новые шарфы, — произнёс Кларк слова знаменитой хайку.Может быть, по-японски, подумал он, эти строки и звучат поэтично, но по-английски они даже не рифмуются. Впрочем, фраза оказала поразительное воздействие на японца, стоявшего перед ним. — Олег Юрьевич просил передать вам лучшие пожелания, — добавил Кларк.

— Прошло так много времени, — с трудом выдавил японец после нескольких секунд хорошо скрытой паники.

— Мы столкнулись с некоторыми трудностями у себя дома, — объяснил Кларк с лёгким акцентом.

Исами Кимура был высокопоставленным чиновником Министерства внешней торговли и промышленности Японии, одного из главных звеньев корпорации, которая ранее носила название «Япония, инкорпорейтед». По долгу службы он часто встречался с иностранцами, особенно иностранными журналистами, и потому согласился встретиться с Иваном Сергеевичем Клерком, недавно приехавшим в Японию из Москвы в сопровождении фотографа, который в данный момент занимался съёмками где-то в другом месте.

— Похоже, и для вашей страны наступили трудные времена, — добавил Кларк, не зная, как отреагирует Кимура на его слова. Следовало вести себя с японцем потвёрже — нельзя исключать вероятность того, что Кимура откажется от сотрудничества, после того как с ним в течение двух лет никто не поддерживал контактов. Если это произойдёт, ему придётся показать, что КГБ не отпускает попавших в его сети агентов. Впрочем, и ЦРУ придерживается того же.

— Просто кошмар, — отозвался Кимура после непродолжительного размышления и глотка сакэ.

— Если вы считаете, что вам трудно, то представьте, насколько плохо приходится русским. Страна, в которой я вырос, которая воспитала меня, распалась. Сами подумайте, мне теперь приходится зарабатывать на жизнь службой в «Интерфаксе». Я не могу даже постоянно заниматься своей основной работой! — Кларк удручённо покачал головой и осушил чашку.

— Вы отлично говорите по-английски.

«Русский журналист» вежливо кивнул, понимая, что это замечание служит знаком согласия сидящего напротив мужчины на дальнейшее сотрудничество.

— Спасибо за комплимент. Я несколько лет проработал корреспондентом «Правды» в Нью-Йорке, освещал в своих статьях деятельность ООН. Разумеется, когда оставалось на это время, — добавил он.

— Вот как? — с интересом заметил Кимура. — А что вы знаете об американском бизнесе и политике?

— Я специализируюсь на коммерческой деятельности. Новые обстоятельства, возникшие в мире, способствуют этому. Моя страна высоко ценит получаемые от вас сведения. В будущем мы сможем щедро вознаграждать вас, мой друг.

Кимура покачал головой.

— Сейчас у меня нет для этого времени. Департамент, где я работаю, находится по очевидным причинам в крайне затруднительном положении.

— Понимаю. Цель нашей встречи всего лишь возобновление прежнего знакомства. Пока мы не будем требовать от вас информации.

— Как поживает Олег? — осведомился Кимура.

— Он ведёт спокойную жизнь, ни в чём не нуждается — и все благодаря вашей превосходной совместной работе.

Это вовсе не было ложью. Лялин остался жив, а это куда лучше пули в затылок, полученной в подвале штаб-квартиры КГБ. Сидящий перед Кларком мужчина передал Лялину информацию, на основании которой они с Чавезом оказались в Мексике и провели весьма успешную операцию. Кларк пожалел, что не может от своего имени поблагодарить Кимуру за его роль в предотвращении ядерной войны. — А теперь скажите мне как журналисту: насколько в действительности ухудшились ваши отношения с Америкой? Видите ли, мне нужно передать статью в Москву. — Ответ поразил Кларка не только своей сутью, но и отчаянием, прозвучавшим в нём.

— Мы на краю гибели, — произнёс Исами Кимура, не поднимая головы.

— Неужели все настолько плохо? — удивлённо спросил мнимый Клерк, доставая блокнот, чтобы сделать записи, как и подобает репортёру.

— Начинается торговая война. — Служащий Министерства внешней торговли и промышленности с трудом выдавил эту фразу.

— Но разве такая война не нанесёт ущерба обеим странам? — Кларк слышал об этом достаточно часто и потому не сомневался в правдивости слов Кимуры.

— Мы говорили так на протяжении ряда лет, но на самом деле всё обстоит иначе. Вообще-то ситуация очень простая, — продолжил японец, полагая, что этот русский нуждается в уроках капиталистических отношений. — Нам нужен их рынок, чтобы продавать произведённые нами товары. Вам известно, что такое торговая война? Это значит, что они прекращают закупки наших промышленных товаров и сохраняют деньги у себя. Эти деньги поступают в их собственную промышленность, которой мы помогли — в определённой степени — стать более эффективной. Американская промышленность будет расширяться и процветать, следуя нашему примеру, и в результате они восстановят свои позиции в тех сферах биржевого рынка, где мы в течение двадцати лет занимали доминирующее положение. Утратив свои позиции на рынке, мы больше никогда не сможем их восстановить.

— Но почему? — недоуменно спросил Кларк, делая поспешные записи. Он заметил, что тема разговора по-настоящему заинтересовала его.

— Когда мы впервые появились на американском рынке, курс иены был втрое ниже нынешнего. Таким образом, нам представилась возможность успешно конкурировать с американскими товарами. Затем, завоевав место на американском рынке, создав высокую репутацию товарам, носящим названия японских корпораций, мы смогли повысить цены на них. При этом мы не только сохраняли завоёванный нами рынок, но и расширяли его в некоторых областях, несмотря на рост иены. Сегодня добиться этого будет намного труднее.

Какие сказочные новости, подумал Кларк, скрывая интерес за бесстрастной маской равнодушия.

— Но разве они смогут найти замену всем товарам, которые вы им поставляли?

— Полагаясь на собственных рабочих? Вряд ли, но им это и не требуется. В прошлом году автомобили и комплектующие составляли шестьдесят один процент общего объёма нашей торговли с Америкой. Американцы умеют производить автомобили, а то, что они не умели, узнали от нас. — Кимура склонился над столом. — Что же касается производства других товаров, например фотоаппаратов, их изготавливают теперь повсюду — в Корее, Сингапуре, Малайзии. То же самое относится к бытовой электронике. Дело в том, Клерк-сан, что никто ещё по-настоящему не понимает, что сейчас происходит на самом деле.

— Значит, американцы действительно могут причинить вам такой ущерб? Неужели это возможно? — Черт побери, подумал Кларк, а вдруг это правда?

— Да, вполне возможно. Моя страна не сталкивалась с подобной ситуацией с 1941 года. — Эта фраза вырвалась у него случайно, но Кимура обратил внимание на точность исторических ассоциаций в тот самый момент, когда произнёс её.

— Я не могу написать об этом в своей статье. Меня обвинят в паникёрстве.

Кимура поднял голову и посмотрел на него.

— Я говорил с вами не для того, чтобы вы написали об этом в газете. Мне известно, что ваша организация поддерживает контакты с американцами. Это неизбежно. Сейчас они отказываются прислушиваться к нам. Может быть, они выслушают вас. Американцы загнали нас в угол и поставили в безвыходное положение. Наши дзайбацу обезумели. Все произошло слишком быстро и зашло очень далеко. Как может отреагировать страна при такой угрозе экономике, которая может закончиться полным крахом?

Кларк откинулся на спинку стула и задумчиво прищурил глаза, как и подобает русскому журналисту. При первом контакте с Кимурой не предполагалось получать разведывательную информацию, но внезапно характер встречи приобрёл немалый интерес. Кларк не был готов к такому повороту, однако решил всё-таки воспользоваться им. Сидевший перед ним японец, похоже, располагал весьма ценной информацией и говорил, по-видимому, с полной откровенностью, продиктованной отчаянием. Более того, Кимура — знающий своё дело и преданный государственный служащий, и если такое положение было печальным — ничего не поделаешь, так и действуют разведывательные службы.

— Однажды американцы так поступили и с нами, в восьмидесятые годы. Наращивание вооружений, их безумный план вывести в космос системы оборонительного оружия, безрассудное балансирование на грани войны, которое затеял президент Рейган. А вы знаете, что, работая в Нью-Йорке, я участвовал в проекте «Райан»? Нам казалось, что американцы собираются нанести ракетно-ядерный удар по Советскому Союзу. Я потратил год, пытаясь проникнуть в их планы. — Джон держался, как и подобает полковнику И. С. Клерку из русской разведывательной службы, он говорил спокойно, негромко, словно читая лекцию. — Однако мы искали ответ не там, где он находился — впрочем, нет, я ошибаюсь. Ответ находился прямо перед нами, и мы не сумели увидеть его. Американцы заставили нас пойти на безрассудные траты и в результате нанесли непоправимый ущерб нашей экономике. Маршал Агарков в своём выступлении потребовал, чтобы наша экономика все свои усилия направила на противодействие американцам, но у нас не осталось сил. Короче говоря, я могу так ответить на ваш вопрос, Исами: у нас был выбор либо сдаться на милость победителя, либо начать войну. Мысль о войне казалась слишком страшной… и вот теперь я здесь, в Японии, и представляю уже другую страну.

То, что ответил Кимура, было одновременно и поразительным и удивительно точны:

— Но вы не теряли столько, сколько можем потерять мы. Американцы, по-видимому, не понимают этого. — Он встал и вышел из ресторана, оставив на столе достаточно денег, чтобы расплатиться по счёту — японец знал, что русский вряд ли сможет заплатить за обед в Токио.

Боже милостивый, подумал Кларк, глядя ему вслед. Их встреча проходила открыто, и потому её не требовалось скрывать. Это значило, что он тоже может просто встать и уйти. Но Кларк не сделал этого. Исами Кимура занимает слишком высокое положение в японской государственной машине, напомнил себе оперативник, допивая остатки сакэ. Над ним находился только один уровень государственных чиновников, а выше стоял уже администратор, который назначался из политических соображений и выражал государственные интересы. Подобно заместителю государственного секретаря, Кимура имел доступ ко всему. Он уже однажды продемонстрировал это, обеспечив их информацией о переговорах в Мексике, где Джон с Дингом арестовали Исмаила Куати и Ибрагима Госна. Уже за одно это Америка была многим ему обязана. Ещё более важным являлось то, что Кимура служил превосходным источником крайне ценных сведений. ЦРУ могло полагаться почти на всю предоставляемую им информацию, К этой встрече никто не готовился, она не была запланированной, и потому не могло быть сомнений в искренности мыслей и опасений Кимуры. Кларк понял, что необходимо как можно быстрее связаться с Лэнгли.

* * *

Это не явилось сюрпризом ни для кого, кто знал, что Гото — слабый человек. И хотя такое обстоятельство являлось проклятием для политической верхушки его страны, сейчас это было на руку Ямате.

— Я не собираюсь становиться премьер-министром, — актерски заявил Хироши Гото, — чтобы привести свою родину к экономическому краху. — Его слова и манера говорить напоминали сцену театра «кабуки». Промышленник знал, что Гото — образованный человек, посвятивший немало времени изучению истории и искусства. Как и многие политические деятели, он уделял большое внимание внешнему впечатлению от своих высказываний в ущерб их содержанию. К тому же, подобно многим слабым людям, он старался продемонстрировать всем свою личную силу и могущество. Именно по этой причине часто в одной комнате с ним находилась эта девушка — Кимберли Нортон. Она постепенно овладевала искусством поведения любовницы влиятельного политического деятеля. И сейчас тихо сидела поблизости, наполняя чашки чаем или сакэ, и терпеливо ждала ухода Яматы, после чего, это было ясно, Гото отправится с нею в постель. Он явно считал, что это производит благоприятное впечатление на гостя. Ну и дурак, думает не мозгами, а яйцами, сказал себе Ямата. Ну ничего, я стану его мозгом, решил промышленник.

— Именно такая задача и встанет перед нами, — прямо и недвусмысленно ответил Ямата. Его взгляд остановился на девушке, — отчасти из любопытства, отчасти от желания создать у Гото впечатление, будто он завидует, что у него такая молодая и привлекательная любовница. Глаза девушки были бесстрастными, словно она не понимала, что здесь происходит. Неужели девушка так глупа, как пытаются убедить его в этом? Соблазнить её поездкой в Японию не составило труда. Такая деятельность приносила немалую выгоду якудзе — японскому преступному синдикату, и некоторые коллеги Яматы пользовались его услугами. Свести американку с Гото оказалось несложным, его слабость к женскому полу и особенно к блондинкам была широко известна. Разумеется, Ямата не принимал в этом прямого участия, он же не сутенёр, просто принял меры, чтобы один из его единомышленников в нужный момент сделал соответствующее предложение этому видному политическому деятелю. Как это по-американски? Вести на поводу? Именно так и поступил Ямата, с удивлением узнав, что даже гайджин способны на такую тонкую восточную хитрость.

— Тогда как нам поступить? — спросил лидер оппозиции — пока ещё лишь лидер.

— У нас два выбора, — произнёс Ямата и задумался, глядя на девушку и жалея, что Гото не приказал ей выйти из комнаты. В конце концов, вопрос, который они обсуждают, в высшей степени деликатный. Вместо этого Гото погладил девушку по волосам, и та улыбнулась. Ну что ж, хорошо уже то, что Гото не раздел её догола перед самым его приездом, подумал Ямата, как это случилось несколько недель назад. Ямата и раньше видел женские груди, даже высокие груди европейских женщин, и у него не было сомнений в том, чем занимается Гото, когда остаётся наедине с нею.

— Она не понимает ни единого слова, — засмеялся политик. Кимба-чан улыбнулась, и Ямата уловил что-то в выражении её лица. Тут же у него промелькнула тревожная мысль: действительно ли она просто вежливо реагирует на смех своего хозяина или за этим кроется что-то иное? Сколько ей лет? Наверно, чуть больше двадцати, но он не умел оценивать возраст иностранок. Затем он вспомнил, что в обычае его страны иногда обеспечивать женское общество приезжающим высокопоставленным зарубежным сановникам, как он делает это и сам, принимая бизнесменов. Эта традиция уходила корнями в историю, целью её было, с одной стороны, облегчить заключение сделок, так как ублаготворённый услугами искусной проститутки, мужчина с большей готовностью шёл на уступки при переговорах, а с другой — получить информацию, ведь мужчинам свойственно, развязывая пояс, развязывать и язык. О чём говорит Гото с этой девушкой? С кем она встречается? Внезапно собственное участие в том, что он сумел познакомить Гото с этой американкой, показалось ему не самым удачным шагом.

— Прошу тебя, Хироши, уступи мне на этот раз, — попросил Ямата.

— Ну ладно. — Он повернулся к девушке и заговорил по-английски: — Кимба-чан, мы с другом хотели бы несколько минут поговорить с глазу на глаз.

Американка была достаточно воспитанной, чтобы не возражать, заметил Ямата, но на её лице появилось разочарованное выражение. Означало ли это, что её научили сдерживать эмоции, или это была просто реакция легкомысленной девушки? И насколько существенно, что она сейчас уйдёт? А вдруг Гото все ей расскажет? А если он до такой степени подпал под её влияние? Ямата не знал этого, и такое неведение вдруг показалось ему опасным.

— Люблю трахать американских девок, — грубо заметил Гото, после того как за ушедшей девушкой задвинулись двери. Странно. При всей своей культуре тут он пользовался уличным языком. Это было, совершенно очевидно, его самым слабым местом и потому вызывало тревогу.

— Рад слышать такое признание, мой друг, потому что в ближайшее время тебе предоставится возможность сделать это со всей Америкой, — отозвался Ямата, беря кое-что себе на заметку.

* * *

Час спустя Чёт Номури, подняв голову от игрового автомата, увидел, что Ямата вышел на улицу. Как всегда, его ждала машина с водителем и ещё одним человеком весьма серьёзного вида — по-видимому, телохранителем или каким-то сотрудником службы безопасности. Внешность и поведение выдавали его с головой. Промышленник что-то сказал — короткое замечание, всего несколько слов, — Номури не смог понять, о чём идёт речь. Затем все трое уехали. Гото вышел на улицу через полтора часа, как всегда освежённый и улыбающийся. Теперь Номури оставил игровой автомат и, выйдя из зала, занял место в закусочной на углу. Миновало ещё тридцать минут, и появилась Кимберли Нортон. На этот раз Номури не следовал за ней, а пошёл впереди и свернул в переулок, ожидая, когда она догонит его. Ну, теперь все в порядке, подумал он спустя минут пять. Он больше не сомневался, в каком доме живёт девушка. Нортон зашла в магазин, купила какую-то еду и понесла её с собой. Отлично.

* * *

— Доброе утро, МП. — Райан только что вернулся после утреннего брифинга президента. В начале каждого дня он тридцать-сорок минут согласовывал данные, полученные от различных разведывательных агентств, а затем информировал президента в Овальном кабинете. Сегодня утром он снова сообщил боссу, что горизонт чист и ничто не грозит неприятностями.

— Операция «Сандаловое дерево», — произнесла заместитель директора ЦРУ вместо приветствия.

— Есть что-нибудь новое? — Джек откинулся на спинку кресла.

— У меня возникла идея, и я решила осуществить её.

— И в чём же она состоит? — поинтересовался советник по национальной безопасности.

— Я дала указание Кларку и Чавезу восстановить деятельность «Чертополоха» — прежней агентурной сети Лялина в Японии.

Райан недоуменно посмотрел на неё.

— Ты хочешь сказать, что никто…

— Лялин занимался главным образом сбором коммерческой информации, и у нас есть исполнительное распоряжение президента, помнишь?

Райан подавил возглас недовольства. «Чертополох» сослужил однажды хорошую службу Америке, причём полученная тогда из Японии информация не имела отношения к коммерческому шпионажу.

— Ну хорошо, что тебе удалось выяснить?

— Вот это. — Миссис Фоули передала ему страницу убористого печатного текста с грифом «Секретно».

Прочитав первый параграф, Райан поднял голову и посмотрел на неё.

— Неужели в Министерстве внешней торговли и промышленности на самом деле паника?

— Так утверждает сотрудник этого ведомства. Читай дальше.

Райан, покусывая карандаш, продолжил чтение.

— Что ещё? — спросил он, закончив с документами.

— Их правительство скоро уйдёт в отставку, можно не сомневаться. Пока Кларк говорил с одним агентом Лялина, Чавез — с другим. Госдеп узнает об этом через день-другой, однако на этот раз информацию мы получили первыми.

Джек задумался. Вообще-то сообщение не было таким уж сюрпризом. Бретт Хансон предупреждал о возможности подобного поворота событий. Более того. Госдепартамент был единственным правительственным учреждением, выразившим опасения в связи с принятием закона о реформе торговли, хотя это беспокойство не вышло за пределы ограниченного круга.

— Есть ещё новости?

— Да. Нам всё-таки удалось разыскать пропавшую девушку, Кимберли Нортон, и она действительно является любовницей Гото, который вскоре станет новым премьер-министром, — с улыбкой закончила миссис Фоули.

Вообще-то что тут смешного? Всё зависит от точки зрения. Теперь у Америки появилось средство воздействия на Гото, который, похоже, вот-вот возглавит новый кабинет. Не так уж плохо…

— Продолжай, — распорядился Райан.

— У нас есть выбор. Можно предложить ей бесплатный авиабилет домой, а можно использовать её…

— МП, мы не должны так поступать. — Райан смежил веки. Он уже думал об открывающихся возможностях. Он смотрел на всё это отрешённым взглядом, словно издалека, но, после того как увидел фотографию этой Нортон, его отрешённость улетучилась, едва он вернулся домой и посмотрел на собственных детей. Возможно, это было слабостью — он не мог, не способен был рассматривать жизни людей как средство в достижении каких-либо целей даже в интересах своей страны, Если так, его совесть оказалась сильнее подобной слабости. Он посмотрел на Мэри-Пэт.

— Неужели можно рассчитывать на то, что эта Нортон способна действовать в качестве подготовленного агента? Господи, умственно отсталая девица, сбежавшая из дома, чтобы не учиться в школе!

— Джек, моё дело предложить, правда? — Этим, разумеется, занимались все разведслужбы мира, даже Америка, даже теперь, в век женского равноправия. Такие девушки, по общему мнению, были умны и хороши собой, обычно состояли на государственной службе в качестве секретарш, после того как проходили соответствующее обучение, и зарабатывали неплохие деньги. Райан не имел ни малейшего представления о подобных операциях и не проявлял к ним интереса, не желая оказаться замешанным в них. Появись у него официальная информация об использовании девушек для таких целей, разве он мог бы удержаться, чтобы не выступить против? Большинство людей считало, что высокопоставленные государственные чиновники всего лишь роботы, без чувств и жалости, которые делают своё дело на благо своей страны, не испытывая никаких сомнений, с чистой незапятнанной совестью. Когда-то, может быть, это обстояло именно так, и даже сейчас многие государственные служащие придерживались подобной точки зрения, но мир переменился, а Джек Райан был к тому же сыном полицейского.

— Но ведь ты первая заговорила об этом, помнишь? У этой девушки — американское гражданство, и она нуждается, по-видимому, в нашей помощи. Давай не будем поступать наперекор собственной совести, чтобы потом не пожалеть, хорошо? Этим занимаются Кларк и Чавез?

— Да.

— Думаю, нам нужно проявить осмотрительность, но стоит предложить ей бесплатный билет в Америку. Если она откажется, вот тогда подумаем о чём-то другом, но не нужно впутывать её в наши дела. Будет только справедливо, если мы предложим ей возвратиться домой. — Райан ещё раз внимательно прочитал информацию, полученную от Кларка. Если бы эти сведения поступили от кого-то другого, он не отнёсся бы к ним так серьёзно, но Райан знал Джона Кларка, потратил немало времени, изучив все подробности его жизни. Когда-нибудь такая тема станет очень интересной.

— Оставь это мне. Не исключено, президент пожелает ознакомиться с полученной информацией.

— Не возражаю, — ответила заместитель директора ЦРУ по оперативной работе.

— Если поступит что-то ещё…

— Я сразу сообщу тебе, — пообещала Мэри-Пэт.

— Это была отличная мысль — воспользоваться агентурной сетью «Чертополоха».

— Мне хочется, чтобы Кларк попробовал — ну надавил бы, может быть, чуть сильнее. Тогда мы убедимся, насколько совпадают у нас точки зрения.

— Согласен, — тут же ответил Райан. — Пусть действует как можно энергичней.

* * *

Личным самолётом Яматы был старый «Гольфстрим» G-IV. И хотя он был оборудован дополнительными топливными баками, при обычных условиях не мог пролететь без дозаправки 6740 миль от Токио до Нью-Йорка. А вот сегодня обстановка была иной, сообщил Ямате пилот. Скорость струйного течения над северной частью Тихого океана достигала ста девяноста узлов и продержится ещё несколько часов. В результате скорость самолёта по отношению к земной поверхности увеличивалась до 782 миль в час, что сокращало полётное время по сравнению с обычным на целых два часа.

Ямата не скрывал, что доволен этим. Сейчас главным был временной фактор. Все составленные им планы он держал в уме, так что просматривать было нечего. Несмотря на смертельную усталость от непрерывной работы, растянувшейся на дни, а за последнее время и на недели, Ямата понял, что не сумеет уснуть. Он любил читать запоем, но сейчас не мог заставить себя взяться за книгу. Он был совсем один; говорить не с кем. Заняться нечем, совершенно нечем, и это казалось странным. Самолёт неслышно скользил на высоте сорока одной тысячи футов. Вокруг было ясное утро, и далеко внизу он видел поверхность Тихого океана с бесконечными рядами катящихся волн, увенчанных белыми гребешками. Бессмертный океан. На протяжении почти всей его жизни эта бескрайняя водная гладь была американским озером, принадлежащим их военно-морскому флоту. Знает ли сам океан об этом? Догадывается ли, что скоро наступят перемены?

Перемены, подумал Ямата. Они начнутся через несколько часов после его прибытия в Нью-Йорк.

* * *

— Это Бад, захожу на посадку. У меня на борту восемь тысяч фунтов горючего, — сообщил по каналу радиосвязи капитан первого ранга Санчес. Поскольку он занимал должность командира авиакрыла, базирующегося на авианосце «Джон Стеннис» (CVN-74), его F/A-18F первым сядет на его палубу. Хотя Санчес был самым опытным лётчиком авиакрыла, как ни странно, на «хорнете» он начал летать совсем недавно. До этого он летал на «томкэте» F-14. «Хорнет» был легче, обладал большей манёвренностью, наконец, его запас топлива позволял не только взлететь, описать круг над авианосцем и тут же заходить на посадку (по крайней мере так теперь ему казалось), но и долго оставаться в воздухе. Он привыкал